Рейвен Вайс
Обнимая Боль

Тюрьма «Черный Вяз» тонула в полумраке даже в полдень. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь зарешеченные окна, дробились на ржавых прутьях и рассыпались по стенам мертвыми бликами. Воздух был густым от запаха плесени, дезинфектанта и чего-то кислого – будто здесь годами вываривали отчаяние в медном котле. Лира прижалась лбом к ледяной решетке, наблюдая, как тюремный врач в заляпанном халате выводил в блокноте замысловатые фразочки. Его ручка стонала, как половицы ее родного дома.

– Общим решением Досудебного Совета, ввиду вашего душевного состояния и отказа давать показания, вы включены в программу дознания «Фобос», – безучастным голосом заявил он и, развернувшись на пятках, поспешил к выходу.

Лира цыкнула от досады. Так бюрократы окрестили этот эксперимент. Заключенных, чья вина еще не доказана, сводили в одной камере с приговоренными к смерти. Логика была проста, как лезвие гильотины: увидев, что тебя могут казнить, захочешь заключить сделку и сознаться. Лира попала сюда три дня назад, когда банда, приютившая ее за миску супа, попала под облаву. Ей вменили соучастие и долгие нудные часы пытались вытянуть признание в том, о чем Лира была даже не в курсе.

Но сейчас это не имело значения. Важнее было другое – ее дар, о котором никто не должен был узнать. Он проснулся в двенадцать лет, когда отец, вернувшись с похорон брата, обнял ее так крепко, что весь воздух вышел из легких. Лира тогда закричала. Громко и надрывно, но не от боли, а от чужого горя, хлынувшего в нее, как вода в тонущую лодку. С тех пор каждое прикосновение обжигало ей кожу чужими эмоциями. Объятия же стали настоящей ловушкой: она впитывала страх, ярость, отчаяние других людей, а они разъедали ее изнутри, как кислота.

Таких, как она, появлялось все больше. Лира слышала о них, но волей Судьбы никогда так и не встречала лично. Люди боялись их и при этом хотели заполучить, словно те могли стать их личными крестными феями, как в «Золушке», готовые исполнять любые желания, какими бы ни были чужие мотивы. Лира никогда не верила в магию, но каким-то образом стала ее частью. Кто-то, узнав о ее даре, называл ее ангелом, спустившемся с небес. Другие же – демоном в шкуре бездомной доходяги.

Лира провела пальцем по шраму на запястье – след от ожога, оставленный заместителем лидером банды, когда она отказалась «успокоить» его перед налетом. «Ты как аспирин, девочка, – шипел он, прижимая раскаленную сигарету к ее коже. – Боль снимешь, а причину оставишь».

Вдали темного коридора послышались шаги. Лира вжалась в угол, осела на пол и обхватила колени руками. Где-то закричал человек – протяжно, животно, будто с него сдирали кожу. Ее способность… Этот дар, это проклятье, нечто, что сделало из нее порченный товар… Оно вопила о причине: заключенный узнал свой приговор.

Лира задрожала. По спине побежали невидимые пауки – воплощение ее самых страшных кошмаров. Закрыла глаза, пытаясь вспомнить запах маминых духов. Ваниль и жасмин. Лучшее успокоительное в мире. Но вместо этого в ноздри ударила вонь тюремной баланды: прогорклый жир, подгоревшая капуста… Боль. Страх. И снова боль.

«Они узнают, – стучало в висках, пока зуб не попадал на зуб. – Узнают и заставят обнимать каждого приговоренного, пока я не умру на бетонном полу. Они или сами заключенные. Узнают, все узнают…»

Она прикусила губу до крови, чтобы не закричать от ужаса. Эта боль никогда не шла ни в какое сравнение с той, которую она поглощала от других, но хоть как-то отвлекала. Подумать только. Программа «Фобос» уже начала себя оправдывать. Где-то за стеной упал металлический поднос, и эхо покатилось по коридору, как шарик ртути. Лира представила, как ее дар – эта проклятая способность – превращает тюрьму в гигантскую губку, впитывающую стоны и слезы. А она – лишь сосуд, который вот-вот лопнет по швам.

Крик затих. «Черный Вяз» утонул в воцарившемся безмолвии. Лира не помнила, как погрузилась в спасительный сон.

***

Она проспала почти сутки. Утро началось с хлопка железной двери и лязга цепей. Кто-то вошел в их корпус. Другие заключенные сохраняли молчание, либо всех их успели увести, пока Лира смотрела сны о несбыточном. Шаги приближались. Лира подобралась на полу, прижалась к корпусу койки и втянула голову в плечи, как черепаха. Сейчас. Сейчас это случится. К ней приведут первого. И тогда начнется отсчет ее последних дней.

Седьмая камера, ее камера под иронично любимым номером, была похожа на каменный кокон, отливающий сырым желтоватым светом. Стены, покрытые трещинами, царапинами и надписями вроде «Здесь был Рон» или «Беги, пока можешь», будто дышали холодом. Лира заползла на нижнюю нару и стала выжидать.

Женщина появилась на пороге беззвучно, как призрак. Ее втолкнули в камеру, и железная дверь захлопнулась с грохотом, от которого Лира вздрогнула. Заключенная постояла с несколько минут. При ней не было ни единой вещи, что лишний раз указывало на участь этой несчастной. Ведь на том свете вещи не нужны. Вскоре она неловко потерла руки друг о друга и прислонилась к стене, будто боялась, что земля уйдет из-под ног.

– Я Наона, – тихо произнесла она, исполняя требование программы, и конвой, что привел ее сюда, наконец-то удалился.

Лицо Наоны было бледным, как снег, а в глазах отражалась глубина, в которой тонули все вопросы. Лира с опаской осмотрела ее повнимательнее и с удивлением заметила шрам на ее скуле: неровный, будто выжженный молнией. «Как мамино родимое пятно», – мелькнуло в голове.

Три дня они молчали. Наона отвечала на слабые попытки Лиры заговорить ледяным взглядом, а ночью ворочалась на матрасе, сдерживая рыдания. На четвертый день, когда тюрьму накрыл ливень, и вода начала сочиться сквозь трещину в потолке, Наона заговорила. Ее голос был хриплым, будто перетертый гравием.

– Он бил их… – она смотрела на струйку воды, ползущую по стене. – Каждую ночь. Сначала меня. Потом и детей.

Лира, методично выдергивающая из своей голой пуховой подушки перья, замерла. Капли за решетчатым окном стучали в такт ее сердцу.

– Я думала, если буду терпеть, он выплеснет злость на мне, а их оставит. – Наона сжала пальцами края умывальника, на который опиралась, и ее костяшки побелели. – Но однажды ночью он вломился в комнату к Полли… Моей девочке. Она плакала, звала меня, и я просто…

Лира почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она буквально увидела это: темный коридор, дрожащие руки на ручке двери, нож на кухонном столе.

– Я ударила его. Только один раз. Но он больше не встал. – Наона повернулась к Лире, и в ее глазах вспыхнуло что-то дикое, животное. – Судья сказал, я могла убежать. Но куда? С двумя детьми и нулем в кармане?

Лира потянулась к кувшину с водой, но Наона резко схватила ее за запястье.

– Ты… Ты же не отсюда. – Наона прищурилась. – Глаза как у ланьки. Руки мягкие. Что ты здесь делаешь?

Лира попыталась вырваться, но Наона сжала сильнее. Так когда-то делала ее мама в моменты отчаяния и попытках достучаться до нерадивой дочери. На мгновение вместо лица едва знакомой женщины Лира увидела самое любимое и теплое, с родимым пятном. Ее глаза обожгло от подступивших слез.

– Меня обвиняют… в соучастии, – Лира сдавленно выдохнула, стараясь не сипеть от боли в запястьях; внутри все бурлило. – Я была в банде. Но не… не участвовала. Я просто…

– «Просто» здесь не работает, девочка, – Наона отпустила ее руку и горько усмехнулась. – В этом мире либо ты волк, либо мясо. Умрешь либо от рук преступника, либо как преступник.

Дождь усилился. Лира прижала ладони к груди, чувствуя, как дар шевелился под кожей, будто голодный зверь. Она не планировала раскрываться, но голос Наоны, тоже до одурения похожий на мамин, размораживал душу.

– Тебе так больно, – прошептала она, но этого хватило, чтобы Наона услышала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.