Михаил Агапов
Ревность о Севере.
Прожектерское предпринимательство и изобретение Северного морского пути в Российской империи

© М. Агапов, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

В оформлении обложки использован фрагмент карты Северного Ледовитого океана в границах Российской империи, составленной в 1874 году на основании русских географических исследований с 1734 по 1871 год. Библиотека Конгресса США.

Редакционная коллегия серии HISTORIA ROSSICA С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман Редактор серии И. Мартынюк Научный редактор А. Гончаров

Моим друзьям и коллегам по Лаборатории исторической географии и регионалистики Тюменского государственного университета

Север? Какой искатель отправлялся на север? То, что положено искать, располагается на юге – смуглые аборигены, так? За опасностями и промыслом посылают на запад, за видениями – на восток. А на севере-то что?

Пинчон Т. Радуга тяготения / Пер. с англ. А. Грызуновой, М. Немцова. М.: Эксмо, 2012. С. 831

Благодарности

Идея этой книги возникла в процессе моей работы в нескольких научно-исследовательских проектах. В 2017–2019 годах мне посчастливилось принять участие в выполнении госзадания Минобрнауки РФ № 33.2257.2017/ПЧ на тему «Российские гавани Трансарктической магистрали: пространства и общества арктического побережья России накануне новой эпохи развития Северного морского пути». Это был совместный проект Лаборатории исторической географии и регионалистики Тюменского государственного университета (ТюмГУ), где я тогда работал, и Центра социальных исследований Севера Европейского университета в Санкт-Петербурге (ЕУСПб), где я занимался изучением социальной антропологии. Проект представлял собой комплексное историко-географическое и социально-антропологическое исследование прошлого, современного состояния и перспектив развития «опорных точек» Северного морского пути. Тема так захватила меня, что я поработал во всех исследовательских группах. Как профессиональный историк, я, конечно, начал с погружения в библиотеки и архивы. Сначала моя жизнь была полностью подчинена расписанию работы читальных залов Российской национальной библиотеки, Российского государственного исторического архива, Российского государственного архива Военно-морского флота и Санкт-Петербургского филиала Архива РАН, где я изучил множество интереснейших документов и озадачился рядом полезных, как мне думается, вопросов. Затем вместе с группой социальных антропологов из Центра социальных исследований Севера ЕУСПб – Ксенией Андреевной Гавриловой, Валерией Владиславовной Васильевой и Еленой Владимировной Лярской – я отправился в путешествие по «опорным точкам» Северного морского пути от Архангельска до Салехарда. Расписание наших передвижений сильно отличалось от расписания работы читальных залов. Режим планирования в экспедиции имеет мало общего с размеренной работой в библиотеках и архивах, зато полевая работа дает возможность посмотреть на собранный по письменным источникам материал под иным углом зрения и – что немаловажно – получить личный опыт проживания пространства и общения с местными жителями, сопоставимый – пусть и весьма условно – с опытом героев моего исследования. Надеюсь, что мое участие в экспедиции было небесполезным для команды социальных антропологов, и, пользуясь случаем, выражаю глубокую признательность коллегам-антропологам за возможность разделить с ними экспедиционные радости и трудности и обогатиться их знаниями и совершенно особым видением социальной реальности. Не менее полезным для моего исследования оказалось и участие, вместе с научным сотрудником геофака МГУ Надеждой Юрьевной Замятиной и научным сотрудником Лаборатории исторической географии и регионалистики ТюмГУ Федором Сергеевичем Корандеем, в историко-географической экспедиции в Дудинку и Норильск. Для меня это была прекрасная возможность открыть еще одну перспективу восприятия исследуемой проблемы, за что я глубоко благодарен коллегам-географам в надежде, что и мне удалось внести свою лепту в работу группы.

В ходе проводившихся в рамках общего проекта семинаров, коллоквиумов и круглых столов мне повезло познакомиться и обсудить некоторые промежуточные выводы моего исследования с известными специалистами по истории российской Арктики: научным сотрудником Арктического и антарктического научно-исследовательского института (Санкт-Петербург) Маргаритой Александровной Емелиной, научным сотрудником Центра арктических исследований Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) РАН (Санкт-Петербург) Павлом Анатольевичем Филиным и доцентом Балтийского государственного технического университета «Военмех» (Санкт-Петербург) Михаилом Авинировичем Савиновым, за что я всем им чрезвычайно благодарен. Особенно ценными и вдохновляющими для меня были суждения о моих исследованиях научного руководителя проекта «Российские гавани Трансарктической магистрали: пространства и общества арктического побережья России накануне новой эпохи развития Северного морского пути», члена-корреспондента РАН, руководителя Центра социальных исследований Севера ЕУСПб Николая Борисовича Вахтина, с которым осенью 2022 года раньше других я поделился мыслью о написании этой книги.

На формирование фокуса и концептуальной рамки исследования решающее влияние оказал опыт работы с коллегами из журнала «Ab Imperio: Исследования по новой имперской истории и национализму в постсоветском пространстве» и Центра исторических исследований НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург в совместном с Лабораторией исторической географии и регионалистики ТюмГУ проекте «Переосмысливая историю модернизации в имперской России и СССР: парадигмы освоения и развития как практика и языки социального и политического воображения» в 2021–2022 годах. Не могу не выразить искреннюю благодарность за сколь суровую, столь и полезную критику, советы и рекомендации Илье Владимировичу Герасимову, Марине Борисовне Могильнер, Сергею Владимировичу Глебову, Александру Михайловичу Семенову и Александру Дмитриевичу Турбину. Во второй половине 2022 – начале 2023 года мне выпала удача пройти стажировку в Центре исторических исследований факультета Санкт-Петербургской школы гуманитарных наук и искусств НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург по программе проектов «Зеркальные лаборатории» НИУ ВШЭ, в котором участвовала Лаборатория исторической географии и регионалистики ТюмГУ. Благодаря этой стажировке я продолжил работу в библиотеках и архивах Санкт-Петербурга и Москвы, а также выступил с докладами по теме своего исследования на ряде конференций и семинаров, среди которых наиболее важными для меня были выступление на семинаре факультета истории ЕУСПб, доклад в Центре исследований модернизации ЕУСПб и сообщение в Центре исторических исследований факультета Санкт-Петербургской школы гуманитарных наук и искусств НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург. Каждый раз я получал от коллег содержательные отзывы, конструктивные советы и продуктивные консультации, за что я безмерно признателен Амирану Тариеловичу Урушадзе, Дмитрию Яковлевичу Травину, Владимиру Яковлевичу Гельману, Павлу Валерьевичу Усанову, Татьяне Юрьевне Борисовой, Николаю Владимировичу Ссорину-Чайкову и Марине Викторовне Лоскутовой. Во время стажировки в Центре исторических исследований НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург мне довелось поучаствовать в обсуждениях близких по тематике моему предметному полю кандидатской диссертации Евгения Витальевича Егорова и выпускной квалификационной работы Ивана Денисовича Бурмистрова, чьи идеи оказали самое благотворное влияние на мои собственные размышления.

Очевидно, что более всего я надоедал рассказами о своей работе над этой книгой своим ближайшим коллегам из Института проблем освоения Севера Сибирского отделения РАН и Лаборатории исторической географии и регионалистики ТюмГУ. Особую благодарность я выражаю заведующему названной лабораторией Сергею Александровичу Козлову – человеку, обладающему редким даром в равной степени мастерски владеть искусством администрирования и научного исследования. Во многом благодаря содействию Сергея Александровича мне удалось с максимальной эффективностью организовать работу над книгой. Коллеги Николай Игоревич Стась и Федор Сергеевич Корандей никогда не отказывались познакомиться с моими текстами и всегда делились проницательными комментариями по поводу прочитанного, за что я им глубоко благодарен. Выжить в забюрократизированном академическом мире, а тем более написать книгу очень сложно без «волшебных помощников», какими для меня были лаборанты и молодые ученые Юлия Романовна Дягилева и Александр Вадимович Казаков.

На завершающем этапе работы неоценимым подспорьем для меня были критические замечания, полезные рекомендации и щедрые советы научного редактора этой книги – ведущего специалиста по истории Северного морского пути второй половины XIX – начала XX века – кандидата исторических наук, доцента Сибирского государственного университета науки и технологий имени академика М. Ф. Решетнёва (Красноярск), путешественника и искателя затонувших в Арктике кораблей Александра Евгеньевича Гончарова. Я глубоко благодарен Александру Евгеньевичу за его высокий профессионализм и внимательное отношение к моей рукописи. Поскольку наши подходы к предмету исследования не во всем совпадают, уже в процессе обсуждения рукописи обмен мнениями в ряде случаев вылился в плодотворные дискуссии, которые, хочется надеяться, продолжатся, а с участием всех заинтересованных исследователей и читателей и приумножатся после выхода этой книги. Самые теплые слова благодарности за их труд и поддержку хочется высказать всем сотрудникам издательства «Новое литературное обозрение», и в первую очередь – редактору серии «Historia Rossica» Игорю Семеновичу Мартынюку. При этом, разумеется, всю ответственность за содержание этой книги несет только ее автор.

Особую признательность выражаю моей жене Юлии. Когда твой самый близкий человек не только любит тебя, но и понимает смысл твоей работы – это бесценно.

Сокращения

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи

БТК – Беломорская торговая компания

ВНИОРХ – Всесоюзный научно-исследовательский институт озерного и речного рыбного хозяйства

ВНИРО – Всероссийский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии

ГААО – Государственный архив Архангельской области

ГОЛ – Геологическое общество Лондона (Geological Society of London)

ИВЭО – Императорское вольное экономическое общество

КГО – Королевское географическое общество (Royal Geographical Society)

НИОР РГБ – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки

ОДСРПиТ – Общество для содействия русской промышленности и торговле

ОДСРТМ – Общество для содействия русскому торговому мореходству, с 1898 года – ИОДСРТМ, Императорское общество для содействия русскому торговому мореходству

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ПСЗРИ – Полное собрание законов Российской империи

РАК – Российская Американская компания

РГА ВМФ – Российский государственный архив военно-морского флота

РГИА – Российский государственный исторический архив

РГО – Русское географическое общество, с 1850 по 1917 год – ИРГО, Императорское русское географическое общество

РОПиТ – Русское общество пароходства и торговли

РТО – Русское техническое общество

СПбФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук

УВМС РККА – Управление Военно-морских сил Рабоче-крестьянской Красной армии

Введение: «Ревнители Севера» глазами современников и потомков

I

На протяжении большей части имперского периода российской истории обширные северные владения страны воспринимались ее правящей элитой как бесполезные окраинные территории, реликты Московского царства и Сибирского ханства, лежащие вне стратегических направлений российской политики и потому обреченные, по словам А. А. Кизеветтера, «на положение… заштатного, захолустного существования». В эпоху Великих реформ на фоне стремительно модернизирующейся «внутренней» России «заброшенность этого [Северного] края», исключенного из национальных промышленных и инфраструктурных проектов, «стала сказываться… еще резче»¹. В то же время Север России занимал особое место в рамках русского националистического проекта консолидации нации внутри империи, предполагавшего переосмысление и «присвоение» различных частей имперского пространства как «русской национальной территории»². Важной частью данного проекта была идеология «русского северянства», определяемая философом А. А. Кара-Мурзой как восходящая к М. В. Ломоносову и Г. Р. Державину литературно-философская традиция идентификации России как «Севера»³. Постепенно, к рубежу XIX–XX веков под влиянием славянофильской версии русского мессианизма Север Европейской России был переосмыслен так, что стал восприниматься более русским, чем сама «коренная» Россия⁴. Существенный вклад в этот процесс внесли «имперские посредники» (термин Дж. Бурбанк и Ф. Купера⁵) – региональные администраторы, общественные деятели и предприниматели, обладавшие локальным экспертным знанием и предлагавшие альтернативные модели воображения социально-политического пространства страны. Именно местные акторы часто выступали инициаторами экономических преобразований, или, как они говорили, «оживления» своего края, что подразумевало, помимо прочего, риторическое переопределение последнего как органической части «национального тела». Казалось бы, бизнес-планирование не имеет ничего общего с изобретательством (в том смысле, который этому термину придал Л. Вульф⁶), представленным философами, естествоиспытателями, дипломатами, путешественниками и литераторами, однако исследования А. В. Крайковского, М. М. Дадыкиной и Ю. А. Лайус показали, что это далеко не так. И в первую очередь это касается Севера России.

Изучая проекты модернизации русских северных промыслов второй половины XVIII века, названные ученые обратили внимание на то, что все проекты можно разделить на две группы. К первой группе исследователи отнесли «кондиции» – списки условий, на которых предприниматель соглашался принять участие в предлагаемом ему властями проекте создания компании. Тексты кондиций были невелики по объему, они составлялись сухим деловым языком и имели ярко выраженную практическую направленность. Вторая группа проектов, которую исследователи обозначили как «прожекты», представлена документами иного рода. Это коммерческие предложения частных лиц, старавшихся изо всех сил продемонстрировать правительству выгоды от реализации предлагаемой идеи и убедить его оказать предприятию поддержку предоставлением субсидий и льгот. Целью всех прожектов было получение государственного покровительства⁷. Для этого использовались различные риторические приемы, включая пространные отсылки к истории и экскурсы в современные научные труды. Отчеты академических экспедиций давали прожектерам аргументы о бесчисленных «естественных» богатствах Севера России, для извлечения которых требовалось, как утверждалось, лишь протянуть руку. А. В. Крайковский, М. М. Дадыкина и Ю. А. Лайус подчеркивают, что авторы северных прожектов были убеждены, что «Россию „снабдил Бог“ такими природными богатствами, которых другие европейские страны не имеют, и она поэтому в состоянии всем необходимым сама „довольствоваться и наслаждаться своим изобилием“, практически ничего не „заимствуя“ из других стран. Поэтому „провидение вразумляет“ покровительствовать развитию коммерции, под которой автор подразумевал не только торговлю, но также и производство товаров, систему кредита, развитие транспортной инфраструктуры»⁸. Иначе говоря, прожекты представляли собой целые политико-экономические трактаты, переописывающие северное имперское «захолустье» как важнейший ресурсный регион. В основе всех прожектов лежала та мотивация, которую Дж. Мокир называет откровенно рентоискательской⁹. Под рентой при этом понимается такая «отдача от экономического актива, превышающая отдачу, которая может быть получена от лучшего альтернативного использования этого актива», достижение которой обеспечивается не через инновации, но благодаря получению от государства привилегий и особых прав¹⁰.

Эта книга посвящена небольшой группе людей (насчитывавшей едва ли десяток человек), которых современники называли «ревнителями Севера». Ее образовали авторы амбициозных прожектов (здесь и далее мы используем это слово без всякого уничижительного смысла, но только в том значении, каким его наделили А. В. Крайковский, М. М. Дадыкина и Ю. А. Лайус), нацеленных на промысловое освоение Севера России в рамках частно-государственного партнерства. Точнее говоря, они стремились к извлечению ренты посредством создания покровительствуемой правительством, защищенной от конкуренции и обеспеченной бюджетными субсидиями компании. Деятельность «ревнителей Севера» пришлась на 1840–1870-е годы, пройдя сквозь несколько важнейших этапов российской позднеимперской истории. Они действовали именно в тот период, про который М. Могильнер справедливо заметила, что он «принципиально не описывается каким-то одним доминантным нарративом: ни традиционалистским, ни модернизационным, ни „полумодернизационным“, ни национализирующим, ни революционным»¹¹. То же самое относится и к самим нашим персонажам – перечень контекстов их деятельности и социальных ролей был чрезвычайно широк. Наиболее яркие представители группы и главные герои нашего повествования – В. Н. Латкин (1810–1867) и М. К. Сидоров (1823–1887) – проявили себя в качестве предпринимателей, золотопромышленников, путешественников, публицистов, меценатов, устроителей выставок и пр. Это были люди особого типа. Их отличительной характеристикой был тот неподдельный энтузиазм, с которым они пропагандировали свои прожекты и то упорство, с которым они пытались их реализовывать. Эти люди буквально «болели» Севером, точно так же как другие заражались «золотой лихорадкой», железнодорожным строительством или азартом биржевых спекуляций¹². Их, как жюль-верновского капитана Джона Гаттераса, неудержимо влекло на север¹³. Данное им прозвище – «ревнители Севера» – не являлось, как может сейчас показаться, ироничным. Библейский словарь Брокгауза в статье «Ревность» сообщает: «Р<евность> человека – это проявление страстей, чаще всего греховных (Песн 8: 6). Но Библии известны и самоотверженная Р<евность>, и Р<евность> (усердие) в добрых делах (Гал 4: 18)»¹⁴. Именно в последнем значении слово «ревность» и его производные использовались в рассматриваемом случае. «Во всех делах такого человека виден особливый дух ревности, который, так сказать, оживляет их и отличает от дел людей обыкновенных»¹⁵. Эти слова Н. М. Карамзина полностью применимы к нашим персонажам. «Мир твоему праху, неустанный ревнитель Севера», – написал в некрологе М. К. Сидорова в июле 1887 года главный редактор журнала «Русское судоходство» М. Ф. Мец¹⁶. «Известным ревнителем Севера» называл М. К. Сидорова советский исследователь Арктики В. Ю. Визе¹⁷. «Северными „ревнителями“» именовал М. К. Сидорова и его последователей сибирский журналист и писатель А. К. Омельчук¹⁸. Наконец, М. К. Сидоров и его ближайшие сторонники и сами характеризовали свою деятельность как «ревность»¹⁹, а самих себя как «защитников Севера»²⁰. Не скупившиеся на эпитеты современники называли их также «ходатаями за Север»²¹, «деятелями по Северу»²², «неутомимыми поборниками Севера»²³, «ратоборцами за Север»²⁴, «стражами интересов Севера России»²⁵, «северянами»²⁶ или даже «северными умами»²⁷.

Все прожекты «ревнителей Севера», направленные на промысловое освоение северных «окраин» страны, получили импульс от Печорских экспедиций В. Н. Латкина 1840 и 1843 годов. В 1858 году В. Н. Латкин вложил все свое добытое на сибирских золотых приисках состояние в созданную им вместе с П. И. Крузенштерном Печорско-Обскую компанию «для торговли лесом за границу». В 1864 году М. К. Сидоров, также преуспевший в золотодобыче и ставший к этому времени зятем В. Н. Латкина, выкупил оказавшуюся на краю банкротства Печорско-Обскую компанию, но не смог ее спасти. В 1869 году М. К. Сидоров добился Высочайше утвержденной привилегии на организацию экспедиций для открытия пути через Ледовитый океан в устья Оби и Енисея и на образование торгово-промышленной компании после того, как в устье одной из упомянутых рек придет первое судно. Предоставленная М. К. Сидорову Высочайшим рескриптом зона деятельности простиралась «от Карских ворот до устьев Енисея включительно и в Карском море». Однако первые зафрахтованные корабли достигли устьев сибирских рек, когда срок действия привилегии уже истек. В последние годы жизни М. К. Сидоров безуспешно пытался создать частно-государственную промысловую Северную компанию. Она проектировалась им по лекалам Беломорской торговой компании и Российской Американской компании. Целью «Северной компании» была колонизация «подполюсной страны» (выражение М. К. Сидорова²⁸). Надо сказать, что «ревнители Севера» никогда не стеснялись слова «колонизация», наоборот – они сами, их сторонники и их последователи вплоть до раннесоветского периода включительно поднимали его на щит²⁹. Не будем забывать, что в духе «прогрессивного» XIX века колонизация воспринималась как исключительно положительное и даже героическое явление. Освоение колонистами «бесхозных» земель расценивалось как их бесценный вклад в дело строительства модерных наций и в прогресс для всего человечества³⁰. На практике колонизация во многом была игрой воображений, конструированием культурных различий, производством социальных иерархий и дистанций, в пределе – прямым физическим насилием³¹. Иначе говоря, «всегда озабоченная территорией, колонизация делалась людьми и над людьми»³². В отличие от современных авторов, пытающихся представить русский опыт колонизации Белого поморья и Сибири как комплементарный интересам их индигенного населения³³, русские первопроходцы со времен Московского царства и до времен покорения Маньчжурии никогда не скрывали, что отправлялись за тридевять земель «ради наживы и царя»³⁴. При этом «замирение» коренных жителей Крайнего Севера, их «перевоспитание», а в некоторых случаях и русификация были важнейшими задачами в деле колонизации российской арктической периферии. Зарубежный колониальный опыт ни только не отвергался, но, напротив, служил ориентиром. Так, «ревнители Севера» неоднократно призывали брать пример с «английской Ост-Индской компании», впрочем, как заявляли они, исключительно для того, чтобы бороться с иностранными колонизаторами Севера России их же оружием.

Пережив своего наставника, компаньона и тестя на двадцать лет, М. К. Сидоров скончался, как и В. Н. Латкин, банкротом, обремененным долгами и судебными тяжбами. Сторонники В. Н. Латкина и М. К. Сидорова часто описывали их как героев-первопроходцев, совершенно лишенных «эгоистических мотивов»³⁵. Такая героизация, несомненно, неординарных личностей во многом упрощает их образы. В действительности они, как многие яркие персоны, были сотканы из противоречий. Конечно, они были мечтателями, одаренными безграничным воображением. Большинством современников они воспринимались как чудаки на грани безумия. Но они не были безумными, они были дерзновенными, как говорил Санчо Панса о своем господине. Впрочем, не верно было бы видеть в них и Дон Кихотов. Все их действия строились на коммерческих расчетах, они ясно осознавали свою выгоду и до самого конца надеялись на успех. В этом отношении они были типичными представителями того коммерческого активизма, обратить внимание на который призывает Эрика Монахан³⁶. Необходимо лишь добавить, что не менее активно и, пожалуй, более успешно В. Н. Латкин и М. К. Сидоров действовали на общественном поприще.

Они активно использовали зародившуюся уже в первой половине XIX века и достигшую расцвета во второй – в эпоху Великих реформ – публичную сферу³⁷. Выведенные из ведомственных кулуаров на арену общественных ристалищ, прожекты «ревнителей Севера» неизбежно приобретали признаки политических манифестов, а сами «ревнители» – черты общественных деятелей. В 1860-х годах В. Н. Латкин и М. К. Сидоров бросили все силы на то, чтобы заинтересовать своими прожектами высшую имперскую бюрократию, деловые круги и общественность, найти сторонников, сформировать вокруг себя солидарную сеть. Поскольку речь шла о мобилизации представителей различных общественных слоев, общим знаменателем служили «русские интересы». На практике это выражалось в переводе содержания прожектов с делового языка на национальный, который в рассматриваемый период только формировался во всем своем многообразии, со всеми присущими ему противоречиями, в том числе как продукт пропагандистских кампаний, подобных тем, которые вели В. Н. Латкин и М. К. Сидоров. Выражаясь языком глобальной истории, «ревнители Севера» пытались решить вопрос о режиме территориальности, то есть об отношениях между нацией и государством, населением и инфраструктурой, территорией и глобальным порядком³⁸. Путем проб и ошибок они изобретали национализирующие критерии различения своих сторонников и противников; риторические способы консолидации первых и дискредитации вторых; аргументы в пользу всесторонней поддержки своих прожектов. Таким образом «ревнители Севера» вырабатывали новый политический язык как набор определенных идиом, риторик, грамматик и категорий³⁹. Как всякий политический язык, он развивался в дискуссиях о политическом: истории, политической экономии, международных отношениях и праве⁴⁰. И, как всякий политический язык, являлся инструментом рационализации и конструирования реальности.

Представить нечто как национальное означало отделить его от политического, экономического, сословного и т. д., что в условиях тесного переплетения политического и географического воображения с частными коммерческими интересами, проблемами подданства и групповой солидарности было крайне сложной задачей. Ключевой вопрос нашего исследования состоит в выяснении того, как эта задача решалась «ревнителями Севера» в рамках их предпринимательской деятельности и сопровождавшей ее развернутой ими же общественно-политической кампании за промышленное освоение имперской северной периферии в 1840–1870-х. Ответ на этот вопрос требует комплексного подхода. Занимаясь продвижением и реализацией своих прожектов в эпоху трансформации европейского общества, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров стремительно перемещались в географическом и социальном пространствах, попадая то на аудиенцию к цесаревичу, то на Всемирную выставку в Лондоне, то под суд, то на собрание ИВЭО, то на мели в устьях Печоры, Оби или Енисея. Всякий раз им приходилось адаптироваться к новым контекстам и ситуациям, приписывая себя в зависимости от обстоятельств к разным группам, – так, например, М. К. Сидоров неоднократно по своему выбору вступал в купеческое сословие и покидал его, – выстраивая таким образом из множества граней свои социальные персоны. Поэтому для изучения жизни и трудов «ревнителей Севера» мы выбираем интерсекциональную оптику и инструментарий аналитического конструктивизма, что дает нам возможность исследовать их деятельность в контексте позднеимперского несистемного многообразия⁴¹ как сложных субъектов, несводимых к какой-либо одной из их социальных ролей – предпринимателей, путешественников или публицистов.

Именно в конструктивистском ключе мы говорим и об изобретении «ревнителями Севера» Северного морского пути. Одно из важнейших современных исследований по истории его открытия и освоения называется «From Northeast Passage to Northern Sea Route»⁴² – от Северо-Восточного прохода к Северному морскому пути. Для того чтобы этот переход – от некоей географической данности к «исторически сложившейся национальной единой транспортной коммуникации России в Арктике»⁴³ – осуществился, потребовались не только корабли, полярные станции, новые порты, базы снабжения и так дальше, но и воображение. В первую очередь воображение! В этой сфере, не менее конкурентной, чем сферы торговли или политики⁴⁴, «ревнители Севера» добились впечатляющих успехов. Преследуя свои собственные деловые интересы, они постепенно сформулировали идею Северного морского пути, сделали ее – тогда еще не реализованную практически – частью национального воображения, нанесли на карту Севера России казавшийся в то время едва ли возможным маршрут. Сегодня российские средства массовой информации, даже не подозревая о том, говорят о Северном морском пути языком В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. Мы постараемся показать, как этот язык возник, выяснить, на каких предпосылках и из каких элементов сложился образ Северного морского пути, выявить связь географического воображения с вопросами экономического развития страны и актуальной общественно-политической повесткой второй половины XIX века.

II

Мне представлялось невозможным и противным всякому доброму обычаю, чтобы для такого отличного рыцаря не достало какого-нибудь мудреца, который бы взял на себя труд описать подвиги его, никогда еще не виданные.

Мигель Сервантес Сааведра. Дон Кихот Ламанчский. Том первый / Пер. с исп. К. Масальского. СПб., 1838. С. 84

В. Н. Латкин и М. К. Сидоров относятся к числу тех людей, про которых с полным основанием можно сказать, что они сделали себя сами (впрочем, следует добавить – и сами себя погубили, то есть разорили). Оба происходили из купеческой среды, но принадлежали к самому низшему ее слою, постоянно балансировавшему между достатком и бедностью. Ни один из них не получил от родителей сколь бы то ни было значимых средств, необходимых для продолжения семейного или начала собственного дела. Оба были самоучками и неутомимыми тружениками. Коротко говоря, и В. Н. Латкин, и М. К. Сидоров сколотили свои состояния самостоятельно, практически с нуля, благодаря своим талантам, упорству, а иногда и не всегда законной предпринимательской хитрости⁴⁵. В 1860-х годах ступив ради продвижения своих прожектов на стезю общественной деятельности, они проявили себя в качестве изобретательных пиарщиков. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров использовали все доступные им общественные институты – от печати до разнообразных предпринимательских и научных объединений, – чтобы донести свои идеи по «оживлению» Севера России до широкой публики. Современники отмечали их небывалую страстность: «Первая и последняя мысль всей его жизни было – осуществить надежды и желания печорского населения [по возрождению местных промыслов]», – писал в некрологе В. Н. Латкина в 1867 году почетный член ИВЭО С. С. Лашкарев⁴⁶. В. Н. Латкин и в еще большей мере М. К. Сидоров прославились также и как меценаты. В частности, М. К. Сидоров жертвовал солидные суммы на призрение сирот и народное образование, в том числе на Сибирский университет, что выделяло «ревнителей Севера» из основной массы российского купечества того времени, предпочитавшего жертвовать на строительство храмов, и способствовало – совершенно заслуженно – формированию имиджа В. Н. Латкина и М. К. Сидорова как современных, прогрессивных предпринимателей. Таким образом В. Н. Латкин и М. К. Сидоров приобретали репутацию, связи и даже некоторые средства для воплощения своих идей.

Важно заметить, что, рассказывая о своих северных прожектах, о своих успехах (которых было не так много) и о своих неудачах (которые преследовали их на каждом шагу), В. Н. Латкин и М. К. Сидоров рассказывали о себе. Другими словами, их биографии – приукрашенные, романтизированные, в некоторых отношениях сознательно пересобранные заново – были значимой частью их пиар-кампании. Упрекать их за это ни в коем случае нельзя – так поступали и поступают все предприниматели, особенно такие, как В. Н. Латкин и М. К. Сидоров, self-made men and self-promoters, поскольку их биографии являются ценным символическим ресурсом для их деятельности. Проблема заключается в том, что со временем парадные биографии В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, рассказанные ими самими, стали главным источником для их первых биографов (что неудивительно, так как те были страстными апологетами «ревнителей Севера»), а труды первых биографов – главным источником для последующих поколений историков (что уже настораживает, особенно когда видишь в научных публикациях некритично воспроизводящийся из десятилетие в десятилетие, мягко говоря, не лишенный лукавства сидоровский нарратив о самом себе). М. К. Сидоров был главным мифотворцем истории «ревнителей Севера». В 1882 году он издал в Санкт-Петербурге «Труды для ознакомления с Севером России М. Сидорова», в предисловии к которым написал: «Рассмотрев свою деятельность, я с прискорбием должен сказать, что в течение 20 лет не встречал себе содействия; администрация мне противодействовала, хотя я и не просил ни привилегий, ни пособий. Но чем сильнее было ее противодействие, тем настойчивее старался я достигнуть своей цели и не останавливался ни перед какими пожертвованиями»⁴⁷. Уже в этих первых словах М. К. Сидоров исказил очевидные факты. Как будет показано ниже на основе архивных и опубликованных источников, он постоянно выпрашивал себе у правительства привилегии и пособия. Единственное, что не вызывает сомнения в приведенной цитате, – это свидетельство М. К. Сидорова о его упорстве и безграничном расходовании личных средств (обернувшемся неподъемными долгами) в деле реализации его северных прожектов. Вместе с тем для биографов М. К. Сидорова трехсотстраничный том его «Трудов для ознакомления с Севером России» оказался настоящим кладезем. Это было своего рода портфолио М. К. Сидорова как предпринимателя, исследователя Севера России и мецената. В него вошли подробные отчеты об участии М. К. Сидорова в российских и международных экономических и научных выставках; были названы все (19 «русских» и 6 «иностранных») «ученые и благотворительные общества, удостоившие меня [М. К. Сидорова] принятием в свои члены и наградами»; перечислены все пожертвования М. К. Сидорова на научные исследования, географо-геологические изыскания; а также собраны все хвалебные высказывания известных государственных и общественных деятелей, российских и зарубежных ученых и путешественников о М. К. Сидорове.

Газета «Содействие русской торговле и промышленности», 1868 год

В 1883 году ближайший сотрудник М. К. Сидорова на поприще изучения Севера России и пропаганды его промышленного освоения, известный педагог, автор популярных учебников по географии России, сотрудник газеты «Содействие русской торговле и промышленности» и делопроизводитель Санкт-Петербургского отделения ОДСРТМ Ф. Д. Студитский издал двухтомный труд «История открытия морского пути из Европы в сибирские реки и до Берингова пролива», в первом томе которого представил «подробное описание трудов [М. К. Сидорова] и других лиц по открытию прямого морского пути в устья сибирских рек», а во втором – материалы «со всеми документами и со всей перепиской по этому делу»⁴⁸. Вплоть до сегодняшнего дня ни одна серьезная статья или монография по истории Северного морского пути не обходится без ссылки на эту работу. Важно заметить, что стимулом к ее написанию послужили открытие в 1874–1875 годах морского пути в Сибирь Дж. Виггинсом и А. Э. Норденшельдом и первый в истории успешный проход вдоль северного побережья Европы и Азии из Атлантического океана в Тихий океан, осуществленный А. Э. Норденшельдом в 1878–1879 годах. С одной стороны, российские власть и публика искренне приветствовали открывателей, воздавая должное их мужеству и мастерству, с другой стороны, к радости примешивалось чувство досады оттого, что путь через «наш» Северный Ледовитый океан был открыт иностранцами. Ф. Д. Студитский решил написать свой труд, «желая доказать, что и русские принимали участие в открытии морского пути в устья сибирских рек, и что они были главными деятелями в этом деле»⁴⁹. Фактически вся книга Ф. Д. Студитского посвящалась одному М. К. Сидорову, его биография отождествлялась с историей открытия морского пути в Сибирь. При этом М. К. Сидоров изображался как подвижник-одиночка, который вопреки мнению авторитетных ученых мужей «всеми силами и средствами старался доказать возможность прохода по Карскому морю», но

в своем отечестве М. Сидоров не встречал содействия; напротив, все его проекты считались фантазиями, и старались остановить мечтателя, который разорял себя – и, без сомнения, разорит и других для осуществления своей мечты… Для распространения мысли о возможности прохода морем из Европы в Обь и Енисей, М. Сидорову нужно было употребить много трудов и средств… По открытии же морского пути в Енисей оказали должное внимание в нашем отечестве тем иностранцам, которые были исполнителями его [М. Сидорова] идеи⁵⁰.

Ф. Д. Студитский прямо утверждал, что если бы М. К. Сидоров получил своевременно поддержку российских научных и деловых кругов, то морской путь в Сибирь был бы открыт им уже в 1860-х годах без участия иностранцев. В итоге М. К. Сидоров представал как трагическая фигура с чертами агиографического персонажа: неуслышанный пророк, из «ревности» к освоению Севера России пожертвовавший на это дело все свое состояние и не извлекший из того никакой личной выгоды, он заложил основы современного арктического мореплавания, иначе говоря – принес отечеству и потомкам безвозмездный дар своих трудов ценою собственного разорения. «Стяжательство вовсе отсутствовало в его натуре», – писал о М. К. Сидорове уже после его смерти, последовавшей в 1887 году, «горячий его почитатель»⁵¹ член ОДСРТМ отставной генерал-майор и публицист Н. А. Шавров⁵²:

В продолжительную мою жизнь мне не случалось встречать человека, одаренного такою сердечною, поистине евангельскою добротою и скромностью. Он делал благодеяния направо и налево, не замечая, какою рукою раздает их, и крайне конфузился, если кто-нибудь замечал это или благодарил его за сделанное добро. Михаил Константинович просто не понимал, как это можно пропустить случай сделать добро, оказать услугу, вывести из беды ближнего и руководствовался убеждением, что человеку даются силы и средства только за тем, чтобы помогать другим. Друг друга тяготы носите – было для него не принципом только, а ежедневною практикою, самым процессом жизни⁵³.

В этом и других подобных свидетельствах сторонников М. К. Сидорова нельзя не заметить, сколь сильное впечатление производила на них личность известного «ревнителя Севера» – человека, несомненно, харизматичного, умевшего на разных публиках представлять себя в самом выгодном свете. Компаньоны и наемные работники М. К. Сидорова, годами судившиеся с ним, чтобы взыскать с предпринимателя положенные им по контрактам доли и вознаграждения, вряд ли согласились бы с оценкой Н. А. Шаврова. Но многочисленные истцы, кредиторы, идейные противники и критики М. К. Сидорова не составляли его жизнеописаний. Нарратив о М. К. Сидорове как пророке, подвижнике, предпринимателе-бессребренике формировался им самим и его сторонниками. Поэтому действительно неординарная жизнь М. К. Сидорова была уже в первых, посвященных ему сочинениях уплощена до идеологически мотивированной апологетики. Примечательно и то, что, хотя, как уже было отмечено выше и будет подробно раскрыто ниже, основоположником идеологемы «ревности о Севере» и создателем первого практического дела «ревнителей» – Печорско-Обской компании – был В. Н. Латкин, в 1880-х годах в сочинениях Ф. Д. Студитского, Н. А. Шаврова и других панегиристов «деятелей Севера» он отошел на второй план и упоминался лишь как «товарищ М. К. Сидорова»⁵⁴.

В 1880–1890-х годах образ М. К. Сидорова был дополнен новыми чертами. В некрологах и ряде посвященных его памяти публикаций, в частности в сборнике докладов и материалов ОДСРТМ «Памяти Михаила Константиновича Сидорова», изданном в Москве в 1889 году, предприниматель прославлялся в первую очередь за «высоко-патриотическую деятельность»⁵⁵. Авторами такого рода текстов были в основном те почитатели М. К. Сидорова, которые ближе всего восприняли перенятый им от В. Н. Латкина тезис об «иностранном заговоре» против Севера России как главной причине экономической и хозяйственной отсталости последнего (см. главу 5). Для увлеченных новомодными идеями русского национализма публицистов последнего десятилетия XIX века главной заслугой М. К. Сидорова было «разоблачение» им тайных происков врагов Отечества:

Заброшенное положение Севера вызывало особую энергию в М. К. Сидорове, так как он видел на практике, что причиною этого положения только незнание и интриги враждебных России сил, а потому поставил себе задачею разъяснить истину, доказать Правительству и общественному мнению, что искусственно закрываемые великие богатства северных областей могут доставить громадные ресурсы величию и благосостоянию России, если правда будет доведена до Верховного Руководителя судьбами нашего Отечества и сочиняемые врагами его затруднения будут устранены… Север России был совершенно заброшен не вследствие его бесполезности, а вследствие иностранной политической интриги, которая действовала систематически тайно и явно⁵⁶.

Иначе говоря, на рубеже XIX–XX веков фигура М. К. Сидорова и его тексты были присвоены русскими националистами. Именно они подняли предпринимателя на щит как «стража интересов Севера России»⁵⁷, как народного трибуна, на собственном опыте пришедшего к «главному основному убеждению, проходившему белою ниткою через всю его практическую деятельность – к необходимости предохранить Север от захвата его иностранцами, к необходимости предоставить настоящим хозяевам страны – русским – все выгоды промышленности этого края»⁵⁸. Со свойственным националистическим публицистам алармизмом морской инженер и правый публицист В. Н. Семенкович писал в своем памфлете 1894 года. «Север России в военно-морском и коммерческом отношениях»: «…такие пионеры Севера, как Сидоров М.К… – не забудутся потомством, и их патриотические деяния, их пророческие слова должны быть оценены, и не их вина, если нам или нашим потомкам придется горько раскаиваться, что слова их не были приняты во внимание в свое время…»⁵⁹ В таком же ключе В. Н. Латкина и М. К. Сидорова воспринимал такой же, как и они, страстный «ревнитель Севера», известный военно-морской деятель, полярный исследователь, один из создателей ледокола «Ермак» вице-адмирал С. О. Макаров⁶⁰.

Образ М. К. Сидорова – защитника Севера России от «происков иностранцев» был окончательно закреплен в конце 1910-х годов в изданном в Петрограде в 1916 году Морским министерством сочинении П. М. Зенова «Памяти архангельского гражданина Михаила Константиновича Сидорова, стража интересов Севера. К столетию со дня его рождения» и в опубликованном в Архангельске в 1918 году Комитетом по увековечиванию памяти М. К. Сидорова сочинении А. А. Жилинского «Россия на Севере: (К описанию жизни и деятельности М. К. Сидорова)». В то время, когда военные и революционные потрясения создали новые обстоятельства развития Севера России, идеологема «ревности о Севере» была воспринята как «воплощение здравого разума России, ее забитой окружающими условиями воли и стремлений к новой жизни»⁶¹. Хотя оба упомянутых автора призывали готовиться к юбилею М. К. Сидорова, чтобы увековечить его память, – в частности, речь шла о сборе средств «на сооружение этому забытому доблестному русскому патриоту памятника в Архангельске и устройство в Петрограде музея его имени»⁶² – в их сочинениях не было никаких новых данных о жизни и деятельности первых «ревнителей Севера», они полностью воспроизводили фактологию и оценочные суждения апологетов М. К. Сидорова 1880-х годов.

В 1920–1930-х годах в связи с принятием государственной программы развития Северного морского пути фигура М. К. Сидорова была переосмыслена в новом ключе. На страницах советских книг, посвященных истории северного мореплавания и советскому освоению Арктики, он предстал в образе опередившего свое время прогрессивного технократа, вступившего в неравную схватку с царской бюрократией. «Тупость администрации на Севере создавала непреодолимые препятствия на каждом шагу, убийственно действовала на всякое живое начинание и, положительно, опасалась всякой новизны», – писал А. А. Жилинский о борьбе М. К. Сидорова⁶³. В этих словах слышится ненависть А. А. Жилинского ко всякой бюрократии, с которой он, будучи в 1910–1930-х годах организатором морского зверобойного промысла в Белом и Баренцевом морях, был знаком не понаслышке⁶⁴. Для таких деятелей, как А. А. Жилинский, начавших работать на Севере еще до революции и хорошо знавших историю и труды своих предшественников, «ревнители Севера» служили вдохновляющим примером. А. А. Жилинский ставил М. К. Сидорова на один уровень с М. В. Ломоносовым: «Наш крайний Север дал России двух выдающихся людей: в области науки Михаила Васильевича Ломоносова, а в области экономики и практического приложения трудов первого – Михаила Константиновича Сидорова… Михаил Ломоносов и Михаил Сидоров – это два полюса русской действительности целых столетий, между которыми заключена убогая, невежественная, во всем отсталая Россия»⁶⁵. Однако тут же А. А. Жилинский замечал: «Поскольку популярно повсюду имя Ломоносова, постольку малоизвестно русскому обществу имя Сидорова»⁶⁶.

Действительно, М. К. Сидоров оставался известен лишь в достаточно узком кругу советских специалистов-полярников. Будучи выходцами из дореволюционных профессиональных кругов⁶⁷, они перенесли память о В. Н. Латкине, М. К. Сидорове, А. М. Сибирякове и других «деятелях Севера» в новую жизнь. Пожалуй, самым большим их почитателем был выдающийся исследователь Арктики, участник экспедиции Г. Я. Седова 1912–1914 годов, один из создателей Всесоюзного арктического института академик В. Ю. Визе. Он высоко оценивал труды А. М. Сибирякова, а М. К. Сидорова ставил в один ряд с А. Э. Норденшельдом и Ф. Нансеном, считая его видным «знатоком Севера», инициатором «снаряжения экспедиций в русские северные моря»⁶⁸ и «по праву… основоположником морского пути к устьям западносибирских рек»⁶⁹. Оценку В. Ю. Визе разделяли многие его современники – исследователи Арктики как в красном⁷⁰, так и в белом⁷¹ лагере. Существенный вклад М. К. Сидорова и А. М. Сибирякова в освоение Северного морского пути признавали и за рубежом⁷². Вслед за публицистами 1880-х годов советские пропагандисты утверждали, что без финансовой поддержки А. М. Сибирякова экспедиция А. Э. Норденшельда на «Веге» вряд ли бы состоялась⁷³. Высоко оценивалась роль М. К. Сидорова в организации первого плавания из устья Енисея в Санкт-Петербург, осуществленного в 1877 году капитаном Д. И. Шваненбергом на шхуне «Утренняя заря»⁷⁴. Учитывая крайне негативное отношение советских авторов к дореволюционной буржуазии, можно сказать, что возвеличивание ими фигуры М. К. Сидорова – пусть и в достаточно узком спектре работ – случай, несомненно, уникальный. Вместе с тем, признавая заслуги «ревнителей Севера», советские специалисты отмечали прожектерский характер их деятельности: «Попытки отдельных предпринимателей к установлению торговых сношений Европа – Сибирь через Карское море, не опиравшиеся ни на необходимую степень научного познания природных препятствий на Северном Морском Пути, ни на всесторонние организованные средства для преодоления этих препятствий, были, естественно, предоставлены воле случая и часто обречены на неудачу»⁷⁵. Опыт дореволюционных «ратоборцев Севера» противопоставлялся новому, советскому подходу к освоению Арктики, когда «на смену временам партизанских полуспортивных попыток частных предпринимателей использовать Карское море в целях торговли пришли времена всесторонне подготовленных в государственном масштабе планируемых операций, выполняемых организацией [Комитетом Северного морского пути], вооруженной десятилетним опытом, располагающей возможностью применения в практике эксплуатации Северного Морского Пути позднейших достижений науки и техники» (см. вкладку, ил. 1)⁷⁶.

Если в 1920–1930-х годах большевистские идеологи описывали дореволюционную Россию как косное, отсталое государство, «тюрьму народов», то во второй половине 1940-х – в 1950-х, когда СССР заявил о себе как сверхдержаве, имперское прошлое страны было переосмыслено как важнейшая ступень в ее восхождении к мировому могуществу. Соединение идеи коммунистического строительства с идеей национального величия позволило объявить русский народ ведущей силой всемирно-исторического прогресса. Отныне утверждалось, что все важнейшие научные открытия были сделаны русскими учеными, все решающие победы – одержаны русской армией и флотом. Таким образом выстраивалась преемственность великих дел и свершений русского народа в прошлом и настоящем⁷⁷. Общественно-политическая мысль «ревнителей Севера», в особенности В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, идеально вписывалась в новую модель советского патриотизма. Кто, как не М. К. Сидоров, еще в 60–80-х годах XIX века вел бескомпромиссную борьбу против «низкопоклонства перед иностранщиной» и «буржуазного космополитизма» в лице фритредеров? Неудивительно, что автор изданной в 1957 году в Мурманске пропагандистской брошюры с выразительным названием «За русский Север. Из истории освоения русского Севера и борьбы с иноземными агрессорами за Северные морские пути» обильно цитировал сочинения М. К. Сидорова⁷⁸.

В том же 1957 году в ежегоднике «Летопись Севера» было опубликовано сразу две статьи, посвященные деятельности В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. Следует отметить, что «Летопись Севера» являлась печатным органом созданной в 1955 году по инициативе основоположника советского экономического североведения С. В. Славина Комиссии по проблемам Севера при Президиуме АН СССР. Комиссия не только имела большой вес в научной среде, но и, будучи связующим звеном между Академией и Госпланом СССР, влияла на практическое освоение региона⁷⁹. Тот факт, что ежегодник Комиссии обращался к трудам дореволюционных «ревнителей Севера» свидетельствовал как минимум о признании значимости их наследия функционерами главного координационного центра промышленного освоения советского Севера. Обе статьи прославляли «деятелей Севера» XIX века, но если А. Е. Пробст писал о М. К. Сидорове с позиций классового подхода, в духе советских авторов 1930-х годов как о прогрессивном технократе⁸⁰, то И. Л. Фрейдин⁸¹ представлял В. Н. Латкина и М. К. Сидорова в свете новых идеологических установок, прежде всего как «русских капиталистов-патриотов в деле освоения Севера»⁸². Статьи И. Л. Фрейдина являются прекрасным примером того, как «правильные» капиталисты вписывались в советский патриотический канон. Так, разбирая причины банкротства Печорской компании, И. Л. Фрейдин просто воспроизводил речь М. К. Сидорова – объяснение всех проблем как результата козней внешних и внутренних врагов идеально укладывалось в актуальную идеологическую схему:

Лесную промышленность и экспорт в бассейнах Северной Двины и Онеги целиком захватили иностранные, в основном английские фирмы, опиравшиеся на всестороннюю поддержку царских властей… Выход печорской лиственницы на мировой лесной рынок [обеспеченный Печорской компанией В. Н. Латкина] явно напугал фирмы, хищнически эксплуатировавшие лесные богатства в бассейне Северной Двины и Онеги. В результате их происков Министерство государственных имуществ резко ухудшило условия лесоразработок для Печорской компании… Печорская лесная промышленность всячески ущемлялась в угоду иностранным фирмам, эксплуатировавшим русские леса на Северной Двине и Онеге⁸³.

Как видно, созданная В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым национализирующая риторика, переводящая вопросы экономической конкуренции на язык межнационального конфликта и конспирологии, оказалась вполне релевантной для руководствующихся идеологией советского патриотизма отечественных ученых в 1950-х годах. Этот подход был закреплен в изданной в Москве в 1956 году работе М. И. Белова «Арктические мореплавания с древнейших времен до середины XIX века» – первом томе фундаментальной четырехтомной «Истории открытия и освоения Северного морского пути». В частности, описывая экономическое положение Европейского Севера России в 1860–1870-х годах, М. И. Белов просто давал слово «поборнику освоения Севера» М. К. Сидорову:

…к этому времени наиболее важные экономические позиции Поморья были захвачены иностранными фирмами. Многие из них организовали в Поморье дочерние филиалы, во главе которых стояли обычно иностранцы, для виду принявшие русское подданство. В Архангельске обосновались, например, такие «русские» торговые дома, как В. Брандт и сыновья, Родде, Фанбрин, Морган, Дорбеккер, Брюст и К. Царские чиновники, падкие на взятки, передали им все командные позиции в лесных и рыбных промыслах. Любое проявление русской торгово-промысловой инициативы непременно встречалось ими в штыки (Сидоров М. К. О китоловстве и влиянии его на рыбную ловлю у берегов Архангельской губернии. СПб., 1879)⁸⁴.

Важно подчеркнуть, что оценки М. К. Сидорова не подвергались советскими исследователями ни малейшему сомнению. Высказывания противников «ревнителей Севера» приводились по цитатам из сочинений самих «ревнителей» без ссылок на первоисточник только для того, чтобы наглядно продемонстрировать глупость, косность и сервильность перед «иностранцами» противников М. К. Сидорова. Оппоненты «русских капиталистов-патриотов» не получали слова, логика их действий заведомо объяснялась исключительно жаждой наживы, коррумпированностью или изначальной ненавистью ко всему русскому. Таким образом сложнейшие противоречия российского северного предпринимательства середины – второй половины XIX века, их множественные контексты редуцировались до простой черно-белой картинки.

В вышедшей в Москве в 1962 году работе Д. М. Пинхенсона «Проблемы северного морского пути в эпоху капитализма» – втором томе «Истории открытия и освоения Северного морского пути» – целый раздел посвящался М. К. Сидорову, он назывался «М. К. Сидоров – инициатор использования морского пути в Сибирь». При его написании использовались некоторые документы из фондов Центрального государственного архива Военно-морского флота (ныне – Российский государственный архив Военно-морского флота, РГА ВМФ) и Архива АН СССР в Ленинграде (ныне – Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, СПбФ АРАН), но основными источниками являлись сочинения самого М. К. Сидорова и Ф. Д. Студитского, выступавших как непререкаемые авторитеты. При этом Д. М. Пинхенсон значительно сместил акцент с образа М. К. Сидорова – «неуслышанного пророка» (каким его представлял Ф. Д. Студитский) на образ «капиталиста-патриота», непримиримого борца с «иностранным засильем»:

С юных лет он [М. К. Сидоров] проникся глубокой неприязнью к иностранным предпринимателям, которые, пользуясь попустительством царских властей, захватили в свои руки командные позиции в экономике севера и наносили явный ущерб национальным интересам России. Позднее, уже с середины 50-х годов, в пору своей активной предпринимательской деятельности, Сидоров неустанно разоблачал происки хищнического иностранного капитала и с патриотических позиций ратовал за экономическое развитие русского Севера… в борьбе против засилья иностранцев он видел одно из главных условий прогресса России⁸⁵.

В позднесоветской официальной научной и научно-популярной литературе В. Н. Латкин и М. К. Сидоров упоминались, как правило, в контексте истории открытия и освоения Северного морского пути. В некоторых монографиях (посвященных, впрочем, другим персонажам) им уделялись целые разделы⁸⁶. В 1971 году в «Летописи Севера» была опубликована статья И. Л. Фрейдина, целиком посвященная М. К. Сидорову⁸⁷. По своему тону публикации 1970–1980-х годов были близки технократическому подходу В. Ю. Визе, воздававшему «ревнителям Севера» дань уважения как основоположникам современного арктического мореплавания. Известный историк освоения Российской Арктики В. М. Пасецкий особо отмечал как важный положительный момент существенный вклад М. К. Сидорова в развитие международного сотрудничества в деле освоения Арктики. Лишь в редких случаях упоминалось о том, что вместе с тем М. К. Сидоров был прежде всего выдающимся дилетантом, к тому же не брезгующим мошенническими схемами⁸⁸. Хотя советские историки помнили о «ревнителях Севера», ни один из них не был удостоен отдельного научного монографического исследования. Даже в 1930–1950-х годах, на волне арктического бума, они не попали в государственный исторический пантеон.

В то же время на низовом уровне заметный интерес к В. Н. Латкину и М. К. Сидорову проявлялся в сфере вступившего в последнее советское десятилетие в период нового подъема локального историко-культурного активизма (краеведения)⁸⁹. Яркие неординарные и вместе с тем малоизвестные персонажи минувших дней были востребованы в качестве своеобразных гениев места, маркирующих его уникальность. В таком ключе в 1970–1980-х годах о дореволюционных северных предпринимателях писали краеведы Печоры⁹⁰ и Сибири⁹¹. Как дисциплина идентичности⁹² краеведение часто сближалось с националистической фрондой и подпитывалось ее идеями⁹³. Знаменательно в этой связи обращение к М. К. Сидорову одного из самых популярных спикеров «русской партии» писателя В. Пикуля. В посвященной М. К. Сидорову одной из своих «исторических миниатюр» писатель восклицал: «…Велик был сей человек! Вот уж воистину велик! <…> Не его вина, что он обогнал свой век, опередил свое время, а под старость оказался у разбитого корыта». Главным виновником бед М. К. Сидорова В. Пикуль считал основателя ИРГО, президента Академии наук (1864–1882) адмирала Ф. П. Литке: «Ф. П. Литке, возглавлявший тогда Русское географическое общество, был тормозом на путях русской науки; страшный обскурант и реакционер (о чем у нас мало кто знает), он не верил в силы русского народа и поддерживал лишь те начинания, которые исходили от немцев»⁹⁴. Стоит заметить, что ни идеологи послевоенного советского патриотизма, ни сам М. К. Сидоров, получавший от Ф. П. Литке отрицательные отзывы на свои прожекты и высказывавший недовольство «немецким засильем», не позволяли себе высказываний подобного рода в адрес представителей российской научной элиты.

Время славы наступило для «ревнителей Севера» в постсоветский период в связи с бурным развитием истории дореволюционного предпринимательства и купечества, а с середины нулевых – и новым арктическим бумом. При этом они по-прежнему не попадали в топ деятелей национального масштаба⁹⁵, но в региональных научных изданиях, во многом благодаря сближению краеведения и академической науки, занимали самые видные места. В духе тренда «возвращение забытых имен» они стали героями целого ряда докладов на многочисленных региональных конференциях⁹⁶. Как заметил А. Е. Гончаров, в это время «Россия искала свой путь в еще чуждом ей капиталистическом мире, а образ таких личностей, как М. К. Сидоров, позволял создать представление об удачном сочетании частного предпринимательства и патриотизма»⁹⁷. В начале нулевых годов в составе сборников и коллективных монографий появились жизнеописания В. Н. Латкина и М. К. Сидорова⁹⁸, они фигурировали как важные персонажи в исследованиях по истории купечества⁹⁹, им были посвящены отдельные статьи в региональных энциклопедиях¹⁰⁰ и научных журналах¹⁰¹. В основе этих публикаций лежали главным образом работы предшественников – труды самих «деятелей Севера» и сочинения их апологетов (Ф. Д. Студитского, П. М. Зенова, А. А. Жилинского, И. Л. Фрейдина). Богатый историографический материал пересобирался таким образом, чтобы акцентировать такие востребованные новым этапом развития страны стороны деятельности купцов XIX века, как предприимчивость, новаторство и благотворительность. Такой подход неизбежно вел к идеализации дореволюционного купечества, порождая многочисленные панегирики вроде такого: «Он [М. К. Сидоров] был представителем блестящей плеяды сибирских купцов XIX в. (Н. П. Аносов, И. И. Базанов, А. Г. Кузнецов, братья А. М. и И. М. Сибиряковы, И. Н. Трапезников и др.), сделавших главной целью своей жизни развитие хозяйства, культуры и науки Сибири, исследование и использование ее природных богатств»¹⁰². Крах предприятий В. Н. Латкина и М. К. Сидорова исследователи объясняли «косностью властей» и интригами «купцов-конкурентов, одержимых только жаждой наживы», противодействием «могущественных иностранных фирм, не заинтересованных в развитии русской морской торговли»¹⁰³. Иначе говоря, без всякого намека на критический анализ исследователи просто воспроизводили аргументы самих В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, попутно перенимая их риторику. Энтузиасты-краеведы приложили немало усилий для того, чтобы представить М. К. Сидорова в медийной сфере. В 2013 году на красноярском телеканале «Енисей» в цикле «Край без окраин» вышел фильм Оксаны Веселовой «Сумасшедший Сидоров»¹⁰⁴. К 195-летию предпринимателя в 2018 году нарьян-марский краевед Юрий Канев снял по заказу Пустозерского музея фильм «Тот самый Сидоров»¹⁰⁵.

Особо следует отметить выход в 2002 году историко-биографического исследования известного петербургского краеведа и переводчика И. А. Богданова «Петербургская фамилия: Латкины». На основе тщательного анализа впервые введенных в научный оборот архивных источников из фондов Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН (ИРЛИ РАН) и Санкт-Петербургского филиала Архива РАН (СПбФ АРАН) И. А. Богданов реконструировал историю семьи В. Н. Латкина в широком культурном, социально-экономическом и политическом контексте эпохи. Благодаря И. А. Богданову почти сто лет спустя В. Н. Латкин наконец вышел из тени М. К. Сидорова, которому, к слову, в книге петербургского исследователя посвящалась отдельная глава. Другим важным достоинством работы И. А. Богданова было то, что в ней В. Н. Латкин и М. К. Сидоров впервые предстали не только «ратоборцами», но и обычными людьми в их повседневной жизни¹⁰⁶. К 200-летнему юбилею В. Н. Латкина в Сыктывкаре вышел подготовленный местными краеведами «дайджест публикаций о В. Н. Латкине», включивший Печорский дневник В.Н Латкина 1840 и 1843 годов и многочисленные воспоминания о купце, извлеченные из мемуаристики и периодики XIX столетия¹⁰⁷. Целый ряд серьезных научных исследований жизни и деятельности В. Н. Латкина был опубликован в начале 2010-х годов¹⁰⁸. При этом ученых интересовали прежде всего предпринимательские и этнографические труды В. Н. Латкина. Следует обратить внимание и на то, что труды В. Н. Латкина и М. К. Сидорова изучают по отдельности, хотя и в предпринимательской, и в публичной сферах они выступали в тесном тандеме.

Юрий Канев в роли М. К. Сидорова в фильме «Тот самый Сидоров» (2018). Авторы сценария: О. Руссул, Л. Пермякова, Ю. Канев

На рубеже 2010–2020-х годов в русле «патриотического поворота» российской официальной исторической науки В. Н. Латкин и М. К. Сидоров вновь оказались востребованными как «стражи интересов Севера России». Именно в таком ключе чаще всего интерпретируется их деятельность современными исследователями¹⁰⁹. М. К. Сидоров изображается «выдающимся представителем отечественного бизнеса»¹¹⁰, «предпринимателем нового типа, для деятельности которого характерны новаторский характер деятельности, умение пойти на экономические риски, ориентация на отложенный спрос, стремление отстоять свои права, стремление добиться от власти активных действий, ориентированных на развитие региона, упорность в достижении цели, даже путем сотрудничества с иностранными предпринимателями (sic! – М. А.), ориентация на всеобщий интерес»¹¹¹. Схожим образом «ревнители Севера» оцениваются и в восприимчивой к арктической романтике современной зарубежной историографии, «великими северными меценатами» назвал их швейцарский исследователь Эрик Хесли¹¹². Все тем же неутомимым общественным деятелем, щедрым инвестором, опередившим свое время, предстает М. К. Сидоров на страницах книги Андреаса Реннера¹¹³. Как видно, в характеристиках такого рода объединяются все отмечавшиеся ранее достоинства «деятелей по Северу» XIX века. На солнце пятен нет! Редкий случай обстоятельного критического анализа деятельности М. К. Сидорова в современной историографии представляют собой исследования российского историка А. Е. Гончарова и норвежского историка Йенса Петтера Нильсена¹¹⁴.

В 2023 году к 200-летнему юбилею М. К. Сидорова в г. Мезень Архангельской области прошли посвященные ему IV Межрегиональные научные «Поморские чтения»¹¹⁵, а в Новосибирске – Всероссийская научная конференция «Замечателен по многостороннему уму, предприимчивости, деятельности, неистощимой изобретательности»: предприниматель на русском фронтире (к 200-летию со дня рождения купца, благотворителя, «ревнителя Севера» Михаила Константиновича Сидорова)¹¹⁶. В декабре 2023 – феврале 2024 года в Санкт-Петербурге в общественном пространстве «Никольские ряды» прошла выставка Российского государственного музея Арктики и Антарктики «Таежный Наполеон. Михаил Константинович Сидоров. К 200-летию со дня рождения». Следует отметить, что в последние годы исследователи все чаще стали обращаться к документам центральных и региональных архивов, касающимся жизни и разнообразной деятельности В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. В результате кропотливых изысканий уточнены детали их биографий, установлены новые факты¹¹⁷. Иначе говоря, этап освоения и переработки, если не сказать компиляции, трудов предшественников – от Ф. Д. Студитского до И. Л. Фрейдина – в целом можно считать, по-видимому, завершенным.

Настоящая работа не претендует на статус обобщающей биографии В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. Нас интересует лишь один аспект их чрезвычайно разнообразной деятельности, а именно их вклад в присвоение северных рубежей российского имперского пространства как «русской национальной территории» и национализации поздней Российской империи. Таким образом, данное исследование находится на пересечении двух – на первый взгляд, не связанных друг с другом – историографических направлений: истории русского национализма и истории российского предпринимательства. Они пересекаются в той точке, которую условно можно обозначить как российский вариант «северной идеи»¹¹⁸.

В первой главе нашего исследования реконструируется идея севера и северности в истории Евразии и дается общий контекст истории дискурсивной национализации имперской северной периферии в XVII–XIX веках. В частности, анализируется организующая оптика властного взгляда на северные окраины Российской империи и рассматриваются основные факторы, формировавшие подходы петербургской администрации к управлению ею. В рамках камералистского проекта XVIII – первой половины XIX века северные пределы империи были описаны, закартографированы и инвентаризированы. В рамках русского националистического проекта консолидации нации внутри империи второй половины XIX – начала XX века прошлое и будущее северных окраин было переопределено так, что они стали своего рода эталоном «русскости».

П. И. Крузенштерн. Портрет (1834). Художник Т. А. Нефф (1805–1876)

Вторая глава посвящена феномену северного предпринимательского прожектерства в России второй половины XVIII – первой половины XIX века. В ней анализируется процесс образования неформального сообщества «ревнителей Севера» вокруг В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. Особое внимание уделяется их усилиям по созданию совместно с П. И. Крузенштерном Печорско-Обской компании с целью продажи северной древесины за границу. Именно в процессе подготовки уставных документов компании, переписки с высокопоставленными чиновниками и потенциальными покровителями В. Н. Латкин и М. К. Сидоров постепенно вырабатывали язык репрезентации Севера России и интерпретации собственных деловых интересов как общегосударственных.

Деятельность Печорско-Обской компании подробно рассматривается в третьей главе. Этот сюжет является важным не только из-за того, что компания представляла собой довольно редкий случай попытки воплощения конкретного прожекта на практике, но и потому, что ее опыт оказал существенное влияние на развитие предлагаемой В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым стратегии «оживления» Севера России. Важнейшей частью последней был поиск путей сообщения между Европейским Севером России и Севером Сибири. Анализ логистических трудностей Печорско-Обской компании позволяет увидеть, как среди прочих транспортных прожектов возникла идея морского пути в Сибирь.

Открытие трансконтинентального пути в Сибирь для обеспечения выхода местных товаров на рынки Европейской России и зарубежных стран являлось важнейшей практической задачей «ревнителей Севера». М. К. Сидорова без всякого преувеличения можно считать человеком, который изобрел и воплотил в жизнь морской путь в Сибирь – тот самый, который позже стал называться Великим Северным морским путем. Предпринятые М. К. Сидоровым в этом направлении разнообразные мероприятия способствовали включению северной периферии Российской империи в глобальное Арктическое Средиземноморье, что вызвало тревогу имперского центра, опасавшегося ущерба государственному суверенитету. Уже в конце 1870-х годов российское правительство взяло курс на закрепление за собой северных окраин страны, в первую очередь посредством «национализации» морского пути в Сибирь. Этот сюжет рассматривается в четвертой главе.

Банкротство Печорско-Обской компании вызвало отклик в деловых и общественных кругах и дало импульс для широкой публичной дискуссии о Севере России. Ход дискуссии, позиции сторон, их аргументы и идеологические установки являются предметом всестороннего анализа, представленного в пятой главе. Несмотря на то что отправной точкой дискуссии были достаточно локальные, сугубо деловые вопросы, выдвинутая В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым программа освоения российской северной периферии предлагала гораздо более широкое видение проблем международного положения, внутренней политики и экономического развития страны. Центральным пунктом их программы был тезис о «заговоре» против Севера России. Ксенофобская риторика и критика правительственного курса сближали «ревнителей Севера» с активно формирующейся в 1860-х годах оппозицией либеральным реформам. Хотя В. Н. Латкин и М. К. Сидоров позиционировали себя как «практиков», для своих последователей они были прежде всего идеологами. Разработанный ими дискурс о Севере России оказался востребован в позднеимперский, советский и даже в постсоветский периоды сторонниками тяготеющей к автаркии модели развития страны.

Глава 1
Россия и ее северные страны

Стрелки компаса обозначают сочетания парных направлений – север и юг, восток и запад; этим бинарным оппозициям были приписаны культурные значения, основанные на выделяемых сходствах и различиях, а также на представлениях о верховенстве и иерархии.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / Пер. с англ. И. Федюкина. М., 2003. С. 517

Север – «страна без границ» – вплоть до начала прошлого века сам был границей или, точнее, если вспомнить исходное значение этого слова, гранью евразийской ойкумены, за которой простирался трудно или совершенно недоступный и потому неизвестный человеку более низких широт мир. Согласно утвердившейся еще во времена Эратосфена (II–I века до н. э.) зональной (климатической) теории, на полюсах и в экваториальных областях жизнь считалась невозможной: в первом случае из-за холода, во втором – из-за жары. Северную часть света по сияющим над ней семи звездам ковша Большой Медведицы древние римляне называли находящейся под «семизвездием» – septentriones (Caes. B. G. I, 1, 2, 5–7, 16; Тас. Agr. 10). В древнеримской поэзии Большая Медведица была метонимией (Ovid. Pont. I, 5, 73–74). К ней, как и к обозначаемой ею части света, часто добавлялся греческий эпитет «гиперборейская» – hyperboreos (Verg. G. III. 380–381; Mart. Epigr. IX, 45, 1; Luc. Phars. V, 23–24) / Ὑπερβορείος, то есть находящаяся «за Бореем», «за северным ветром». В средневековой географии континенты, предположительно расположенные в Южной и Северной полярных зонах, получили соответственно названия Terra Australis и Terra Septentrionalis¹¹⁹. Греческое название созвездия Большой Медведицы – Μεγάλη Άρκτος – дало Северному полярному региону название Арктика. В арабской географии, насчитывавшей семь параллельных экватору горизонтальных полос или зон, называемых климатами (иклим)¹²⁰, Северная полярная зона располагалась «за седьмым климатом»¹²¹. По вопросу о физическом устройстве Северной полярной зоны существовало две точки зрения, каждая из которых опиралась на соответствующую теорию.

Сторонники континентальной теории, считавшие, что большую часть земного пространства занимает суша, предполагали существование полярного материка, которому отводилась ключевая роль в обеспечении природно-климатических условий всего мира. По мнению Аристотеля, там, «под самой Медведицей, за крайней Скифией» находились легендарные, небывалой величины «Ринейские горы… оттуда стекает больше всего рек» (Arist. Meteo. I 13, 350 b 1–10). Горы рассматривались античными философами как выдвинутые высоко в атмосферу своего рода впитывающие влагу гигантские губки, из которых во все стороны источается вода. Не менее важную роль Великая гора в северной части земли играла в «Христианской топографии» византийского купца Козьмы Индикоплова (VI век). В его модели плоскостно-комарного мироустройства солнце двигалось по горизонтальному (над Землей) кругу и ежесуточно скрывалось за Великой горой, тень которой, пока солнце пряталось за горой, предлагалось воспринимать как ночное время¹²².

Образ Великой горы далеко не исчерпывался ее природно-климатическими и астрономическими функциями. Прежде всего, Великая гора выражала идею центра мира – мировой оси¹²³. Она указывала то место в пространстве, где совершился акт творения, где постоянно находится и возобновляется архе¹²⁴. Увенчивающая север земли Великая гора являлась важнейшим элементом средневековой мифопоэзии. В эпоху Высокого Средневековья взгляды на устройство мира, выводившиеся из буквалистской экзегезы, были вытеснены рациональными космологическими концепциями¹²⁵. Великая гора на далеком севере сохранилась только в мистических видениях, например Хильдегарды Бигенской¹²⁶. Позже к образу Великой горы обращались К. Г. Юнг, Р. Генон, Д. Андреев и другие «великие посвященные», отождествляя ее с известной из западноевропейского рыцарского эпоса «Горой Спасения» Монсальват, на вершине которой находился Замок святого Грааля. С введением в практику мореплавания компаса Великая гора была переосмыслена как полярная магнитная гора, обладающая исключительным свойством заставлять стрелку компаса указывать на север¹²⁷.

Приверженцы океанической теории полагали, что большую часть земного пространства занимают воды Мирового океана – величайшей в мире реки, – который, по Геродоту, «течет, начиная от восхода солнца, вокруг всей земли» (Hdt. IV, 8). Протекая через экваториальный пояс, океан разливается по двум огромной величины рукавам, простирающимся от востока и запада к арктической и антарктической областям. На карте Амвросия Феодосия Макробия, согласно принципам космической симметрии и баланса, выделялось шесть земель и четыре окаймляющих их океанических течения, доходящих до полюсов. В поздней Античности «Океаном» стало называться только экваториальное море, моря вокруг полюсов именовались «Амфикритами». В эпоху Высокого Средневековья благодаря Гервасию Тильберийскому утвердилось мнение, что у Северного полюса вода под действием холодов замерзает, а у Южного под влиянием жары затвердевает, превращаясь в соль¹²⁸. Позже за северным океаном закрепилось название Mare Pigrum (Ленивое, или Темное, море), плавание по которому считалось невозможным из-за сгущения вод, отсутствия ветров и абсолютной темноты. В отличие от европейских авторов арабские допускали, что высокие северные зоны могли быть обитаемыми. Живущим там народам приписывались обусловленные их отдаленностью от Солнца качества: слишком красный или белый цвет лица и тела, грубость, агрессивность¹²⁹.

По мнению влиятельного средневекового историографа VIII века Павла Варнефрида (Павла Диакона), в районе Северного полюса находился изоморфный вариант мировой оси – «бездонный водоворот, который мы обыкновенно зовем пупом моря» (Pauli Hist. Lang. I, 6). Взяв идею «бездны или водоворота» у Вергилия, Павел Диакон использовал ее для объяснения приливов и отливов. Несколько веков спустя в соответствии с логикой средневекового летописания, опиравшегося прежде всего на древнее знание, сведения о «бездонном водовороте» проникли в северные хроники. Так, из «Истории Норвегии» XII века читатель мог узнать, что за Норвегией «расположена очень глубокая северная пучина, в которой есть Сцилла, Харибда и роковые водовороты» (HN. III, 10). Сам Павел Диакон отмечал, что такие водовороты имеются и в других частях света, однако со времен крупнейшего средневекового историка северных земель и народов Адама Бременского «бездонный водоворот» считался исключительно арктическим явлением¹³⁰. В Новое время средневековая интуиция об открытом полярном море за стеной арктических льдов была облечена в современные эпистемологические одежды. Европейские академики отвергли как несостоятельную идею о «бездонном водовороте», но выдвинули ряд аргументов в пользу существования судоходного полярного моря¹³¹.

Север занимал особое место в свойственном всем цивилизациям символическом разделении частей света, которое, по мнению Т. Буркхардта, лежало в основе универсального обряда ориентации: «О нем упоминается в древних китайских книгах; Витрувий рассказывает о том, что римляне при закладке своих городов также проводили демаркационную линию с севера на юг (cardo) и с востока на запад (decumanus)»¹³². Неиссякаемый интерес для исследователей представляет семантика частей света. Обратимся к классической работе Н. А. Криничной: «Восток соотносится с понятием „верх“, с мифологическими представлениями о небе, о восходе солнца. В легендах здесь локализуется имеющая наивысшие ценностные характеристики сакральная сфера. В соответствии с бинарной оппозицией запад связан с понятием „низ“. Сторона, где заходит солнце, осмысляется в народных верованиях как мир смерти. В фольклорной традиции эта семантика распространяется и на северо-запад, север. Отсюда приходит смерть. Юг же в качестве стороны тепла воплощает в себе доброе начало»¹³³.

Осмысление севера как стороны смерти и места обитания зла засвидетельствовано классиками фольклористики и этнографии. А. Н. Афанасьев пишет: «Идея ада связывалась с севером, как страной полуночной, веющей зимними стужами»¹³⁴. У парсов, по данным Э. Тайлора, кропление святой водой при обряде очищения «гонит дьявола по всему телу, из сустава в сустав и заставляет его наконец вылететь стрелой через большой палец левой ноги в злую область севера»¹³⁵. В. Я. Пропп замечает, что «в древней Скандинавии двери никогда не делались на север. Эта сторона считалась „несчастной“ стороной. Наоборот, жилище смерти в Эдде имеет дверь с северной стороны»¹³⁶. В германо-скандинавской мифологии север – это место, где нет жизни как в первичном хаосе (Ганнунгагап), сопоставленное гибели богов (Рагнарек)¹³⁷. Обдорские ханты укладывали покойника ногами на север, где за устьем Оби, в Ледовитом океане, по их воззрениям, находилась страна мертвых¹³⁸. Согласно традиционным представлениям монгольских народов, на севере находятся железные врата ветра на железных болтах и гвоздях: «Когда врата плохо заперты, дует ветер, а если бы врата отворились настежь, сдуло бы всю землю»¹³⁹.

Негативное восприятие севера как стороны смерти может быть связано с особым типом ориентации, присущим народам Евразии, – ориентации в сторону евразийского широтного горного пояса, который имел сакральное значение для всех окружающих его с севера или юга народов¹⁴⁰. Так, по воззрениям монгольских народов, мир предков находится на юге, в верхнем мире, а мир мертвых занимает полярные миру предков позиции в пространстве. В традиционной картине мира бурят северная сторона неба является местом пребывания черных, злых божеств, насылающих людям всевозможные несчастья. В северо-восточную сторону выплескивают помои – угощают злых духов¹⁴¹. В языческих представлениях народов Сибири «вертикальные и горизонтальные элементы Вселенной нередко выступают как структурно и семантически тождественные категории. Так, в хантыйской ритуальной терминологии „север“ и „низ“ назывались одинаково – „ил“, а „юг“ и „верх“ – „ном“»¹⁴². Примечательно, что уже в глубокой древности вдоль евразийского широтного горного пояса возникла «цепь укрепленных северных границ, протянувшаяся от Тихого океана до Атлантического» и отделившая южные страны, считавшие себя цивилизованными, от их северных соседей, которых южане определяли как варваров¹⁴³.

С началом христианской эры устремленность «Север – Юг», соотносившаяся теперь с вертикалью крестного распятия, обрела особое значение – она стала европейской осью симметрии (термин Л. Вульфа¹⁴⁴). Как отмечает в этой связи А. Г. Еманов, «нельзя забывать того места, которое занимал Север в европейской эсхатологии и аксиологии… Эти мотивы, а не только прагматические побуждения заставляли южан из Италии Маттео и Андреа Фрязей доходить до Печоры или немца Иоганна Шильтбергера – до сибирской Чимги-Туры»¹⁴⁵. Действительно, круг гномона, предназначенный для обозначения осей «Восток – Запад» и «Север – Юг», был, по выражению Т. Буркхардта, еще и направляющим кругом¹⁴⁶. Именно в этом круге происходило расширение Византийского содружества наций, частью которого после ее крещения сделалась и Русь¹⁴⁷. Перед летописцами-монахами встала непростая задача создать нарратив, вписывающий географию и историю Руси в универсальную христианскую космографию. В этой работе летописцы во многом опирались на предшествующие тексты, но, поскольку расположенная от них далеко на севере Русь никогда не была частью универсального римско-имперского порядка и отсутствовала в византийской традиции, им пришлось как бы «дособирать» ее, опираясь в том числе на личный опыт путешествия¹⁴⁸. Возможно, продуктом такого опыта стало описание в так называемом космографическом (недатированном) введении Повести временных лет знаменитого «пути из варяг в греки»: «Тут был путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру, а в верховьях Днепра – волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское»¹⁴⁹. Установление этого и других путей по линии «Север – Юг» свидетельствовало о переориентации европейской торговой, а вслед за тем и политической жизни с Средиземноморья на Балтику. Перелом баланса между Югом и Севером в пользу последнего был, по мнению А. Эткинда, больше всего связан с истощением южных лесов, обеспечивавших морские державы древесиной для строительства их торговых и военных флотов. Позже борьба за доступ к ценному ресурсу вылилась в первый общеевропейский конфликт между Югом и Севером – Тридцатилетнюю войну (1618–1648), по итогам которой политический вес северных стран во главе со Швецией значительно возрос¹⁵⁰.

1.1. Три Севера России

Русь обретала свою пространственность, расширяясь во всех направлениях, по меткому выражению Н. С. Борисова, «подобно тесту, ползущему из квашни»¹⁵¹. Более или менее определенная граница формировалась только на западе, в соприкосновении с европейскими странами, на других направлениях действовала расплывчатая формула, по которой определяли границы крестьянских угодий: «Куда топор, коса и соха ходили»¹⁵². В XII веке на северном направлении суздальские, ростовские и московские топоры дошли до Подвинья, где довольно быстро возникла сеть промысловых, торговых и даннических путей и система опорных пунктов, необходимых для контроля над ними¹⁵³. Одним из таких пунктов был Устюг – северный форпост Москвы¹⁵⁴. В «Слове о погибели Русской земли» (XIII век) Устюг упоминается как ее северный предел, «гдѣ тамо бяху тоймици погании, и за Дышючимъ моремъ; от моря до болгаръ»¹⁵⁵. «Дышючимъ» называлось Белое море, возможно из-за сильных приливов и отливов, поразивших воображение колонистов из континентальной Восточной Европы¹⁵⁶. Новгородцам, владевшим в XIII–XV веках территориями, простирающимися к северу от Устюга, Белое море представлялось «краем света». Здесь им виделись врата ада, где «червь неусыпающий, и скрежеть зубный, и ръка огненная Моргъ», где «вода входить въ преисподняя и паки исходить трижды днемь», но одновременно – и «пречистая богородица и множество святых, еже по въскресении господни явищася многим въ Иерусалимъ и паки внидоша в рай»¹⁵⁷. Иначе говоря, в представлениях новгородцев берег Белого моря соприкасался непосредственно с потусторонним миром.

Вызванный монголо-татарским вторжением массовый уход верхневолжского (владимиро-московского) населения, в том числе и княжеских семей, на север привел к ослаблению там новгородского влияния¹⁵⁸. В XV веке Москва сокрушила Новгород, этот, по определению А. А. Селина, «город-вампир, аккумулировавший в себе богатства Северо-Запада»¹⁵⁹, и включила его обширные северные владения в свою сферу влияния. В погоне за пушниной – конвертируемой валютой Средневековья¹⁶⁰ – московские великие князья загнали народы «полунощных стран» от Белого моря до Печоры в жестокую данническую систему, благодаря чему к концу XVI века Московское царство стало крупнейшим поставщиком мехов на международный рынок¹⁶¹. Оживлению его пушной торговли с Западной Европой способствовало взятие Смоленска (1514), с Центральной Азией – взятие Казани (1552) и Астрахани (1556). Завоевание Сибирского ханства (1582)¹⁶² – важнейшего транзитного центра доставки мехов с Севера Сибири превратило Московское царство в евразийского «пушного монополиста». Это произошло в тот самый момент, когда мода на меха в Западной Европе достигла своего пика¹⁶³. Казалось бы, перед московской казной открылась возможность безграничного обогащения. Однако ведущие на европейские рынки пути были преимущественно морскими, а у Москвы не было собственного флота. Поэтому она была вынуждена «уступать» часть прибыли от экспорта «мягкой рухляди» ливонским, ганзейским или шведским посредникам – региональным морским перевозчикам. Попытка Ивана IV Васильевича Грозного «взять под свою руку» балтийские порты, купеческие фактории и флотилии потерпела неудачу¹⁶⁴.

Двери для выхода русской пушнины на международный рынок, по выражению Роберта Рейнольдса¹⁶⁵, отворили англичане, проложившие в 1553 году в обход не пускавшей их на Балтику Ганзы морской путь в «северные области России и Московии» вокруг Скандинавии через Ледовитое море¹⁶⁶. Называемое также Северным, Хроническим, Арктическим, Мертвым, Скифским или Кабенным, упоминаемое в прусских и московских источниках как Печорское море, до этого момента оно «считалось несудоходным, поскольку думали, что оно находится в холодной стране, полно льдов и в нем весьма трудно найти путь для корабля»¹⁶⁷. Для торговли с Москвой английские купцы образовали первое в истории акционерное общество «Mystery and Company of Merchant Adventurers for the Discovery of Regions, Dominions, Islands, and Places unknown» («Общество купцов, искателей открытия стран, земель, островов, государств и владений неизвестных и доселе не посещаемых морским путем»)¹⁶⁸, позже известное как Московская компания¹⁶⁹. Вслед за англичанами в «северные области России» пришли голландские и французские купцы¹⁷⁰. Главными воротами московского экспорта стал Архангельск, основанный в устье Северной Двины в 1584 году специально для «портового торга». Иностранные коммерсанты ежегодно покупали здесь до 600 сороков соболей, 350000 белок, 16000 лисиц и 20000 кошек¹⁷¹. Следует заметить, что «пушной бум» стимулировал самый широкий товарообмен, в круг которого включались произведения Нового Света и Ближнего Востока. Собственно доля мехов в этом обмене была не столь значительной¹⁷². Наибольшим спросом у купцов новых морских держав пользовались экзотические продукты северных земель – деготь для конопачения корабельных корпусов, пенька для канатов и лен для парусов¹⁷³. В конце XVI века Архангельск был самым быстрорастущим российским портом¹⁷⁴. Вплоть до основания Санкт-Петербурга в 1703 году он оставался единственным российским портом на Мировом океане¹⁷⁵.

Исторически Белое поморье и Печора были Первым Севером России. Его столица – Архангельск – был не только торговыми воротами России, но и ее форпостом дальней северной колонизации. С середины XVI века жители Белого поморья занимались рыбными и звероловными промыслами в Заполярье: на Мурманском берегу и Новой Земле, которую промысловики называли Маткой. Поморско-сибирская торговля, прежде всего Мангазейским морским ходом (о нем подробнее будет сказано ниже), способствовала миграции в Западную Сибирь жителей Белого поморья, составивших значительную часть потока «вольно-народной» колонизации Обского Севера¹⁷⁶. Активно развивавшаяся в XVI–XVII веках международная торговля делала заполярные промыслы чрезвычайно выгодными¹⁷⁷. Благодаря им в XVII веке Архангельск стал одним из мировых центров продажи трески¹⁷⁸, связующим звеном российской торговли с английской и голландской колониальными экономиками¹⁷⁹. Иначе говоря, Архангельский Север был фасадом Московского царства, его лицом, обращенным к глобальному миру. В записках иностранных путешественников, посещавших Архангельск, образ последнего репрезентировал всю «русскую землю». Яркие описания северных пределов Московии, с характерными для них топосами, переносились европейскими путешественниками и читателями их записок на страну в целом:

Архангельск представляет собой замок, сооруженный из заостренных и перекрещенных бревен; постройка его из бревен столь превосходна – нет ни гвоздей, ни крючьев, – что это прекрасное творение, так что нечего похулить; и для того чтобы сделать все это, использовался один только топор. И нет такого специалиста-архитектора, который мог бы сделать более прекрасное творение, нежели это¹⁸⁰.

Россия изобилует землей и людьми и очень богата теми товарами, которые в ней имеются… В северной части страны находятся места, где водится пушнина – соболя, куницы, молодые бобры, белые, черные и рыжие лисицы, выдры, горностаи и олени¹⁸¹.

…земля [тут] очень красива. Жителей вовсе нет, от Колы до Св. Николая, ибо земля вся еще была покрыта снегом, и снег еще шел, когда мы там были, и очень было холодно¹⁸².

…в северных частях владений великого князя холод не дает расти хлебу – так он жесток¹⁸³.

Тут [в Новгороде] мы нашли агента [Московской] компании Уилльяма Роули… мы передали ему все товары, привезенные из Колмогор, потому что на пути мы продали их на какие-то гроши; очень уж бедно везде население страны¹⁸⁴.

28 июля [1586 года] мы приплыли к городу Св. Михаила Архангела, где наши купцы сошли на берег говорить с губернатором и отдать ему рапорт… Поприветствовав их, он спросил, кто они, и когда узнал, что мы французы, то весьма обрадовался и сказал переводчику, что мы желанные гости, а потом взял большой серебряный стакан и наполнил его. Надобно было опустошить его, а потом другой, и опять, а потом третий также надлежало докончить. Сделавши три таких славных глотка, начинаешь думать, что расквитался, но самое худшее идет в конце: надобно выпить еще чашку водки, столь крепкой, что от нее живот и горло как будто в огне, когда ее выпьешь. И тут еще не все: поговоривши немного, надобно пить за здоровье вашего короля, и вы не смеете отказаться. Таков обычай здешней земли – много пить¹⁸⁵.

Неудивительно, что европейцами Московское царство в целом воспринималось как северное царство. В воображении венского епископа Иоганна Фабри «московиты» обитали у Ледовитого моря (1582)¹⁸⁶. Властителями Севера объявляли себя и сами московские правители. Посольство сибирского князя Едигера в Москву в 1555 году дало Посольскому приказу основание добиваться от европейских дворов признания нового царского титула «всея Сибирские земли и Северные страны повелитель»¹⁸⁷. «Титулярник» Великого государя Царя и Великого князя Всея Руси Ивана IV Васильевича Грозного (1533–1584) сообщал о нем, помимо прочего, как о «Князе Кондинском и Обдорском» (des Pais Bas de Condorie et Hobdorie), то есть правителе расположенных в обско-иртышском междуречье Югорских княжеств (шестая позиция) и «всея Сибирския земли и Северныя страны повелителе» (des pais de Siberie, et aultres grandz pais, et provinces, de la part du Nord) (седьмая позиция)¹⁸⁸. Век спустя Великий государь Царь и Великий князь Всея Руси Алексей Михайлович Тишайший (1645–1676) именовался также «Царем Сибирским» (четвертая позиция), «Государем и Великим Князем Обдорским и Кондинским» (шестая позиция) и «всея Северными странами повелителем» (седьмая позиция)¹⁸⁹. При этом если южные и западные границы царских владений были достаточно четко очерчены, то восточные и северные – простирались, «теряясь в безвестных пустынях Сибири и беспредельных льдах Северного океана» (см. вкладку, карта 1)¹⁹⁰.

Сибирское царство было Вторым Севером России. В отличие от Первого вплоть до начала XVIII века он подчинялся Москве лишь номинально. При этом в оптике Московского царства Сибирь представлялась бездонным кладезем ценной «мягкой рухляди»¹⁹¹, возможности добычи которой на Первом Севере уже к концу XVI века были исчерпаны. Во многом ресурсное истощение Белого поморья было следствием опричнины (1565–1572). Включенные в состав опричных земель обширные территории от Волхова до Мезени представляли собой на тот момент наиболее развитые в экономическом отношении районы Московского царства. Для Ивана IV Васильевича Грозного они, по замечанию А. Эткинда, являлись внутренней Индией, то есть экспортно ориентированной сырьевой колонией, призванной посредством продажи своих ресурсов английским купцам субсидировать царя и его опричников: «Столица этой внутренней колонии, Вологда, была начальным пунктом речного пути по Сухоне и Двине к Белому морю, и она же была стартовой площадкой для сухопутного путешествия в Сибирь»¹⁹². Новый режим обернулся для поморских уездов фискальным террором (термин В. А. Аракчеева¹⁹³), грабежами и погромами. Опричники требовали от местных жителей с каждым разом все больше пушнины; пытаясь выполнить эти требования, звероловы истребляли все больше животных, которые уходили все дальше на восток. В 1568 и 1569–1570 годах по приказу царя Басарга Федорович Леонтьев провел в северо-западном Белом поморье «правеж» (взыскание долгов по податям), результатом которого стали массовая гибель местного населения, разорение деревень и бегство выживших из-под длани царя¹⁹⁴. После отмены опричнины хозяйственная жизнь Белого поморья была восстановлена благодаря его включению в европейскую торговлю. Главными поморскими экспортными товарами стали промысловые продукты: пенька, воск и ворвань. Их реализация на европейских рынках приносила солидную прибыль английским, голландским и французским купцам. «Несомненно, что во всей Европе нет более выгодной торговли», – писал в 1675 году об архангельском рынке автор французского меркантилистского торгового кодекса Жак Савари¹⁹⁵. Однако высоколиквидные меха можно было приобрести только в Сибири.

Центром сибирской пушной торговли в XVI – первой четверти XVII века была расположенная на среднем течение впадающей в Обскую губу реки Таз «земля монканси», как ее называли местные жители (предки современных энцев, monkansi), или Мангазея, как ее называли поморские торговцы и промышленники, регулярно ходившие на кочах (парусно-гребных судах) «в Мунгазею морем и Обью рекою, на Таз и на Пур, и на Енисею» для соболиных промыслов и торговли, по крайней мере с последней четверти XVI века¹⁹⁶. Доставляемые ими в Архангельск вместе с мангазейскими мехами сведения о морском пути в Сибирь – Мангазейском морском ходе – не могли не вызвать интерес у европейских мореплавателей. Мысль о торговле со странами Востока через Полярный океан и впадающие в него реки Северной Евразии возникла в западных странах с начала эпохи Великих географических открытий. Восходящее к Античности представление о трансконтинентальном характере всех крупных рек¹⁹⁷ влекло европейских путешественников к устью Оби, сведения о которой поступали в Западную Европу из Московского царства, предпринявшего еще в конце XV века ряд походов за Урал «в Югорскую землю на Обь реку великую»¹⁹⁸. Река Обь впервые была обозначена, правда без названия, на карте Мартина Вальдзеемюллера 1507 года, более известной как первый картографический источник, где использовалось название «Америка»¹⁹⁹. На карте Московии Сигизмунда Герберштейна 1557 года Обь вытекала из Китайского озера, от стен Ханбалыка (современного Пекина). На рубеже XVI–XVII веков во многом под влиянием рассказов о Мангазее английские и голландские мореплаватели предприняли целый ряд экспедиций к устьям Оби и Енисея с целью отыскания пути в Китай и Индию. В конце 1570-х годов голландский купец Оливье Брюнель достиг устья Оби сухопутным путем²⁰⁰. В 1594 году голландцы Корнелис Корнелисзон Най и Брант Исбрантзон Тетгалес, пройдя через Югорский Шар в свободное на тот момент ото льда Карское море – которое они назвали Северным Татарским океаном, – вошли, как им казалось, в устье Оби (скорее всего, это была река Кара)²⁰¹.

С целью установления контроля над деятельностью частных промышленников в Мангазейской земле и объясачивания местных жителей туда из Москвы в 1597–1600 годах было отправлено несколько военных экспедиций. В 1601 году на реке Таз был основан государев город Мангазея, быстро превратившийся в крупный торгово-промысловый и административный центр. Слава о «златокипящей Мангазее» распространялась далеко за пределы Сибири. Английские торговые агенты тщательно собирали информацию о заполярном Эльдорадо и ведущих к нему путях. Ослабление центральной власти в период Смуты способствовало расцвету на реке Таз частной торговли и повсеместному укрывательству пушнины от таможенных сборов²⁰². И хотя иностранные купцы так и не смогли добраться до Мангазеи, вскоре после окончания Смуты тобольский воевода князь И. С. Куракин добился от московского правительства официального распоряжения о запрете всех плаваний Мангазейским морским ходом, дабы этим путем не воспользовались иностранцы. Царский указ от 29 ноября 1619 года запрещал ходить в Мангазею «большим морем» и устанавливал для торговых людей и промышленников-звероловов только два пути в Сибирь: на Березов «через Камень» (Уральские горы) и на Тобольск через Верхотурье²⁰³. Отношение Москвы к Сибири как к своего рода валютному фонду Русского царства предопределило принципиальный отказ центральных властей от ее открытия для международной торговли²⁰⁴. Этим обстоятельством подход Москвы к Сибири принципиально отличался от ее подхода к Белому поморью.

После заката Мангазеи на роль столицы Второго Севера России выдвинулся основанный в 1587 году вблизи от бывшей резиденции разгромленного казацко-стрелецкими войсками хана Кучума город Тобольск. Важную роль в осмыслении Тобольска как столицы Севера сыграл сибирский картограф, архитектор и историософ, уроженец Тобольска С. У. Ремезов (1642–1720). Его деятельность в этом направлении проанализировала В. Кивельсон, исследовавшая географические образы в картографических трудах С. У. Ремезова: «Вытеснив Европейскую Россию на поля чертежа и убрав Москву совсем, Ремезов наполнил географию политикой. С помощью картографической ловкости рук он создал центр в том месте, которое обычно воспринималось как периферия… Сибирь вообще и Тобольск в частности фигурируют в представлении Ремезова как места мирового исторического значения. Он помещает Сибирь в географический контекст, который, с одной стороны, определяется Иерусалимом, а с другой – небесами:

Тобольский град и Сибирь отстоит от среды мира от града Иерусалима в полунощи хладной страны, философски в части ребра северова в степи… под небесною планидою солнцом счастливою и красноцветущею, под розмером зодияка от лва воздушнаго пояса»²⁰⁵.

В сложившейся к концу XVII века внутренней иерархии территорий московского имперского пространства Белое поморье и Сибирь занимали периферийное положение. По отношению к ним использовались различные практики управления, отличавшиеся как друг от друга, так и, прежде всего, от принятых в «коренной России». Московскими царями Белое поморье и Сибирь не воспринимались как Россия, но лишь как ее владения. При этом Первый Север являлся торговым форпостом Москвы, ее воротами в глобальную мир-экономику, а Второй Север – ее внутренней колонией (в том смысле, который этому термину придал М. Хечтер²⁰⁶). Одновременно оба служили местами ссылки и самого сурового тюремного заключения. Проведенное В. Кивельсон масштабное исследование пространственного воображения допетровской России показывает, что в московской географии власти Первый и Второй Северы России различались не только на уровне политических практик управления, но и в картографической проекции. Так, в сохранившихся копиях карты Бориса Годунова 1667 года имеются граничные линии, отделяющие «северные русские земли» (Холмогоры, Архангельск, Печора) от Пермской земли и Сибирской земли²⁰⁷.

Третий Север России возник в начале XVIII века как результат масштабных преобразований Петра Великого. Вопреки расхожим представлениям, первый российский император не был нордофилом (см. главу 5, параграф 5), вектор его геополитических устремлений указывал на юг. В этом отношении Петр был продолжателем экспансионистского южного курса своих предшественников на московском троне, мечтавших перенести Великий шелковый путь с Ближнего Востока на территорию России²⁰⁸. Отсюда проистекала и борьба Петра за выход России к Азовскому и Черному морям, ознаменовавшая начало его правления. Как отмечает крупнейший специалист по Петровской эпохе Е. А. Анисимов, по итогам Второго Азовского похода 1696 года завоеванному «Азову и [заложенному тогда же] Таганрогу Петр предназначал на юге такую же роль, какую еще предстояло сыграть на севере Петербургу и Кронштадту»²⁰⁹.

Создание Санкт-Петербурга во многом было вынужденной мерой, обусловленной обстоятельствами Великой Северной войны (1700–1721), по окончании которой Петр сразу же вернулся к старой «восточной идее». В новых реалиях Санкт-Петербург должен был стать ключевым пунктом трансконтинентальной торговли, через который восточные товары пошли бы на Запад, а западные – на Восток. С этой целью еще в 1713 году был введен запрет на ввоз в Архангельск из внутренних районов страны главных товаров русского экспорта – пеньки, юфти (обработанной кожи), поташа и др. Эти товары должны были направляться в Санкт-Петербург. Указом 1721 года пошлины на товары, продававшиеся в Архангельске, были увеличены на треть по сравнению с пошлинами на те же товары при продаже в Санкт-Петербурге. Таким образом превращение Санкт-Петербурга в крупнейший российский торговый порт во многом происходило за счет упадка архангельской торговли. Е. А. Анисимов приводит красноречивые документы, свидетельствующие о том, какую цену Первый Север России заплатил за возвышение Санкт-Петербурга:

В 1726 году в одной из правительственных записок было откровенно сказано: «Тягость в переводе и в пресечении купечества к городу Архангельскому паче всех чувствуют поморские крестьяне… понеже и в доброе время у них хлеба мало родится, и крестьяне тамошние больше кормились извозом у города, на Вологде и в Ярославле, и в других тамошних местах всякою работою, и тем подати оплачивали, отчего ныне всего лишены». Примерно в то же время посадские Вологды сообщали в своей челобитной: «Им, вологжанам, посадским людям, в 1722 году от пресечения к городу Архангельскому торгов, отпуску на Вологде судов и снастей погибло многое число и учинилось великое разорение»²¹⁰.

Кроме того, Великая Северная война подорвала и российские заполярные промыслы. В частности, из-за опасности нападений со стороны шведов с 1701 года был введен запрет на выход в море²¹¹. От тех же промысловиков, которым удавалось получить царское разрешение на плавание к Мурманскому берегу, требовалось построить новые, по западноевропейскому образцу, суда или «заорлить» свои суда, построенные ранее по традиционным поморским технологиям, то есть получить официальное разрешение на продление срока их эксплуатации²¹². В итоге мурманские промыслы утратили международный масштаб и переориентировались исключительно на внутренний рынок²¹³. Вместе с тем было бы неверным полагать, что история Архангельского Севера на этом завершилась. Его роль в экономике страны по-прежнему оставалась существенной, в конце XVIII века через него проходило 38,7 % всего российского экспорта и 16,8 % импорта²¹⁴.

В 1722 году, отправляясь в Персидский поход с целью получения выхода к Каспийскому морю, Петр провозгласил себя на восточный манер «султаном северов [северных стран] и владыкой (хаканом) морей»²¹⁵. Согласно географическим представлением того времени, через Каспий открывался прямой речной путь в Индию. Таким образом «самодержец (ходдар) земель стран северных, восхода и заката и полуденной половины» намеревался подчинить себе южные земли. Более всего «Петра Великого, вступившего на стези Александра Великого» (так императора прославляли сенаторы после его победы над персидским шахом) увлекала надежда получить в свои руки шелковое дело, сулящее огромные прибыли²¹⁶.

Не менее важная роль в осуществлении «восточной идеи» Петра отводилась Сибири. Ее первому губернатору князю М. П. Гагарину было поручено принять меры к активизации русско-китайской торговли. Тобольский губернатор развернул на этом направлении столь бурную деятельность, включающую в себя отправку на восток многочисленных торгово-разведывательных экспедиций и церковных миссий, дипломатические интриги и даже формирование собственной армии из пленных шведов, что его враги смогли легко убедить Петра в намерениях князя отделить Сибирь от России и провозгласить себя сибирским царем²¹⁷. Впрочем, отставка и казнь М. П. Гагарина ни в коей мере не означали отказ от «восточной идеи». Заключенный в 1727 году Кяхтинский трактат способствовал сближению России и Китая и значительному росту объема торговли между ними²¹⁸. Однако конкуренция морских путей сообщения и постоянное государственное вмешательство в русскую торговлю с Китаем (государственные караваны и монополии на торговлю «мягкой рухлядью») не позволили последней выйти на глобальный уровень²¹⁹.

В итоге при Петре I Россия заняла вполне определенное место на европейской оси симметрии «Север – Юг»²²⁰. Перенос столицы в Санкт-Петербург закрепил в глазах европейцев статус страны как северной державы²²¹. За российскими императорами и императрицами прочно закрепился статус самодержцев Севера. В годы царствования Екатерины I Фонтенель, воздавая ей хвалу, писал: «У датчан была королева [королева Дании и Швеции Маргарете I (годы правления: 1387–1396 (Дания), 1389–1396 (Швеция); годы жизни: 1353–1412), которую прозвали Семирамидой Севера; русским нужно найти какое-нибудь столь же славное прозвище для своей императрицы». В 1742 году Вольтер в полемическом письме к шведскому историку Нордбергу, автору «Истории Карла XII», демонстративно назвал Северной Семирамидой (Sémiramis du Nord) не Маргарету I, а Елизавету Петровну, тем самым подчеркнув, что отныне слава Швеции перешла к России. Три года спустя, обращаясь к самой Елизавете Петровне, Вольтер снова назвал ее Северной Семирамидой. Позже, в стихах, посвященных Екатерине II, французский философ именовал императрицу «северной Минервой»²²². Европейские интеллектуалы XVIII века включали Россию в общую категорию «северных королевств», как это сделал, например, Уильям Кокс в своей книге «Путешествия через Польшу, Россию, Швецию и Данию»²²³. Переведя на французский язык книгу Д. Уильямса «История правительств Севера» («Histoire des gouvernements du Nord»), к числу которых автор отнес Данию и Швецию, сподвижник Д. Дидро и будущий член Учредительного собрания 1789 года Ж.-Н. Деменье добавил к оригиналу пространную часть собственного сочинения, посвященную России²²⁴. Для самого Дидро, как известно, поехать в Россию означало «отправиться на Северный полюс»²²⁵. Особый интерес «энциклопедистов» к России отличался выраженной тенденцией к ее экзотизации как северной страны. С. А. Мезин отмечает в этой связи:

В статьях «Камчатка», «Новая Земля», «Сибирь» и других, посвященных крайнему Северу, авторы «Энциклопедии» описывали чудеса сибирской природы и отдавали должное российским ученым – участникам Сибирских экспедиций. В своей совокупности эти статьи формировали специфический образ России. Анализ материалов, посвященных географии и народам России, привел Белисса к парадоксальному выводу, что не европейская Россия и сами русские интересовали энциклопедистов в первую очередь, а окраины страны, населенные разнообразными «дикими» и «варварскими» народами – татарами, остяками, самоедами… и т. д.²²⁶

Со своей стороны обладатели и обладательницы российского трона, правящие огромной страной из отстроенного в стиле лаконичного североевропейского барокко города, охотно принимали свою северную титулатуру и подкрепляли ее целым рядом символических жестов – от сооружения Ледяного дома²²⁷ до отправки наследника престола в зарубежное турне под именем графа Северного. Именно к этому времени относится возникновение «русского северянства»²²⁸. Идея северной империи, вольно и энергично распространяющейся вширь из новой столицы, называемой иностранцами «Северной Пальмирой», сменила идею «третьего и последнего Рима», тесно связанную с древней Москвой как конечным пунктом уединения и спасения «истинной веры»²²⁹. Во второй половине XVIII века «северность» стала важным маркером российской имперскости. Г. Р. Державин использовал мотив «всепобеждающей зимы», естественным образом выступающей в сражениях на стороне северян-россов (ода «Осень во время взятия Очакова»), воспевал русских солдат – «в зиме рожденных под снегами» богатырей (ода «На взятие Измаила») и превозносил Екатерину II как «Северную Минерву» («Водопад»)²³⁰.

Следует заметить, что в европейской культуре со времен Ренессанса риторическое противопоставление «Севера» и «Юга» осмысливалось как противопоставление «варварства» и «цивилизации»²³¹. Восприятие новой России в этом ключе не было единым. Если такие властители умов, как Монтескье, Дидро и Вольтер, верили в реформаторские устремления российских просвещенных монархов, предрекая время, «когда всякий свет будет исходить к нам с Севера»²³², то ученик Монтескье и «энциклопедист» Александр Делейр, вопреки мнению своего учителя, не считал Россию европейской державой, рассматривая ее как деспотическое государство Севера. Он не видел в ней ни преимуществ «варварских» народов (в духе руссоистского образа «благородного дикаря»), ни ценностей «просвещенных» европейцев (в духе политической доктрины Дидро). Более того, экспансионистская политика России, по мнению А. Делейра, несла варварство другим народам. Поэтому философ призывал к разделу России другими северными государствами – Польшей, Швецией и Данией²³³. По существу, это была проекция собственных имперских амбиций на Россию и страх от возможности их осуществления «варварским» государством. В конце XVIII века Сибирь и Тихий океан стали глобальными ориентирами европейских имперских проектов²³⁴.

В то самое время, когда А. Делейр выступал за расчленение России, Екатерина II последовательно поддерживала дипломатический курс президента Коллегии иностранных дел графа Н. И. Панина, известный как «Северный союз» или «Северный аккорд» и направленный на закрепление европейского status quo, главным гарантом которого был прочный союз России с Фридрихом II Прусским. Н. И. Панин стремился к общему посредничеству, которое положило бы конец любым войнам, однако новые экспансионистские планы Екатерины II, принятые в начале 1780-х годов, требовали более решительных действий²³⁵. Со времени основания Третьего Севера России в Санкт-Петербурге главной задачей его царственных жителей было, как отмечалось выше, превращение России в транзитную страну для контактов как Севера с Югом, так и Запада с Востоком²³⁶, что должно было обеспечить достижение меркантилистского идеала – интенсивной международной торговли с положительным балансом импорта и экспорта²³⁷. Именно поэтому вплоть до рубежа XIX–XX веков российские монархи считали приоритетным южное направлением своей политики. Именно на этом направлении велись все крупные войны, развивались торгово-экономическая экспансия и колонизационные процессы. Таким образом Россия включалась в мировую торговлю и колониальную политику²³⁸.

Продвижение России на Юг вызвало в сознании современников отмеченное и тщательно проанализированное Л. Вульфом обособление Западной Европы и Европы Восточной: «Польша и Россия более не ассоциировались со Швецией и Данией, а взамен оказались связанными с Венгрией и Богемией, балканскими владениями Оттоманской империи, и даже с Крымом»²³⁹. Однако при этом континентальная ось «Север – Юг» не утратила свое значение. Российская экспансия на Юг и позже на Восток была продиктована интересами Санкт-Петербурга как северной столицы. Не случайно знаменитому крымскому путешествию Екатерины II предшествовало ее путешествие по северным водным путям, составлявшим Вышневолоцкую водную систему общей протяженностью почти 800 километров и предназначенным для перевозки товаров с юга в Санкт-Петербург и из Санкт-Петербурга в глубь страны²⁴⁰. Участие России в разделе Речи Посполитой во многом было обусловлено стремлением Екатерины II «спрямить» торговые пути, соединяющие столицу империи с ее южными владениями.

Царица, севером владея,
Предписывает всем закон:
В деснице жезл судьбы имея,
Вращает сферу без препон, —

восторженно писал 21 декабря 1794 года после взятия им Варшавы А. В. Суворов-Рымникский Г. Р. Державину²⁴¹.

Путешествовавший по Европе в 1789–1790 годах Н. М. Карамзин, «питомец железного севера»²⁴², как он сам называл себя в «Письмах русского путешественника», видел свою миссию в том, чтобы представить своим ученым европейским собеседникам Россию как неотъемлемую часть просвещенного европейского Севера. Во время визита к швейцарскому натуралисту и философу Шарлю Бонне (1720–1793) Н. М. Карамзин пошутил:

«Теперь вы окружены севером», – сказал я, когда мы [датчане Молтке, Багзен, Беккер и я] сели вокруг него [Шарля Бонне]. «Мы многим обязаны вашему краю, – отвечал он, – там взошла новая заря наук; я говорю об Англии, которая есть также северная земля; а Линней был ваш сосед»²⁴³.

Таким образом Н. М. Карамзин риторически закреплял место России в кругу передовых государств своего времени, подчеркивая, что все они, как и его родина, расположены «прямо к северу»²⁴⁴. Благодаря усилиям Н. М. Карамзина в программу журнала Le Spectateur du Nord, издававшегося на французском языке в Гамбурге в 1797–1806 годах и посвященного литературе и культуре Северной Европы (Англии, Германии и Скандинавии) была включена и Россия²⁴⁵. Однако в массовом европейском сознании Россия еще долго представлялась периферийной страной, а россияне, что стало клише в эпоху Наполеоновских войн, – реинкарнацией гуннов. Олицетворением этого образа стали дошедшие в 1814 году до Парижа донские казаки, чей атаман, М. И. Платов, уезжая из Труа, бросил членам муниципалитета исполненную насмешливой самоиронии фразу: «Господа, варвары севера, покидая город, имеют честь вас приветствовать»²⁴⁶.

1.2. Инвентаризация имперской северной периферии

В основе петровской модернизации России лежали принципы «имперского камерализма», согласно которым «добрый порядок» достигался посредством рациональной организации государственных учреждений²⁴⁷. Государственный механизм уподоблялся часам. Эту метафору Петру подсказал Г. Ф. Лейбниц: «Опыт достаточно показал, что государство можно привести в цветущее состояние только посредством учреждения хороших коллегий, ибо как в часах одно колесо приводится в движение другим, так и в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую, и если все устроено с точною соразмеренностью и гармонией, то стрелка жизни непременно будет показывать стране счастливые часы»²⁴⁸. «Государственная машина» должна была обеспечить максимально эффективное использование всех имперских ресурсов, а для этого прежде всего провести их полную инвентаризацию. В этом отношении камерализм выражал дух своего времени с характерным для него стремлением к картографированию, каталогизации и систематизации всего окружающего мира. Камерализм был неразрывно связан с программой «той великой инвентаризационной описи мира», которая ознаменовала «конец старой и начало новой эпохи мировой истории»²⁴⁹. Беспрецедентный рост промышленного производства в России первой половины XVIII века едва ли был бы возможен без гигантского труда по исследованию природных (в первую очередь горнорудных, минеральных и лесных) запасов страны. Ускоренная модернизация требовала небывалого количества ресурсов, сведения о которых были фрагментарны, разрозненны и далеко не всегда достоверны. Значительная часть территорий Российского государства оставалась для его правителей terra incognita. Добываемые отдельными учеными сведения о «естественных произведениях Отечества» надлежало, по словам академика Императорской академии наук В. М. Севергина, «привести в такой систематический порядок, по коему бы, так сказать, единым взглядом обозреть можно было все то, что доселе в разных странах Империи Российской открыто было… к старым наблюдениям присовокупить новые, к известным неизвестные и все вообще представить в такой связи, которая бы удовлетворяла и любопытству читателя, и ученому порядку была прилична»²⁵⁰

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Кизеветтер А. А. Русский Север. Роль Северного края Европейской России в истории русского государства. Вологда, 1919. С. 64. Только в первой четверти XX века, особенно в связи с началом Первой мировой войны, возникли государственные программы развития отдельных сегментов имперской северной периферии. См.: Josephson P. The Conquest of the Russian Arctic. Cambridge, MA, 2014. P. 3; The Barents Region a Transnational History of Subarctic Northern Europe / Ed. by Lars Elenius. Oslo, 2015. P. 183–186.

Вернуться

2

Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М., 2008. С. 156; Ремнев А. В. Колония или окраина? Сибирь в имперском дискурсе XIX века // Российская империя: стратегии стабилизации и опыты обновления. Воронеж, 2004. С. 112–146; Урушадзе А. Т., Гром О. А., Дмитриева Н. В. Российская империя и национальные окраины: между теорией самодержавия и практикой управления // Quaestio Rossica. 2018. Т. 6. № 3. С. 835–853; Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge, 1999.

Вернуться

3

Кара-Мурза А. А. Россия как «Север». Метаморфозы национальной идентичности в XVIII–XIX вв.: Г. Р. Державин // Философские науки. 2016. № 11. С. 121–134; Кара-Мурза А. А. Концепция «русского северянства» в героических одах Г. Р. Державина (к вопросу о российской идентичности) // Политическая концептология. 2017. № 3. С. 187–194; Кара-Мурза А. А. У истоков «русского северянства»: споры о Ломоносове (конец XVIII – начало XIX вв.: Муравьев, Карамзин, Батюшков) // Полилог/Polylogos. 2022. Т. 6. № 2; Кара-Мурза А. А. У истоков «русского северянства»: споры о Ломоносове (первая треть XIX в.: Мерзляков, Грибоедов, Бестужев-Марлинский) // Полилог/Polylogos. 2022. T. 6. № 2; Кара-Мурза А. А. «Северная» идентичность России как предмет цивилизационной самокритики (от Петра Чаадаева до Василия Шульгина) // Философский журнал. 2022. Т. 15. № 2. С. 5–16. Современным вариантом «северянства» является подход А. В. Головнева. См.: Головнев А. В. Северность России. СПб., 2022. Северность России рассматривается и как ее перспективный бренд. Казначеев С. М. Сибирь и Север как брэнды русской культуры // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: Философия. 2005. Т. 3. Вып. 2. С. 75–80.

Вернуться

4

См.: Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М., 2017. С. 97–98; Гордин Я. А. Паломничество в Страну Севера. Север в русской поэзии как историческое и метафизическое зеркало // Звезда. 2018. № 7. С. 231–264.

Вернуться

5

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, 2010. P. 13–14.

Вернуться

6

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / Пер. с англ. И. Федюкина. М., 2003.

Вернуться

7

Крайковский А. В., Дадыкина М. М., Лайус Ю. А. Природные ресурсы Шпицбергена и проекты преобразования русских морских промыслов в XVIII в. // Экологическая история Сибирского Севера: перспективные направления исследований. Материалы Всероссийского научного семинара 15–16 октября 2015, г. Сургут. Сургут, 2015. С. 83; Kraikovsky A. V. The governmental projects of modernization of herring fisheries in Russia // Fishes – culture – environment through Archaeoichtyology, Ethnography and History. The 15th Meeting of ICAZ FRWG. Environment and Culture. Vol. 7. Poznan, 2009. Р. 96–98.

Вернуться

8

Крайковский А. В., Дадыкина М. М., Лайус Ю. А. Природные ресурсы… С. 83.

Вернуться

9

Мокир Дж. Просвещенная экономика. Великобритания и промышленная революция 1700–1850 гг. / Пер. с англ. Н. Эдельмана. М., 2017. С. 243.

Вернуться

10

Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества / Пер. с англ. Д. Уэланера, М. Маркова, Д. Раскова, А. Расковой. М., 2011. С. 65.

Вернуться

11

Могильнер М. Homo imperii. История физической антропологии в России (конец XIX – начало XX в.). М., 2008. С. 9.

Вернуться

12

См.: Агапов М. Г., Клюева В. П. «Север зовет!»: мотив «северное притяжение» в истории освоения Российской Арктики // Сибирские исторические исследования. 2018. № 4. С. 6–24.

Вернуться

13

Опубликованный в 1864–1865 годах роман Жюля Верна «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» впервые вышел на русском языке в 1870 году и пользовался большим успехом у широкой публики. Брандис Е. Жюль Верн в России // Жюль Верн. Собрание сочинений в 12 томах. Т. 12. М., 1957. С. 670–678.

Вернуться

14

Ринекер Ф., Майер Г. Библейская энциклопедия Брокгауза / Пер. с нем. Иванова В. М. и др. Кременчуг, 1999. С. 830.

Вернуться

15

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 64.

Вернуться

16

Цит. по: Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина Михаила Константиновича Сидорова, стража интересов Севера России. Пг., 1916. С. 14.

Вернуться

17

Визе В. Ю. Моря Советской Арктики: Очерки по истории исследования. М.; Л., 1948. С. 142.

Вернуться

18

Омельчук А. К. Зов Арктики. Свердловск, 1980. С. 94–100.

Вернуться

19

Латкин В. Н. По вопросу о содействии и поощрениях для развития русского торгового флота // Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867. С. 86.

Вернуться

20

Сидоров М. К. Труды для ознакомления с Севером России. СПб., 1882. С. 126.

Вернуться

21

Долинский В. Л. О судостроении в Северном крае и о возможности образовать русский торговый флот // Беседы о Севере России в 3 Отделении Императорского Вольного экономического общества по докладам: В. Л. Долинского (1, 4, 5 и 6-й); В. Н. Латкина (2-й) и М. К. Сидорова (3-й). СПб., 1867. С. 40.

Вернуться

22

Шавров Н. А. Несколько данных о жизни и деятельности знаменитого русского патриота и деятеля Севера Михаила Константиновича Сидорова // Памяти Михаила Константиновича Сидорова: С его портретом. М., 1889. С. 9; Макаров С. О. «Ермак» во льдах. Описание постройки и плавания ледокола «Ермак» и свод научных материалов, собранных в плавании. СПб., 1901. С. 104.

Вернуться

23

Цит. по: Богданов И. А. Петербургская фамилия: Латкины. СПб., 2002. С. 81.

Вернуться

24

Жилинский А. А. Крайний Север Европейской России: Архангельская губерния. Пг., 1919. С. 244.

Вернуться

25

Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина. С. 16.

Вернуться

26

Хроника // Морская газета «Яхта». 1877. 5 февраля. № 6. С. 3.

Вернуться

27

Жилинский А. А. Россия на севере: (К описанию жизни и деятельности М. К. Сидорова). Архангельск, 1918. С. 3.

Вернуться

28

Сидоров М. К. Проект купца Сидорова о заселении Севера Сибири путем промышленности и торговли и о развитии внешней торговли Сибири. Тобольск, 1864. С. 12.

Вернуться

29

Образованный в 1924 году Комитет содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК (Комитет Севера) противопоставлял «эксплуататорской» дореволюционной колонизации Крайнего Севера новый подход – промысловую колонизацию, которая должна была превратить индигенное население в поставщиков сырья на северные индустриальные предприятия. Стась И. Н. Советская колонизация Арктики: государственная этнография и «туземный пролетариат» в экономических стратегиях развития Крайнего Севера (середина 1920-х – конец 1930-х гг.) // Ab Imperio. 2021. № 1. С. 96.

Вернуться

30

Osterhammel J. The Transformation of the World a Global History of the Nineteenth Century. Princeton, 2015. P. 328–330.

Вернуться

31

Эткинд А., Уффельманн Д., Кукулин И. Внутренняя колонизация России: между практикой и воображением // Там, внутри. Практики внутренней колонизации в культурной истории России: Сб. статей / Под ред. А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Кукулина. М., 2012. С. 6–50; Слезкин Ю. Арктические зеркала.

Вернуться

32

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России / Александр Эткинд; авториз. пер. с англ. В. Макарова. М., 2013. С. 22.

Вернуться

33

Павлинская Л. Р. Особенности русской колонизации Сибири (XVII – начало XVIII в.). Вместо предисловия // Сибирь в контексте русской модели колонизации (XVII – начало XX в.): Сб. науч. ст. / Отв. ред. Л. Р. Павлинская. СПб., 2014. С. 3–67; Власова И. В. Русский Север: историко-культурное развитие и идентичность населения. М., 2015; Вершинин Е. В. Русская колонизация Северо-Западной Сибири в конце XVI–XVII вв. Екатеринбург, 2018.

Вернуться

34

Монахан Э. Сибирские купцы: торговля в Евразии раннего Нового времени / Пер. с англ. А. Терещенко; науч. ред. Н. Суворова. М., 2024. С. 58–111.

Вернуться

35

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути из Европы в сибирские реки и до Берингова пролива. Ч. 1. СПб., 1883. С. 75.

Вернуться

36

Монахан Э. Сибирские купцы… С. 110–111.

Вернуться

37

Атнашев Т., Вайзер Т., Велижев М. Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России. М., 2021.

Вернуться

38

Конрад С. Что такое глобальная история? М., 2018. С. 162.

Вернуться

39

Покок Д. Г. А. The State of the Art (Введение к книге «Добродетель, торговля и история») // Кембриджская школа: теория и практика интеллектуальной истории. М., 2018. С. 150, 179.

Вернуться

40

Pocock J. G.A. The Ancient Constitution and the Feudal Law: English Historical Thought in the Seventeenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Вернуться

41

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2: Балансирование имперской ситуации: XVIII–XX вв. / Под ред. И. Герасимова. Казань, 2001; Герасимов И., Глебов С., Кусбер Я., Могильнер М., Семенов А. Новая имперская история и вызовы империи // Ab Imperio. 2010. № 1. C. 19–52; Gerasimov I., Glebov S., Mogilner M. Speaking Economic in the Imperial Situation // Ab Imperio. 2020. № 2. P. 29–40.

Вернуться

42

Nielsen J. P., Goncharov A.Ye., Krasnikova O. A. From Northeast Passage to Northern Sea Route. A History of the Waterway North of Eurasia / Ed. by Jens Petter Nielsen and Edwin Okhuizen. Boston; Leiden, 2022. P. 179–268.

Вернуться

43

Федеральный закон от 31 июля 1998 № 155-ФЗ «О внутренних морских водах, территориальном море и прилежащей зоне Российской Федерации» // Собрание законов Российской Федерации. 1998. № 31. Ст. 3833.

Вернуться

44

Нет Севера, а есть Севера: О многообразии понятия «Север» в Норвегии и России / Под ред. К. А. Мюклебуст, Й. П. Нильсена, В. В. Тевлиной и А. А. Комарова. М., 2016.

Вернуться

45

«Купцы следовали двум разным этикам: одна – осуществление предпринимательства в границах закона, другая – „ради капитала не грех переступить через закон“». Ушакова О. В. Предпринимательство и деловая этика купечества: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Иркутск, 2005. С. 26. Т. Г. Яковлева приходит к выводу, что в пореформенной России тактики предпринимателей в отношении закона были сложнее бинарной оппозиции «соблюдать – нарушать», предприниматели следовали принципу «достаточного» соблюдения требований, заключавшемуся в выполнении определенного минимума правил. Яковлева Т. Г. Торговля по правилам и без. Власть и торговцы в Енисейской губернии во второй половине XIX – начале XX века. СПб., 2021. С. 420. Принципу «достаточного» соблюдения правил следовали и В. Н. Латкин, и М. К. Сидоров.

Вернуться

46

Лашкарев С. В. Н. Латкин и Печорская компания // Голос. 1867. 23 декабря. С. 4.

Вернуться

47

Сидоров М. К. Труды. С. 1.

Вернуться

48

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. IV.

Вернуться

49

Там же. С. III.

Вернуться

50

Там же.

Вернуться

51

Нос А. [Михаил Константинович Сидоров] // Памяти Михаила Константиновича Сидорова: С его портретом. М., 1889. С. II.

Вернуться

52

Шавров Николай Александрович (1826–1899) – экономист, журналист, общественный деятель, генерал-майор. Окончил 1-й Московский кадетский корпус, Главное инженерное училище. С конца 1840-х годов – заведующий инженерной частью при военном генерал-губернаторе г. Кутаиси, с 1854 года – инспектор работ военно-инженерного управления Кавказской армии, разработчик проекта устройства и строитель (1863–1873) Потийского порта; с 1875 – в отставке; в 1876–1878 – издатель газет «Биржа» и «Наш век»; в 1878–1881 – чиновник Главного управления Кавказским краем, управляющий Кавказским коннозаводским округом; в 1884–1891 – главный сотрудник газеты «Кавказ». Автор работ по финансовым, экономическим и торговым вопросам «Об экономическом состоянии России и мерах к его улучшению» (1882), «О причинах падения курса кредитного рубля» (1884), «О сравнительном значении Черного и Каспийского морей», «О значении русского торгового мореходства» (1886) и др. Путешественник по Кольскому полуострову (1898). Автор работ, посвященных Мурману, в которых предлагал построить железную дорогу на Мурман, торговый и военный порт, развить пароходное сообщение. Член ОДСРТМ (1891). Кольская энциклопедия: В 5 т. Т. 5. У – Я / Гл. ред. В. П. Петров. Мурманск, 2016.

Вернуться

53

Шавров Н. А. Несколько данных… С. 29.

Вернуться

54

Там же. С. 1, 5.

Вернуться

55

Там же. С. 11.

Вернуться

56

Шавров Н. А. Несколько данных… С. 10–11.

Вернуться

57

Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина. С. 16.

Вернуться

58

Нос А. [Михаил Константинович Сидоров]. С. II.

Вернуться

59

Семенкович В. Н. Север России в военно-морском и коммерческом отношениях. М., 1894. С. 26.

Вернуться

60

Макаров С. О. Отчет вице-адмирала Макарова об осмотре им летом 1897 года, по поручению министра финансов С. Ю. Витте, морского пути на реки Обь и Енисей. СПб., 1898. С. 12; Макаров С. О. «Ермак» во льдах… С. 104–105.

Вернуться

61

Жилинский А. А. Россия на севере. С. 3. Ср.: Попов А. Н. Памяти М. К. Сидорова // Журнал коллекционеров и корреспондентов Крайнего Севера. 1918. № 7–10. С. 1–2.

Вернуться

62

Зенов П. М. Памяти архангельского гражданина. С. 15.

Вернуться

63

Жилинский А. А. Крайний Север… С. 248.

Вернуться

64

Алексей Александрович Жилинский (1891–1962) родился в семье старшего воинского начальника Мезенского уезда. Учился в Архангельской гимназии, в 1910 году был исключен за участие в революционном кружке. После этого работал матросом-рыбаком, плавал штурманом на парусных и моторных судах. Позднее окончил Архангельское торгово-мореходное училище. С 1914 года руководил изучением морских промыслов в Белом и Баренцевом морях. В 1920–1924 годах А. А. Жилинский заведовал Архангельским отделом Северной научно-промысловой экспедиции, руководил морским зверобойным промыслом Внешторга в северных водах. С 1935 по 1941 год работал заведующим отделом техники рыбодобычи и капитаном флота ВНИРО на Каспии. Во время Великой Отечественной войны работал на озере Балхаш начальником промразведки Госрыбтреста и заведующим отделом техники рыбодобычи Балхашского отделения ВНИОРХ. В 1946 году перевелся в Петрозаводск, где получил премию Министерства рыбной промышленности за внедрение в рыбное хозяйство Карелии новых методов рыбодобычи. С 1952 года работал в секторе зоологии КФ ФАН СССР. Автор работ, обосновывающих необходимость освоения Мурмана, развития различных видов промысла (китового, акульего), создания на Кольском полуострове рыбопромысловой инфраструктуры. Куратов А. А. Жилинские // Поморская энциклопедия / Гл. ред. В. Н. Булатов; сост. А. А. Куратов. Т. 1: История Архангельского Севера. Архангельск, 2001. С. 158; Огрызко В. В. Североведы России: материалы к биографическому словарю. М., 2007. С. 166; Кольская энциклопедия: В 5 т. Т. 2. Е – К / Гл. ред. А. Н. Виноградов. СПб.; Апатиты, 2009.

Вернуться

65

Жилинский А. А. Россия на севере. С. 3.

Вернуться

66

Там же.

Вернуться

67

Вахтин Н. Б. Арктика: слово и дело // Новый мир. 2017. № 11. С. 175–182.

Вернуться

68

Визе В. Ю. Краткий исторический обзор исследования Земли Франца Иосифа // Земля Франца Иосифа. М., 1930. С. 5.

Вернуться

69

Визе В. Ю. История исследования советской Арктики: Баренцево и Карское моря. Архангельск, 1932. С. 102–108; Визе В. Ю. Северный морской путь. М.; Л., 1940. С. 33.; Визе В. Ю. Моря советской Арктики… С. 142.

Вернуться

70

Боднарский М. С. Великий северный морской путь: историко-географический очерк открытия Северо-восточного прохода. М.; Л., 1926. С. 115, 125.

Вернуться

71

Источники, послужившие для составления статистических материалов, относящихся к Северному морскому пути. Екатеринбург, 1919. С. 6.

Вернуться

72

Гассерт К. История полярных путешествий. Берлин, 1923. С. 104; Armstrong T. The Northern Sea Route, Soviet Exploitation of the North-East Passage. Cambridge, 1952. P. 4–9; McCannon J. Red Arctic: Polar Exploration and the Myth of the North in the Soviet Union, 1932–1939. N. Y., 1998. P. 18.

Вернуться

73

Лебедев Н. К. Ценою жизни к северу: Очерки по истории завоевания севера за последние четыре века. М., 1929. С. 55; Зингер М. Э. На север! (По морям и рекам). М., 1930. С. 42.

Вернуться

74

Владимиров Е. И. Героический рейс шхуны «Утренняя заря». Л.; М., 1940. С. 16–17.

Вернуться

75

Воеводин Н. Морской путь в Сибирь // Советский Север. 1930. № 3. С. 65.

Вернуться

76

Там же. С. 68.

Вернуться

77

Пыжиков А. В., Данилов А. А. Рождение сверхдержавы. 1945–1953 годы. М., 2002. С. 173–174, 185.

Вернуться

78

Егоров К. Д. За русский Север: из истории освоения русского Севера и борьбы с иноземными агрессорами за Северные морские пути. Мурманск, 1957. С. 39, 43.

Вернуться

79

Калеменева Е. А. Смена моделей освоения советского севера в 1950-е гг. Случай Комиссии по проблемам Севера // Сибирские исторические исследования. 2018. № 2. С. 181–200.

Вернуться

80

«Этот [М. К. Сидоров] крупный капиталист, наживший миллионное состояние на удачной организации золотых приисков, был наделен прогрессивными чертами, свойственными буржуазии в период ее борьбы за развитие нового капиталистического способа производства. М. К. Сидоров был горячим энтузиастом Севера… С этого момента и началась упорная борьба Сидорова с косным чиновническо-бюрократическим аппаратом царизма, стремившимся задушить всякое новое, жизнеспособное начинание. Это был типичный эпизод борьбы полицейско-крепостнического государства с развивающимся новым капиталистическим способом производства». Пробст А. Е. Из истории добычи и переработки нефти на Ухте // Летопись Севера. Т. II. М., 1957. С. 180, 181.

Вернуться

81

Фрейдин Иона Лазаревич (1896–1991) – географ, экономист, кандидат экономических наук (1938), доктор географических наук (1956), доцент (1934), старший научный сотрудник (1947). Окончил Минское реальное училище, факультет общественных наук Ленинградского государственного университета (1925). С 1918 года – сотрудник уездного продовольственного комиссариата, в 1919–1922 годах – доброволец, боец, инструктор политотдела в Красной армии на Северном фронте; в 1926–1934 – сотрудник Планового экономического управления, с 1932 – преподаватель Московского финансово-экономического института, сотрудник Наркомата тяжелой промышленности и Госплана СССР, преподаватель Московского государственного университета; в 1962–1972 – сотрудник отдела экономических исследований Кольского филиала Академии наук СССР; в 1972–1985 – консультант Центрального экономического научно-исследовательского института Госплана РСФСР. Специалист в области проблем ресурсного, промышленного и транспортного освоения Севера России. Автор более ста научных и научно-популярных работ. Руководитель исследований по составлению схемы перспективного развития и размещения производительных сил Мурманской области. Кольская энциклопедия: В 5 т. Т. 5. У – Я / Гл. ред. В. П. Петров. Мурманск, 2016.

Вернуться

82

Фрейдин И. Л. Борьба за морской путь на Печору // Летопись Севера. Т. II. М., 1957. С. 215.

Вернуться

83

Там же. С. 207, 209, 211.

Вернуться

84

Белов М. И. История открытия и освоения Северного морского пути: Т. 1: Арктическое мореплавание с древнейших времен до середины XIX века. М., 1956. С. 462.

Вернуться

85

Пинхенсон Д. М. История открытия и освоения Северного морского пути: Т. 2: Проблема Северного морского пути в эпоху капитализма. Л., 1962. С. 61.

Вернуться

86

Пасецкий В. М. Нильс Адольф Эрик Норденшельд. М., 1979. С. 50–54, 103–108, 143.

Вернуться

87

Фрейдин И. Л. Михаил Константинович Сидоров // Летопись Севера. Т. V. М., 1971. С. 248–264.

Вернуться

88

Кумок Я. Н. Губкин. М., 1968. С. 36–37.

Вернуться

89

Неплюев П. А. «Если человек равнодушен к памятникам истории своей страны, значит, он равнодушен к своей стране»: историографический обзор историко-культурного активизма в позднесоветский период // Культурный код. 2020. № 3. С. 38–49; Козлов В. Ф. «Огосударствленное» краеведение. История и уроки (по страницам журнала «Советское краеведение». 1930–1936) // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2013. № 9. С. 53–83.

Вернуться

90

Пыстин М. С. Печора. Сыктывкар, 1979; Королев В. Н. России беспокойный гражданин: [Об исследователе и инициаторе освоения Севера России М. К. Сидорове, 1823–1887 гг.]. Сыктывкар, 1987.

Вернуться

91

Омельчук А. К. Зов Арктики. Свердловск, 1980.

Вернуться

92

Johnson E. D. How St. Petersburg Learned to Study Itself: The Russian Idea of Kraevedenie. University Park, PA, 2006. P. 3–8.

Вернуться

93

Митрохин Н. Русская партия: движение русских националистов в СССР. 1953–1985 гг. М., 2003.

Вернуться

94

Пикуль В. С. Михаил Константинович Сидоров // Пикуль В. С. Из старой шкатулки. Миниатюры. Л., 1976. С. 238.

Вернуться

95

В обобщающем двухтомном исследовании «История предпринимательства в России» их имена даже не упоминаются. История предпринимательства в России. От средневековья до середины XIX века. М., 2000; История предпринимательства в России. Вторая половина XIX – начало XX века. М., 1999. Примечательно, что В. Н. Латкин и М. К. Сидоров не попали в поле зрения и Ю. Слезкина, автора фундаментальной работы: Слезкин Ю. Арктические зеркала.

Вернуться

96

Варфоломеев Л. А. Ревнитель Севера: Михаил Константинович Сидоров // Стезею Ломоносова: северяне – выдающиеся деятели науки и культуры. Архангельск, 2001. С. 8–9; Борозинец Л. Г. Роль М. К. Сидорова в освоении Печорского края // Экспедиции и научные исследования Ухтинского района и Коми края. (Материалы 4-й городской научно-практической конференции. Ухта, 17–18 апреля 2003 г.). Киров, 2003. С. 18–22; Гончаров А. Е. Роль М. К. Сидорова в освоение Северного морского пути // Культурно-историческая среда и предпринимательство Сибири. Материалы III межрегиональной научно-практической конференции, посвященной Международному дню памятников и исторических мест. Красноярск, 2008. С. 172–179; Гончаров А. Е. Михаил Константинович Сидоров и неразрешенная проблема сибирского Севера // Енисейский Север: История и современность: Сб. науч. ст. Красноярск, 2011. Вып. 1. С. 75–76.

Вернуться

97

Гончаров А. Е. Россия в Арктике: История изучения и освоения (К 200-летию со дня рождения Михаила Константиновича Сидорова). От редактора // Исторический курьер. 2023. № 6. С. 9.

Вернуться

98

Петров Б. М. Патриот Севера // Сто знаменитых красноярцев / Автор проекта и составитель В. В. Чагин. Красноярск, 2003. С. 38–42; Ламин В. А., Ноздрин Г. А. Сибирский купец Михаил Константинович Сидоров // Личность в истории Сибири XVIII–XX веков: Сборник биографических очерков. Новосибирск, 2007. С. 113–123.

Вернуться

99

Мешалкин П. Н. Меценатство и благотворительность сибирских купцов-предпринимателей, вторая половина XIX – начало XX вв. Красноярск, 1995; Беспалова Ю. М. Западносибирские предприниматели второй половины XIX – начала XX вв.: имена, биографии, судьбы. Тюмень, 2002. С. 73–81.

Вернуться

100

Чистяков Н. С. Сидоров Михаил Константинович // Енисейский энциклопедический словарь / Гл. ред. Н. И. Дроздов. Красноярск, 1998 С. 563; Ламин В. А. Сидоров Михаил Константинович // Историческая энциклопедия Сибири: В 3 т. / Рос. акад. наук, Сиб. отд-ние, Ин-т истории; гл. ред. В. А. Ламин. Новосибирск, 2010. Т. 3. С. 108–109; Ноздрин Г. А. Сидоров Михаил Константинович // Энциклопедический словарь по истории купечества и коммерции Сибири: В 2 т. / Отв. ред. Д. Я. Резун; Российская акад. наук, Сибирское отд-ние, Ин-т истории. Новосибирск, 2013. Т. 2. С. 261–262 и др.

Вернуться

101

Терюков А. И. В. М. Флоринский и М. К. Сидоров // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. № 2 (22). С. 199–202; Сергиенко Т. Ю. Михаил Константинович Сидоров и Туруханский край // Полярные чтения на ледоколе «Красин». СПб., 2017. С. 251–259; Макеев А. В. М. К. Сидоров и опыт экономической выставочной деятельности в интересах регионального развития // Подільський науковий вісник. 2020. № 1 (13). С. 40–47 и др.

Вернуться

102

Ламин В. А., Ноздрин Г. А. Сибирский купец. С. 113.

Вернуться

103

Быконя Г. Ф., Федорова В. И., Бердников Л. П. Красноярск в дореволюционном прошлом (XVII–XIX века). Красноярск, 1990. С. 155.

Вернуться

104

Победители конкурса «Енисей. РФ. 2013». http://sjkrsk.ru/pobediteli-konkursa-enisej-rf-2013/. Фильм «Сумасшедший Сидоров». https://www.youtube.com/watch?v=KkH4WtcOYQE (дата обращения 01.05.2025).

Вернуться

105

«Тот самый Сидоров». http://www.chumoteka.ru/2019/01/subbotnij-kinozal-tot-samyj-sidorov.html (дата обращения 01.05.2025).

Вернуться

106

Богданов И. А. Петербургская фамилия.

Вернуться

107

Василий Николаевич Латкин (1809/10–1867): к 200-летию со дня рождения: дайджест публикаций о В. Н. Латкине / ГУ «Национальная библиотека Республики Коми», Отдел краеведческой и национальной литературы; Коми республиканская общественная организация «Центр биосферного воспитания „Биарма“»; составители: Е. П. Березина, Н. В. Гурьева. Сыктывкар, 2009.

Вернуться

108

Рощевская Л. П. Архивные документы о предпринимателе XIX века В. Н. Латкине и его семье // Отечественные архивы. 2011. № 1. С. 35–44; Терюков А. И. История этнографического изучения народов коми. СПб., 2011.

Вернуться

109

Комлева Е. В. Предпринимательская и общественная деятельность красноярского купца Михаила Константиновича Сидорова в отражении материалов Российского государственного исторического архива // Вестник Томского государственного университета. История. 2022. № 75. С. 45–52; Чуракова О. В. Проблемы развития Севера России в творческом наследии Михаила Константиновича Сидорова // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 107–121; Санакина Т. А. Архивные документы о жизни и деятельности Михаила Константиновича Сидорова (к 200-летию со дня рождения) // Памятные даты Архангельской области. 2023: календарь. Архангельск, 2022. С. 69–82 и др.

Вернуться

110

Комлева Е. В. Родина М. В. Ломоносова – деревня Денисовка глазами красноярского купца М. К. Сидорова (1865 г.) // Журнал Сибирского федерального университета. Гуманитарные науки. 2023. № 16 (12). С. 2113–2120.

Вернуться

111

Туман-Никифорова И. О. Открытие Северного морского пути: М. К. Сидоров // Арктика 2018: Международное сотрудничество, экология и безопасность, инновационные технологии и логистика, правовое регулирование, история и современность. Красноярск, 2018. С. 116; Копцева Н. П., Дегтяренко К. А., Колесник М. А., Ермаков Т. К. Значение научной деятельности М. К. Сидорова (1823–1887) для освоения северных территорий Российской империи // Былые годы. 2024. № 19 (3). С. 1189–1199.

Вернуться

112

Хесли Э. Сибирская эпопея / Пер. с фр. Е. Э. Бабаева. М., 2021. С. 584.

Вернуться

113

Renner A. Nordostpassage: Geschichte eines Seewegs. Hamburg, 2024. S. 103–106.

Вернуться

114

Гончаров А. Е. История коммерческих экспедиций Северного морского пути: 1870-е – 1890-е гг.: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02; Кемер. гос. ун-т. Кемерово, 2013; Nielsen J. P., Goncharov A.Ye., Krasnikova O. A. From Northeast Passage… P. 179–268.

Вернуться

115

Поморские чтения: Сб. материалов IV межрегиональных научных «Поморских чтений» 4–5 февраля 2023 г. г. Мезень, Архангельская область. Архангельск, 2023.

Вернуться

116

Гончаров А. Е. Россия в Арктике… С. 8, 9. С. 8–10.

Вернуться

117

Коноплев А. В. К истории лоцманов в устье реки Печоры // Труды Архангельского центра Русского географического общества. Т. 10. Архангельск, 2022. С. 117–128; Санакина Т. А. Материалы к родословной М. К. Сидорова и его семьи: по документам Государственного архива Архангельской области // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 13–25; Едовин А. Г. Вологодские корни М. К. Сидорова // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 26–30; Минаева Т. С. «Генерал-губернатор Новой Земли» (М. К. Сидоров как вдохновитель развития зверобойных промыслов на Севере России) // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 31–41; Комлева Е. В. «Под судом был и состою»: М. К. Сидоров и региональная администрация (1840–1870-е годы) // Исторический курьер. 2023. № 6 (32). С. 95–106; Комлева Е. В. «Я вознамерился составить духовное завещание»: последняя воля купца М. К. Сидорова (вторая половина XIX века) // Исторический курьер. 2024. № 3 (35). С. 268–285.

Вернуться

118

См.: Grace Sh. Canada and the Idea of North. Montreal, 2001; Davidson P. The Idea of North. L., 2005 и др.

Вернуться

119

Райт Дж. К. Географические представления в эпоху крестовых походов: Исследование средневековой науки и традиции в Западной Европе. М., 1988. С. 25, 146, 277; Day A. Historical Dictionary of the Discovery and Exploration of the Northwest Passage. Lanham, MD, 2006. P. 177; Lois C. Terrae Incognitae: Mapping the Unknown. Leiden, 2025. P. 84–87. Автор выражает признательность за консультацию по этому вопросу медиевисту, руководителю Seminarium de Lingva Latina Федору Сергеевичу Корандею.

Вернуться

120

Арабская система семи климатов была результатом переработки системы Птолемея на основе персидских источников. Ее автором считается Аль-Хорезми (ок. 783 – ок. 850), изложивший свои взгляды на устройство мира в сочинении «Книга картины Земли». Пак Х. Карты китайского и мусульманского мира. Кросс-культурный обмен в домодерной Азии. СПб., 2023. С. 109.

Вернуться

121

Калинина Т. М. Крайний север в воззрениях средневековых арабских географов // Россия в глобальном мире. 2017. № 10. C. 504.

Вернуться

122

Космологические произведения в книжности Древней Руси: В 2 ч. Ч. II. Тексты плоскостно-комарной и других космологических традиций. СПб., 2009. С. 9.

Вернуться

123

Топоров В. Н. Древо Мировое // Мифы народов мира: Энциклопедия: В 2 т. / Гл. ред. С. А. Токарев. М., 1980. С. 398–406.

Вернуться

124

Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996. С. 144.

Вернуться

125

Мельникова Е. А. Образ мира. Географические представления в средневековой Европе. М., 1998. С. 87.

Вернуться

126

Sweet V. Rooted in the Earth, Rooted in the Sky: Hildegard of Bingen and Premodern Medicine. N. Y., 2006.

Вернуться

127

Тайлор Э. Первобытная культура. М., 1989. С. 182.

Вернуться

128

Райт Дж. К. Географические представления… С. 174, 374.

Вернуться

129

Калинина Т. М. Крайний север… C. 507.

Вернуться

130

Nansen F. In Northern Mists: Arctic Exploration in Early Times: in 2 vols. N. Y., 1911. Vol. 1. P. 159.

Вернуться

131

См.: Kaalund N. K. L., Woitkowitz J. «Ancient Lore with Modern Appliances»: Networks, Expertise, and the Making of the Open Polar Sea, 1851–1853 // The British Journal for the History of Science. 2021. № 54 (3). P. 277–299.

Вернуться

132

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада: Принципы и методы / Пер. с англ. Н. П. Локман. М., 2014. С. 28.

Вернуться

133

Криничная Н. А. Русская мифология: Мир образов фольклора. М., 2004. С. 927.

Вернуться

134

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу: Мифы, поверья и суеверия славян: В 3 т. Т. 3. М., 2002. С. 29.

Вернуться

135

Тайлор Э. Первобытная культура… С. 499.

Вернуться

136

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 60.

Вернуться

137

Крылова И. В. Образ Севера в эпосах «Эдда» и «Калевала» // Сотрудничество и соперничество в циркумполярном регионе: история и современность: Сб. науч. ст. / Под общ. ред. О. В. Зарецкой. Архангельск, 2015. С. 18.

Вернуться

138

Гондатти Н. Л. Следы язычества у инородцев Северо-западной Сибири. М., 1888. Течение священной мировой реки (в данном случае – Оби) точно совпадало с направлением юг – север, которое определяло основной вектор горизонтальной модели мира. Павлинская Л. Р. Реки Сибири // Реки и народы Сибири. СПб., 2007. С. 48.

Вернуться

139

Жамцарано Ц. Ж. Путевые дневники, 1903–1907 гг. Улан-Удэ, 2001. С. 103.

Вернуться

140

Подосинов А. В. Ex oriente lux! Ориентация по странам света в архаических культурах Евразии. М., 1999. С. 545.

Вернуться

141

Содномпилова М. М. Мир в традиционном мировоззрении и практической деятельности монгольских народов. Улан-Удэ, 2009. С. 50.

Вернуться

142

Косарев М. Ф. Основы языческого миропонимания: по сибирским археолого-этнографическим материалам. М., 2008. С. 137.

Вернуться

143

Скотт Дж. Против зерна: глубинная история древнейших государств / Пер. с англ. И. Троцук. М., 2021. С. 251. Дж. Скотт опирается на рассуждения Оуэна Латтимора.

Вернуться

144

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 152.

Вернуться

145

Еманов А. Г. Север и Юг в истории коммерции: На материалах Кафы XIII–XV вв. Тюмень, 1995. С. 3.

Вернуться

146

Буркхардт Т. Сакральное искусство… С. 59.

Вернуться

147

Оболенский Д. Д. Византийское Содружество Наций. Шесть византийских портретов. М., 2012.

Вернуться

148

Козлов С. А. Какой пространственный опыт отражает летописный «Путь из варяг в греки»: мореходный или сухопутный? // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2: Гуманитарные науки. 2023. Т. 25. № 2. С. 26–41.

Вернуться

149

Повесть временных лет / Пер. с древнерус. Д. С. Лихачева, О. В. Творогова; коммент. и статьи А. Г. Боброва, С. Л. Николаева, А. Ю. Чернова, А. М. Введенского, Л. В. Войтовича, С. В. Белецкого. СПб., 2012. С. 11–12. С. А. Козлов полагает, что автором описания «Пути из варяг в греки» был митрополит Ефрем Переяславский. Козлов С. А. Какой пространственный опыт отражает летописный «Путь из варяг в греки»… С. 26–41.

Вернуться

150

Эткинд А. Природа зла. Сырье и государство. М., 2020. С. 25, 29, 41–42, 236.

Вернуться

151

Борисов Н. С. Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света: Россия в 1492 году от Рождества Христова, или в 7000 году от Сотворения мира. М., 2017. С. 136.

Вернуться

152

Борисов Н. С. Повседневная жизнь. С. 136.

Вернуться

153

Черкасова М. С. Северная Русь: история сурового края XIII–XVII вв. М., 2017. С. 49.

Вернуться

154

Борисов Н. С. Повседневная жизнь. С. 152.

Вернуться

155

Слово о погибели Русской земли // Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 5: XIII век. СПб., 1997. С. 90.

Вернуться

156

Макаров Н. А. Русский Север: таинственное средневековье. М., 1993. «Ведь оно у нас так-то никогда не живет, чтобы покойно стояло, как в ведре бы, примерно, али в кадке, – говорили о Белом море местные жители литератору-путешественнику С. В. Максимову в 1856 году. – Все зыбит, все шевелится, все этот колышень в нем ходит, как вот и теперь бы взять. Нет ему так-то ни днем, ни ночью покою: из веков уж знать такое, с той самой поры, как Господь его Бог в нашей сторонушке пролиял». Максимов С. В. Год на Севере. Т. I. Белое море и его прибрежья. СПб., 1859. С. 72.

Вернуться

157

Послание Василия Новгородского Федору Тверскому о рае // Памятники литературы древней Руси XIV – середина XV века / Сост. и общ. ред. Л. А. Дмитриева, Д. С. Лихачева; вступ. ст. Д. С. Лихачева; подбор ил. О. А. Белобровой. М., 1981. С. 44; Борисов Н. С. Повседневная жизнь. С. 152.

Вернуться

158

Рябинин Е. А. К этнической истории Русского Севера (чудь заволочская и славяне) // Русский Север. К проблеме локальных групп. СПб., 1995. С. 36.

Вернуться

159

Селин А. А. Ладога при московских царях. СПб., 2008. С. 6.

Вернуться

160

Эткинд А. Внутренняя колонизация. С. 84, 112.

Вернуться

161

Слезкин Ю. Арктические зеркала. С. 29–31; Tucker J. R., Kraikovski A., Lajus J. Russia, the First Arctic Empire, 1000–1917 // The Cambridge History of the Polar Regions / Ed. by Adrian Howkins, Peder Roberts. Cambridge, 2023. P. 153–180.

Вернуться

162

Чернышов С. А. Строгановское «Присоединение Сибири» в военно-хозяйственных и коммуникативных практиках // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Сер.: Гуманитарные и социальные науки. 2023. Т. 23. № 3. С. 36–46.

Вернуться

163

Слезкин Ю. Арктические зеркала. С. 30.

Вернуться

164

Филюшкин А. И. Первое противостояние России и Европы: Ливонская война Ивана Грозного. М., 2018.

Вернуться

165

Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Т. I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. М., 2015. С. 380.

Вернуться

166

Книга о великом и могущественном царе России и князе Московском, о принадлежащих ему владениях, о государственном строе и о товарах его страны, написанная Ричардом Ченслором // Северные ворота России. Сообщения путешественников XVI–XVIII веков об Архангельске и Архангельской губернии. М., 2009. С. 15; Каштанов С. М. На путях к Москве (по запискам англичан середины XVI в.) // Каштанов С. М. Очерки региональной истории и исторической географии Русского государства XV–XVII вв. Т. 1. Северо-Восточная Русь. М., 2018. С. 15–39.

Вернуться

167

Виане Б. Путешествие Жана Соважа в Московию в 1586 году. Открытие Арктики французами в XVI веке. М., 2017. С. 281–282.

Вернуться

168

Толстой Ю. В. Обзор первых сорока лет сношений между Россией и Англией (1553–1593). СПб., 1875.

Вернуться

169

В период Смутного времени английское правительство разработало план колонизации Белого поморья, но не успело даже приступить к его реализации по причине окончания Смуты. Dunning C. A «Singular Affection» for Russia: Why King James Offered to Intervene in the Time of Troubles // Russian History. 2007. Vol. 34. № 1. P. 277–302; Green C. R. John Dee, King Arthur, and the Conquest of the Arctic // The Heroic Age. A Journal of Early Medieval Northwestern Europe. № 15. 2012. October.

Вернуться

170

Велувенкамп Я. В. Архангельск. Нидерландские предприниматели в России. 1550–1785. М., 2006; Виане Б. Путешествие Жана Соважа.

Вернуться

171

Описание Российской империи в историческом, географическом и статистическом отношениях с картами губернии, планами городов и рисунками. Кн. II. Архангельская губерния. СПб., 1845. С. 11.

Вернуться

172

Эткинд А. Внутренняя колонизация. С. 127.

Вернуться

173

Эткинд А. Природа зла. С. 25.

Вернуться

174

Коллманн Н. Ш. Россия и ее империя, 1450–1801 / Пер. с англ. Владимира Петрова. Бостон; СПб., 2023. С. 92.

Вернуться

175

Виане Б. Путешествие Жана Соважа. С. 7.

Вернуться

176

Добрыднев В. А. Поморье и колонизация Западной Сибири: конец XVI – начало XVIII вв.: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02; Поморский. гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. Архангельск, 2003.

Вернуться

177

Никонов С. А. «Кто в море не ходил, тот Богу не маливался»: промысловая колонизация Мурманского берега и Новой Земли крестьянами и монастырями Поморья в XVI–XVIII вв. М.; СПб., 2020. С. 162.

Вернуться

178

Курлански М. Треска: биография рыбы, изменившей мир. М., 2017. С. 341.

Вернуться

179

Монахан Э. Сибирские купцы… С. 86–87.

Вернуться

180

Записка о путешествии в Россию Жана Соважа Дьеппского, в 1586 году // Северные ворота России. Сообщения путешественников XVI–XVIII веков об Архангельске и Архангельской губернии. М., 2009. С. 42.

Вернуться

181

Книга о великом и могущественном царе… С. 15.

Вернуться

182

Записка о путешествии в Россию Жана Соважа… С. 41.

Вернуться

183

Книга о великом и могущественном царе… С. 16.

Вернуться

184

Путь водою, открытый нами, Томасом Соутэмом и Джоном Спарком, от города Колмогор через западный конец бухты Св. Николая до города Новгорода в России с прибавлением некоторых подробностей, касающихся пути и расстояний в милях, как это следует ниже // Северные ворота России. Сообщения путешественников XVI–XVIII веков об Архангельске и Архангельской губернии. М., 2009. С. 31.

Вернуться

185

Записка о путешествии в Россию Жана Соважа… С. 41.

Вернуться

186

Трактат Иоганна Фабри «Религия московитов» // Россия и Германия. Вып. 1. М., 1998. С. 10–45.

Вернуться

187

Полное собрание русских летописей. Т. 29 / Отв. ред. акад. М. Н. Тихомиров. М., 1965. С. 233.

Вернуться

188

Виане Б. Путешествие Жана Соважа. С. 280.

Вернуться

189

Кивельсон В. Картографии царства: Земля и ее значения в России XVII века. М., 2012. С. 245.

Вернуться

190

[Николай Надеждин]. Великая Россия // Энциклопедический лексикон. Т. 9. Вар – Вес. СПб., 1837. С. 263.

Вернуться

191

Сибирь в составе Российской империи. М., 2007. С. 209.

Вернуться

192

Эткинд А. Природа зла. С. 169–170.

Вернуться

193

Аракчеев В. А. Власть и «земля»: Правительственная политика в отношении тяглых сословий в России второй половины XVI – начала XVII века. М., 2014.

Вернуться

194

Кондрескул А. М. Поморье в политике реформ Ивана Грозного // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 5. С. 13–18.

Вернуться

195

Виане Б. Путешествие Жана Соважа. С. 262.

Вернуться

196

Вершинин Е. В. Русская колонизация Северо-Западной Сибири в конце XVI–XVII вв. Екатеринбург, 2018. С. 90, 92.

Вернуться

197

Кроули Р. Завоеватели. Как португальцы построили первую мировую империю. М., 2017. С. 30.

Вернуться

198

Устюжский Летописный Свод: (Архангелогородский Летописец) / Подготовка к печати и ред. К. Н. Сербиной; Акад. наук СССР. Ин-т истории. Ленингр. отд-ние. М.; Л., 1950. С. 94.

Вернуться

199

Контев А. В. Первые изображения реки Обь на западноевропейских картах // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2021. Т. 66. Вып. 3. С. 971–989.

Вернуться

200

Spies M. Arctic Routes to Fabled Lands: Olivier Brunel and the Passage to China and Cathay in the Sixteenth Century. Amsterdam, 1997. Первенство Оливье Брюнеля в открытии европейцами Оби отрицалось советскими авторами в период кампании по борьбе с «низкопоклонством перед Западом». Красинский Г. О «путешествиях» Оливера Брюнеля на реку Обь (об одном историческом мифе) // Вопросы истории. 1950. № 2. С. 93–98.

Вернуться

201

Студитский Ф. Д. История открытия морского пути. Ч. 1. С. 6.

Вернуться

202

Вершинин Е. В. Русская колонизация… С. 91, 94, 189.

Вернуться

203

Русская историческая библиотека. СПб., 1875. Т. 2. Стб. 1049–1075. Вопреки получившему широкое распространение в последней четверти XIX века в российской либеральной публицистике тезису о закрытии морского пути в Сибирь как главной причине упадка Мангазеи, последний был связан прежде всего с открытием более удобных путей в Восточную Сибирь и развитием русского земледелия в более южных районах. Александров В. А. Русское население Сибири XVII – начала XVIII в. М., 1964. С. 24–32.

Вернуться

204

Bassin M. Expansion and Colonialism on the Eastern Frontier: Views of Siberia and the Far East in Pre-Petrine Russia // Journal of Historical Geography. 1988. Vol. 14 (1). P. 11.

Вернуться

205

Кивельсон В. Картографии царства. С. 188.

Вернуться

206

Hechter M. Internal Colonialism: the Celtic Fringe in British National Development, 1536–1966. Berkeley, 1977. Подробнее о Сибири как внутренней колонии Сибири см.: Ядринцев Н. М. Сибирь, как колония: К юбилею трехсотлетия: Современное положение Сибири. Ее нужды и потребности. Ее прошлое и будущее. СПб., 1882; Замятина Н. Ю. Зона освоения (фронтир) и ее образ в американской и русской культурах // Общественные науки и современность. 1998. № 5. С. 75–89; Ремнев А. В. Внутренняя геополитика Азиатской России конца XIX – начала XX вв. // Демографическое пространство Азии: история, современность, гипотезы будущего. Новосибирск, 2011. С. 184–203; Храмов А. В. Колониальная изнанка европейского костюма. Заметки о внутреннем колониализме в Российской империи (XVIII – начало XX века) // Вопросы национализма. 2012. № 10. С. 71–105; Эткинд А. Внутренняя колонизация; Плат Т. Внутренняя или внешняя колонизация? Цели и средства торговой политики России в XVIII в. // Петербургский исторический журнал. 2015. № 1. С. 5–15.

Вернуться

207

Кивельсон В. Картографии царства. С. 251.

Вернуться

208

Анисимов Е. А. Петр Великий: личность и реформы. СПб., 2009. С. 385; Кияшко Я., Клейтман А. История строительства первого Волго-Донского канала Петра Великого // Quaestio Rossica. 2023. № 11 (3). С. 805–820.

Вернуться

209

Анисимов Е. А. Петр Великий. С. 63; Аваков П. А. Азовский проект Петра I: Северо-Восточное Приазовье во внешней и внутренней политике России конца XVII – начале XVIII века. СПб., 2023.

Вернуться

210

Анисимов Е. А. Петр Великий. С. 90.

Вернуться

211

Беспамятных Ю. Н. Архангельск накануне и в годы Северной войны 1700–1721. СПб., 2010. С. 325, 360.

Вернуться

212

Никонов С. А. «Кто в море не ходил, тот Богу не маливался»… С. 137.

Вернуться

213

Там же. С. 408.

Вернуться

214

Коллманн Н. Ш. Россия и ее империя… С. 640.

Вернуться

215

Жуков К. А. Восточная титулатура Петра I в Астраханском манифесте от 15 июля 1722 г. // Тюркологический сборник. 2011–2012: Политическая и этнокультурная история тюркских народов и государств / Ред. кол. С. Г. Кляшторный (пред.), Т. И. Султанов, В. В. Трепавлов. М., 2013. С. 144.

Вернуться

216

Анисимов Е. А. Петр Великий. С. 340, 342.

Вернуться

217

Катанаев Г. Е. Князь Матвей Петрович Гагарин. Генеральный президент Сибирского приказа и сибирских провинций судия. Московский комендант и всея Сибири губернатор. (Первый сибирский автономист): Сибирь эпохи Петра Великого / Государственное учреждение «Государственный архив Омской области»; сост. Л. И. Огородникова. Тюмень, 2005.

Вернуться

218

Самойлов Н. А. Вклад Петра Великого в социокультурное взаимодействие России со странами Восточной Азии // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2021. Т. 43. № 6. С. 65–76.

Вернуться

219

Анисимов М. Ю., Доля С. В., Сдвижков Д. А. Россия в глобальном конфликте XVIII века. Семилетняя война (1756–1763) и российское общество. М., 2023. С. 13.

Вернуться

220

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 241, 409.

Вернуться

221

Кара-Мурза А. А. Россия как «Север». С. 121–122; Tucker J. R., Kraikovski A., Lajus J. Russia, the First Arctic Empire, 1000–1917 // The Cambridge History of the Polar Regions / Ed by Adrian Howkins, Peder Roberts. Cambridge, 2023. P. 153–180.

Вернуться

222

См.: Долинин А. А. Северная Семирамида. Примечания к докладу «Пушкин и Байрон: новые замечания к старой теме», прочитанному на Тыняновских чтениях 2006 года и, кажется, понравившемуся Кириллу Юрьевичу Рогову* // Кириллица, или Небо в алмазах: Сборник к 40-летию Кирилла Рогова. http://www.ruthenia.ru/document/539839.html (дата обращения 30.03.2025) (*внесен Минюстом РФ в реестр иноагентов).

Вернуться

223

Сохе W. Travels into Poland, Russia, Sweden, and Denmark: Interspersed with Historical Relations and Political Inquiries. L., 1785.

Вернуться

224

Мезин С. А. Дидро и цивилизация России. М., 2018. С. 190–191.

Вернуться

225

«Et si je me laissais entrainer sous le pôle», – писал он Ф. Гено де Монбейяру 5 февраля 1767 года. Там же. С. 79.

Вернуться

226

Мезин С. А. Дидро… С. 56.

Вернуться

227

Крафт Г. В. Подлинное и обстоятельное описание построенного в Санкт-Петербурге в январе месяце 1740 года Ледяного Дома и всех находившихся в нем домовых вещей и уборов с приложенными при том гридорованными фигурами, также и некоторыми примечаниями о бывшей в 1740 году во всей Европе жестокой стуже. [Санкт-Петербург], 1741. Отправившиеся на покорение Северного полюса герои популярного романа Жюля Верна «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» построили собственный ледяной дом, вдохновляясь приведенным академиком Г. В. Крафтом описанием санкт-петербургского ледяного дома. Жюль Верн. Путешествие и приключения капитана Гаттераса // Жюль Верн. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 3. М., 1985. С. 251–252.

Вернуться

228

Кара-Мурза А. А. Концепция «русского северянства» С. 187–194; Кара-Мурза А. А. Россия как «Север». С. 121–134.

Вернуться

229

Там же. С. 121–122.

Вернуться

230

Там же. С. 121–134.

Вернуться

231

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 35–36.

Вернуться

232

Письмо Вольтера Екатерине II от 27 фев. 1767 г. // Вольтер и Екатерина II: [переписка]. СПб., 1882. С. 16.

Вернуться

233

Мезин С. А. Дидро… С. 188.

Вернуться

234

Вульф Л. Размышления о Сибири и Тихоокеанском регионе: взгляд эпохи Просвещения с периферии // Центр и периферии европейского мироустройства / Отв. сост. А. В. Доронин. М., 2014. С. 188.

Вернуться

235

Гриффитс Д. Екатерина II и ее мир: Статьи разных лет / Пер. с англ. Е. Леменевой и А. Митрофанова. М., 2013. С. 420.

Вернуться

236

Анисимов М. Ю., Доля С. В., Сдвижков Д. А. Россия в глобальном конфликте… С. 11.

Вернуться

237

Долгий XVIII век и становление модернизационной империи // Ab Imperio. 2015. № 1. С. 328.

Вернуться

238

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, 2004.

Вернуться

239

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. С. 36.

Вернуться

240

Гриффитс Д. Екатерина II… С. 375–376.

Вернуться

241

Граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский. Письмо к Г. Р. Державину (1794 г.) // Русская старина. 1890. Т. 66. С. 135.

Вернуться

242

Карамзин Н. М. Письма… С. 84.

Вернуться

243

Там же. С. 322.

Вернуться

244

Карамзин Н. М. Письма… С. 140.

Вернуться

245

Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 256–257.

Вернуться

246

См.: Гладышев А. В. 1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов. М., 2019. Почти полвека спустя находившийся в служебной командировке в Лондоне капитан-лейтенант И. А. Шестаков (1820–1888), в будущем управляющий Морским министерством (1882–1888), стал свидетелем того, как в Англию пришла новость о разгроме турецкой эскадры российским Черноморским флотом под командованием вице-адмирала П. С. Нахимова 18 (30) ноября 1853 года: «Был истинно декабрьский лондонский день: туман, хоть режь ножом, и всякое движение экипажей прекратилось. Я приехал к Лондонскому мосту и пошел домой в непроницаемой мгле. На каждом перекрестке по обыкновению стояли мальчишки с путеводными факелами, но где бы я ни проходил, все тот же крик раздавался в ушах моих: „Страшное побоище турок в Синопе северными варварами“. В витринах уже были выставлены наскоро намалеванные картины боя; разумеется, истребление судов и гибель людей были представлены в возможно отвращающем виде. Если магазин случался на перекрестке, угодливые мальчуганы светили прежде всего в витрину и, считая меня англичанином, заставляли любоваться изображением». Шестаков И. А. Полвека обыкновенной жизни. Воспоминания (1838–1881 гг.) / Сост., предисл. и коммент. В. В. Козыря. СПб., 2006. С. 163–164.

Вернуться

247

Campagnola G. Criticisms of Classical Political Economy: Menger, Austrian Economics and the German Historical School. L., 2010. P. 147.

Вернуться

248

Герье В. Отношения Лейбница к России и Петру Великому: По неизданным бумагам Лейбница в Ганноверской библиотеке. СПб., 1871. С. 197.

Вернуться

249

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 417.

Вернуться

250

Севергин В. М. Опыт минералогического землеописания Российского Государства. СПб., 1809. С. III–IV.

Вернуться