Глубинный мир. Эпоха первая. Книга пятая
Алексей Кирсанов

© Алексей Кирсанов, 2025

ISBN 978-5-0068-1671-8 (т. 5)

ISBN 978-5-0068-1665-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛУБИННЫЙ МИР
ЭПОХА ПЕРВАЯ
КНИГА ПЯТАЯ

Глава 1: Хрупкий Рассвет

Тишина после бури была не покоем, а затаившимся дыханием ран. Вечная Ночь, сжимавшая «Прометей» в своих чернильных объятиях, казалась еще глубже, еще внимательнее, подобно хищнику, оценивающему ослабевшую добычу. Скрип корпуса корабля, этот вечный саундтрек их существования, теперь звучал иначе – не просто стоном под давлением, а хриплым кашлем контуженного гиганта. Воздух внутри, несмотря на усиленные фильтры, все еще нес привкус гари, озона и чего-то острого, сладковато-гнилостного – запах выжженных схем, расплавленного пластика и смерти.

Сектор «Гамма» был сердцем язвы. То, что некогда было лабиринтом жилых отсеков, мастерских и систем жизнеобеспечения, теперь представало сюрреалистическим пейзажем апокалипсиса. Внешние прожектора, пробивая клубящуюся взвесь, выхватывали из полумрака обгоревшие скелеты переборок, исковерканные взрывом или когтями стальные балки, свисающие, словно кишки, пучки оборванных кабелей. Черные, оплавленные пятна метили места ожесточенных схваток с проникшими тварями – слепыми, стремительными тенями, чьи формы были лишь мимолетными кошмарами на границе видимости. Вода сочилась из развороченных трубопроводов, образуя мутные лужи на полу, смешиваясь с пеплом и непонятной слизью. Инженеры в аварийных скафандрах, похожие на призрачных жуков, копошились в этих руинах; их сварочные искры лишь подчеркивали масштаб разрушения. Каждый луч света, пробивавшийся сквозь развороченные шлюзы или пробоины в корпусе, был нелепым напоминанием о враждебной пустоте за бортом. «Гамма» стала памятником хрупкости их стального кокона, зияющей раной на теле колонии, наполненной шепотом страха и скрежетом аварийного инструмента.

Похороны прошли в главном ангаре, единственном месте, способном вместить всех. Свет был приглушен до минимума, отбрасывая длинные, зловещие тени на ряды простых, одинаковых саванов из синтетической ткани. Их было семнадцать. Семнадцать имен, высеченных лазером на черной плите из глубинного базальта – временном памятнике. Имена тех, кого настигли когти или щупальца в темных коридорах, кого раздавило обрушившейся переборкой, кого сожгло короткое замыкание в охваченной паникой системе. Не было громких речей о героизме. Капитан Ванн, стоявшая у края импровизированной платформы, казалась высеченной из того же базальта – ее лицо было непроницаемой маской, но в глазах, казалось, застыла вся тяжесть бездны.

– Мы хороним не только людей, – ее голос, обычно стальной, звучал приглушенно, но достигал каждого уголка ангара. – Мы хороним иллюзии. Иллюзию полного контроля. Иллюзию, что бездна – лишь фон для наших амбиций.

Она сделала паузу, ее взгляд скользнул по рядам бледных, изможденных лиц.

– Они погибли, защищая наш дом. Наш хрупкий огонек во тьме. И эта жертва обязывает нас не просто выживать. Она обязывает нас строить заново. Сильнее. Умнее. Сознавая каждую трещину, каждый вздох этой враждебной вечности вокруг нас.

Она объявила не восстановление, а «Эру Восстановления». Слово висело в воздухе, тяжелое и полное сомнений. Ресурсы были на исходе. Запасы «Прометея» истощены до критической черты. «Феникс» хрипел, выдавая энергию по каплям. Люди были измотаны не только боем, но и постоянным страхом, холодом в дальних секторах, скудными пайками. Надежда на картофель Альмы была пока лишь горсткой бледных клубней. Восстановить «Гамму»? Это казалось сизифовым трудом. Но не восстанавливать – означало признать поражение, сжаться, ожидая следующего удара. Ванн говорила о приоритетах: системы жизнеобеспечения, каркас «Ковчега-Семя», защита. Но в ее словах не было триумфа, лишь ледяная решимость и неподдельная усталость. Колония зализывала раны, а бездна дышала ей в спину.

Альма Райес ощущала это дыхание на себе с особой остротой. Ее царство – Биосектор – уцелело чудом, но несло свои шрамы. Взрывная волна, прокатившаяся по «Прометею» во время атаки, вывела из строя часть световых панелей. Несколько гидропонных желобов треснули, вылив драгоценный раствор. Растения, и без того угнетенные чуждой средой, стояли поникшие, многие с обожженными листьями от искр коротких замыканий. Воздух здесь пах не свежестью зелени, а горелым пластиком и страхом за ее «зеленых детей».

Именно Альму Ванн назначила координатором восстановления жизненно важных систем – не только биосектора, но и смежных с ним узлов фильтрации воды и воздуха. Ее авторитет, подкрепленный первым урожаем картофеля и работой над биолюминесценцией, был теперь не просто научным, а административным. Она стояла у центрального терминала в поврежденной, но еще функционирующей лаборатории биосектора. На экранах плясали схемы повреждений, графики восстановления световых потоков, списки дефицитных реактивов для ремонта гидропоники. Рядом – Лин, ее верный помощник, с лицом, осунувшимся от бессонницы, докладывал о состоянии бактериальных культур «Голубых Фантомов» – часть из них погибла при перепадах энергии.

– Свет на грядках С-4 восстановлен на семьдесят процентов, – говорил Лин, его голос хриплый. – Но урожай капусты… потерян. Споры плесени из вентиляции «Гаммы» попали через трещины. Пришлось все уничтожить.

Он показал на экран, где красным горели несколько секторов гидропоники.

Альма кивнула, не отрывая взгляда от схемы. Каждая потерянная грядка – это минус к скудному рациону, минус к надежде. Каждое решение – куда направить скудные ресурсы ремонтных бригад, какие культуры спасать в первую очередь, какие эксперименты с адаптацией отложить – ложилось на нее тяжким камнем. Она чувствовала взгляды своих биотехнологов – усталые, полные вопроса: «Что теперь?». Ее собственная усталость была глубокой, как сама бездна. Сон стал редким гостем, прерываемым кошмарами, где увядающие растения сливались с лицами погибших в «Гамме». Груз решений давил. Отдать приоритет картофелю? Рисковать экспериментальными культурами? Просить у Волкова людей для ремонта вентиляции, зная, что они нужны на каркасе, который защищает всех?

Она подошла к ближайшему желобу, где молодые побеги адаптированной пшеницы тянулись к тусклому свету. Листья были бледными, с желтоватыми прожилками. Она коснулась одного дрожащего ростка. Холодный, хрупкий под пальцами. Символ их всех. Выживший. Но едва держащийся. Ее собственное отражение в толстом стекле иллюминатора показалось ей чужим – глаза запавшие, тени под ними синеватые, словно синяки. Авторитет рос? Да. Но цена этого роста ощущалась в каждом нервном окончании, в каждой тревожной мысли о завтрашнем дне. Она была не просто ученой, пытающейся договориться с бездной. Она была тем, кто решал, какой росток получит шанс, а какой будет принесен в жертву ради выживания многих. И в вечной ночи за стеклом, казалось, что-то огромное и равнодушное наблюдало за этой мучительной арифметикой жизни, ожидая ее ошибки. Шрамы «Прометея» были не только на стали. Они зияли в душах, в самой ткани их хрупкого сообщества, и залечить их предстояло куда сложнее, чем заварить пробоину в корпусе. Рассвет, если он и наступал, был хрупким, серым и полным теней прошлой ночи.

Глава 2: Тень Сорена

Тень Сорена вышла из изоляции без фанфар, но ее присутствие сразу изменило давление в стальных артериях колонии. Максимилиан Сорен появился на краю ангара во время распределения скудных пайков – не как кающийся грешник, а как ученый, вернувшийся из полевой экспедиции в страну несправедливости. На нем был поношенный, но чистый комбинезон, электронный браслет-маячок тускло мигал под рукавом. Его лицо, обрамленное преждевременной сединой, было спокойным, но глаза – серые, пронзительные – сканировали толпу, выискивая усталость, обиду, страх.

Официальное «освобождение под надзор» было вымученной уступкой Ванн. Доклад Джефа о растущем недовольстве в переполненных секторах, шепот о «диктатуре восстановления» и, главное, риск нового взрыва, если Сорен станет мучеником, перевесили ее желание держать бунтаря под замком. Но цепи были заменены невидимыми – камеры слежения, ограничение доступа к критическим системам, обязательные отметки у психолога Арьян Шарма.

Первое публичное слово Сорен выбрал не на митинге, а в столовой Сектора «Дельта», переоборудованной под общежитие. Он встал не на ящик, а просто среди столов, его голос, негромкий, но несущийся с удивительной четкостью, разрезал гул разговоров и звон посуды.

– Я осуждаю насилие, – начал он, и в его интонации не было фальши, лишь холодная констатация. – Тот путь, которым шли некоторые, используя страх и разрушение, был тупиком. Он лишь отнимал жизни и углублял раны.

Он сделал паузу. Взгляды прилипли к нему.

– Но осуждаю я и другое насилие. Насилие над нашими базовыми нуждами во имя абстрактного «завтра». Насилие, когда мы восстанавливаем стены и оружие, пока наши дети мерзнут в темноте, а старики задыхаются от спертого воздуха. Когда каркас будущего города растет, а качество настоящей жизни падает в бездну.

Он не клеймил Ванн напрямую. Он бил по сути. По приоритетам. Его слова находили отклик в воспаленных глазах матери, укачивающей капризного ребенка в углу; в сгорбленной спине инженера, чей проект очистки воды был заморожен ради срочного ремонта орудийных платформ; в усталом взгляде биотехнолога, знавшего, что ресурсы для «Садов Альмы» урезаны в пользу брони для новых скафандров патруля.

– Мы спустились сюда, чтобы выжить, а не просто существовать в аду ожидания, – голос Сорена зазвенел металлом. – Выжить – значит не только отбиваться от внешних угроз. Это значит дышать чистым воздухом. Иметь пространство, не напоминающее тюремную камеру. Видеть свет, достаточный, чтобы читать книгу или видеть улыбку близкого. Это значит надежду не только на выживание, но и на жизнь. Здесь. Сейчас.

Он говорил о балансе. О гармонии между сталью и духом, между защитой и комфортом, между будущим и настоящим. Он не предлагал отказаться от каркаса или обороны. Он требовал пересмотра пропорций, человеческого измерения в уравнениях выживания. Его харизма была не пламенной, а интеллектуальной, убедительной в своей кажущейся разумности. Он говорил на языке конкретных лишений, а не абстрактных лозунгов.

«Коалиция Гармонии» возникла стихийно, как грибница после дождя. Не партия с манифестами, а сеть единомышленников. В чатах «Прометея» появились каналы с нейтральными названиями: «Обсуждение распределения ресурсов», «Психология замкнутого пространства». Здесь делились жалобами на холод в отсеках, на очереди в душевые, на скудность пайков. Здесь обсуждали, как организовать детский уголок в переполненном коридоре или как деликатно попросить соседа не храпеть. И здесь же, тонко и ненавязчиво, звучали идеи Сорена: что приоритетом должны стать системы вентиляции в жилых секторах, а не новые сенсоры на периметре; что часть энергии с каркаса можно временно перенаправить на обогрев; что Совет должен включать не только военных и технократов, но и представителей от «простых жителей».

Первые трения были неизбежны и мелки, как искры от точильного камня. В коридоре возле поврежденного, но жизненно важного узла вентиляции для Сектора «Ипсилон» столкнулись патруль лейтенанта Варгаса и группа техников-энтузиастов из «Коалиции». Техники, без санкции сверху, пытались починить засоренный фильтр, используя детали от неисправного учебного симулятора.

– Отойдите! Работает санкционированная ремонтная бригада! – рявкнул сержант патруля, его рука легла на разрядитель акустической пушки.

– Санкционированная? – парировала молодая женщина-инженер, ее лицо было искажено гневом и усталостью. – Они придут через три дня! А люди там уже сегодня жалуются на головную боль от духоты! Мы можем починить сейчас!

– Используя неучтенные запчасти? Нарушая техрегламент? – голос сержанта стал опасным.

– Техрегламент? – вступил пожилой техник, стоявший за женщиной. Его руки были в масле. – Когда воздух закончится, техрегламент вам не поможет дышать, сынок. Мы не саботажники. Мы пытаемся помочь людям сейчас.

Напряжение висело в воздухе, густое, как масляный туман. Военные не стреляли, но их позы говорили о готовности. «Гармонисты» не отступали, их спина к спине говорила о сплоченности. Конфликт разрешился появлением Альмы Райес, вызванной тревожным сообщением Джефа. Ее вид – усталое, но непоколебимое лицо, халат, запачканный питательным раствором, – охладил пыл.

– Сержант, – ее голос звучал ровно, но властно, – пусть работают под вашим наблюдением. Детали симулятора я беру на свой учет. Если что-то пойдет не так, отвечать буду я.

Она повернулась к техникам:

– Доклад о результатах и всех использованных ресурсах – мне лично через час. Никакой самодеятельности впредь. Понятно?

Это был соломонов суд. Патруль отступил, неохотно признавая авторитет Альмы. Техники кивнули, торопясь к работе. Но взгляды, которыми они обменялись с военными, говорили о многом. Трещина прошла не только через сталь и системы, но и через умы. «Коалиция Гармонии» получила свою первую, малую победу и доказательство, что их методы могут работать. А Совет Ванн и Альмы получил проблему, которая не решалась приказами. Тень Сорена, отрекшаяся от экстремизма, но не от идей, удлинялась, проникая в самые узкие щели усталости и недовольства, угрожая раздвинуть швы и без того хрупкого единства колонии. Бездна снаружи ждала. А новая, человеческая бездна начинала зиять внутри.

Глава 3: Искра «Пьезо»

Лаборатория Келлера находилась в самой защищенной части инженерного сектора, под тройным слоем свинцовых и магнитных экранов. Воздух здесь был стерильным, пахнущим озоном и холодным металлом, но под этой чистотой витал другой запах – напряжение высокого напряжения и ледяного, расчетливого риска. В центре камеры, напоминающей операционную для неземных хирургов, стоял прототип. Он не был громоздким. Напротив, его изящество было пугающим: в центре сложной решетки из отражающего сплава, опутанной сверхпроводящими шинами и сенсорами, пульсировал фрагмент «реликтового материала» – тот самый черный, стекловидный минерал, принесенный с «Абисса».

Он не светился. Он вибрировал. Тонко, на грани восприятия, создавая ощущение, что само пространство вокруг него слегка дрожит. На экранах мониторов, окружавших камеру, цифры бежали как безумные. Келлер, обычно сдержанный до мрачности, стоял с редкой улыбкой победителя, его пальцы летали по клавиатуре консоли.

– Стабилизация на уровне девяноста четырех процентов, – его голос звучал хрипло от возбуждения. – КПД преобразования механического резонанса корпуса и глубинных вибраций… восемьдесят семь процентов. И это только первый прототип, Ванн! Представьте сеть таких модулей, интегрированных в каркас «Ковчега-Семя», в опоры «Прометея»! Бездна сама будет питать нас!

Проект «Пьезо». Идея, родившаяся из отчаяния энергетического кризиса и отравленных данных «Абисса». Использовать нестабильные, аномальные пьезоэлектрические свойства реликтового материала – его способность генерировать электрический потенциал под воздействием мельчайших механических деформаций – но в масштабах и с эффективностью, немыслимой для земных кристаллов. Искра надежды, высеченная из самого сердца тайны.

Ванн наблюдала за пульсацией черного кристалла через толстое смотровое окно. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, кроме привычной тяжести – острый, холодный расчет.

– И риск, Келлер? Данные «Абисса» говорили о нестабильности. О резонансных каскадах.

Келлер махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мошки.

– Управляемо. Пока мы держим частоту внешнего стабилизирующего поля в узком коридоре – он послушен. Любой материал опасен, если с ним обращаться как дурак. Мы – не дураки.

Он ткнул пальцем в график на главном экране, где кривая выходной мощности уверенно ползла вверх, обгоняя жалкие показатели «Феникса».

– Видите? Это не просто энергия. Это свобода. Свобода от хрипящего реактора. Свобода запустить вентиляторы на полную мощность во всех секторах! Дать свет детям! Запитать лаборатории Альмы без оглядки на квоты! Окончательно запустить «Ковчег-Семя»!

Весть о «первой искре Пьезо» разнеслась по колонии быстрее, чем официальное сообщение. Сначала – шепот в инженерных чатах, полный технического восторга и недоверия. Потом – ропот надежды в переполненных отсеках: «Говорят, Келлер нашел вечный двигатель!», «Скоро будет светло и тепло!». Графики энергопотребления на общедоступных терминалах впервые за месяцы показали не красный дефицит, а желтый баланс, с крошечным, но неоспоримым зеленым приростом от «Источника-2» (кодовое имя прототипа). Это был глоток воздуха для задыхающейся колонии.

Но за каждую искру приходилось платить. Производство кристаллов «Пьезо» было не технологией, а алхимией, сопряженной с кошмаром. В изолированной лаборатории глубоко под основным корпусом, куда доступ имела лишь горстка преданных Келлеру специалистов в скафандрах четвертого класса защиты, происходило чудо-превращение. Осколки реликтового минерала, добытые с огромным трудом и риском, подвергались воздействию экстремальных давлений, температур и направленных полей, имитирующих условия «Точки Зеро». Процесс был капризным, как приручение дикого зверя. Один неверный параметр – и кристалл не «просыпался», превращаясь в инертный булыжник. Или хуже – начинал резонировать на разрушительной частоте.

Джеф фиксировал аномалии. Кратковременные скачки радиационного фона. Странные акустические эхо в вентиляционных шахтах рядом с лабораторией, вызывавшие головную боль у персонала. Один инцидент был засекречен, но слухи просочились: кристалл в процессе активации вошел в неконтролируемый резонанс. За доли секунды до катастрофы его успели заглушить экстренным электромагнитным импульсом, но защитная камера была безнадежно повреждена, а двое техников получили «необъяснимые» нейронные травмы – временную потерю памяти и тремор рук. Келлер назвал это «неизбежными издержками прорыва».

Именно эти издержки стали топливом для ропота. Макс Сорен, выступая на стихийном собрании в переполненном коридоре Сектора «Ипсилон», использовал успех «Пьезо» как обоюдоострый меч.

– Да, они дали нам искру! – его голос, усиленный простым мегафоном, звучал негромко, но ядовито. – Искру энергии. Но какой ценой? Пока мы радуемся лишним ваттам, где-то внизу люди рискуют не просто жизнью, а разумом, играя с материей, о которой мы ничего не знаем! Данные «Абисса» – это предупреждение, а не инструкция!

Он указал в сторону инженерных глубин.

– И что мы видим? Все ресурсы – лучших инженеров, редкие материалы, энергию самого «Феникса» – пожирает эта… алхимическая кузница Келлера! А тем временем, фильтры вентиляции в этом секторе меняли в последний раз две недели назад! Наши дети дышат пылью и спорами! Когда «Коалиция Гармонии» просила выделить хоть одного специалиста и материалы для ремонта – нам отказали. «Приоритет – Пьезо».

Его слова падали на благодатную почву. Люди, греющиеся у слабо горящих светильников, смотрели на него с растущим одобрением.

– Он прав! – крикнул кто-то из толпы. – Свет прибавился, а дышать легче не стал!

Другой добавил:

– А если их «искра» рванет по-настоящему? Кто нас спасет? Техники с трясущимися руками?

Ропот перерастал в волну недовольства. Успех «Пьезо», вместо того чтобы объединить колонию, углубил пропасть. Технократы, воодушевленные Келлером, видели в проекте единственный путь к спасению и процветанию, оправдывающий любые риски и затраты. Гуманисты во главе с Сореном видели опасное забвение насущных человеческих нужд и повторение роковых ошибок «Абисса». Альма, узнав о нейронных травмах техников, потребовала от Ванн полного медицинского отчета и независимой оценки биологических рисков излучения кристаллов – и встретила холодный отпор Келлера: «Не мешайте процессу, Райес. Ваши бациллы могут подождать. Сейчас решается будущее колонии».

Искра «Пьезо» горела ярко, обещая избавление от энергетического рабства. Но ее свет отбрасывал длинные, тревожные тени: тени лабораторных аварий, теневого перераспределения ресурсов и растущего гнева тех, для кого «светлое будущее» Келлера меркло перед тусклой и душной реальностью настоящего. Бездна дарила огонь, но этот огонь мог сжечь их изнутри раньше, чем согреть.

Глава 4: Голос из Бездны

Тишина серверной Джефа Коррена была обманчива. Ее заполнял гул – не физический, а цифровой. Ровное, монотонное жужжание серверов «Прометея», перемежаемое щелчками системных логов и тихим писком предупреждений о перегрузках в энергосетях. Это был белый шум его существования, фон, на котором он давно научился различать аномалии. Но сегодня фон изменился. Появилась новая нота.

Сначала он принял это за артефакт – эхо от тестов «Пьезо», глубинную геоакустику или даже сбой в новом фильтре, который он разрабатывал для отсева помех от пульсирующих кристаллов Келлера. Сигнал был слабым, едва поднимающимся над уровнем шума, похожим на биение крошечного сердца в гулком соборе. Но он был… упорядоченным. Повторяющимся.

Джеф откинулся в кресле, потер переносицу, где засела привычная головная боль от бессонных часов. Его глаза, запавшие и покрасневшие, уставились на экран спектрального анализатора. Волны хаотичного шума глубин – гул течений, щелчки ракообразных, далекие стоны неведомых гигантов – плясали на графике. А среди них, как идеально ровный гребень на бурном море, выделялась узкая полоса. Не пик, характерный для импульсного источника, а плато. Стабильное, немодулированное излучение на частоте, которая не значилась ни в одном военном протоколе «Элизиума», не совпадала с известными паттернами Левиафана или других глубоководных акустических феноменов.

Он увеличил масштаб. Частота лежала в ультразвуковом диапазоне, на самой грани возможностей их сенсоров. Необычная. Почти… неестественная в своей чистоте. Как камертон, замерший в вакууме. Джеф запустил алгоритм триангуляции, задействовав все доступные внешные гидрофоны, разбросанные по корпусу «Прометея» и новым опорам каркаса. Данные стекались медленно, прерываясь помехами от резонансов «Пьезо». Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки – не от страха, а от того чистого, почти детского возбуждения охотника за сигналами, которое он не испытывал со времен первых дней погружения.

Щелк. Алгоритм выдал результат. Красная точка замерцала на трехмерной карте каньонов «Тихого Омута». Не здесь. Не в их каменной тюрьме. Источник находился далеко на северо-востоке, за грядой подводных хребтов, в глубокой впадине, которую их карты обозначали лишь условным номером: «Каньон Хирон». Расстояние – почти двести километров. Глубина – за отметкой в пять тысяч метров, в зоне, где их сенсоры видели лишь смутные тени и термальные аномалии.

– Не земное, – пробормотал Джеф, его пальцы замерли над клавиатурой. – И не их…

«Их» – это Роарк. «Элизиум». Но сигнал был лишен характерной «подписи» человеческих машин – гармоник двигателей, шифровального шума. Он был слишком… чистым. Слишком чужим.

Весть распространилась по колонии как электрический разряд по оголенному проводу. В переполненных коридорах, у тусклых терминалов, люди замерли, увидев экстренное сообщение Джефа в научных чатах (осторожное, без паники, но от этого лишь более тревожное): «Зафиксирован устойчивый неидентифицированный акустический источник. Координаты: Сектор Хирон. Природа: неизвестна. Мощность: низкая. Стабильность: высокая». Этого хватило.

В столовой, где Сорен только что закончил говорить о насущных нуждах, его слова вдруг потонули в гулком шепоте: «Сигнал! Джеф поймал сигнал!», «Снова Левиафан?», «Может, „Нептун“?». Возбуждение смешивалось со страхом. Ученые в лабораториях Альмы и в бункере Келлера оторвались от пробирок и чертежей, их глаза загорелись азартом первооткрывателей. Даже Арьян Шарма, проводившая сессию поддержки для переживших атаку на «Гамму», отметила, как у ее пациентов участился пульс при новости – для одних это был луч надежды, для других – новая тень угрозы.

На Совете атмосфера была наэлектризована. Данные Джефа горели на центральном экране – график сигнала, карта с красной точкой в «Каньоне Хирон», спектрограмма, напоминающая идеально ровную линию горизонта.

– Это не «Элизиум», – подтвердил Джеф, отвечая на немой вопрос Ванн. Его голос звучал устало, но твердо. – Нет следов шифрования, модуляции, характерной для их систем. Нет тепловых сигнатур субмарин или базы в этом районе по данным последнего скана. И не биология, которую мы знаем. Левиафан, другие крупные источники – их сигналы сложные, модулированные, эмоциональные, если хотите. Этот… математичен. Как метроном.

– Артефакт? – спросила Альма, ее взгляд прикован к ровной линии спектрограммы. – Технологический? Оставленный кем?

В ее голосе звучал не только научный интерес, но и тревога. Осколки знаний с «Абисса» рисовали мрачную картину игр с неизведанным.

– Или природный феномен неизвестного масштаба, – добавил Келлер, его пальцы нервно барабанили по столу. – Пьезоэлектрический эффект в гигантских кристаллических структурах? Что-то связанное с термальной активностью в том районе?

Его технократический ум искал объяснение, но в глазах горел азарт. Новый источник энергии? Знаний?

Сорен, присутствовавший по особому разрешению Ванн как неофициальный голос «Коалиции», покачал головой:

– Неважно, что это. Важно – что мы делаем? Шлем поздравления? Или очередной зонд, как к «Реликту»? Каждая наша экспедиция во тьму будит что-то, калечит кого-то или приносит новую заразу.

Он посмотрел на Ванн.

– Мы едва оправились от последней «искры» Келлера. Наши люди в переполненных секторах, наши дети… они не готовы к новой волне страха, к новым ресурсам, брошенным в бездну ради любопытства.

– Это не любопытство, Сорен! – парировал Келлер. – Это выживание! Знание – это свет во тьме! Если там источник энергии, технология, союзник… игнорировать это – преступная глупость! Мой «Пьезо» доказал – бездна таит ключи к нашему будущему!

– Ваш «Пьезо» таит риски, о которых вы умалчиваете! – резко ответила Альма, впервые открыто вступив в спор с Келлером на Совете.

– Данные о нейронном воздействии реликтового материала…

– Не подтверждены! – перебил Келлер.

– Достаточно, чтобы быть осторожными! – парировала Альма. – Этот сигнал… он чистый. Слишком чистый. Как у «Глаза» на «Реликте», но проще. Что, если это маяк? Или… предупреждение?

Ванн наблюдала за спором, ее лицо было каменной маской. На экране мерцала красная точка в «Каньоне Хирон». Тихий, настойчивый стук чужого сердца в груди бездны. Игнорировать? Слишком опасно. Не знать – значит быть слепым. Бросать большие силы? Слишком рискованно. Люди Сорена были правы – колония едва держалась.

– Решение, – ее голос разрезал спор, как лезвие. – Отправляем зонд. Малозаметный. Автономный. «Стрекозу».

Она посмотрела на Джефа.

– Максимально пассивное сканирование. Никаких активных сигналов, никаких попыток контакта. Только глаза и уши. Цель: подтвердить источник, визуализировать, если возможно. Оценить угрозу. Никакого риска для колонии.

Ее взгляд скользнул по Келлеру и Сорену.

– Это не экспедиция за сокровищами, Келлер. И не провокация страха, Сорен. Это необходимая разведка. Джеф, подготовьте аппарат. Запуск – в течение двенадцати часов.

«Стрекоза» была крошечной по сравнению с погибшим «Скатом» – сигарообразный корпус из композитных материалов, покрытый пассивным поглотителем звука и тепла. Ее двигатели работали на минимальной тяге, почти бесшумно. Сенсоры – пассивные гидрофоны, низкоэнергетические лидары, тепловизоры. Никакого вооружения. Никаких проблесковых огней. Тень среди теней.

Когда шлюз открылся, и «Стрекоза» бесшумно соскользнула в чернильную толщу, Джеф почувствовал знакомое сжатие в груди. Не страх. Предвкушение. И гнетущее ощущение, что они вновь протягивают щупальце во тьму, не зная, что схватит его на другом конце. Красная точка на карте пульсировала, как набат. Тихий, чистый, необъяснимый голос из бездны звал. И колония, затаив дыхание, ждала ответа. Впервые за долгое время возбуждение ученых смешивалось не с восторгом, а с леденящей душу осторожностью. Бездна не просто наблюдала. Она начала общаться. И язык ее был незнаком и прекрасен в своей пугающей простоте.

Глава 5: Зонд к «Нептуну»

Путь «Стрекозы» через двести километров вечной ночи был погружением в первозданный кошмар Земли. Джеф, прикованный к консоли в своей серверной, вел зонд как сквозь минное поле, составленное не из металла, а из безмолвия и непостижимости. На экранах перед ним разворачивалась карта глубин, составленная из отрывочных данных лидара и пассивных гидрофонов – не четкий пейзаж, а смутная акварель теней и угроз.

Черные Соборы: зонд миновал каньоны, чьи стены вздымались в невидимую высь, словно нефритовые колонны забытых богов. Лидар выхватывал причудливые барельефы эрозии – арки, пропасти, фигуры, напоминающие застывших гигантов. Давление здесь было чудовищным, даже для «Стрекозы»; ее корпус тихо скрипел в наушниках Джефа, подобно предсмертному стону.

На дне одной из впадин зонд пролетел над «лесом» – не минеральных структур, как у «Реликта», а настоящим скоплением гигантских трубчатых червей, раскачивающихся в течении, как маятники судьбы. Их бледные, слепые «головы» светились тусклым фиолетовым, создавая жутковатое подобие звёздного неба внизу. Огромные, слепые креветки-чистильщики копошились у их оснований.

Дальше расстилались равнины, усыпанные белыми глыбами – окаменевшими останками колоссальных существ, чьи виды были неведомы науке. Черепа размером с батискаф, реберные дуги, образующие мрачные порталы. «Стрекоза», казалось, летела над кладбищем титанов, погибших до появления человека. Акустика фиксировала странное гудение – возможно, ветер в пустотах костей, а возможно, нечто иное.

Один раз сенсоры взорвались тревогой. На периферии лидара мелькнула тепловая тень – огромная, стремительная. Она шла параллельным курсом, не приближаясь, но и не отставая, словно сопровождая или наблюдая. Левиафан? Иное? Джеф замер, пальцы над кнопкой экстренного погружения в ил. Тень шла минуту, вечность, потом растворилась в чернильной темноте так же внезапно, как появилась. Никакой агрессии. Только леденящее душу напоминание о масштабах и непостижимости мира, в который они вторглись.

Через долгие шестнадцать часов напряженного молчания, когда нервы на ЦКП и в переполненных отсеках были натянуты до предела, «Стрекоза» достигла координат «Каньона Хирон». Глубина: 8180 метров. Атмосфера в серверной Джефа была густой от кофеина и немого напряжения. На главном экране – мутная, зеленоватая картинка с пассивного тепловизора зонда, едва различающая очертания скал.

– Вхождение в целевую зону, – голос Джефа был хриплым шепотом в общем канале Совета. – Пассивные гидрофоны фиксируют устойчивый источник сигнала. Тепловизор… показывает аномалию. Крупную.

Он усилил разрешение, отфильтровывая шум.

Картинка прояснилась, пиксель за пикселем. И в сердце каньона, у подножия черной скальной стены, проявилось это.

Тишина на ЦКП стала абсолютной. Даже гул «Феникса» куда-то пропал. Ванн замерла, ее рука непроизвольно сжала спинку кресла. Альма ахнула, прикрыв рот ладонью. Келлер резко наклонился вперед, его очки отразили мерцание экрана. Сорен, стоявший у стены, забыл дышать.

Это был корабль. Огромный. Знакомый и одновременно чужой. Силуэт, повторяющий изгибы «Прометея» и «Абисса», но искалеченный, словно жертва чудовищной резни. Корпус «Нептуна» (имя пришло само, мгновенно и неоспоримо) был переломлен в средней части, как спичка. Носовая секция лежала под неестественным углом, уткнувшись в ил. Корма была почти оторвана, держалась на лохмотьях внутренних конструкций, медленно раскачиваясь в течении, как маятник. Обшивка была покрыта глубокими бороздами – следами когтей или ударов невообразимой силы? Вздутия ржавчины и черные пятна обугленного металла говорили о пожарах. Шлюзовые порталы зияли пустотой или были смяты. Это был не просто поврежденный корабль. Это был монумент катастрофе, гробница в процессе медленного разрушения.

– Боже правый… – прошептал кто-то из операторов, его голос сорвался. – Они… они выжили?

Джеф, не отрываясь от экрана, переключил канал на усиленный пассивный визуальный спектр. И картина ожила. Не корабль – его руина. Но руина живая.

На корпусе, особенно в менее поврежденной кормовой части и у основания отломанной носовой секции, горели огни. Не яркие прожектора, а тусклые, экономичные точки: красные аварийные, желтые сигнальные, редкие белые пятна иллюминаторов. Как звезды на черном бархате смерти. Жизнь. Упрямая, цепкая жизнь.

Вокруг гигантской тени копошились мелкие огоньки – миниатюрные субмарины, похожие на светлячков у трупа кита. Они сновали между развороченными палубами, подныривали под нависающие обломки, исчезали в зияющих шлюзах. Их движения были четкими, целеустремленными – не хаос, а работа. Ремонт? Сбор ресурсов?

И тогда Джеф подтвердил самое главное. Он наложил спектрограмму источника сигнала на аудиопоток с гидрофонов «Стрекозы». Совпадение было идеальным. Чистый, ровный тон исходил из кормовой части «Нептуна». Из уцелевшей антенной решетки или специального излучателя. Это был маяк. Ненавязчивый, не кричащий о помощи, а просто… заявляющий о своем существовании. «Мы здесь. Мы живы.»

При ближайшем рассмотрении (Джеф заставил «Стрекозу» осторожно сместиться, используя естественные течения) стали видны и другие детали. Забаррикадированные шлюзы с приваренными стальными плитами. Следы импровизированных орудийных платформ на уцелевших палубах – теперь пустующих. Темные пятна на скале позади корабля, похожие на засохшие фонтаны… чего-то. Признаки долгой, отчаянной борьбы за выживание в этом каменном аду.

– Ковчег «Нептун», – произнес Джеф, его голос прозвучал громко в гробовой тишине. – Сигнал – их маяк. Мощность низкая, чтобы не привлекать внимания крупных хищников или… других нежелательных гостей. Они выжили. Они все еще там.

Он сделал паузу, перевел дух.

– Первый контакт. Установлен.

Эффект от этих слов был подобен удару глубинной бомбы по хрупкому корпусу колонии.

На ЦКП Ванн медленно выпрямилась. В ее глазах мелькнуло нечто невероятное – не радость, а скорее шок, смешанный с тяжелой ответственностью.

– Подтвердите идентификацию. И… статус. Оценка угрозы.

Ее голос был ровным, но подспудно вибрировал. Келлер уже лихорадочно строчил заметки: «Технологии адаптации к давлению! Возможно, решения для „Пьезо“! Инженерные наработки!» Альма смотрела на огоньки жизни среди руин, ее сердце сжалось от сочувствия и тревоги: «Каково им там? Какие болезни? Какие потери?»

По колонии весть распространилась мгновенно. Сирены не выли – Джеф дал официальное сообщение через сеть «Прометея», сопровожденное первыми, тщательно отобранными кадрами. Но эффект был сильнее любой сирены. В переполненных коридорах, в медпунктах, у гидропонных желобов люди замерли. Потом – взрыв. Не паники, а невероятного, сокрушительного шквала эмоций. Слезы облегчения: «Мы не одни!». Крики радости и объятия незнакомцев. Молитвы благодарности. Но также и шепот страха: «А если они враждебны? Как они выжили? Что они видели?». Дети смеялись и тыкали пальцами в экраны: «Смотри, мама, светлячки!». Старики плакали, вспоминая ушедших, которые не дожили до этого дня. Воздух гудел от голосов, смеха, плача, вопросов. Хрупкое единство колонии, трещавшее по швам, на мгновение сплотилось перед этим чудом – они были не последними людьми во Вселенной.

«Коалиция Гармонии»: Сорен, получив данные, собрал своих сторонников. Его лицо было серьезным.

– Видите? – сказал он. – Жизнь, вопреки всему. Но посмотрите на их корабль. На их укрепления. Они выжили, но какой ценой? Одиночеством? Ожесточением? Мы должны подойти к этому контакту не с восторгом глупцов, а с мудростью и осторожностью. Помощь? Да. Но и защита нашего хрупкого мира. Мы не можем повторить их путь.

Его слова нашли отклик у тех, кто помнил страх атак и тесноту изоляции.

Джеф сидел в своей серверной, окруженный ликованием колонии, доносившимся через открытый канал. На экране перед ним все еще висел «Нептун» – рана на теле бездны, испускающая тихий зов. Он чувствовал не эйфорию, а глубочайшую усталость и щемящую тоску. Фринн должен был видеть это. Его безумная вера в глубины оказалась пророческой. Джеф включил запись сигнала – чистого, ровного тона маяка. Это был самый важный звук, который он когда-либо слышал. Звук надежды, отзвук человеческого упорства в самом сердце вечной ночи. Но также и звук новой, невообразимой сложности. Эра одиночества кончилась. Начиналась эра непредсказуемых последствий. Зонд «Стрекоза», крошечная тень в чудовищной глубине, продолжала молча наблюдать, передавая на «Прометей» образы руин, огоньков и движения – немые свидетельства того, что человечество, вопреки всему, ухитрилось зажечь еще один огонек в бездне. И этот огонек только что ответил на их немой вопрос.

Глава 6: Холодная встреча

Тишина центрального командного пункта «Прометея» была густой, тяжелой, насыщенной ожиданием, как воздух перед разрядом молнии. Экран, занимавший всю стену, показывал все ту же жутковатую картину: искалеченный гигант «Нептун», прильнувший к скале каньона Хирон, усеянный крошечными, упорными огоньками жизни. Тот самый чистый, неумолимый сигнал-метроном все еще вибрировал в динамиках, едва слышный, но неотвязный – настойчивое эхо выживания в вечной ночи. Теперь они знали его источник. Теперь они знали, что не одни. Знание это принесло не облегчение, а новую, незнакомую тяжесть.

Джеф Коррен, пальцы летая по клавиатурам своих консолей, был центром бури тишины. Его лицо, освещенное мерцанием мониторов, казалось высеченным из усталого камня. Он настраивал последние параметры, пытаясь выделить из фонового гула бездны, из шипения собственных систем, из призрачного эха «Пьезо» чистый канал. Создать мост через двести километров чернильной тьмы и чудовищного давления. Мост из звука.

– Готово, – его голос, хриплый от напряжения, разрезал тишину. – Формируем узконаправленный акустический луч. Минимальная мощность. На частоте их маяка. Готов передать.

Капитан Ванн стояла неподвижно, как статуя из того же базальта, что и памятник погибшим в ангаре. Ее взгляд был прикован к изображению «Нептуна». Не к огонькам надежды, а к зияющим ранам корпуса, к следам отчаянной борьбы, запечатленным на оплавленной стали. Выжили. Но как? Какой ценой? Какие тени принесли с собой в эти темные воды? Ее рука лежала на спинке кресла, костяшки пальцев побелели.

– Передайте, – приказала она. Просто. Четко. Голос, выкованный в кризисах, не дрогнул, но в нем не было ни капли тепла. Только ледяная осторожность. – Стандартный протокол первой коммуникации. Идентификация. Координаты. Статус. Предложение диалога.

Звук, рожденный не в человеческой глотке, а в стальных недрах тонущего ковчега, ушел в бездну. Сжатый пакет данных, закодированный в серии щелчков и тонов, понятных любой человеческой системе связи. Приветствие в пустоту, полную неизвестности. Ответ пришел не сразу. Минуты тянулись, каждая – вечность, наполненная гулом систем жизнеобеспечения, прерывистым дыханием присутствующих и далеким, вечным скрипом корпуса «Прометея». Казалось, сама Бездна затаила дыхание, наблюдая.

Затем – искажение. Шипение, скрежет, будто сигнал продирался сквозь толщу искалеченного металла и поврежденной электроники. И сквозь этот шум пробился голос. Низкий, хриплый, лишенный всякой эмоциональной окраски. Голос, казалось, высеченный из той же глубинной породы, что и каньон вокруг «Нептуна».

– «Нептун». Прием. – Пауза, заполненная только помехами. – Капитан… нет. Адмирал Рострок. Говорит. – Голос был обрывистым, каждое слово отчеканено, как пуля. Ни тени удивления, ни намека на радость. Только констатация факта. Сухая, как пыль в заброшенном отсеке. – Координаты подтверждаем. Статус… оперативный. Выживаем. – Еще одна пауза, более долгая. – Ваш сигнал маяка идентифицирован. «Прометей». – В произнесении названия их колонии не было ничего, кроме холодного признания. – Предложение диалога принято.

На ЦКП переглянулись. «Оперативный». После такого разрушения? «Выживаем». Это слово прозвучало как приговор, а не как надежда. Ванн наклонилась к микрофону.

– Капитан Ванн. «Прометей». Рады установить связь, Адмирал. Ваша стойкость… впечатляет. – Она выбрала слова тщательно, избегая ложного сочувствия или пафоса. – Сообщайте о ваших насущных потребностях. Мы оценим возможности оказания помощи.

Хриплый смешок, больше похожий на кашель, прорезал помехи.

– Помощь. – Голос Рострока был полон ледяной иронии. – Понятия о потребностях у нас, видимо, разнятся, Капитан. Мы не просим милостыню. Предлагаем обмен. – Тон стал жестче, деловитее. – Данные наших инженеров. Конструктивные решения для выживания под экстремальным давлением. Материалы. Технологии упрочнения корпусов, герметизации критических узлов. То, что позволило нам… «выживать» здесь. – Он снова употребил это слово. – В обмен на ваши биологические данные. Флору глубин. Паттерны поведения аборигенной фауны. Особенно – крупных хищников. И точные координаты вашей позиции. «Тихого Омута».

Требование было выложено на стол, как карты в жесткой игре. Ни просьбы, ни благодарности за первый контакт. Только холодный расчет. Ванн почувствовала, как сжимаются мышцы спины. Координаты. Сердце их колонии. Их уязвимость.

– Биологические данные мы можем предоставить, – ответила она, сохраняя ровный тон. – Частично и с оговорками. Наши знания ограничены и отягощены… потерями. Координаты… требуют обсуждения в Совете. Бездна не прощает открытости.

– Бездна не прощает слабости, Капитан, – парировал Рострок мгновенно, его голос стал еще жестче, металлическим. – Мы знаем цену изоляции. Цену неведения. Ваш «Тихий Омут» – не тайна для того, кто умеет слушать глубины. Мы предлагаем знания, которые укрепят вашу скорлупу. Знания, оплаченные кровью и сталью «Нептуна». Взамен – информацию, которая поможет нам предвидеть угрозы. И… понимание контекста вашего выживания. Для взаимной выгоды. – Он сделал паузу, и в ней повисло невысказанное «или для нашей безопасности».

Альма Райес, стоявшая чуть позади Ванн, стиснула руки. Ее «зеленые дети», ее боль, ее надежда – предмет торга. Паттерны Левиафана, поведение «Крикунов», данные по бактериальным колониям… все это было выстрадано, оплачено жизнями их исследователей. Отдать это в руки людей, чей корабль дышал милитаристской целесообразностью? Но инженерные решения «Нептуна»… они могли спасти сотни жизней на «Прометее», укрепить «Ковчег-Семя», дать им шанс против следующего удара тварей или… Роарка.

– Данные Альмы Райес, нашего главного биолога, будут подготовлены, – сказала Ванн, ловя быстрый, тревожный взгляд Альмы. – Схема обмена будет предложена в течение суток. Координаты… будут предметом отдельного обсуждения. Гарантии конфиденциальности обязательны.

На другом конце, сквозь шипение, послышалось нечто вроде короткого, сухого выдоха. Удовлетворение? Нетерпение?

– Ожидаем вашу схему, Капитан Ванн. «Нептун» на связи. Рострок – конец связи. – Сигнал оборвался так же резко, как и появился, оставив после себя лишь мерный стук их собственного маяка и гул бездны.

Тишина на ЦКП стала иной. Не ожидающей, а тяжелой, налитой подозрением и холодной оценкой.

– Прагматик, – произнес Келлер первым, его голос звучал почти с одобрением. Глаза горели интересом к обещанным инженерным решениям. – Железный. Такие выживают. Их технологии адаптации к давлению… это может перевернуть все. «Ковчег-Семя» получит шанс стать неуязвимым.

– Выживают, но не живут, – тихо, но отчетливо сказала Альма. Ее лицо было бледным. – Этот голос… в нем не было ничего человеческого. Только сталь и расчет. Они смотрят на мои данные не как на знание, а как на карту минных полей для их… выживания. А наши координаты? Зачем им точные координаты, если не для чего-то большего, чем «предвидение угроз»?

– Страх, – произнес Сорен, присутствовавший как наблюдатель. Его лицо было мрачным. – Страх, закаленный в их личной бездне. Они выжили, замуровавшись в своем стальном гробу, отбиваясь от всего внешнего. Теперь они видят в нас и источник знаний, и потенциальную угрозу. Их «обмен» – это разведка боем. Они проверяют нашу силу, нашу уязвимость. Отдадим координаты – покажем слабость. Не отдадим – вызовем недоверие.

Ванн медленно повернулась от экрана. Ее глаза, обычно непроницаемые, отражали холодный свет мониторов и тяжелую, ледяную ясность.

– Они сильнее милитаризованы, – констатировала она. – Их выживание оплачено жестокостью – к внешним угрозам и, возможно, к себе самим. Их «прагматизм» граничит с паранойей. Альма права – их интерес к биологии глубин носит сугубо утилитарный, военный характер. – Она посмотрела на Джефа. – Максимальный мониторинг всех каналов. Любые попытки пассивного или активного сканирования наших сетей, наших сенсоров – немедленно докладывать. – Затем взгляд перешел к Альме. – Подготовьте выжимку данных. Без ключевых открытий по симбиозу, без локаций уязвимых экосистем. Общие паттерны, классификация угроз. Достаточно, чтобы показать добрую волю, но не нашу глубину. – Наконец, она окинула взглядом Совет. – Координаты «Тихого Омута» не передаются. Ни при каких условиях. Мы предложим точку рандеву в нейтральных водах для обмена физическими носителями. Если они откажут… значит, их интересует не просто обмен.

Она не стала продолжать. Все и так понимали. Отказ будет сигналом. Сигналом того, что холодная встреча у «Нептуна» – лишь первая стычка в новой, непредсказуемой игре, где ставкой было не только выживание, но и сама душа их хрупкого сообщества перед лицом бездны и таких же, как они, выброшенных в нее людей. Эхо их собственного отчаяния и ожесточения вернулось к ним голосом Адмирала Рострока. И это эхо звучало ледяным предупреждением. Рассвет, если он и был, оставался хрупким и серым, омраченным не только тенями прошлой ночи, но и новыми, человеческими тенями, протянувшимися из глубин.

Глава 7: Трещина во Льду

Точка рандеву находилась в мертвой зоне – глубоководной равнине, затерянной между подводными хребтами, в сотне километров от «Тихого Омута» и еще дальше от зловещего каньона Хирон. «Тишина» здесь была абсолютной, лишенной даже намека на геотермальную активность или следы жизни. Лишь вечный мрак, чудовищное давление и ил, не тревожимый веками. Идеальное место для встречи, лишенной доверия.

Субмарина «Скат-2», меньшая и более маневренная сестра погибшего первенца, зависла в этой черной пустоте, словно крошечная стальная капля в океане чернил. Ее внешние огни были приглушены до минимума, лишь тусклые маркеры, обозначающие контуры, и слабое мерцание сенсорных решеток. Внутри царило напряжение, столь же плотное, как вода за иллюминаторами. Экипаж – капитан Волков, его лучший штурман и инженер связи – молча наблюдали за экранами. За спинами стояли Альма Райес и Джеф Коррен, их присутствие было не просто наблюдением, а щитом и скальпелем одновременно. Альма – как хранительница биологических тайн, отправляемых в чужие руки. Джеф – как страж цифровых рубежей, чьи нейронные импланты были настроены на тончайшие колебания в эфире бездны.

На экране сонара, в зоне, обозначенной координатами, возникла тень. Не медленный, органический силуэт Левиафана, а угловатый, четкий, неумолимо геометрический контур. «Нептунец». Их субмарина. Она появилась без предупреждения, словно материализовалась из самой тьмы, двигаясь с бесшумной, хищной эффективностью. Больше «Ската-2». Грубее линиями. Броня выглядела толще, покрытой матовым, поглощающим свет покрытием. На корпусе не было видно иллюминаторов – лишь щели сенсоров и скупые, рубиновые огни позиционирования. Орудия, даже в походном положении, придавали ей вид подводного дредноута.

– Контакт, – тихо произнес Волков. Его рука лежала на джойстике управления, рядом – тревожная кнопка экстренного погружения в ил. – Идентификация соответствует сигнатуре «Нептуна». Зависают на дистанции пятисот метров. Стандартный протокол безопасности.

Джеф закрыл глаза, сосредоточившись на потоках данных. Его импланты рисовали перед внутренним взором невидимый ландшафт: акустические «щупальца» «нептунца», осторожно ощупывающие корпус «Ската-2», низкочастотные зондирующие импульсы, сканирующие дно вокруг. Ничего явно агрессивного. Но и ничего дружелюбного. Разведка. Тщательная, профессиональная.

– Пассивное сканирование в полном объеме, – прошептал Джеф, не открывая глаз. – Пытаются прощупать толщину нашей брони, мощность двигателей… и энергетическую подпись. Ищут следы «Пьезо».

Альма сжала руки. Грузовой отсек «Ската-2» содержал драгоценные крио-контейнеры с образцами адаптированных бактерий «Голубых Фантомов», семенами ее выносливого картофеля, подробными отчетами о поведенческих паттернах «Крикунов» и Левиафана с ключевыми умолчаниями, а также ящики с редкоземельными элементами, добытыми с риском для жизни. Обмен. Холодный, расчетливый бартер выживания.

Связь установилась. Экран заполнило лицо командира «нептунца». Мужчина. Лет сорока. Лицо – как из гранита: резкие скулы, глубокие морщины у рта, обветренная кожа. Глаза – светло-серые, лишенные тепла, сканирующие камеру «Ската-2» с оценивающей холодностью. Ни имени, ни звания. Просто «Командир Группы Обмена».

– «Прометей». Готовы к передаче груза, – голос Волкова был ровным, профессиональным, но без тени приветливости.

– Подтверждаем. «Нептун» готов. Координаты стыковочного шлюза переданы. Протокол соблюдайте неукоснительно. – Голос командира звучал как зачитывание инструкции по разминированию. Ни слова лишнего.

Процедура была отработана до автоматизма, лишена малейшего намека на человеческое взаимодействие. Два роботизированных манипулятора, управляемые изнутри субмарин, встретились в нейтральной полосе черной воды. Стальные пальцы сцепились, передавая герметичные контейнеры с бесстрастной точностью. Никаких голосовых переговоров. Только сухие подтверждения по каналу данных. «Груз А принят». «Груз Б передан». «Стыковка завершена». «Отход на дистанцию».

Альма наблюдала, как манипулятор «нептунца» аккуратно забирает контейнеры с ее исследованиями. Ей казалось, что она отдает частицу своих детей в чужие, холодные руки. В руки тех, кто смотрит на живое лишь как на угрозу или ресурс.

– Они… совсем не задают вопросов, – тихо заметил штурман, когда «нептунец» начал медленно отходить, растворяясь в темноте так же внезапно, как и появился. – Ни о данных, ни о ресурсах. Как будто просто забрали то, что им причитается.

– Потому что они уверены, – ответил Волков, его взгляд не отрывался от экрана, где гасла тепловая сигнатура вражеской – союзнической? – субмарины. – Уверены в своей силе, в своем праве. Им не нужно наше одобрение.

Джеф резко открыл глаза. В них вспыхнул холодный огонь тревоги.

– Не только уверены. Наглы, – прошипел он. – В момент обмена… когда наши системы были частично открыты для синхронизации манипуляторов… они запустили зонд. Быстрый, адресный. Не в грубые сети управления. В научный архив. Искали ключевые слова: «Пьезо», «Реликт», «Аномалия», «Точка Зеро». – Он вытер ладонью лоб, на котором выступил холодный пот. – Блокировал большую часть. Но отголоски… они почувствовали интерес. Уверен.

Весть о возвращении «Ската-2» и успешном, но леденящем обмене разнеслась по колонии. Физические носители с «Нептуна» – кристаллы данных с чертежами усиления корпусных швов, схемами новых композитных материалов, рецептурами сверхпрочных герметиков – вызвали лихорадочную активность у инженеров Келлера. Это был прорыв. Осязаемое усиление их стального кокона. Надежда.

Но параллельно с надеждой, как тень, расползался холодный отчет Джефа. Попытка взлома. Интерес к «Пьезо» и глубинным тайнам. «Нептунцы» были не просто прагматичными выживальщиками. Они были охотниками за знаниями, которые могли дать власть. И их методы не стеснялись границ.

На Совете атмосфера накалилась до предела. Келлер, воодушевленный новыми чертежами, махал рукой на предостережения:

– Естественно! Кто не заинтересуется таким прорывом, как «Пьезо»? И реликт… его потенциал огромен! Их сканирование – это комплимент нашей работе, Ванн! Мы должны углубить сотрудничество! Обменяться технологиями! Представьте, что мы могли бы создать вместе!

Альма встала, ее обычно спокойное лицо было напряжено.

– Это не комплимент, Келлер! Это разведка! Они не спрашивали. Они попытались украсть. Они видят в нас не партнеров, а источник ресурсов – как материальных, так и интеллектуальных. А что они дали? Инженерные решения, укрепляющие нашу скорлупу. Полезно? Да. Но это знание, запертое в железе. Оно не дает им власти над нами. А наши тайны… «Пьезо», аномалии… это ключи к силе. Они их хотят.

Сорен, наблюдавший за спором с мрачной сосредоточенностью, поднял руку. Его голос, когда он заговорил, звучал с непривычной для него сдержанностью, почти печалью:

– Капитан Ванн, Альма… мы все дышим этим страхом. Страхом предательства, эксплуатации. Мы видим в них отражение наших худших инстинктов. – Он посмотрел на экран, где все еще висело изображение мрачного «Нептуна». – Но они – такие же, как мы. Выброшенные в бездну. Искалеченные ею. Их жесткость… это их броня. Их сканирование – их осторожность. Разве мы не вели бы себя так же на их месте? – Он повернулся к Совету. – Я призываю к открытости. Ограниченной, разумной, но открытости. Предложить обмен данными о «Пьезо» – под строгим контролем, конечно. Показать, что мы доверяем. Что мы видим в них не врагов, а собратьев по несчастью. Лед недоверия можно растопить только теплом.

– Теплом, которое они используют, чтобы обжечь нас и забрать все, что им нужно, – холодно парировала Ванн. Ее глаза были узкими щелочками. – Джеф зафиксировал не «осторожность», Сорен. Зафиксировал агрессивный зонд в момент нашей уязвимости. Их дисциплина – это дисциплина солдат в осажденной крепости, видящих во внешнем мире только угрозу. Открытость сейчас – не добродетель, а глупость. – Она ударила кулаком по столу, негромко, но весомо. – Мы уже дали им биологические карты наших мин. Мы дали ресурсы. Мы укрепили их позицию. Дальше – только осторожность. Усиление киберзащиты. Мониторинг всех каналов. Никаких данных по «Пьезо» и аномалиям. Никаких координат. Следующая встреча – только по нашему вызову и на наших условиях. Если они настоящие союзники, они поймут и примут. Если нет… их следующая попытка сканирования будет куда менее деликатной.

Слова Ванн повисли в воздухе, как приговор. Келлер мрачно нахмурился, его мечты о технологическом альянсе таяли. Альма кивнула, облегченная решением, но не спокойная. Сорен опустил голову, его призыв к доверию разбился о скалу реальности и страха. Раскол в Совете отражал раскол в самой колонии. Одни, как Келлер и его технократы, видели в «Нептуне» источник силы, пусть и суровый. Другие, как сторонники Альмы, видели угрозу их научным святыням. Третьи, прислушивающиеся к Сорену, тосковали по человеческому контакту в бездне, но их голос тонул в гуле тревоги.

Трещина во льду недоверия между двумя колониями выживших не затянулась. Она лишь стала глубже, обнажив темную, холодную воду подозрений, готовую поглотить любую попытку тепла. «Нептун» получил желанные ресурсы и часть знаний. «Прометей» получил укрепление корпуса и горькое знание: их соседи по бездне смотрят на них не с надеждой, а с холодным, оценивающим взглядом охотника, затаившегося во тьме. И следующая встреча уже не будет просто обменом. Она будет проверкой хрупкого, ледяного перемирия.

Глава 8: Сеть начинает рваться

Первой треснула изоляция кабеля высокого напряжения в секторе «Дельта». Не громко, не с искрами, а с тихим, противным шипением, похожим на кипение кислоты. Запахло горелой резиной и чем-то сладковато-гнилостным. Инженер-электрик Ли Чен, вызванный на замену якобы «прохудившегося» контура, снял защитный кожух и отпрянул. Вместо плотной черной изоляции он увидел липкую, полупрозрачную слизь, похожую на разбухшую медузу. Она пульсировала, медленно разъедая полимер, обнажая блестящие жилы проводов. А под ней, на самой стали, виднелись микроскопические, мерцающие фиолетовым нити – словно мицелий какого-то жуткого гриба.

– Что за чертовщина? – пробормотал Ли, ткнув щупом в слизь. Щуп зашипел, кончик начал мутнеть и деформироваться.

Через час вышли из строя три скафандра в ангаре. Резиновые уплотнители шлемов и перчаток внезапно потеряли эластичность, стали хрупкими и покрылись сетью микротрещин. При попытке создать давление для проверки они буквально рассыпались, как пересохшая глина. Запах гнили стал сильнее.

А потом рвануло. Не взрывом, а каскадом. Как костяшки домино, посыпались сообщения:

– Сбой в системе вентиляции «Ипсилон»! Плавятся изоляторы вентиляторов!

– Короткое замыкание в гидропонном секторе С-7! Желоб треснул, раствор вытекает!

– Компрессоры кислородной станции… их трубки… они текут! Как воск!

– Мои ботинки! Посмотрите на мои ботинки! Они… тают!

Паника, которую так долго сдерживали стальные стены и дисциплина Ванн, прорвалась наружу. Не крики о Левиафане или Роарке, а вопли о чем-то невидимом, ползучем, что разъедало саму основу их искусственного мира. Это было хуже прямого нападения. Это была смерть от внутреннего гниения. Воздух наполнился едким запахом разлагающихся полимеров, смешанным с запахом человеческого страха. Свет в некоторых секторах погас – не из-за нехватки энергии, а потому что кабели, словно ядовитые змеи, перегрызли сами себя изнутри. По стенам, по полу, по обшивке приборов расползались липкие, светящиеся фиолетовым пятна. Колония задыхалась и разлагалась на глазах.

Центр управления Ванн превратился в эпицентр хаоса. Экраны мигали аварийными сигналами, как рождественские гирлянды кошмаров. Операторы кричали в микрофоны, пытаясь координировать аварийные бригады, которые сами были уязвимы – их инструменты, защитная одежда, даже пластиковые планшеты могли стать следующей жертвой. Ванн стояла посреди этого ада, лицо – маска ледяной ярости и сосредоточенности. Ее приказы рубили панику, как топор:

– Отключить все нежизненно важные системы! Консервация энергии!

– Экипажи скафандров – немедленно снять и изолировать поврежденные костюмы! Карантин ангара!

– Все перемещения – только по основным коридорам! Избегать зон сильного заражения!

– Доктор Райес! Где отчет? Что это?!

Альма ворвалась в ЦКП, сбрасывая загрязненный халат прямо у входа. Ее лицо было серым от усталости, глаза горели лихорадочным блеском. В руках она сжимала планшет с микроскопическими изображениями.

– Это не саботаж, Капитан. Не взрывчатка, не кислота, – ее голос дрожал, но не от страха, а от адреналина ученого, столкнувшегося с чудовищной загадкой. – Это… биологическое заражение. Бактерия. Совершенно новая. – Она швырнула планшет на стол перед Ванн. На экране копошились микроскопические, похожие на скорпионов существа с острыми хвостами-инжекторами. – Видите эти органеллы? Они синтезируют фермент… невероятной специфичности. Он атакует только синтетические полимеры. Резину, пластик, изоляцию… как термиты древесину. Превращает их в питательный субстрат и вот эту… слизь.

– Откуда? – прошипела Ванн, ее взгляд был острым, как бритва. – Как проникло?

Альма покачала головой, в глазах – отчаяние и ярость.

– Вектор… неясен. Воздух? Вода? Но скорость распространения… она запредельная. Как пожар по сухой траве. Это не природная мутация, Ванн. Это… оружие. Биологическое оружие. Целенаправленное. – Она сделала паузу, глотая ком в горле. – Образцы… образцы материалов с «Нептуна». Контейнеры. Герметичные прокладки на их субмарине. Они могли быть носителями. Споры. В спящем состоянии. Активировались здесь.

– «Нептун»! – Голос Келлера, полный бешенства, прорвался сквозь шум. Он ворвался в ЦКП, его комбинезон был запачкан той же липкой фиолетовой слизью. – Это их работа! Их ответ за наш «отказ» делиться «Пьезо»! Они нас… отравили! Занесли эту гадость, чтобы сломать нас изнутри! Пока мы гнием, они придут и подберут обломки! – Он ударил кулаком по стене, не обращая внимания на липкое пятно, оставшееся на стали. – Я говорил! Говорил, что их нужно было давить сразу! А теперь… теперь наши системы жизнеобеспечения рассыпаются как карточный домик! «Ковчег-Семя»… его новые композитные швы… они тоже уязвимы!

Его обвинение повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Даже Ванн на мгновение замешкалась. Логика была чудовищно убедительной. Сроки совпадали. Мотив – очевиден. Метод – изощренно-жестокий.

– Нет доказательств, Келлер, – резко парировала Альма, но в ее голосе звучала неуверенность. – Это могло прийти из глубин. Мутация… – Но сама фраза звучала слабо перед лицом катастрофы. Слишком удобно. Слишком целенаправленно.

– Доказательства? – закричал Келлер, указывая на экран с копошащимися бактериями-убийцами. – Вот они! Их «подарок»! Они изучали нашу биологию, Альма! Изучали, чтобы найти способ убить не нас, а наш мир! Нашу инфраструктуру!

– Спекуляции не помогут потушить пожар, – холодно отрезала Ванн, но ее глаза метали молнии. Она посмотрела на Альму. – Ваша задача – остановить это. Немедленно. Антидот. Ингибитор. Что угодно. Все ресурсы колонии – ваши. – Затем она повернулась к Джефу. – Полная изоляция. Никакого исходящего сигнала. Никакого контакта с «Нептуном». Если это они… они не должны знать, насколько мы уязвимы. Если не они… тем более. Внутри – режим ЧС. Паникеров – изолировать. Саботаж… – она бросила тяжелый взгляд вокруг, – будет караться по законам военного времени.

Биосектор, обычно место тишины и роста, превратился в осажденный госпиталь и лабораторию судного дня. Альма и ее команда, в стерильных костюмах, которые приходилось менять каждые полчаса из-за риска разъедания, работали в авральном режиме. Микроскопы гудели, центрифуги вращались, как в безумии, чашки Петри с образцами слизи и распадающихся полимеров покрывали каждый свободный сантиметр. Воздух был густ от запаха химикатов и подспудного страха.

– Фермент… он слишком сложен, – стонал Лин, его лицо запотело внутри защитного шлема. – Стандартные ингибиторы не работают! Он эволюционировал, чтобы обходить земные блокираторы!

– Попробуем фаги! – крикнула Альма, вскрывая криохранилище с коллекцией бактериофагов. – Нацелимся на саму бактерию! Ищите слабое место в ее метаболизме! Любую ахиллесову пяту!

Но бактерия была чудовищно живуча. Она быстро размножалась в искусственной среде, пожирая пластик чашек Петри, заставляя ученых пересаживать культуры в стеклянные колбы. Каждый потерянный час означал новые сгоревшие кабели, новые вышедшие из строя скафандры, новые сектора, погружающиеся во тьму и хаос. Паника, хоть и сдерживаемая железной рукой Ванн и ее бойцов, клокотала под поверхностью. Шепот «Нептун», «измена», «биологическая война» полз по коридорам, отравляя умы сильнее бактерии.

Альма, стиснув зубы, погрузилась в безумие исследований. Она сравнивала структуру фермента с редкими патогенами из данных «Абисса», искала хоть малейшую аналогию. Вдруг вспомнила о странных бактериальных культурах, найденных возле «Реликта» – тех, что светились холодным светом и питались не органикой. Могла ли эта зараза быть их мутировавшим потомком? Или… или она была создана на «Абиссе»? И попала к «Нептунцам»? Цепочка подозрений закручивалась, отравляя ясность мысли.

Келлер не унимался. Он появлялся в биосекторе, требуя отчетов, обвиняя в промедлении, настаивая на немедленной радикальной дезинфекции всего «Прометея» агрессивными химикатами – рискуя погубить и остатки гидропоники, и людей. Его люди, напуганные и озлобленные, уже начали стихийные «чистки» в секторах, выжигая пятна слизи огнеметами, что приводило к новым пожарам и отравлениям.

Сеть колонии – и физическая, и социальная – рвалась. Стальные артерии, несущие жизнь, разъедались изнутри. Доверие, и без того хрупкое, таяло под грузом подозрений и страха. Альма понимала: найти антидот – это лишь половина дела. Вторая половина – понять, кто бросил эту биологическую бомбу в их убежище. «Нептун», стремящийся к господству? Безумные наследники «Абисса»? Или сама Бездна, породившая новое, невообразимое оружие в своей темной лаборатории? Ответ на этот вопрос мог оказаться страшнее самой бактерии. А пока, под мерцающим светом аварийных ламп, среди запаха гниения и отчаяния, она гнала свою команду вперед, ища спасительную нить в генетическом лабиринте, сплетенном враждебной бездной. Каждая секунда промедления оплачивалась распадом их хрупкого мира.

Глава 9: Болезнь роста

Победа над «глубинным вирусом» была пирровой. Антидот, найденный Альмой в безумной гонке против распада, оказался коктейлем из модифицированных бактериофагов и фермента, выделенного из тех самых «Голубых Фантомов», что освещали ее первые сады. Он остановил биологическое нашествие, превратив пожирателей полимеров в инертную биомассу, но не смог восстановить разрушенное. Сектора «Прометея» все еще носили шрамы – заплатки на кабельных каналах, временные трубопроводы, импровизированные уплотнители на шлюзах, пахнущие химической новизной. Колония дышала, но дышала с хрипом, как человек после тяжелой пневмонии. И в этой атмосфере выздоровления, отягощенной подозрениями к «Нептуну» и внутренней тревогой, проект «Пьезо» должен был стать глотком чистого кислорода, символом не сломленного духа.

Первые испытания на повышенной мощности прошли триумфально. В изолированном реакторном отсеке, под тройным слоем магнитного экранирования, прототип «Источник-2» гудел новой, мощной нотой. Черный реликтовый кристалл в его сердце пульсировал не тонкой дрожью, а уверенной, глубокой вибрацией, которую чувствовали даже сквозь свинцовые плиты – как биение огромного подземного сердца. На экранах мониторов в ЦКП кривая выходной энергии уверенно ползла вверх, обгоняя все предыдущие рекорды, затмевая жалкие потуги «Феникса». Свет в коридорах стал ярче, ровнее. Вентиляторы загудели с новой силой, прогоняя остатки затхлого воздуха. Люди на мгновение забыли о страхе, глядя на зеленые индикаторы энергобаланса. Это был не просто ток. Это была мощь. Обещание будущего.

Келлер, стоявший перед главным экраном в ЦКП, казалось, вырос на десять сантиметров. Его лицо, еще недавно искаженное яростью из-за вируса и обвинений в адрес «Нептуна», теперь светилось холодным торжеством. Он смотрел на графики, как полководец на карту завоеванной территории.

– Видите, Ванн? – его голос гремел, перекрывая гул систем. – Видите, Альма? Бездна отдает свою силу! «Пьезо» – это ключ! К независимости! К мощи! Мы запустим «Ковчег-Семя» не на остатках «Феникса», а на энергии самой вечной ночи! Мы зажжем свет не только здесь, но и в новом городе! – Он махнул рукой в сторону инженерных глубин. – «Источник-3» уже в сборке. Скоро сеть покроет весь сектор. Эра хрипящих реакторов кончена!

Но Альма, наблюдая за ликующими технократами и облегченными лицами операторов, не разделяла эйфории. Ее тонкие, ученые уши улавливали нечто под поверхностью мощного гула. Не диссонанс, а… странную модуляцию. Вибрация «Пьезо» была не чистой синусоидой, как у их маяка или сигнала «Нептуна». Она была сложной, многослойной, как наложение нескольких голосов, поющих в почти, но не совсем унисон. Что-то в ней резануло ее подсознание, как фальшивая нота в идеальной симфонии.

– Келлер, – она подошла к нему, понизив голос. – Частотный спектр… он стабилен? Эти обертоны… они в норме?

Келлер брезгливо поморщился, словно ее вопрос был назойливой мухой.

– Нормы для невиданной технологии, Райес? Мы пишем их сами! Это резонансы глубинных пластов, эхо каньонов! Естественный фон! – Он отвернулся, снова погружаясь в созерцание растущих цифр. – Не мешайте прогрессу вашими «бациллами».

Предупреждение Альмы утонуло в общем ликовании. Мощность увеличили еще на десять процентов. И тогда Бездна ответила.

Первыми пришли «Сверчки». Маленькие, не больше ладони, хитиново-металлические твари, обычно копошившиеся у геотермальных жерл далеко от колонии. Их появление у самых внешних сенсорных вышек «Прометея» зафиксировал Джеф. Они не нападали. Они… собирались. Тысячи крошечных точек на сонаре, стекающихся со всех сторон, как железные опилки к магниту. Их собственные акустические щелчки, обычно хаотичные, вдруг синхронизировались, образуя жутковатый хор, вторивший вибрации «Пьезо», но на октаву выше. Звук был пронзительным, сверлящим мозг.

– Аномалия у периметра, сектор Альфа-3, – голос Джефа в ЦКП был лишен паники, но леденяще точен. – Массовое скопление. Поведение… нехарактерное. Агрессии пока нет. Но их сигнал коррелирует с выходной частотой «Пьезо». Коэффициент ноль целых восемьдесят семь сотых.

Келлер махнул рукой.

– Мелкие падальщики! Приманило тепло или вибрация! Патруль на «Скатах» разгонит! Не отвлекайтесь от графика!

Но «разогнать» не удалось. Когда субмарина патруля приблизилась, «Сверчки» не разбежались. Они ринулись на нее. Не с клешнями, а с дикой, самоубийственной яростью. Тысячи крошечных тел облепили корпус, забивая движители, царапая смотровые купола, издавая тот же пронзительный, синхронизированный визг. «Скат» едва вырвался, оставив на своем корпусе слой размазанных хитиновых тел и глубокие царапины.

А на следующий день, при попытке вывести «Источник-2» на проектную мощность, случилось нечто худшее. Кристалл вошел в состояние неконтролируемого резонанса. Не взрыв, а чудовищная, дисгармоничная вибрация, заставившая содрогаться весь инженерный сектор. Свинцовые экраны загудели, как гигантские камертоны. Свет погас, сменившись аварийным красным сиянием. На мониторах КПП кривая энергии скакнула вверх, затем рухнула, оставив после себя серию хаотичных пиков. Из динамиков раздался звук – не гул, а леденящий душу, многотональный вой. Звук боли? Гнева? Призыва?

Именно в этот момент сенсоры засекли «Крикуна».

Огромная, знакомая и всегда новая тень материализовалась на краю зоны видимости сонаров. Не спеша, словно привлеченная зовом, она начала описать медленные круги вокруг «Прометея». Ее собственный, чудовищный по мощи и сложности акустический паттерн, обычно уникальный и непредсказуемый, вдруг начал отвечать на дисгармоничный вой «Пьезо». Не копировать, а вступать в жуткий, пугающий диалог. Как будто два безумных гиганта перекликались в вечной ночи.

На ЦКП воцарилась мертвая тишина. Даже Келлер онемел, глядя на экран, где вибрационные графики «Пьезо» и «Крикуна» образовывали сложную, пугающую интерференционную картину. Ликование технократов сменилось ледяным ужасом. Они чувствовали вибрацию в груди, в зубах, в костях. Это было не управление силой. Это было пробуждение чего-то древнего и враждебного.

– Отключить! – голос Ванн прозвучал как выстрел, разрезая оцепенение. – Немедленно заглушить «Пьезо»! Все прототипы! Полное отключение!

Келлер попытался возразить, его лицо исказила гримаса ярости и отчаяния:

– Но мощность! Мы почти достигли…!

– ОТКЛЮЧИТЬ! – Ванн повернулась к нему, и в ее глазах горел такой холодный огонь, что даже Келлер отступил. – Или вы хотите, чтобы этот… дуэт привел к нам всех Левиафанов океана? Или разорвал «Прометей» изнутри, как банку? Выключите! Сейчас же!

Приказ выполнили. Магнитные поля схлопнулись. Пульсация кристалла затихла. Чудовищный вой оборвался, сменившись тихим, болезненным писком заглушенных систем. На экранах энергопотребления снова загорелся тревожный красный свет. Внешние сенсоры показали: «Крикун», лишившись ответа, издал один долгий, вопрошающий рев, который заставил содрогнуться даже сталь корпуса, а затем медленно растворился в темноте. «Сверчки», как по команде, прекратили свое безумное щелканье и рассеялись.

Тишина, воцарившаяся после отключения, была гнетущей. Не тишина покоя, а тишина после катастрофы, отмененной в последний момент. Пахло горелой изоляцией и страхом.

Альма подошла к центральному пульту, ее лицо было пепельно-серым, но глаза горели тревожной ясностью.

– Это не сбой, Келлер, – сказала она тихо, но так, что слышали все. – Это болезнь. Болезнь роста. Или… пробуждение. – Она указала на замерший график резонансов. – Эти частоты… они не случайны. Они совпадают с паттернами, записанными у «Реликта». И с теми странными эхами, что мы ловили в районе «Точки Зеро» из данных «Абисса». «Пьезо»… оно не просто берет энергию. Оно… разговаривает. На языке, который мы не понимаем. И говорит оно с чем-то. С «Крикуном»? С самим артефактом? С целой… сетью? – Она посмотрела на Ванн. – Мы играем с кристаллом, как дети с неразорвавшейся бомбой, не зная схемы взрывателя. Пока мы не поймем эту связь, не расшифруем этот язык… «Пьезо» – это не спасение. Это приглашение к гибели. Проект нужно заморозить. Полностью. До исследований.

Слова «заморозить» повисли в воздухе, как приговор. Келлер, казалось, сжался. Его мечта о мощи, о независимости, о «Ковчеге-Семя», летящем на энергии бездны, рассыпалась в прах. Лица его инженеров, еще минуту назад сиявшие гордостью, теперь были искажены разочарованием, гневом, страхом. Они отдали годы, рисковали жизнями в подземной алхимической лаборатории… ради чего? Ради того, чтобы услышать вой «Крикуна» и увидеть красный свет аварийных сигналов?

– Заморозить… – прошептал Келлер, его голос был хриплым, лишенным прежней силы. Он не смотрел на Альму. Он смотрел на темные экраны «Пьезо». – Вы… вы отбрасываете нас в каменный век, Райес. К хрипу «Феникса» и страху темноты. Из-за… фантомов и шорохов.

– Я спасаю нас от того, чтобы стать следующим «Абиссом», Келлер, – ответила Альма без тени злорадства. Только усталая ответственность. – Энергия без понимания – это динамит в руках слепого. Мы должны понять, с чем имеем дело. Или следующий резонанс не просто приманит «Крикуна». Он разбудит то, что спать должно вечно.

Ванн кивнула, ее решение было непоколебимым.

– Проект «Пьезо» заморожен. Все исследования – на изучение аномалии резонанса. Приоритет – Альме и Джефу. Келлер, ваши люди будут помогать. Изучить все данные, все записи. Найти источник этих частот. Установить связь. Без этого – ни шага вперед. – Она посмотрела на унылые лица технократов. – Это не поражение. Это… перегруппировка. Мы не отказываемся от силы бездны. Мы учимся говорить с ней. Без этого диалога любая сила будет против нас.

Но слова утешения не могли заполнить пустоту, оставленную погасшими экранами «Пьезо». В коридорах колонии, где час назад свет был ярче, а вентиляторы гудели увереннее, теперь снова висела знакомая, гнетущая атмосфера ограничений и страха. Технократы, шедшие с опущенными головами из ЦКП, чувствовали не только разочарование. Они чувствовали страх. Страх перед бездной, которая не просто была враждебна, но и говорила на непонятном, ужасающем языке, к которому они нечаянно прикоснулись. И страх перед будущим, где их гениальность оказалась слепым оружием, способным призвать кошмар. Болезнь роста поразила не только кристаллы «Пьезо». Она поразила саму веру в то, что силу бездны можно покорить одной лишь инженерной мыслью. Теперь им предстоял долгий, темный путь познания, где единственным светом была тревожная гипотеза Альмы о древней, говорящей тьме.

Глава 10: Эхо «Адониса»

Тишина серверной Джефа Коррена была теперь относительной. После заморозки «Пьезо» ушел их назойливый, опасный гул, но его место заняло другое напряжение – тяжелое, выжидательное. Колония зализывала раны: физические – после «глубинного вируса», моральные – после краха надежд на «Пьезо». Воздух был густ от разочарования и страха перед будущим, ограниченным хрипящим «Фениксом» и скудными запасами Альмы. Джеф, казалось, впитал эту тяжесть. Его импланты, обычно рисовавшие четкие схемы сигналов, теперь ощущали лишь хаотичный шум глубин – шелест течений, щелчки ракообразных, далекие стоны – фон вечной ночи, ставший еще более угнетающим.

Именно поэтому он почти не обратил внимания на первый всплеск. Слабый, дрожащий пик в нижнем диапазоне частот. Помеха. Эхо от сейсмического толчка где-то далеко. Он отмахнулся мысленно, углубляясь в анализ последних данных по резонансной аномалии «Пьезо», пытаясь найти хоть какую-то логику в том хаосе, что чуть не погубил их.

Но пик повторился. И еще раз. Не случайный скачок, а пульсация. Хаотичная, рваная, как агонизирующее сердцебиение, но… структурированная. Джеф нахмурился. Он увеличил масштаб спектрограммы. Волны шума глубин плясали, как всегда. А среди них… не чистая линия, как у «Нептуна», а что-то иное. Клочья сигнала. Обрывки. Искаженные до неузнаваемости, но…

Его пальцы замерли над клавиатурой. Что-то щелкнуло в памяти. Глубоко, из архивов времен Погружения. Старые, довоенные протоколы. Аварийные коды земных баз, орбитальных станций… коды, которые должны были пережить Катастрофу.

– Не может быть, – прошептал он, запуская алгоритм сравнения и очистки. Его импланты зажглись интенсивным светом, просеивая цифровой шум, вылавливая крупицы смысла из хаоса. Помехи были чудовищными – словно сигнал продирался сквозь бурю из металла и безумия. Но алгоритм цеплялся за знакомые последовательности. Короткие импульсы. Паузы. Повторы. Старый, добрый азбучный код. Искаженный, перевернутый, но узнаваемый.

Он наложил расшифровку на аудиопоток. Из динамиков хлынул кошмарный вихрь звуков:

Статический вой, перекрывающий все.

Металлический скрежет, как будто гигантские листы стали рвутся в клочья.

Приглушенные, искаженные крики – не слова, а вопли чистого ужаса и боли.

И сквозь этот ад – слабые, прерывистые щелчки. Ритмичные. Отчаянные.

Джеф заставил алгоритм сфокусироваться на щелчках. Очистить, усилить. И тогда из динамиков, поверх стона разрушения и криков, пробился голос. Искусственный, роботизированный, но неумолимый. Автоматика «Адониса», пытающаяся кричать сквозь агонию:

«ВСЕМ… КТО СЛЫШИТ… АДОНИС… КООРДИНАТЫ… (координаты сливались в цифровой вой) … КРИТИЧЕСКИЙ ОТКАЗ… СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ… КОРПУС… РАЗРУШАЕТСЯ… ЭКИПАЖ… (здесь голос робота прервал нечеловеческий вопль, заставивший Джефа вздрогнуть) … ТРЕБУЕТСЯ… НЕМЕДЛЕННАЯ… ПОМОЩЬ… НЕ ОСТАЛОСЬ… ВРЕМЕНИ…»

Сообщение оборвалось, захлебнувшись лавиной помех. Затем повторилось. С тем же леденящим душу саундтреком разрушения и безумия на фоне. И снова. Настойчиво. Отчаянно. Как последний стук в замурованную дверь.

Джеф сидел окаменевший. Его руки дрожали. «Адонис». Еще один Ковчег. Не миф, не призрак из докладов. Реальность. И она умирала. Прямо сейчас. Где-то в чернильной мгле, на координатах, которые его алгоритм уже выводил на экран – гораздо дальше и глубже «Нептуна», в зоне, помеченной на картах как «Маргинальная Бездна». Зона чудовищного давления и полной неизвестности.

Он передал данные в ЦКП. Без комментариев. Просто сжатый пакет: координаты, очищенная запись автоматического сигнала, фоновая какофония, спектрограмма с едва читаемыми земными кодами.

Эффект был предсказуем. На ЦКП, еще не остывшем от споров о «Пьезо» и «Нептуне», грянул новый гром. Экран с координатами «Адониса» горел как кровавая рана на карте бездны. Запись проиграли. Один раз. Полной тишины хватило лишь на первые секунды автоматического сообщения. Потом вскрикнула одна из операторов. Кто-то ругнулся. Келлер побледнел, его пальцы впились в спинку кресла. Альма закрыла глаза, ее губы шептали что-то беззвучное – молитву или проклятие. Ванн стояла неподвижно, лицо – базальтовая маска, но глаза, казалось, впитывали весь ужас этого сигнала, весь вопль отчаяния из глубин.

– Подтверждено? – спросила Ванн, ее голос был низким, как скрежет камней.

– Сигнатура Ковчега «Адонис» в базовых кодах – да, – ответил Джеф по каналу, его голос звучал отстраненно, как у автомата. – Помехи… соответствуют картине масштабного структурного разрушения под экстремальным давлением. Фоновые акустические паттерны… указывают на хаос и панику на борту. Автоматика – единственное, что еще функционирует. И она кричит о помощи. – Он сделал паузу. – Расстояние… значительное. Глубина… запредельная даже для модернизированных «Скатов». Время в пути… минимум трое суток в один конец. Если они вообще долетят.

Молчание повисло тяжелым свинцом. Картина была ясна и ужасна. «Адонис» тонул. Физически и морально. Его экипаж, судя по звукам, был на грани или уже перешел грань безумия. Посылать спасательную экспедицию – значило бросить драгоценные ресурсы (топливо, единственную исправную глубоководную субмарину, экипаж добровольцев) в самое сердце неизвестности и почти неминуемой гибели. Шанс найти выживших – мизерный. Шанс спасти сам «Адонис» – нулевой.

– Самоубийство! – взорвался Келлер первым, его лицо побагровело от гнева и страха. – Чистейшей воды самоубийство! Мы едва держимся сами! «Феникс» на последнем издыхании! Скафандры после вируса – заплатки на заплатках! «Скат-2» – наш последний шанс на разведку или бегство! И мы пошлем его в эту… эту мясорубку?! Ради чего? Ради того, чтобы подобрать пару сумасшедших и притащить их сюда, с их болезнями и кошмарами? Как мы сделали с «Абиссцами»? – Он яростно ткнул пальцем в сторону карантинного сектора. – Посмотрите на них! Они – ходячее напоминание о цене «помощи»! «Адонис» мертв. Пусть Бездна его и проглотит. Нам нечем ему помочь. Только погибнуть вместе!

– Мы не можем их оставить! – Альма вскочила, ее голос дрожал, но не от страха, а от ярости. Глаза горели. – Слушайте! Слушайте эти крики! Это люди! Такие же, как мы! Выброшенные в эту тьму! Мы не Роарк! Мы не можем смотреть, как они гибнут, и делать вид, что не слышим! – Она обвела взглядом Совет, ища поддержки. – Да, шансы малы. Да, это риск. Но если мы отвернемся сейчас… что останется от нас? От нашего «Прометея»? Стальная скорлупа, полная страха и цинизма? Мы спустились сюда, чтобы сохранить человечество! Не только его гены, но и его душу! Его сострадание! Его долг перед собратом!

– Сострадание не запустит реактор, Райес! – парировал Келлер. – Не накормит детей! Оно погубит тех, кто еще жив! Мы понесем потери. Потеряем «Скат». Потеряем людей. И что? Ради призрачного шанса вытащить из ада пару безумцев? Это не сострадание! Это сентиментальное самоубийство!

– А если это не безумцы? – тихо, но четко вступил Сорен. Все взгляды обратились к нему. Он стоял спокойно, его лицо было печальным, но решительным. – «Адонис». Их данные… их знания о глубинах. Они нашли что-то. Что-то, что их погубило. Но что, если они успели что-то понять? Что-то записать? Что, если на том корабле, среди руин и безумия, лежит ключ? К пониманию «Пьезо»? К спасению от вирусов? К… выживанию в этой Бездне? – Он посмотрел на Ванн. – Игнорировать их – значит не только предать человечность. Значит, возможно, отвергнуть последний шанс на понимание того, что нас убивает. Риск огромен. Но цена бездействия… может быть неизмеримо выше.

Джеф наблюдал за спором через камеру ЦКП. На его экране все еще мигали координаты «Адониса». В наушниках, поверх спора, он снова включил запись. Не автоматический сигнал. Фон. Те самые крики. И сквозь них, едва различимый, слабый, надтреснутый человеческий голос, пойманный микрофоном автоматики в момент относительной тишины, перед новым витком разрушения: «…не дайте… умереть в темноте… пожалуйста…»

Джеф выключил звук. Его собственное отражение в темном экране монитора было бледным, с запавшими глазами. Он знал, что скажет Ванн. Он знал, что экспедиция, если она будет, ляжет на его плечи – прокладывать путь через незнакомые, смертоносные глубины к тонущему кораблю-призраку. Риск был чудовищным. Шансы – ничтожными.

Но он также знал, что не сможет стереть из памяти этот слабый голос, умоляющий не умирать в темноте. Эхо «Адониса» было не просто сигналом бедствия. Это был удар по самой совести колонии. И от того, как они ответят на этот удар, зависело не только спасение горстки людей в далекой бездне, но и то, останутся ли они людьми здесь, в своем хрупком стальном убежище. Или станут просто еще одной формой жизни, борющейся за существование в вечной ночи, забывшей о милосердии. Моральная дилемма висела в воздухе ЦКП, тяжелая, как вода на пятикилометровой глубине. Выбор Ванн определил бы их путь. Вперед, навстречу почти верной гибели ради призрака надежды и долга? Или назад, в циничное, но безопасное выживание, отгородившись сталью и страхом от чужих мук? Рассвет, если он и был, тонул в кровавых сумерках этого выбора.

Глава 11: Голосование Сердца и Разума

Воздух в Зале Совета «Прометея» был не просто спертым; он был пропитан свинцовой тяжестью невысказанных страхов, застарелых обид и ледяного предчувствия. Слабый гул «Феникса», доносившийся сквозь переборки, казался похоронным маршем. На большом экране, доминирующем над полукруглым столом, все еще висели координаты «Адониса» – кровавая точка в океане чернильной неизвестности. Рядом мерцала спектрограмма его сигнала – не ровная линия маяка, а хаотичный лес пиков и провалов, визуальный вопль агонии.

Капитан Ванн сидела во главе стола, прямая, как клинок. Но даже ее легендарная непоколебимость была напряжена до предела. Тени под запавшими глазами казались глубже, морщины у рта – резче. Перед ней лежал планшет с холодными цифрами, составленными Джефом: расстояние, время в пути, предельная глубина для «Ската-2», оценка остаточной прочности корпуса «Адониса» (мизерные проценты), предполагаемые ресурсы экспедиции. Цифры кричали об одном: самоубийство. Но на другом планшете, лежащем рядом, горел текст последнего, едва различимого человеческого сообщения, выловленного Джефом из шума: «…не дайте… умереть в темноте… пожалуйста…» Эти слова жгли, как раскаленный уголь, вопреки всем расчетам.

Совет был неполон. Отсутствовал только Келлер. Его место пустовало, красноречивее любых слов говоря о его позиции. Его голос, однако, витал в зале, озвученный его заместителем, главным инженером по силовым системам Марой Торн. Мара была суха, точна и беспощадно логична, как калькулятор.

– Повторяю объективные факты, – ее голос, лишенный интонаций, резал тишину. – Вероятность успешного достижения координат «Адониса» на имеющемся «Скате-2» с учетом глубины, неизученности маршрута и текущего состояния субмарины – не более сорока процентов. Вероятность безопасного сближения с кораблем, испытывающим катастрофические структурные нагрузки и, судя по акустике, внутренний хаос – менее двадцати. Вероятность обнаружения выживших, способных к эвакуации, – оценивается в пять-десять процентов. Вероятность возвращения «Ската» с эвакуированными или критически важными данными – стремится к нулю. – Она сделала паузу, давая цифрам врезаться в сознание. – Мы потеряем единственную глубоководную субмарину. Мы потеряем элитный экипаж – минимум шесть человек. Мы израсходуем драгоценные запасы гелия-3 для двигателей, которые не восполнить. Мы ослабим нашу и без того хрупкую оборону на время экспедиции. Все это – ради шанса спасти, вероятно, несколько обезумевших, возможно, зараженных или травмированных людей, которые станут дополнительным бременем для колонии, находящейся на грани энергетического коллапса и после атаки биовируса. Логика диктует единственный вывод: это неоправданная жертва. Отказ. – Мара замолчала, ее каменное лицо было обращено к Ванн. Говорила она, но это был голос Келлера, его железная, бесчеловечная арифметика выживания.

Альма Райес сидела, сгорбившись, будто неся невидимый груз. Ее руки, сцепленные на столе, были белы от напряжения. Когда она подняла голову, глаза ее горели лихорадочным блеском, но в них не было и тени сомнения.

– Логика? – ее голос сорвался, хриплый от нахлынувших эмоций. – Какая логика оправдывает смерть в одиночестве? В кромешной тьме, под давлением, способным раздавить горы, слушая, как твой дом, твое последнее убежище, разрывается на части вокруг тебя? – Она встала, опираясь руками о стол. – Мы слышали их! Мы слышали их страх, их боль! Это не статистика, Мара! Это люди! Такие же, как мы! Такие же, как те, кого мы похоронили после атаки на «Гамму»! Такие же, как те, кто погиб в темных коридорах, защищая наши жизни! Разве мы похоронили их с мыслью: «Логично, шанс выжить был мал»? Нет! Мы скорбели! Потому что каждая жизнь – это Вселенная! И если мы сейчас отвернемся… – Альма тряхнула головой, сбрасывая невидимые оковы. – Если мы скажем: «Ваша смерть статистически оправдана», то кто мы тогда? Чем мы лучше Роарка? Он тоже оправдывает свои зверства логикой выживания сильнейших! Мы спустились сюда, чтобы сохранить не только ДНК человечества, но и его душу! Его сострадание! Его способность протянуть руку, даже когда это смертельно опасно! Да, мы можем погибнуть. Да, это может быть ловушкой – хотя данные Джефа не указывают на подвох «Нептуна» или «Элизиума». Но если мы не попробуем… если мы позволим им умереть в темноте, зная, что могли хотя бы попытаться… тогда мы умрем здесь первыми. Умрем внутри. Станем просто стальными ракушками, заполненными страхом и цинизмом. И тогда Бездна уже победила, независимо от того, продержимся ли мы еще год или десять лет. Помощь «Адонису» – это не просто акт милосердия. Это битва за то, чтобы остаться людьми!

Слова Альмы повисли в воздухе, тяжелые и жгучие. Некоторые члены Совета опустили глаза. Другие переглянулись, в их взглядах мелькало сомнение, страха, но и… искра чего-то давно забытого. Стыда? Солидарности?

Сорен поднялся медленно. Его харизма проповедника была приглушена, но не исчезла. В ней появилась новая нота – глубокая, почти скорбная убежденность.

– Альма права, – начал он тихо, но так, что каждое слово достигало дальнего угла зала. – Но дело не только в морали. Дело в слепоте. – Он указал на экран с координатами «Адониса». – Мы барахтаемся в темноте, как слепые котята. Мы не понимаем «Пьезо», мы не понимаем глубинные вирусы, мы не понимаем язык Бездны. «Адонис»… они погрузились глубже нас. Они смотрели в бездну дольше. И что-то там увидели. Что-то, что свело их с ума, что разрушает их корабль. Но что, если в этом безумии есть крупицы истины? Что, если среди обломков их разума и их корабля лежат обломки знания? Знания о том, что убило их? Знания, которое может спасти нас? – Он обвел взглядом Совет. – Келлер боится потерять ресурсы. Я понимаю этот страх. Но что, если, отказавшись от экспедиции, мы потеряем нечто неизмеримо большее? Последний шанс понять врага, который уже стучится в нашу дверь – и вирусами, и резонансами, и тенями из глубин? Мы боимся принести заразу с «Адониса». Но разве мы не заражены уже? Заражены страхом, невежеством, недоверием? Экспедиция – это риск. Большой риск. Но это также луч света в кромешной тьме нашего неведения. Шанс вырвать у Бездны не только жизни, но и тайну. Отвергнуть этот шанс из страха – значит обречь себя на медленное угасание в непонимании. Я голосую за экспедицию. Не только сердцем, но и разумом, который видит в этом отчаянном шаге единственную надежду на будущее понимание.

Зал погрузился в напряженное молчание. Две позиции столкнулись лоб в лоб: ледяная, беспощадная логика выживания любой ценой, представленная Марой, и горячая, рискованная апелляция к человечности и надежде на знание, представленная Альмой и Сореном. Взгляды обратились к Ванн. Она была арбитром. Камнем преткновения.

Она медленно подняла голову. Ее взгляд, тяжелый и пронзительный, упал на Мару Торн.

– Ваши цифры, инженер Торн, – заговорила Ванн, ее голос был низким, но заполнил собой всю тишину, – они учитывают коэффициент человечности? Они учитывают цену потери собственной души? Они учитывают вес крика в темноте, на который никто не ответил?

Мара открыла рот, чтобы возразить, но Ванн резко подняла руку.

– Молчать! – Ее слово прозвучало как хлыст. – Я слушала. Я слушала цифры. Я слушала логику страха. Я слушала призыв к состраданию и надежду на знание. – Она медленно встала, выпрямляясь во весь рост. Казалось, тень отчаяния отступила от нее, сменившись знакомой, но отягощенной решимостью. – «Прометей» не был построен на логике отчаяния. Он был построен на надежде. Надменной, возможно. Но человеческой. Мы теряем эту надежду. День за днем. Вирус. Провал «Пьезо». Тень «Нептуна». Страх. – Она ударила кулаком по столу. – Если мы сейчас отвернемся… если мы скажем «их смерть логична», то мы подпишем себе приговор. Не физический – возможно, мы протянем еще долго. Приговор духовный. Мы станем Роарком. Только в стальной ловушке на дне океана. – Она глубоко вдохнула. – Я не приказываю бессмысленно умирать. Я приказываю попытаться. Попытаться вопреки логике. Ради тех, кто зовет. Ради нас самих. Ради крупицы надежды и, возможно, крупицы знания, которая перевесит все риски. – Ее голос зазвенел сталью. – Спасательная экспедиция на «Адонис» назначается. «Скат-2». Капитан Волков – командир. Джеф Коррен – штурман и специалист по связи. Врач из медотряда. Трое лучших бойцов Варгаса. Полная боевая готовность. Максимально возможный запас ресурсов. Цель: достичь «Адониса», оценить ситуацию, эвакуировать выживших, извлечь любые значимые данные. Возвращение – приоритет номер один. Рисковать жизнью экипажа без крайней необходимости – запрещено. Старт – через двенадцать часов. Все ресурсы колонии – на подготовку. Вопросы?

Вопросов не последовало. Шок от решения был слишком велик. Мара Торн побледнела, ее губы плотно сжались. Альма закрыла глаза, на мгновение дав волю немой благодарности и новому, еще более страшному страху – страху за тех, кто полетит. Сорен кивнул, в его глазах читалось горькое удовлетворение и понимание всей тяжести одержанной победы.

Решение было принято. Не единодушным порывом, а тяжелым выбором лидера, взявшего на себя невыносимую ношу ответственности. Разум кричал о безумии. Сердце – о долге. Ванн выбрала сердце, обернутое в стальную волю разума. Она знала: это могло быть началом конца. Или единственным шансом на новое начало.

Глава 12: Экспедиция в Безумие

«Скат-2» скользил сквозь вечную ночь как призрачная стальная рыба. Его корпус, усиленный технологиями «Нептуна» – композитными накладками на критических стыках, новыми герметичными уплотнителями – все еще тихо скрипел под чудовищным, все нарастающим давлением. За иллюминаторами командного отсека царила не просто тьма; это была абсолютная, проглатывающая свет пустота «Маргинальной Бездны». Лишь тусклое свечение приборных панелей и мерцание экранов нарушало мрак, отбрасывая призрачные тени на лица экипажа.

Джеф Коррен сидел в кресле штурмана, словно влитый в нейроинтерфейс субмарины. Его глаза были закрыты, но под тонкой кожей век бешено метались огоньки – отражение цифрового ада, в котором он сражался. Навигационные сенсоры слепли и врали. Карты, составленные по отрывочным данным, рассыпались в цифровую пыль при приближении. Гравитационные аномалии тянули «Скат» в сторону, как невидимые руки. Акустика передавала не привычный гул, а хаос – вой неопознанных течений, щелчки существ, не внесенных ни в один каталог, и постоянный, назойливый фон – низкочастотное гудение, похожее на стон самой Земли. А за всем этим – слабый, но неумолчный пульс агонизирующего «Адониса». Его сигнал был уже не четким маяком, а аритмичным, захлебывающимся биением.

– Уклоняемся от зоны Альфа-6, – голос Джефа был сухим, лишенным эмоций. – Гравитационный градиент превышает критические значения. Термальная аномалия по курсу… ее размеры нестабильны. Рекомендую курс двести семьдесят пять, глубина восемь тысяч сто двадцать. Обход справа.

Капитан Волков, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, плавно повернул штурвал. Врач Ли Цянь молча проверяла показания дозиметра. Пока – в норме. Но тревожное предчувствие витало в воздухе, густом от запаха озона, пота и страха.

Последние километры стали адом. Давление за бортом достигло запредельных величин. Скрип корпуса «Ската» превратился в постоянный, угрожающий стон. Сенсоры то и дело сходили с ума, рисуя на экранах несуществующих монстров. Биолюминесцентные вспышки мелькали в темноте – не дружелюбные огоньки червей, а хаотичные, нервные вспышки, как искры от гигантского костра безумия.

И вот, наконец, на экране сонара, сквозь завесу плотной взвеси и помех, вырисовался силуэт. «Адонис».

Тишина в командном отсеке стала ледяной, звенящей. Даже Джеф открыл глаза, отключившись от интерфейса, его лицо было пепельно-серым.

Это не был корабль. Это был кошмар.

«Адонис» напоминал гигантского, мертвого кита, застрявшего на склоне подводного обрыва. Его корпус был изуродован до неузнаваемости. Вмятины размером с дом, рваные пробоины, из которых сочилась черная слизь, и… наросты. Чудовищные, пульсирующие наросты, покрывавшие корпус, словно раковая опухоль. Они светились мерзким, ядовитым свечением – гнилостно-зеленым, синюшно-багровым. Свет пульсировал неравномерно, как будто внутри этих биомеханических гибридов бились миллионы больных сердец.

– Боже всемогущий… – прошептала штурман Цветкова, ее рука непроизвольно потянулась к распятию на шее.

– Радиация! – резко предупредила Ли, ее голос сорвался. Дозиметр на ее планшете зашкаливал. – Источники – повсеместно! Уровень… запредельный для безопасного выхода!

Волков молча сглотнул. Его взгляд скользнул по экранам. Никаких признаков движения. Никаких огней в иллюминаторах – те, что не были разбиты, были покрыты коркой той же светящейся мерзости. Только пульсирующий, ядовитый свет и тихий, непрерывный скрежет рвущегося металла.

– Попробуем связь, – приказал Волков, его голос звучал хрипло. – Стандартный канал. Минимальная мощность.

Инженер связи Сергеев кивнул, его пальцы дрожали. Эфир заполнило шипение, свист и скрежет. И вдруг – голос. Человеческий. Слабый, искаженный, полный невыразимого ужаса и безумия.

– …свет… везде свет… он живой… он ест… не смотри… не смотри в глаза!.. – Голос прервался жутким бульканьем. – …убегайте… пока не поздно… оно проснулось… оно в стенах… в головах… ААААААААРГХ!..

Крик оборвался, срезанный. На смену ему пришел нечеловеческий визг, сливающийся со скрежетом металла, и странное, мерзкое щелканье.

В командном отсеке «Ската-2» воцарилась гробовая тишина. Даже скрип корпуса их собственной субмарины казался громким. Цветкова зажала рукой рот. Сергеев побледнел как полотно. Бойцы сжимали оружие до побеления костяшек.

Волков медленно повернулся к экипажу. Его лицо было серым. В глазах читалась тень ужаса. Он видел ад. Ад не огненный, а биолюминесцентный, радиоактивный, наполненный криками безумия.

– Доктор Ли, – его голос прозвучал резко, рубя тишину. – Полная оценка радиационного фона. Ищем минимально горячую точку. Джеф. Пассивное сканирование корпуса «Адониса». Ищем… признаки жизни. Человеческой. Любые. – Он посмотрел на пульсирующий кошмар за иллюминатором. – Выход – последняя мера. Приказ Ванн: «Возвращение – приоритет номер один». Мы не полезем в радиоактивное месиво за призраками. Но мы обязаны проверить.

«Скат-2» замер в чернильной толще, как хищник, оценивающий смертельно опасную добычу. Его сенсоры, напряженные до предела, шарили по корпусу «Адониса», пытаясь найти хоть проблеск разума в этом море биолюминесцентного, радиоактивного безумия. А вокруг, в вечной ночи, пульсировал ядовитый свет, и тихий скрежет рвущегося металла смешивался с булькающими звуками из динамиков, напоминая, что кошмар «Адониса» был жив. И, возможно, голоден.

Глава 13: Тайна «Адониса»

Точка минимального радиационного фона оказалась кощунством судьбы – у самого края гигантской пробоины в корпусе «Адониса», откуда сочились клубы черной взвеси и пульсировало особенно интенсивное синюшно-багровое свечение. Это был не шлюз, а рана, зияющая в боку умирающего гиганта. Стыковаться было не к чему. «Скату-2» пришлось зависнуть в нескольких метрах от нее, рискуя быть затянутым невидимыми течениями или засыпанным оползнем светящейся слизи. Давление здесь было на грани возможностей субмарины; каждый скрип ее корпуса отзывался эхом в натянутых нервах экипажа.

– Выход только в скафандрах «Омега», – доктор Ли Цянь проверяла показания датчиков на запястье Волкова. Ее голос был ровным, но глаза выдавали ужас. – Защита максимизирована против радиации и… биологических агентов. Но время ограничено. Пятнадцать минут, максимум двадцать. После – необратимые изменения. И… – Она посмотрела на пробоину, откуда лился ядовитый свет. – Никаких гарантий против того, что там.

Волков кивнул. Его лицо в шлеме было скрыто затемненным визором, но поза – прямая, собранная – выдавала ледяную решимость.

– Ковач, Сергеев – со мной. Цветкова – на связи и управлении «Скатом». Джеф – пассивный мониторинг всего. Доктор Ли – готовь медблок. Мы идем за выжившими. Не за артефактами. Быстро. Жестко. По пути – только то, что нельзя обойти. Цель – центральный командный отсек или убежище. Где они могли засесть. По данным Джефа, слабые тепловые сигналы – там. – Он указал на схему корабля, мерцающую на планшете. Зона была глубоко внутри, за лабиринтом разрушенных отсеков.

Шлюз «Ската» открылся, выпустив в чернильную толщу три фигуры в массивных, угловатых скафандрах «Омега». Их огни, обычно яркие лучи, здесь казались жалкими свечками перед пульсирующей яростью биолюминесцентной раны «Адониса». Двигались они медленно, примагнитившись к корпусу возле пробоины. Радиационный фон в наушниках тут же зашипел тревожным фоном.

Внутренность «Адониса» была не кораблем. Это был желудок безумного бога. Воздуха не было – только вязкая, темная жидкость, насыщенная взвесью и светящимися микрочастицами. Стены, пол, потолок – все было покрыто той же пульсирующей тканью наростов. Они дышали, шевелились, испуская слабые волны свечения. Металл под ними был изъеден, корродирован, местами расплавлен. Виднелись остатки коридоров, дверей, панелей – все оплетенное, поглощенное, трансформированное живой, светящейся мерзостью. Запах, проникавший даже через фильтры скафандров – сладковато-гнилостный, с примесью озона и металла – вызывал тошноту.

– Держать дистанцию от наростов! – предупредил Волков, его голос в шлемофоне звучал искаженно. – Неизвестна реакция. Джеф, веди.

Джеф, подключенный к сенсорам скафандра Волкова и карте «Адониса» (теперь больше похожей на схему лабиринта Минотавра), указывал путь через менее разрушенные зоны. Каждый шаг был пыткой. Тросы безопасности цеплялись за светящиеся выступы. Видимость ограничивалась метром. Акустика скафандров передавала жуткую симфонию: бульканье жидкости, скрежет металла под напряжением, тихий, непрерывный шелест – словно наросты перешептывались. И еще… отдаленные звуки. Шаги? Царапанье? Всхлипы?

Первую мутацию они встретили через пять минут. Она вывалилась из темного проема в стене, похожего на лопнувший нарыв. Когда-то это был человек. Теперь… тело было деформировано, конечности вывернуты под невероятными углами, покрыто сливающимися с металлом корпуса и светящейся тканью наростами. Одна рука превратилась в нечто вроде клешни из сплавленной кости и стали, другая волочила за собой пучок светящихся нервных волокон. Лицо было скрыто под полупрозрачной, пульсирующей маской из того же вещества, что покрывало стены. Из-под маски доносилось булькающее, бессмысленное бормотание. Существо не атаковало. Оно просто стояло, покачиваясь, светясь неровным, больным светом, и плакало. Сквозь маску сочились светящиеся слезы.

– Боже… – прошептал Сергеев, его рука с разрядителем дрожала.

– Не стрелять! – резко приказал Волков. – Обойти! Оно… не агрессивно. Пока.

Они двинулись дальше, оставляя плачущую мутацию позади. Но она была не последней. Вскоре они увидели других. Одни ползали по потолку, как светящиеся пауки, их тела срослись с кабелями. Другие сидели, скрючившись, в углах, обняв себя светящимися щупальцами вместо рук, и монотонно качались. Третьи бесцельно бродили, натыкаясь на стены, издавая жалобные звуки. Некоторые были почти неотличимы от наростов – сросшиеся со стенами, пульсирующие в унисон с кораблем. Лишь редкие, жалкие клочки одежды или черты лица напоминали о том, кем они были. Половина экипажа? Больше? Это был не бунт, не нападение. Это была экзистенциальная трагедия растворения человеческого в чудовищном. Безумие, воплощенное в плоти.

Джеф вел их по обходным путям, минуя зоны с особо высоким излучением и скоплениями мутантов. Радиационный счетчик неумолимо отсчитывал секунды их безопасного пребывания. Пятнадцать минут истекли.

– Капитан! Уровень! – предупредил Сергеев, голос срывался.

– Знаю, – сквозь зубы процедил Волков. – Еще пять минут. Мы почти… Там!

Дверь перед ними, в отличие от других, не была поглощена наростами. Она была забаррикадирована изнутри – сваренными кусками стали, мешками с песком (уже частично разложившимися и светящимися). Над ней тускло мигал аварийный светодиод. Тепловой сканер показывал за ней несколько слабых точек тепла. Человеческого тепла.

– «Адонис», это спасательная группа с «Прометея»! Откройте! – крикнул Волков в шлемофон, усиленный внешним динамиком.

За дверью послышалась возня, приглушенные голоса, плач. Потом скрежет тяжелых засовов. Дверь приоткрылась на сантиметр, цепляясь за баррикаду. В щель блеснул глаз – дикий, безумный, но человеческий.

– Вы… вы настоящие? – прошептал хриплый голос. – Не… не светящиеся?

– Настоящие, – ответил Волков, стараясь звучать спокойно. – Мы пришли помочь. Откройте. У нас мало времени.

Засовы с грохотом отодвинули. Дверь распахнулась. Внутри небольшого отсека, похожего на кладовку, заваленной ящиками и тюками, жались друг к другу пять фигур. Трое мужчин, одна женщина и подросток. Их скафандры были изорваны, лица – изможденные, покрытые грязью и следами ожогов от радиации. Глаза – огромные, полные немого ужаса и недоверия. В углу лежал шестой – без сознания, его нога была жутко деформирована и обернута окровавленными, светящимися тряпками. Воздух здесь был чуть чище, но все равно пахло гнилью и страхом.