Пока не остынет хлеб
Анна Владимировна Захарова

© Анна Владимировна Захарова, 2025

ISBN 978-5-0068-1585-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

– Бабушка, а ты жила в землянке?

Стёпка спросил просто, без удивления. Словно речь шла о палатке или шалаше – он сам недавно пытался строить такой во дворе. С царапиной на коленке, с озорными глазами он воспринимал всё как приключение. Даже землянку.

Клава мягко улыбнулась и кивнула.

– Жила.

Она сидела у окна и штопала старую наволочку. На столе внуки пили чай с только что испечённым хлебом и малиновым вареньем. В квартире пахло капустой – на плите томились голубцы. Всё было обыденно и уютно: льняные занавески, цветастая скатерть, летний свет на подоконнике. И на этом фоне вопрос звучал особенно остро, как тонкий звонок из другого времени.

– А почему вы туда попали? – спросила Анюта, устроившись на табуретке, так что ноги не доставали до пола.

Клава положила иглу, посмотрела в окно, будто видела не зеленый двор за домом, а совсем другое – далёкое.

– Потому что тем, кто тогда правил, не нравилось, когда крестьяне жили на своей земле и могли сами себя кормить. У нас было своё поле, масло, мука… – Она вздохнула. – Сказали ночью: «Собирайтесь. Завтра в полдень – выезд».

– И вы поехали? Все? – удивился Стёпа.

– Почти. Я была младшей. Сестру Степаниду не взяли – она фамилию сменила, замуж вышла. Да братья Алексей и Фима уже учились в техникуме. Остальные – все.

Она говорила спокойно, но в голосе проступала натянутая тишина.

– Вагон был длинный, с решётками на окнах. Двенадцать суток пути. На станциях – под конвоем в туалет. Ели то, что успели взять: хлеб да свинину, которую отец успел засолить.

Анюта прижалась к её плечу:

– Бабушка, страшно было?

– Было. Но иногда выбора нет.

Вечер оседал в комнате, будто сам хотел слушать. Наволочка была готова, Клава откусила нитку. И в этот момент на часах с кукушкой раздалось сухое «ку-ку, ку-ку». Она вздрогнула и улыбнулась:

– Скоро дедушка придёт.

Дети оживились, а Клава достала из буфета выцветшую фотографию.

– Вот она, наша семья. Когда мы уже были там, за Уралом.

Дети молча наклонились над снимком. Вглядывались в лица, в глаза и платки, будто слышали дыхание людей с фотографии.

– Ты её всегда убираешь обратно, – прошептала Анюта. – А ты не боишься забыть?

Клава провела пальцем по лицу матери.

– Нет, Анютонька. Забывается лишнее. А то, что по-настоящему твоё, живёт тихо. Здесь, – она коснулась груди. – И жжёт иногда, будто вчера было.

За дверью послышались шаги и в коридоре звонко зазвенел колокольчик.

– Дедушка! – закричали дети и бросились в прихожую.

Клава сложила фотографию в ящик, поправила скатерть и, улыбнувшись им вслед, сказала почти шёпотом:

– Ну вот… можно и ужинать.

Она оглядела кухню: тёплый хлеб, дымок от голубцов, любимые кружки. И вдруг ясно поняла – вот он, ответ. История не в землянках и не в судах. История – в том, что остался дом, где тебя ждут. Где слышат. Где помнят.

А значит – история ещё продолжается.

Глава 1 «Пахнет пшеницей, пахнет бедой»

Вечером пахло пшеницей. Золотистое поле дрожало от жара, будто дышало вместе с землёй. Тося шла по узкой межи, держа в руках сноп, и всё время оглядывалась – не потому что кто-то звал, а просто потому что душа была тревожна.

Мать осталась дома. Лежала уже третий день. Сначала думали – утомление: жара, покосы, сено. Потом пришла слабость, кашель, жар. Отец Тоси умер ещё зимой, с тех пор всё держалось на матери.

Тосе было четырнадцать. Полное имя – Антонида, но с малых лет все звали её Тосей – и в семье, и в селе. За плечами – церковно-приходская школа, две зимы, и одна весна, когда её, малую, поставили пасти утят, а она уснула в траве и потеряла двух. Теперь уже никто не ставил – теперь она сама знала, что и как надо делать.

Жатва была в разгаре. Брат Алексей с утра на верхнем участке. Тосю оставили на подхвате – собрать снопы, перенести в сарай, принести воды. Работы было много, взрослых – нет. И осталась она одна – как будто взрослая, как будто не страшно.

Сноп она опустила у крыльца. В доме было душно. Комары, запах укропа, треснувшее зеркало. В сенях висел платок матери, тот самый, с красной каймой, подаренный ещё до свадьбы. Тося осторожно сняла его, провела пальцами по складке.

Мать лежала на спине, глаза закрыты. Лицо впало, губы шептали что-то – будто пела во сне. Рядом сидела Саша, старшая сестра. Она держала мать за руку и не плакала.

– Иди, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Тебе не надо это видеть.

Тося постояла у порога. Потом вышла, прикрыла дверь и села на скамейку. Тени от сарая легли на двор. Было тихо – так бывает только в те вечера, когда ничего уже нельзя изменить.

Она не знала, сколько сидела. В какой-то момент ветер сорвал с крыльца сухой лопушок. Где-то в саду вскрикнула курица. В доме стало совсем тихо.

Дверь скрипнула. Вышла Саша, глаза красные. Она не сказала ничего – просто села рядом и прислонилась плечом.

Обе смотрели на поле, где с утра гудели серпы.

Тося впервые почувствовала: теперь всё по-другому. Не будет пирогов с тыквой. Не будет сказок перед сном. Не будет того взгляда – строгого, но тёплого. Теперь надо самой. Не за себя – за всех.

В животе сжалось, будто от пустоты. На небе появился первый вечерний луч, мягкий, как руки матери, когда та в последний раз поправляла ей косу. Стало страшно – по-детски, когда в доме темно, а взрослый вдруг замолчал навсегда.

И тут она вспомнила, как однажды вечером они с Сашей испугались грома и не хотели ложиться. Мама улыбнулась, погладила обеих по головам: «Возьмите котёночка. С ним вам не страшно будет». Они завернули самого маленького, полосатого, в мягкий платочек и положили между собой – тёплого, сонного, как живая грелка. С тех пор, когда было особенно страшно, Тося держалась за это воспоминание – мамин голос и тёплый бок котёнка под ладонью.

***

С того лета в ней что-то переломилось. Она перестала ждать, что кто-то сделает за неё; не спрашивала – можно ли, нужно ли. Просто бралась – и делала. В доме, в поле, рядом с братом и сестрой. Так начинала взрослеть: не с ласки, а с долга.

Тося стала сильной. Не быстрой, не крикливой – сильной по-настоящему. Не жаловалась, не просила, не показывала слёз. Только губы сжимались тонко, когда было трудно. Она никого не обнимала и не говорила «люблю» – будто всё тёплое ушло вместе с матерью. Но отвечала за всех – и её слушались.

Без матери работали сами – жали пшеницу, убирали овёс, вязали снопы до позднего вечера. Молча, с оглядкой на небо – успеть до дождя, до темноты.

Однажды Тося задержалась в поле. Брат ушёл раньше, Саша помогала у соседей. Солнце клонилось, а снопы ещё не все убраны. Она осталась одна; стрекотали кузнечики, ветер гнал сорняки по межам.

Он появился неожиданно – сын барина. Верхом, в светлой рубашке, с ленивой улыбкой. Остановил лошадь у края поля и окликнул:

– Девушка! Не бойся. Я не обижу.

Хотел поговорить.

Тося сжала руку на снопе. В голове вспыхнули слова Саши: «Он поиграет – и бросит. А ты с позором останешься». Сердце заколотилось. Она резко поднялась и, не отвечая, метнулась к дому, растворилась между подсолнухами.

– Да я и не думал плохо! – крикнул он ей вслед, обиженно.

Но Тося уже бежала – босиком, с колючками под ногами, но в ту ночь спала спокойно.

Николай появился в её жизни не вдруг. Он был из той же деревни, также сирота, жил у дальней родни. Кудрявый, темноволосый, с мягким голосом и серьёзным взглядом. Работал с малых лет – у кого сено, у кого огород, у кого лошади. Говорил мало, а если говорил – слушали. В нём была особенная тишина – ровная, как лошадь на шагу.

Тося замечала его с детства – как часть деревенского ритма. Однажды, семнадцатилетней, возвращалась с полей – в пыли, с царапинами на руках. Николай стоял у колодца: напоил лошадь, снял ведро и молча протянул ей. Она пила, не глядя, а он постоял рядом и пошёл своей дорогой. Тогда она впервые подумала: с таким не страшно.

Потом стали встречаться чаще – на сенокосе, у мельницы, на Спаса. Говорили мало, но спокойно. Он был словно свой.

Когда им исполнилось по девятнадцать, поженились. Просто, по-сельски – с угощением, но без громких песен. Все знали: им вместе будет надёжно.

Служил он в конной артиллерии, в части неподалёку от Унген – за Прутом, в Бессарабии, тогда ещё румынской. Служба должна была быть долгая – двадцать пять лет, как у всех. Но в сороковом, когда Бессарабию вернули Советскому Союзу, часть расформировали, и он вернулся домой.

Николай провёл среди лошадей почти всю молодость: кормил, чистил, воспитывал. Чувствовал их с полувзгляда: когда кобыла неспокойна, где натёрта сбруя, как подойти к жеребцу, чтобы не шарахнулся. Его уважали за терпение и точность. Он мог неделями выстраивать маршрут с упряжкой, заново приучать норовистых и обучать молодых. Офицеры ему доверяли, а кони шли за ним как за своим.

Дом с Тосей стоял по эту сторону Прута, а казарма – по ту. Николай, упрямый и сдержанный, по ночам вплавь пересекал реку, чтобы хоть на час оказаться дома. Он не говорил громких слов, но в том, как приходил – босой, в мокрой рубашке, с букетом полевых цветов, – было всё, что нужно знать о любви. Тося оставляла на крыльце сухую рубаху; он переодевался и входил тихо, будто боялся спугнуть покой. Садился на край кровати, тёплой ладонью касался её плеча и оставался рядом до рассвета. Возвращался так, чтобы в казарме не заметили. И так – снова и снова. Неделями, месяцами. Потому что его семья была там, где она.

Николай всегда говорил:

– Земля – лучшее вложение.

И всякий раз, когда удавалось что-то сберечь, он смотрел не на лавки или обновки, а на поле за селом: купим участок – расширим границы. Сеяли подсолнухи, сами жали масло и везли в район. Пшеницу мололи в муку и тоже продавали. Кукурузу шелушили руками или старой «лопаткой» – металлической тёркой с барабаном. Зерно носили на мельницу. Хозяйство росло: утки, куры, две коровы, две свиньи. Хлеб, масло, мука – всё своё и ещё копейка в придачу.

К концу 1930-х такой достаток уже становился подозрительным. В сёлах шептали: «У кого две коровы да масло своё – тех скоро заберут». Однажды соседка сказала Тосе шёпотом:

– Берегите себя. Теперь за каждую корову цепляются.

Тося отмахнулась, но тревога осталась.

– Сколько труда… – вздыхала она иной раз, глядя на хозяйство.

А Николай, поправляя сбрую, лишь качал головой:

– Зато своё. Никто не отнимет.

Но именно это и стало их бедой.

Со временем в доме становилось тесно: стены запоминали шаги, голоса, первые слова и детский смех. Один за другим рождались дети.

Алексей – первенец. Светлый, с русыми волосами и открытым взглядом. Всегда ровный, всех спокойнее. «Алексей, рассуди!» – и он рассудит. Его тянуло к младшей Клаве – в ней он узнавал ту же мягкость и свет.

Степанида – шустрая, с мягким сердцем и густыми волосами. Умела рассмешить младших и первой бросалась защищать братьев. Позже, когда её самой уже не оказалось рядом, письма от неё пахли тем же – смехом и жизнью.

Фима – круглолицый, смуглый, с широкой улыбкой. В нём проступали черты отца: основательность, тяга к земле. Тося говорила: «Этот мой, родной» – и к нему была мягче. С детства любил порядок и работу: первым хватался за лопату, умел и в поле, и в доме.

Лаврик с малых лет был певуном. Мог тащить сноп и на ходу сочинять частушки, от которых даже строгая мать с трудом сдерживала улыбку. Его голос первым подхватывал песню за столом, и именно он уговаривал братьев в хороводы. С ним в доме всегда было шумнее и веселее.

Лёва – высокий, непоседливый, дерзкий. Первым спорил и последним возвращался домой. Его тянуло к улице, к шумным компаниям, и мать тяжело вздыхала: «Ну куда ж ты, Лёвушка, без страха? Сгинешь ведь». И всё же к нему Тася тянулась сердцем и часто прикрывала его шалости.

Лена – решительная, быстрая, с тем же упрямым прищуром, что и у матери. Могла скинуть работу на Клаву, могла ущипнуть до слёз, но при чужих – вставала грудью: «Не троньте мою!». В Лене чувствовались горячность и сила – за это мать то ругала её, то выделяла вниманием.

Клава – последняя. Самая младшая. Светлая, худенькая, с серыми глазами и русой косой. Не спорила, не шумела, не старалась казаться взрослой. Просто помогала, слушала и обнимала. В ней было что-то от Алексея и чуть-чуть – от той сестры Таси – Саши, что уехала в Америку. Потому в Клаве ощущалась особая, тихая кротость.

Семеро. Все разные – по характеру, по взгляду, по судьбе. Но вместе – семья: шумная, упрямая, с обидами и тайнами, но и с заботой, и с общим столом, и с привычкой держаться друг за друга.

***

К осени в сельсовете стали чаще вывешивать списки – кого на «переучёт», кого «на беседу». Люди читали, не останавливаясь, будто мимоходом, но шёпот густел: «Смотри, Пасыноковых вызывали… И Коркоданову печати на амбар поставили…»

Пришли к власти новые, и началось то, что потом назвали «раскулачиванием». Сначала – слухи, проверки, вопросы про излишки зерна, про «наёмную силу». Потом – печати на сараях. А однажды ночью стукнули в дверь.

Стук – от которого все вскочили. Голос за дверью – чужой, холодный:

– Завтра. К двенадцати дня. Выезд. С собой – одежду.

Николай молча кивнул. Натянул ремень на поясе так, что он хрустнул, и только тогда вышел во двор. На рассвете заколол свинью, мясо спешно засолили в бочонок – единственное, что можно было взять. Тося металась по дому: узлы с рубахами и детскими платьями, шинель Николая, полотенца – всё ложилось на лавку одно за другим. Хлеб – какой был – бережно сложила отдельно, завязав в старый рушник.

Дети сидели на лавке притихшие, точно не свои. Клава, самая младшая, прижимала к груди тряпичную куклу и всё оглядывалась на стены, будто хотела запомнить каждую трещинку, каждую занавеску. Лаврик ходил по избе туда-сюда, срываясь на резкие слова – и сам же замолкал. Лёва сжимал кулаки, уткнувшись в колени. Лена молча помогала матери, но пальцы дрожали, когда завязывала узлы.

В сенях висел платок – с красной каймой, который Тося надевала только по праздникам. Она сняла его, прижала к лицу – и тихо всхлипнула. Все поняли: прощаются не только с домом, а со всей прежней жизнью. Больше не будет ярмарок с подсолнухами, вечерних песен у колодца, запаха свежего хлеба из печи. Всё оставалось здесь – и оставалось навсегда. Клава приложила щёку к материну платку: ткань пахла печью и пшеничным полем – этим запахом ей и запомнится дом.

К полудню во двор въехали крытые грузовики; скрипнули борта, пахнуло пылью и железом. Николай ещё раз окинул взглядом двор: сарай, где сохло зерно; выструганный ковш у колодца; яблоню, под которой прошлым вечером ещё беззаботно сидели всей семьёй. Он задержал взгляд на окне избы, будто хотел впитать его в себя. Тося, закрывая дверь, провела ладонью по косяку.

В районном центре уже стоял эшелон: длинный, гулкий, с облупленной краской. Внутри – нары, теснота, решётки на маленьких оконцах. У дверей – солдаты с винтовками. В их вагоне оказались семьи из соседних сёл, и ещё – из Польши и Белоруссии. Такие вагоны называли «телячьими» – в них обычно перевозили скот, а теперь сажали целые семьи. Запах сырой доски и навоза смешивался с плачем детей – людей везли хуже, чем скотину.

– Куда? – спросил кто-то.

– В Сибирь, – коротко ответил конвоир.

– Мы там замёрзнем… – пискнул детский голос, и несколько малышей заплакали сразу, будто хором.

Алексея и Фиму не забрали: они были в техникуме землестроения. Степаниду тоже: она три месяца как вышла замуж и сменила фамилию. Она бежала вдоль состава, пока тот не скрылся, и кричала:

– Возьмите меня! Я с вами пойду!

Слёзы смешивались с пылью от колёс. Она тянула руки – и ничего не могла изменить. Клава прижалась к крошечному оконцу с решёткой и прошептала:

– Мама, передай меня Стеше… оставь меня с ней…

Тося обняла дочь и только покачала головой. Решётка на окне была холодная, как сама разлука.

Поезд тронулся. День и ночь гремели колёса. В вагоне было тесно и душно: сырой лес, пот, мешковина. Пересоленная свинина из бочонка быстро стала тяжёлой на вкус, только хлеб напоминал о доме. Его ломали на куски, делили между детьми – он пах печкой, теплом, будто тянул невидимую нить назад, туда, где остались поля пшеницы, их улица и родное крыльцо с лавкой.

Ехали двенадцать суток. На станциях выводили «по нужде» – по двое, под конвоем, спеша, без разговоров. Кто-то просил воды, кто-то – соль, кто-то просто смотрел на шпалы под ногами, как на единственное твёрдое.

В их вагоне были верующие – двое мужчин и пожилая женщина. Они ни с кем не спорили, не учили. По вечерам тихо шептали молитвы – так, что слышал только тот, кто рядом. В одну из ночей Тося, сидя вполоборота, вдруг тоже начала шептать молитву. Николай кивнул. Дети слушали – и успокаивались.

– Не бойтесь, – сказала женщина, не повышая голоса. – Господь сохранит.

На миг стихли – слышно было только стук железных колёс. Поезд шёл дальше. Утром крошили хлеб, резали тонкий ломтик свинины, поили детей водой из котелка. Днём кто-то вспоминал дом – и замолкал. А к вечеру в вагоне снова темнело, и казалось, у дороги нет конца. Но молитва шла ровно, и держала – пока держались руки.

Глава II «Землянка и надежда»

Июль 1949-го.

После двенадцати суток в душном эшелоне поезд остановился в Лебяжьем. Людей выгрузили прямо на пыльной станции, и конвоиры стали распределять семьи по деревням. Вержбицких отправили в Арлагуль.

Первым жильём оказались амбары. Зерно уже было посеяно, склады пустовали – их и отвели для ссыльных. Казалось, простор и крыша над головой, но вместе с ними в амбарах жили крысы. Огромные, наглые. Они выбегали из-под мешков, шуршали в углах, сновали прямо по людям. По ночам дети плакали и прятались под одеяла. Лаврик гонял их палкой, но только поднимал ещё больший шорох.

– Мам, они опять бегают… – шептала Клава, уткнувшись в мать.

Тося гладила дочь по голове:

– Засыпай, доченька, засыпай… – но сама не сомкнула глаз.

Через несколько недель семью переселили в механизаторский домик. Там было тесно, пахло мазутом, и появился новый враг – клопы. Утром проснулись все в красных пятнах, с расчесанными руками и опухшими лицами. Ночами клопы не давали спать, кусали детей, и Лена ревела навзрыд, а Лёва с Лавриком чесались до крови. Даже у Николая налились злостью глаза.

– Хватит! – сказал он однажды, когда все сидели бледные и измотанные. – Так жить нельзя. Уходим.

На следующий день он взял лопату и выкопал в земле прямоугольную яму. Стены укрепил жердями, сбил нары и стол. Вечером семья перетащила туда узлы, посуду, постели. В землянке пахло сырой землёй, но там было тише и теплее, чем в амбарах и домике. Не было ни крыс, ни клопов. Только влажный воздух, но он казался легче, чем ночной ужас. Пусть тесно и сыро, но это было их собственное укрытие, их маленький мир.

Напротив стоял дом председателя колхоза – бывший помещичий. Высокие окна, крытая веранда. Председатель жил там с женой и маленьким сыном. Сначала Вержбицкие обходили двор стороной, но вскоре познакомились: жена председателя оказалась приветливой, приносила детям ягоды, её сын подружился с Лёвой и Лавриком.

Осенью Лёве исполнилось восемь, Лаврику – одиннадцать. Они пошли в местную школу. В классе пахло мелом и холодной доской. Сначала мальчики стеснялись, на них смотрели как на чужаков. Но вскоре все узнали главное: семья Вержбицких молится Богу.

– У нас тут новая власть, – сказал однажды директор, глядя прямо на Лаврика. – А кто держится за Бога – тот против неё.

Слово «верующие» прилипло к ним, как тень. В коридорах шептали, учителя говорили с укором. Дома мальчики рассказывали матери, а Тася только крестилась:

– Не бойтесь. Господь крепче людского слова.

Вскоре к ним вернулся Алексей. Его нашли в техникуме и тоже выслали, но в другой регион. Он долго искал семью и наконец приехал в Арлагуль – усталый, но радостный. Клава, которой было всего четыре года, повисла у него на шее и не отпускала, будто боялась снова потерять. Он едва успел немного помочь матери и побыть с детьми, как новое испытание настигло семью.

Радость не продлилась. Осенью директор школы написал донос. В конце 1940-х это стало привычным оружием: соседи, коллеги, даже учителя могли в один день перечеркнуть чужую жизнь. Достаточно было строки об «антисоветском разговоре» или «молитве с детьми» – и судьба человека решалась за одну бумагу.

Ночью к землянке подъехал воронок. Дверь с грохотом распахнулась, и солдаты вывели Николая.

– Папу забирают! – вскрикнула Лена, вцепившись в материнскую юбку.

Таисия выбежала босиком во двор. Лицо её было твёрдым, без слёз – только губы побелели. Она не металась и не кричала, как другие женщины, – лишь раз перекрестила мужа. В её жесте было и прощание, и наказ детям: стоять крепко, не роптать.

Николай оглянулся и сказал коротко, тихо:

– Держитесь.

Таисия кивнула, будто приняла этот приказ на себя. Детей к груди не прижала, не позволила себе слабости – только вытянулась пружиной, как будто именно её плечи теперь должны были держать весь дом. Дети молчали, будто чувствовали: слёзы только сломят мать.

Через месяц воронок вернулся снова – на этот раз за Алексеем. Солдаты стояли у входа, и когда его вывели из землянки, Клава вжалась в стену. Ему было всего двадцать один, но для неё он оставался старшим, самым надёжным. Алексей оглянулся, наклонился к сестре и тихо прошептал:

– Клавуня, береги маму.

Эти слова прожгли её навсегда, стали наказом на всю жизнь.

Суд был короток и бесповоротен: двадцать пять лет лагерей. Отца отправили в Воркуту, сына – в Караганду. Разрешили лишь редкие письма раз в месяц и одно свидание в год – роскошь, на которую надеяться было почти невозможно. Каждая весточка пахла лагерной гарью и чужой тоской, но для семьи это был праздник: лист бумаги становился связью с теми, кого отняли.

В землянке стало пусто. Каждый ребёнок переживал по-своему. Лаврик хмурился и замолкал, сидел вечерами уткнувшись в колени, и его смех будто пропал. Лёва, наоборот, не мог усидеть на месте: самый неугомонный, он удирал во двор – на драку с соседскими пацанами или на какую-нибудь проказу. Руки его были в ссадинах, колени в корках, а глаза горели так, будто за каждой дверью его ждал вызов. Он не боялся ни криков взрослых, ни ночного холода. Только мать иной раз тяжело вздыхала и притягивала его к себе:

– Ну куда ж ты, Лёвушка, без страха? Сгинешь ведь.

Лена, которой было шесть, всё время цеплялась за мать, не отходила ни на шаг – даже ночью искала её руку. Она росла резкой, прижимистой, рано научилась прикидывать и запасать, ужиматься. В её характере было то самое упрямство и расчётливость, что роднило её с матерью, и именно к Лене Таисия тянулась чаще – бранила, поучала, но и слушала, будто в ней видела продолжение себя.

А рядом росла Клава – мягкая, простодушная, с душой нараспашку. Она не умела экономить: могла отдать кусок хлеба или платочек без раздумий. Любила помогать, особенно стирать бельё, и старалась делать всё на совесть. Но мать с ней была холодна, строга – словно боялась, что эта мягкость обернётся слабостью.

Сама Таисия держалась так, словно вся семья покоилась на её плечах. Её руки никогда не были пустыми: то коромысло, то мотыга, то узел с вещами. На ладонях – трещины, на плечах – следы от тяжёлых вёдер. Она не жаловалась, но вечерами садилась у печи и опускала руки в колени так, будто всё внутри у неё тоже устало.

И всё же именно Клава тянулась к каждому: обнимала сестру после ссор, старалась утешить младших, делилась последним. Она почти не понимала, что происходит вокруг, но уже чувствовала чужую тяжесть: холод землянки, тихий материн плач по ночам и пустое место за столом, где раньше сидели отец и Алексей.

Каждый вечер в землянке звучала молитва. Таисия садилась вполоборота, шептала слова, Николай в лагерях делал то же самое, а дети слушали – и успокаивались. В то время верующих называли врагами власти: «Кто держится за Бога – тот против неё». В школах над их детьми смеялись, в отчётах родителей отмечали как «неблагонадёжных». Но именно эта тихая, запретная молитва держала семью – словно невидимая нить, связывающая их всех вместе одной надеждой.

***

Когда Вержбицкие приехали в Арлагуль, у них почти ничего не было. Только дети, узлы с одеждой и несколько одеял, схваченных наспех. Всё остальное осталось там, в Богданештах – дом, утварь, мебель. Начинали они здесь буквально с нуля: землянка, глиняный пол и голые стены.

Только старшая дочь Степанида, оставшаяся дома, смогла помочь. Она не попала под выселение – после замужества успела сменить фамилию. Когда пришла первая весточка от семьи, она стала собирать и отправлять им всё, что сумела сохранить. В Арлагуль дошёл мешочек с сухофруктами, посылка с бельём, несколько подушек и старое одеяло. Таисия гладила ткань ладонью и не верила, что держит в руках что-то из своего дома. Ей казалось: вот оно, дыхание прежней жизни – кусочек мира, который у них отняли.

Степанида была старше Клавы на пятнадцать лет и в семье всегда имела особый вес. Весёлая, быстрая, с густыми волосами, она умела рассмешить младших и первой бросалась защищать братьев. Теперь её не было рядом, но письма от неё пахли тем же – смехом и жизнью. В посылки она клала не только сухофрукты или куски ткани, но и приписку на полях: «Клавунька, держись. Когда свидимся, я тебя всему научу – и вышивать, и песни петь и хлеб печь».

Чуть позже помогать стала и жена председателя колхоза. Женщина оказалась сердечной: дала посуду, несколько подушек, одёжку для детей. Даже пальтишко – одно на всех. Дети носили его по очереди: сегодня Лаврик, завтра Лёва, потом Лена, за ней Клава. Таисия переставляла пуговицы и подшивала рукава, чтобы пальто хоть немного подходило каждому.

Казалось, жизнь понемногу налаживается. И вдруг – удар.

После ареста Николая и Алексея в землянку пришли снова – уже за имуществом.

– За хозяина, – коротко бросил один из пришедших, обводя взглядом убогие стены.

Забрали всё, что ещё имело хоть какую-то ценность: посуду, швейную машинку – гордость семьи, память о доме в Богданештах. Швейная машинка «Зингер» тогда считалась символом достатка и почти всегда становилась первой в списке изымаемого. В деревнях говорили: «Если у тебя есть Зингер – значит, ты богатый». Даже фотографии аккуратно сложили в папку и унесли, будто и лица на карточках могли быть «виноваты».

Клава, которой не было ещё и пяти, попыталась вытащить одну карточку с лицом отца, но солдат грубо вырвал снимок из её пальцев. Девочка запомнила его хриплый голос и ледяную руку.

– Нельзя.

После этого в землянке стало совсем пусто. Будто вместе с вещами унесли и память.

Через несколько недель пришла новая весточка от Степаниды. На этот раз – большая посылка: два больших овечьих ковра, толстых, мягких, пахнущих домом. Когда Таисия распаковала свёрток и вывесила ковры на солнце проветриться, дети прижались к ним лицами, вдыхая знакомый запах – как будто вместе с шерстью вернулись отец и тепло родного дома.

Ковры увидела жена председателя.

– Красота какая! – восхищённо сказала она. – Давайте меняться: ковры за корову.

Сделка была как спасение. В семье появилась своя кормилица. По утрам дети пили тёплое молоко, Лёва оставлял белые усы на губах, Лаврик смеялся, а Клава гладила корову по шее, прижимаясь к её тёплому боку. У Таисии впервые за долгие месяцы появилась надежда: «Теперь-то заживём».

Счастье оказалось хрупким. Вскоре дошёл слух: снова едут изымать имущество – теперь уже за сына Алексея.

Жена председателя, прибежавшая в спешке, предупредила шёпотом:

– Уведите корову. Иначе заберут. Скажите, что продали в соседнюю деревню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.