Пыжик
Ксеня Чижикова

© Ксеня Чижикова, 2025

ISBN 978-5-0068-1576-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пыжик

ЧАСТЬ 1

1

Он опаздывал в школу.

– Вот черт!

Ботинки были новые и неприятно жесткие – мешали бежать. Шнурки, наскоро завязанные перед уходом, уже мокрились от росы. Когда он опаздывал, он всегда скашивал – вместо того, чтобы бежать по асфальтовой дорожке, бежал просто по траве, несся и морщился оттого, как рюкзак неприятно упирается в спину.

Он бежал так быстро, что на висках и лбу почти сразу же выступил пот, лицу стало жарко, и вся свежесть утра тут же забылась, бросаясь ему вместо этого в лицо жестким сентябрьским воздухом.

На бегу он успел прикинуть, где его достанет звонок – у ворот, в начале кленовой аллеи, которую всю надо пробежать, или уже когда он рванет не себя тугую входную дверь. Будь он в кроссовках, добрался бы, наверное, быстрее и успел вскочить в класс до того, как туда всплывет их классная руководительница. Первый урок был русский, и с другого конца коридора он видел, как она надвигается.

В этот раз он не успел. Звонок уже замолк, когда он, запыхавшись, толкнул закрытую дверь и оказался нос к носу с классной.

– Мм, – она смотрела на него снизу вверх. – М-м. Что-то я не слышу, как кто-то говорит «Можно войти?»

Лицу все еще было жарко, сердце колотилось, но он выдавил из себя:

– Извинитепжлстаможновойти?

Классная закрыла дверь так, что та легонько хлопнула его по спине. Все пялились, конечно же.

– На свое место, и побыстрее.

Он в две секунды обогнул ряд, плюхнулся на свое место, задвинул себя партой и вытащил учебник из рюкзака – ухватив его за край.

Классная откашлялась.

– Если вы не в мыле, как Пыжик, то напомню…

Такая у него была фамилия – Пыжик.

– Чей-то? – Андрюха, сосед по парте, слегка дернул головой в его сторону. Любопытство у него было сдержанное и немного даже солидное, как будто между Пыжиковыми делами и им стояла прочная заслонка, и он осторожно трогал ее пальцем.

– Чей-то что?

Намокшая от пота ткань неприятно прилипала к шее, и под рубашкой стекла вниз струйка пота.

– Опаздываешь что?

– Проспал, – ответил он коротко.

– А.

На первом уроке класс еще сонно дремал, а не рвался во все стороны, и, пока он обсыхал, солнце успело появиться и посветить им в окна, положив на край парты, как проверенную тетрадку, один луч.

Пыжик окинул класс взглядом. Все были на своих местах. Впереди пыхтела толстая косичка Марышевой, отличницы, которая, конечно же, сидела на первой парте и уже маялась от утреннего луча, который лег прямо посередке и мазнул ее по лицу, по голубому жакету и такой же голубой юбке, которые делали ее похожей на немного растолстевшую куклу Барби. И не потому, что Марышева была толстой – просто вещи, которые ей покупали родители, все явно были на кого-то более изящного.

Не то, чтобы Марышева не старалась это различие всячески скрасить. Она то завязывала на шее шарф, то платок («Рот себе завяжи» – однажды поддразнил ее Пыжик, и получил за это пеналом по уху), то слишком туго затягивала волосы, а между уроками еще и переплетала их и перетягивала резинкой.

Вторая отличница, Петра, сидела прямо. Она наклонилась над столом, не сгорбилась, а именно наклонилась, и писала – быстро, иногда останавливаясь, чтобы подумать. Петра была больше всего похожа на иллюстрацию в одной из шведских книжек для детей, которые Пыжик читал, когда ему было лет 10. Там были такие же, склонившиеся, с легкими улыбками шведки – безмятежные и одновременно сосредоточенные. Петре не хватало только передника. Она одевалась очень скромно – длинные руки и ноги и относительно высокий рост ее и так выделяли. Черные волосы она не заплетала, как Марышева, а заправляла за уши, а к урокам относилась как к работе – и редко когда от нее отрывалась. Поколебать ее, в отличие от Марышевой, было невозможно. Может, поэтому они и дружили – Марышевой нравилось спокойствие Петры.

Рядом с Петрой скучал Верзин – староста. Волосы у него, как обычно, лежали надо лбом волной, а глаза, тоже как обычно, затуманились скукой. У Верзина вообще часто был такой вид, как будто он смотрит куда-то мимо доски.

Петра, правда, заметила – бросила на него один взгляд и аккуратно убрала локоть с его половины парты. Верзин не обратил внимания.

– Да втюрились в него все – сказал Андрюха как-то. – Все втюрились. И классная наша до кучи…

Пыжик и сам уже давно пришел к этому выводу, но комментировать не стал.

У Димы Верзина было то, чего не было у него – молчаливое уважение и умение притягивать к себе людей, особенно ничего не делая и не говоря. Может, внешностью – ярко-голубые глаза, загар, взявшийся с отпусков, где они с родителями катались на лыжах, и незаурядные способности к математике, которые еще с детского сада учителя ухитрились из него вытащить, и теперь при каждой возможности умильно хвалили его, хвалили, как как маленького бога.

Женщины – и преподши, и одноклассницы – восхищались Верзиным еще с детского сада, а дальше восхищение только росло. К его чести, он воспринимал все это снисходительно, и больше молчал, что, как ехидно думал Пыжик, было его единственным умным ходом.

Вокруг Верзина постоянно вились люди – он особо ничего не делал, чтобы дружить, и тем не менее у него всегда были друзьям. Если бы он явился в школу без портфеля, ему тут же бы все одолжили – и чем писать, и где, и еще и пожурили бы нежно, что он такой рассеянный. Пыжика бы за такое просто выкинули в коридор, где он бы и сидел и пялился в потолок, пока его там не нашел или негодующий завуч, или потешающийся Андрюха.

Когда классная зачем-то устроила выборы старосты, то выбирать, кроме Верзина, было некого – звезда его уже просияла сильнее, чем чья-нибудь другая звезда. Верзин принял титул, как обычно, снисходительно. Лавровый венок сидел на нем как надо, подумал Пыжик, рассматривая список «кандидатов» и незаметно перекатывая жвачку из одного края рта в другой.

С Димкой Верзиным хотели встречаться примерно все. На день Святого Валентина он получал сердечек больше, чем все остальные парни вместе взятые, а на День Рождения разве что не торт – открытки собирались на краю его парты, и он ладонью сметал их оттуда, а торт в два счета съедали его друзья.

Вообще, глядя на Верзина, у Пыжика возникало странное чувство, что это как будто взрослый, который пережидает в теле ребенка, пока школа закончится. Потом для него начнется куда более интересная жизнь, потому что он перепрыгнет в аквариум, где на самом деле должен плавать. Но пока он вынужден сидеть тут, рядом с невозмутимой Петрой, и пялиться на доску, где пишут что-то, что ему от души неинтересно. Интересно, что его на самом деле волнует, подумал Пыжик.

Иногда Верзин, казалось, действительно смущался всего этого обращенного к нему внимания, пышущих лучей обожания, которые вдруг вырывались то из одной женщины, то из другой. Казалось, ему действительно было неловко. Пыжик отказывался в это верить. Как вообще может быть неловко, когда его жизнь это и есть – восхищение других этим механизмом, который с таким звучным лязгом работает в подростковой голове?

Что-то там все-таки было. Верзинская способность считать и решать задачи была чем-то настолько явным и видным, что даже Пыжика она немного пугала. Сам Верзин относился к ней с пугающим равнодушием.

На третьей парте, позади Верзина, сидела Ли-лу. Настоящее имя у нее было не такое, а вполне себе обычное – Лиза. Но Ли-Лу отражало ее точнее.

У нее были пшеничного цвета волосы и глаза с отливом в фиолетовый, под которые она подбирала все, во что одевалась – поэтому, если сверху смотреть на их класс, почти всегда посередине можно было увидеть фиолетовое пятно. Лиловые кофты, синие юбки, голубые вязаные свитера, арктический голубой, сиреневый нежный и прозрачный, сизый, почти до голубиного. Все это было надето на нее, и она мечтательно сидела внутри этого фиолетового облака.

Ли-Лу не то чтобы плохо училась – в ней не было старательности Марышевой и спокойной дисциплинированности Петры. С двух минут становилось понятно, что для Ли-Лу важнее всего чувства, не знания. Она была из тех девушек, что живут чувствами, ими питаются, и все, что с ними происходит, принимают на свой собственный, чувственный счет. Уже в пятнадцать она была девушкой, а года через два, должно быть, станет женщиной – без какого-либо подстрекательства со стороны других. Сама по себе.

Глаза ее были устремлены на Верзина. Ли-лу и Верзин. Вто это любовь.

Пыжик зевнул.

Классная продолжала что-то бормотать, и Пыжик пожалел, что у него нет часов. Урок начался полчаса назад, и солнце за окнами еще не до конца встало, но сонно двигалось все вверх и вверх над углом крыши.

2

Классы в их школе были двух цветов – буро-коричневые, с портретами сзади, и голубые, с портретами спереди. Голубые ассоциировались у него с малышней – красить начали с крыла начальной школы, и, видимо, не сомневались, что краски хватит. Ее не хватило, и все старшеклассники сидели теперь как миленькие в цвете какао. «Кофе, который кто-то подержал во рту и выплюнул», как выразился про эт Андрюха.

У классной они бывали часто, и Пыжику было скучно рассматривать ее по двадцать раз. Вряд ли ли вообще кто-то рассматривает кого-то настолько внимательно, как школьники рассматривают своих учителей. Пыжик переводил взгляд туда-сюда, чтобы не заснуть.

Прическа классной – волосы, уже начавшие седеть, аккуратно заколотые по бокам головы; Андрюхино ухо, которым тот умел двигать в Пыжикову сторону как-то так, чтобы не раздражать классную; пальцы Марышевой, все испачканные мелом – она только что ходила к доске, и теперь, видимо, думала, вытереть ли их о юбку или сойдет и так.

Пыжик скосил глаза на Андрюху.

– Че смотришь?

Их дружба ни на чем не строилась. Ни на чем – просто Пыжик думал, что одной рукой Андрюха касается всего остального мира, а другой касается его. Вернее даже не рукой. Ногой? Нога выглядела логичнее.

Он даже не помнил, как они начали дружить – сели за одну парту и начали, наверное. Или пошли в один детский сад? Кровати там были не двухэтажные, а похожие на тумбочки с выдвигающимися ящиками – самый нижний выдвигался дальше всех. Там и лежал Андрюха, и еще тогда подмигивал оттуда лукавым, серым глазом. Типа «мы убежим, приятель». Пыжик ему не поверил. Но потом они действительно попытались убежать, и Пыжик застрял в дыре в заборе, из которой его потом вытаскивала воспиталка с надтреснутым голосом, а Андрюха уже тогда не помогал вытаскивать, а только хрипло хихикал за ним, потому что он-то ушел из-под воспиталкиного огня.

Так и стали дружить.

Андрюха был его единственным другом – ни с кем другим трюк с многоуровневой кроватью и дырой в заборе не сработал. Но Пыжику вполне хватало и его. Никто другой не толкал его в плечо, не шипел «Ну че? Ну че, а?». Никто другой так быстро не вытянулся и не превратился в гиганта ростом метр восемьдесят пять вместо метра шестидесяти трех, никто с такой скоростью не реагировал на подзатыльники и не давал их в обратку прежде, чем классная успевала даже пикнуть.

У Андрюхи была куча достоинств.

Всякие прозвища типа «Андрюша», «Дрюха», которые одноклассники пытались ему дать, к нему так и не прилипли. Недостаточно клейкие были, видимо, как он сам сказал. «Дрюха» должен был иметь розовые лоснящиеся щеки, хитрую, слегка маслянистую улыбку и пальцы, которыми он бы изредка хватал девчонок за край юбки. Он быстро, почти молниеносно, вытянулся и стал не то чтобы длинным, но слишком протяженным, выше, чем большинство пацанов. По бокам у него прилагались длинные руки, которые он неловко складывал перед собой, стараясь не занять ими половину парты, но все равно задевая соседа рядом и спереди, и ноги, тоже длинные, которые под партой решительно не умещались. Приходилось или выставлять их наружу, отчего те встречались с поджатыми ногами соседа спереди, или сгибать и гнуть их калачом.

Укладыванием своих ног под партой так, чтобы они там уместились – этим Андрюха и занимался большую часть урока. Ему были коротки все рубашки, почти все штаны, но заботило это его не очень – только раздражало, и все не потому, что он боялся серфить по коридорам в подстреленных брюках, а потому, что ненавидел облегающие и жмущие штаны – как, в общем, ненавидел вообще все, что каким-то образом ограничивало его свободу. Штаны, по Андрюхиному мнению, должны были быть огромными, а куртки и свитера – такими, чтобы ими можно было укрыться, завернуться в них трижды, и его, нескладного и высокого, за всем этим было не видно.

У него были одни огромные джинсы, широкие, как две трубы, которые постоянно сползали вниз. Все встречные и поперечные, конечно, делали ему замечания «…ов, у тебя джинсы висят! Поправь!», но он не обращал на них никакого внимания, так и нося их на половине задницы.

Еще у него был свитер. Свитер был менее огромный, чем джинсы, в черно-зеленую кислотную клетку, и такой большой, что сам Пыжик мог обернуться им два раза. Учителя жмурили глаза, завидя Андрюху в этом свитере, но Пыжик в конце концов так к нему привык, что кислотная клетка перестала казаться ему кричащей, а стала казаться нормальной. Просто прилипла к обычному образу его друга, как много чего еще.

3

Еву перевели в их класс в начале года. Она сидела на первой парте, не так уж и далеко от того места, где обычно сидел он. Сидела независимо и остро, сильно выпрямившись и оглядывая проходящих как бы свысока, несмотря на то, что сидела ниже их.

– Утро доброе, – сказал ей Андрюха, ухмыльнувшись и одним движением сорвав с плеча рюкзак и швырнув его на парту.

Она только наклонила голову, подняв на него глаза, и продолжала независимо сидеть.

Пыжик не мог понять, почему она показалась ему такой острой. Как только ее увидел, он сразу подумал, что она – один сплошной шип, да еще и торчащий там, где его не особенно ждут. У нее были острые локти, острые коленки, острые движения, даже нос острый, и острые кончики волос, которые метались туда-сюда, когда она поворачивалась. Но все это было не то.

– Ева, – сказала она.

– Андрей.

– Алексей.

– Как жизнь? Тебя что, из параллельного перевели? – Андрюха сразу пошел в наступление.

– Хотела в вашем классе учиться, вот и перевели. – она выпрямилась еще сильнее и заправила острую прядь волос на ухо. – Зачем вообще переводят, по-твоему?

– Мало ли зачем, – Андрюха пожал плечами. – Может, ты с программой не справлялась. Вот и решили сбагрить! Чтобы оценки не портила…

Ева чуть посильнее развернулась на стуле – теперь оба ее плеча смотрели в Андрюхину и Пыжикову сторону.

– Вы, конечно, класс гениев, – сказала она с усмешкой. – Но вы не волнуйтесь, я постараюсь не снижать ваш коллективный IQ.

И прежде, чем Андрюха успел ответить, повернулась обратно к переду класса.

Каждый раз, когда они сталкивались, что в коридоре, что в классе, что на переменах, где она обычно стояла у стены, сильно выпрямившись и сложив руки на груди, и смотрела немного свысока – Пыжик хотел сказать ей чего-нибудь, но не знал, что. Поэтому он говорил:

– Привет.

На что она говорила:

– Привет.

Ева была одной из немногих, кто не называл его по фамилии – и Андюха, и вся школа, и даже многие учителя называли его исключительно Пыжиком. Алексеева в их классе было три – болезный, незаметный и он, и по фамилии было просто проще. Когда вызывали к доске, вызывали, как правило, не его.

На уроках – он сидел позади нее, и быстро это заметил – она все время складывалась и раскладывалась, как развинченная фигурка. Она то сгибала локти и руками крест-накрест обнимала себя за плечи, закидывала их за спину и сцепляла там длинные розоватые пальцы. То щелкала коленкой и, прижимая ее к себе, ставила рядом на сиденье, или складывала в позу лотоса, или вобще как-то хитро сплетала ноги, продолжая сидеть, пока кто-нибудь из учителей ее не замечал и не одергивал.

– Опусти ногу!

Даже тогда ногу она не опускала, а просто раскрывала набок, делая вид, что кладет одну поверх другой, и подтягивая на пояснице джинсы. Под водолазкой у нее выступали лопатки, а волосы были стянуты тугой резинкой. Хвост никуда не двигался с начала дня и до его конца, и даже отдельные волоски каким-то образом не выбивались из него. Хотя Пыжик не то чтобы внимательно следил.

Они не разговаривали в прямом смысле этого слова – иногда она что-то говорила соседу, он слышал и усмехался, и повторял ее слова себе под нос. Зато Андрюха иногда ее поддевал, но без особого энтузиазма.

– Зачем тебе выглядеть, как гот?

Глаза она красила черной подводкой, что придавало ей немного лисий вид. Когда Андрюха что-нибудь говорил, глаза у нее тут же прищуривались, стрелки сжимались в одну тонкую линию, и чем больше Андрюха старался ее поддеть, тем более высоким стилем она ему отвечала. Андрюха смотрел озадаченно, а Пыжик давился смехом.

– Вас хочу порадовать, Андрей. Зачем же еще мне краситься?

Он не удивился бы, если однажды Ева бы отвесила поклон и сказала им обоим «Чего еще изволите, милостивые государи?». Это было очень на нее похоже.

Андрюха с ней, правда, был совершенным идиотом. Он почти со всеми девчонками был совершенным идиотом – краснел, потом старался прикрыть рукой красноватые пятна на шее, ерзал, смотрел по сторонам, чтобы проверить, не смотрит ли кто. Смотрели, конечно, все.

Когда какая-нибудь девочка его о чем-нибудь спрашивала, вначале он вскидывался, как будто его укололи булавкой под партой, потом бормотал, по возможности не встречаясь с ней глазами и зафиксировав взгляд чуть левее ее лица, а потом так же быстро утыкался обратно в тетрадь, немного подавшись назад и вниз, чтобы еще большая часть его и без того нескладного тела была скрыта партой. Беда, а не подход. Правда, у самого Пыжика никакого подхода не было.

4

Больше всего в школьной структуре Пыжика раздражало то, как быстро все становятся на собственный образ и больше с него не сходят.

Класс делится – так же верно, как делили целые и бракованные упаковки чипсов на фабрике, куда они однажды ходили на экскурсию. Те, что были с дефектом, инспектировались и откидывались в сторону, а те, что блестели и были целыми, проходили дальше. Проверок было много, и каждый раз негодные отправлялись в мусорный бак.

В школе их постоянно тасовали и ранжировали – то так, то эдак, особо не стараясь понять, вылетит ли кто-то новый на этот раз.

На верху колоды было неуютно – там были отличники вроде Марышевой, те, что в щепоть собирали белые от мела пальцы и снова противно растопыривали их. Конкретно она еще и имела привычку застревать у учительского стола и тоненько, заунывно канючить: «Ну почем-у-у-у четыре, скажи-и-те, родители ругаться бу-у-у-у-удут…»

Внизу ему тоже не нравилось— как-то неловко было быть в числе тех, кто писал «девченка» и «агарод», а при перемножении столбиком нерешительно мялся и опасливо смотрел по сторонам.

– Вот есть у тя мозги, есть, – вздыхала бабушка, пока еще была жива. Она сидела на кухне и прозорливо наблюдала за всеми сковородками, которые еще не сняла с огня. – Есть, говорю! В ход бы, чтоль, иногда пустил их – посмотрели б…

В конце концов во всей этой школьной груде, которая роилась и перелетала вокруг него – в журнале один порядок, в рассадке другой, на физре третий – Пыжик выбрал место посередине. Никто не мог точно сказать, ближе ли оно было у концу или к началу, да никто и не интересовался им до такой степени, чтобы вычислять.

Он болтался то тут, то там – иногда до него доходило дело, но далеко не так часто, как до тех, кто, скажем, начинался на букву «К» или «Л». В их классе первая половина алфавита уверенно перевешивала вторую, и учителя гораздо чаще целились туда, чем в него.

Не то чтобы его не принимали в классе. Его скорее обходили стороной, огибали, как толпа огибает одинокую фигуру бездомного, который пристроился, сгорбившись, на краю улицы. Свою долю тычков и подзатыльников он, конечно, получил, но к одиннадцатому классу ему стало наплевать. Они были как синяки на детской площадке – синели, отливали фиолетовым и желтым, а потом проходили.

На физре никто, кроме Андрюхи, не хотел вставать с ним в пару – Пыжик не расстраивался, а садился на низкую скамейку протягивал перед собой ноги и из-под опущенных век наблюдал за тем, как все бегают от одного кольца к другому, стуча мячами о крашеный пол. На уроках он отвечал коротко и сухо – не потому, что не знал, а потому, что не считал нужным. Марышева недовольно пыхтела и поворачивалась в его сторону, но он смотрел безучастно, и ей ничего не оставалось, кроме как повернуться обратно.

Поменять свое место в колоде было очень трудно, если не сказать невозможно – школа это такое место, думал Пыжик, которое ко всем стремится прикрепить что-нибудь понятное.

Интересно, еще в школе видно, что в человеке есть особенно заметного, а потом это становится только яснее? Или в школе этого вполне может быть и не видно, а потом, вытолкнутое жизнью, оно все-таки появляется – высовывает на поверхность голову и начинает активно выбираться на свет?

Вместо того, чтобы вылезти, оно сгущается и сгущается – не делай ошибки, слушай, что тебе говорят, уважай тех, кто старше, даже если они взяли громкоговоритель и, поднеся его к твоему уху, шепчут в него откровенную пургу.

Андрюха заметил это быстрее всех. Со временем заметил и Пыжик, и у них было молчаливое согласие по этому поводу.

– Все, что они говорят – полная хрень, – сказал Андрюха.

Они вдвоем шагали по засыпанной листьями аллее.

– Думаешь? – Пыжик смотрел, как обычно, на носки собственных ботинок, на небо, потом снова на носки, а потом снова на небо.

– Да они понятия не имеют. Пединститут – что они вообще могут знать? У них программа. Они и другим ее пытаются втюхать. Чего непонятного?

Пыжик поддевал краем ботинка райские яблочки, которые упали на мостовую и сморщились. Иногда попадались лужи, и он обходил их по бордюру, чуть покачиваясь, потому что из-за рюкзака его заносило в сторону.

Андрюха говорил, а Пыжик рассматривал небо. Рюкзак давил ему в спину, но это было неважно – Пыжик слушал и рассматривал все равно.

5

К одиннадцатому классу их бросили рассаживать, и Пыжик c Андрюхой почти всегда сидели вместе. Учителям надоело бороться с двумя здоровыми лбами, тем более обоих скоро можно будет вытурить за за школьные ворота.

У них еще было черчение, и для Пыжика тогда, когда у них были эти уроки, настали черные дни – в буквальном смысле. Все пальцы, края учебников, рукава, нос, даже Андрюхин лист были измазаны черным. Все крошилось так, что от грифеля почти ничего не оставалось – слишком сильно нажимаю, что ли, думал он сердито. Вот попалось же, весь рюкзак так изгваздаю.

Черчение было плохо не только этим – когда на доске появлялась деталь, которую надо было нарисовать с трех разных углов, он тоскливо думал, что даже приблизительно не знает, как она выглядит. Пока предметы и люди не поворачивались к нему, Пыжику, правильной стороной, ему сложно было представить, что они вообще существуют. Он привык рассматривать прежде всего то, что стоит прямо перед ним, не прячется – и каждый раз, когда он чувствовал что-то скрытое, ему становилось неловко.

Зато Андрюха – тот быстро набрасывал линии, уверенно соединял их, штриховал, где надо, проходился стеркой и вел карандашом то снизу вверх, то справа налево, двумя пальцами придерживая линейку. У него было то, чему Пыжик всегда удивлялся – умение положить первый штрих не колеблясь, потом, если что, поправить.

У Пыжика вообще, не только в рисовании, были проблемы с первым штрихом. Он примеривался, вздыхал, поворачивал лист по так, то эдак, деталь тоже сжимал между пальцев и поворачивал ее, стараясь рассмотреть получше, ну а втайне, конечно, надеясь, что какая-то часть внутри него сама расставит цвета на листе и ухватит объем, и выемки, и края отразит так, как нужно было. Он, конечно, совсем не ждал, что первый штрих получится совершенным. Но он как-то привык, что первый штрих указывает, куда должен попасть второй, а потом и третий – но потом оказывалось, что линии его немилосердно кривые, да еще и мазались, когда он случайно прикасался к листу пальцем. Пятна от грифельного карандаша были у него на пальцах, на ладонях, на локтях и даже на носу, а Андрюха, когда наконец отрывался от своего листа, от души над ним потешался.

– Хорош смеяться, лучше мне помоги!

Но Андрюха только смотрел, уже полностью повернувшись, и качал головой.

– Возьми новый и заново начни. Тут уже не поможешь.

– Да ладно!

– Не поможешь, говорю!

Так они и препирались, пока училка не шикала на них преувеличенно громко, и Марышева, обернувшись так резко, что ее толстая коса отлетала в сторону, смотрела на них упор и делала круглые глаза.

– А можно потиш-ше?

– Заткнулись, заткнулись, – говорил Андрюха, и она поворачивалась обратно.

Пыжик возвращался к своему листу.

Как у Андрюхи получается то, чего не получается у него, Пыжика? Он же не видел другой бок – и все равно каким-то образом знал, как она оттуд выглядит. Не очень-то справедливо, думал Пыжик, опять проводя стеркой. Водить ластиком – Андрюхиным, потому что свой он, конечно же, забыл – приходилось медленно и бережно, потому что если бумагу порвать, то ему грозил почти гарантированный кол. И кол, если изошница сподобится поставить его в журнал, это не то что большие неприятности, но такой поток наставлений, какой выдерживать Пыжику совершенно не хотелось.

Андрюха любил рисовать и даже любил чертить, но любовь эта, как быстро понял Пыжик, росла не из вдохновения. Она росла из того, что рисование для него было процессом закрытым. Туда никто не мог вмешаться и перечеркнуть. Никому не удавалось влезть в его работу, а когда кто-то пытался, он вскидывал от листа голову и резко, совсем по-взрослому, бросал:

– Подождите, я закончу!

И снова замирал в задумчивости, разглядывая лист и соображая, чего, собственно, не хватает.

Идеи у Андрюхи быстро обкатывались, и так же быстро выкатывались, и там и оставались – он долго не думал, не рассуждал, а сразу бросал идеи в реальность и смотрел, что там с ними будет. Они были простенькие – солнце, ваза которую они все старательно заштриховывали с одной стороны, стараясь, чтобы правильно легла тень. Дом с освещенными изнутри окнами. У него у единственного получилась настоящая многоэтажка, а не прямоугольник с намалванными по бокам квадратиками, похожий на терку для сыра. Окна у него были не только желтые, а еще и розовые, фиолетовые, зеленые, даже иногда синие, или совсем черные, а справа светила луна – Андрюха нарисовал ее в самом углу, но свет все равно был ночным, и небо над домом казалось огромным, а сам дом маленьким. Все так, подумал Пыжик. Все так.

Когда Андрюха рисовал, на свет выходила та его часть, которая почти никогда не показывалась наружу. Он приглядывался к листу, как будто хотел оценить его параметры и запомнить их, заполнить карандашом, чтобы в перспективе ничего не нарушилось. Странным образом в его рисунках и чертежах было очень мало его самого – карандаш выходил на первый план, а он, Андрюха, уходил. Он давал карандашу говорить, и Пыжик никак не мог понять, как у него это получалось.

Когда он рисовал, его губы были сжаты, голова чуть наклонена набок. Иногда он закрывал глаза, а потом снова их открывал, стирал и принимался штриховать снова. Пыжик тогда совершенно бросал рисовать и не открывал глаз от Андрюхиного листа.

– Ты не думаешь, что тебе надо пойти… ну, в архитекторы? Или в иллюстраторы? – спросил он как-то, когда Андрюхе надоело, и он отодвинул лист в его сторону.

– Изя тоже так говорит.

Изей он называл их учительницу ИЗО.

Он посмотрел-посмотрел, и перевернул лист белой стороной вверх.

– Я не хочу.

– Почему?

Андрюха пожал плечами.

– Неохота. Великого художника из меня не получится, а посредственных и так куча. И потом, как я буду деньги зарабатывать?

– Деньги?

– Деньги! В деньгах весь смысл, – Андрюха сгреб карандаши, которые валялись по всей парте, и одним движением запихнул их в боковой карман рюкзака. Потом согнул лист вдвое и запихал его внутрь. – Зачем работа, если денег нет?

А потом, не дожидаясь Пыжикова ответа:

– Пошли, в столовке последними будем!

6

Что за противная фамилия – Ванюков. Даже мать сказала, что противная, хотя она вообще редко замечала его одноклассников. Она складывалась то в Вонюкова, от слова «вонь», то в Говнюкова, как Пыжик стал называть его про себя. Где-то там, в фамилии, было нежное «Ванюша», то от этой нежности в реальном Ванюкове не было и следа.

Все стало понятно примерно сразу, когда Пыжик Ванюкова увидел. Это было на линейке – тот стоял в первом ряду и смотрел одновременно в Пыжикову сторону и прямо перед собой, как голубь с углом обзора в 180 градусов.

Васюков не был толстым, но брюки на бедрах у него топорщились, потому что были размера на два малы. Щеки у него смешно надувались, а потом сдувались обратно, но эта его неуклюжесть, которая, должно быть, делала его похожим на розовощекого купидончика лет в шесть, вовсе не была милой. Она была злой.

Очень скоро Пыжик убедился, какая она вблизи – эта Васюковская злость.

Он шел по коридору. Было уже после уроков, и в школе было пусто. Ванюковскую компанию он просто не заметил – не заметил, честное слово, иначе бы зарулил на другой этаж и прошел бы там.

– Эй, ты!

Их было довольно много – человек пять или шесть. Он быстро подумал, можно ли крикнуть, и если крикнуть, то что именно.

Но мысль его была медленнее, чем Ванюков – тот в два шага приблизился к нему и сильно дернул за пришитый к рюкзаку хлястик.

– Хрен тут ходит какой-то, мелкий у…

Пыжик одним движением сбросил рюкзак с плеч и резко развернулся. Рюкзак полетел – но не вниз, а в сторону, тяжело приземлился на пол и проехал пару метров вбок. Без рюкзака он внезапно стал гораздо легче и легко ушёл влево, уйдя от следующего удара, уже не по рюкзаку, а по нему самому.

Кто-то был сзади него, и он скорее почувствовал это, чем увидел – удар, пришедшийся по по ноге, послал по его телу пульсирующую волну. Но это была еще не разрывающая боль, не такая яркая, чтобы от нее нельзя было разъяриться, и он разъярился – ударил сам, почти вслепую, сначала кулаком во что-то, что было прямо перед ним, он до конца не успел понять, что, а потом откинулся назад и всем телом сбил с ног того, кто ударил его сзади. Он потерял равновесие, и они упали вдвоем – тот, что был сзади, на спину, а Пыжик вместе с ним, но надо было только резко выпутаться, подняться, во что бы то ни стало подняться на ноги, иначе бы они начали лупить его ногами, а рюкзак, который можно было бы подтянуть к себе поближе, был далеко.

Он и не знал, что в голове может не быть ему привычных мыслей, а только такая животная, белая, раскаленная ярость. Желание вцепиться и ответить им тем же, чтобы они все поотлетали по стенам и размазались там.

Еще секунда. Он все-таки вскочил, шатаясь, на ноги, и хотел вмазать Ванюкову еще раз, и они вцепились друг в друга, и кто-то, кажется, опять бил ему в спину – неумело, отдельными неметкими ударами, как будто ковер выбивал.

В конце концов прибежала классная и разняла их, и орала так, что ее крики гораздо сильнее, чем все удары, полученные до ее появления, звенели у него в голове. Кажется, там были слова «матери» и «такой-то школе» и «не стыдно» и «недоумки» – он слушал невнимательно, вернее, не слушал вообще, потому что перед глазами у него все еще было ячеисто и слегка плавало, и сфокусироваться на ней было трудно. Ноги дрожали, а дыхание вырывалось короткими резкими вдохами, и ему очень хотелось сесть на пол.

Прооравшись вдоволь, классная взяла его за плечо и куда-то повела, и на пути он успел мельком увидеть выражение на Ванюковской роже. Из носа у того текла кровь. Пыжик не смог вспомнить, как она там оказалась, но испытал по этому поводу чувство глубокого удовлетворения.

Что его больше всего удивило, так это то, что в этом белом раскаленном озверении, которое наполнило его голову, совсем не было страха. Ему даже на секунду показалось, что он в буквальном смысле вылетел из себя, привычного себя, которому впадлу было даже ботинки утром завязать, вылетел, блеснул над толщей воды, как рыбка, и нырнул обратно.

Ванюков не оставлял его после этого. Ситуацию облегчало то, что они учились не в одном классе, а в параллельных, и пересекались не так часто, как Ванюкову бы того хотелось.

Он был зол и к другим – сначала Пыжик думал, что есть какой-то универсальный источник злости, который заставляет его изо всех сил наступать девчонкам на ноги, швыряться пузырьками в черной тушью в оконное стекло, воровать из портфелей, оставленных на скамейке на входе в столовую, все подряд, а потом растаскивать это по всей школе и прятать, как сорока, а иногда спускать прямо в туалет или заталкивать в мусорное ведро, и без того полное, потому что в него весь класс имел привычку пулять туда яблочными огрызками, ручками, бумажными шариками и жвачками, быстро извлекаемыми из-за щеки при появлении учителей.

Особенно опасно было в раздевалке. Пыжик не особенно боялся, но привык всегда оглядываться по сторонам, не прячется ли Ванюков между толстых рукавов пальто, чтобы напрыгнуть на него оттуда и, пока другие быстро стаскивают куртки с плеч и ищут свободный крючок, огреть его изо всей силы по голове учебником, или нанести несколько неточных, но все равно тяжелых ударов, из-под которых он уворачивался и выбегал, и несся по короидору, быстро. А потом так же быстро, стуча ботинками, возносился на третий этаж, мимо дежурных, которые орали ему вслед: «Не бегать!! Не бегать, кому говорю!!!»

Пыжик рассуждал так – сильно не достает, и ладно. Домой они ходили с Андрюхой вместе, а сразу двоих те не посмели бы тронуть. Да и как тронешь, когда вокруг народ, сигналят машины, а во дворах даже если и кажется, что никого нет, какая-нибудь бабуся обязательно смотрит из своего окна и истошно закричит, если вдруг что.

Все почему-то считают, что надо разговаривать. Что разговорами можно склеить и исправить что угодно. Пыжик уже лет в семь понял, что это вранье. В шестнадцать он только в этом убедился

Ну-ну. Ага, конечно. Если оно уже доползло до сердцевины, и там начало покрываться серой гнилью, то удачи вам в ваших исправлениях. Большой удачи.

Иногда перед тем, как заснуть, он не удерживался и строил планы мести. Поудобнее устроившись на подушке, он думал, например, о том, как столкнуть Ванюкова с бортика бассейна, или треснуть ему чем-нибудь по голове. Пройти мимо, как ни в чем не бывало, и повалить его на пол одним движением руки, или ловко поставленной подножкой. А когда тот, отплевываясь, вынырнет, бросить что-то типа «Тяжело быть таким тупым, да?», посмотреть сверху на Ванюковскую голову, сверху похожую на мокрую кеглю, и уйти.

Или запереть его где-нибудь, вытащив у дежурки связку ключей, а потом, небрежно открыв форточку, выкинуть их с третьего этажа.

Или опрокинуть ему в рюкзак открытую баночку йогурта. Так Пыжик уже почти сделал, не удержался, когда в столовой Ванюковский портфель внезапно оказался без присмотра. Но Андрюха дернул его за рукав в самый неподходящий момент:

– Ты идешь или че?

И момент, чтобы схватить тарелку каши и опрокинуть ее в Ванюковский портфель, был упущен.

7

Сезон олимпиад был в их школе особо опасным временем. Для олимпиад надо было выудить кого-нибудь из выпускного класса железной трехпалой лапой, а потом сжать и не отпускать, пока не удастся их запихнуть куда следует.

Запихивали, конечно, с упоением – да и те, кто выступал в роли плюшевых зайцев с вмятинами на боках, особенно не сопротивлялись. Отличники въезжали в олимпиадную машину сами, буквально с ногами, чтобы изчезнуть не насколько месяцев, а то и лет. Иногда вплоть до самого выпускного, а иногда всего на пару недель, чтобы потом опять появиться на первой парте, с лицом еще более кислым, чем раньше.

Всем остальным приходилось чуть легче – троечников брали редко, потому что у них в олимпиадную тему постоянно что-нибудь не влезало. То они писали как курица лапой, то активно сопротивлялись и выскальзывали из цепких учительских рук, то слишком много ошибок было, и отправлять «такое» на олимпиаду было опасно.

Пыжик никак не мог отделаться от мысли, что школьники для учительского аппарата были чем-то вроде дров. Их надо было использовать по назначению, пока не отсырели, и делать это побыстрее. Выдергивали из-за парт их быстро и не церемонясь -то для городской спартакиады черт знает по чему (может быть, челночному бегу, думал Пыжик хмуро; нет в мире занятия более бесполезного, чем челночный бег), то для географии, то для плавания.

Единственное, что его интриговало во всем этом – так это возможность вылететь из школьного мира. Почти вся его жизнь проходила в этой самой коробке, беленой снаружи, коричневой внутри. Андрюха называл этот оттенок «кофе, в который кто-то плюнул».

Вылететь все-таки подмывало. Особо неважно было, как именно, но вне этой коробки точно был мир, о котором он, Пыжик, ничего не знал. Но, когда происходящее внутри коробки его особенно задалбывало, начинал интересоваться им все больше и больше.

– Надеюсь, они меня никуда не отправят, – сказал он Андрюхе.

– А почему они должны… – Андрюха откусил огромный кусок булки, которую ухватил на перемене. – Отпра… ить?

– Да им, блин, только дай тебя куда-нибудь запихнуть, – сказал Пыжик раздраженно. – Не отвертишься.

– Типа на историю, что ли?

– Типа на литературу.

– Почему на литературу?

– Не знаю, почему, – огрызнулся Пыжик сердито. – Зинаиде в последнее время нравятся мои сочинения.

Зинаидой звали их литературичку. Полное имя у нее было занозистое – Зинаида Михайловна. Оно ей, впрочем, подходило, потому что она сама была безнадежно старой.

У нее были старые манеры – трогать себя за пуговицу кофты, вытягивать шею, которая шла гусиными складками. Она носила бежевые блузы, которые закалывала у горла огромной брошью. Брошь была похожа на что-то, что они в пятом классе лепили из глины, а потом сажали на клей.

На самом деле Зинаиде было, наверное, лет сорок. Или пятьдесят? В Пыжиковой голове это было примерно одно и то же. Зачем она так впечатывала в себя старость, Пыжик особенно никогда не понимал. Но литература в ее исполнении тоже становилась занятием для безнадежно старых людей. Пыжик не мог себе представить, кем вообще могут быть эти люди, кому нечем бльше заняться, кроме литературы. Наверное, те, что выглядывают из-за поеденных жуками-короедами кафедр или прячутся в глубине запыленных библиотек – где-то там, где среди толстых томов никто не сможет их найти.

И главное – это было Пыжику очень понятно, понятнее, чем кому-либо в классе – Зинаида совершенно ничего не чувствовала, когда говорила о книжках. Черт его знает, где была эта анестезия и куда попал укол – может, как раз в это морщинистое горло. Или в ее венах изначально было полное безразличие.

Класса Зинаида как будто побаивалась. Когда они доставали ее окончательно, она покрикивала скрипучим голосом:

– Тишина! Тишина!!

«Нравятся сочинения» тоже было сильно сказано. Разве что в последнее время она прекратила так черкать их, жирно зачеркивая слова и поверх них сразу пиша новые. Может, потому, что стегать Пыжика метафорической хворостиной ей надоело.

8

От всего ему в итоге отвертеться не удалось, и «городов» вышло три – история, английский, и третьим пристяжным литература.

От математики, на которую шли все-превсе, ему таки удалось отговориться. Туда отправили только Верзина. Андрюху тоже хотели – больше для острастки, чем чтобы реально участвовать, но он завопил так, что слышно было даже в соседнем со школой продуктовом магазине, и классная сдалась.

Пыжик был рад, что на математику его не отправили. Олимпиадная математика вызывала у него мучительное и тягучее чувство собственной тупости. На олимпиаде прошлого года, куда он имел несчастье поехать, это стало как-то особенно понятно. Тупость эта врожденная, вроде забора, через который он никогда не сможет перепрыгнуть. Как и посмотреть, что там, на другой стороне.

На английский у него было мало надежд – он, конечно, продвинулся дальше, чем одноклассники, просто потому, что английский ему нравился. Но найти что-то хорошее в языке, который для остальных был сборищем деревянных конструкций, а для Пыжика постепенно переставал таковым быть, было недостаточно. История ему нравилась.

А вот литература вообще получилась случайно – ему домой в последний момент позвонила их классная, и он, к несчастью, взял трубку. В тот день дождило, и Пыжик до сих пор был уверен, что не останься от дома, а пойди к Андрюхе, она бы до него не добралась.

– Зачем тебе вообще эта литература? – спросил тот, который пришел с тремя шоколадками «Альпен Гольд» и банкой пива «для поднятия морального духа».

Пить пиво Пыжик не стал, а сидел, подперев голову рукой, и мрачно пялился через окно в соседний двор, где на клумбе прямо посреди грязного снега скакал грач.

– Да незачем, – бросил он наконец, и потер подбородок. – Отправили, значит поеду, чего непонятного?

Он уже привык к тому, что его вечно куда-то отправляют – мать подталкивает в спину, повязав шарфом, учительница шикает на ухо, втискивая в аудиторию, сосед со своего балкона кричит «эй, малой, пойди сбегай до магазина!», и он плетется, покорно, просто потому, что так они быстрее оставят его в покое.

– А о чем собираешься писать? – спросил Андрюха с интересом.

– Где – там?

– Ну! На городе, где еще.

«Городом» называлась городская олимпиада. По идее должна была быть еще и школьная, но ее классной организовывать было неохота, и и они отбирали кого придется, чтобы отправить сразу на городскую.

Пыжик от души потянулся, выгнув спину колесом. Толстовка в районе подмышки слегка затрещала.

– Ну… про что дадут, про то и буду писать.

На самом деле он понятия не имел, о чем собирается писать. Сочинение и есть сочинение. Это не играло особого значения.

Литературу – весь этот громоздкий аппарат, железяки, которыми надо было ворочать, чтобы препарировать текст на волокна, которые члены всех на свете комиссий хотели бы видеть на своих столах – он не любил. Как ее можно было полюбить, эту махину, этот гигантский циркуль, которыми почему-то предполагалось тыкать в мягкую писательскую фантазию, как будто это мешок с золотом, который надо проткнуть.

Что он любил, так это книжки. Хорошие книжки от плохих отличить очень просто – хорошие открывали дверь, а плохие – натягивали пелену текста над тем, что на самом деле происходит, и надо было карабкаться и съезжать, вглядываться, как через полупрозрачную ткань, но кроме слов там так ничего и не было видно.

Интересно, думал Пыжик, для всех остальных книжки – это то же самое, что для меня? Или для них книжки – это просто книжки? Страницы, исписанные словами, или места, где они когда-то были? Потому что я был в этих местах – на кораблях, в садах, в цветниках и больницах, на дощатом полу подвалов и на камнях площадей. Внутри космических кораблей и даже внутри самого космоса, когда видишь землю сверху, бело-синий крутящийся шар. Я был во всех этих местах, и, наверное, они были тоже. Не мог же я быть единственным, кто там был.

Иногда, когда на уроке ему становилось скучно, он принимался думать – а зачем вообще они все это написали? Слова Зинаиды доносились до него откуда-то издалека и были слышны совсем глухо. Можно было смотреть на портреты над доской и думать.

Андрюха эти портреты не одобрял.

– Замшелые придурки, – бросил он когда-то.

Пыжик даже не был уверен, что Андрюха знает, кто на этих портретах есть кто. Тот, что в пенсне, смотрел в окно, и вид у него был то ли безмятежный, то ли равнодушный – в зависимости от освещения. Пыжик был почти уверен, что настроение у него в тот момент, когда портрет писали, было неважное. Совсем как у него, когда надо было фотографироваться для классного альбома – уши торчали, один глаз получался выше другого, а волосы блестели странным блеском крышки рояля, масляным, влажным блеском, на который Андрюха потом смеялся.

– Ты у нас гелем пользуешься, что ли?

– Отвянь.

Мужчина на другом портрете стоял прямо. Плечи у него были не сгорблены, как у старшеклассников на линейке, а с силой отведены назад. Он не смотрел ни вниз, на учеников, ни прямо перед собой, ни даже на дверь, на которую сам Пыжик поглядывал с надеждой. Он, казалось, просто стоял посреди комнаты, и бросил только один взгляд на художника – как последний взгляд постороннего, который сейчас выйдет из вагона и исчезнет – и это выражение так навсегда и застыло у него на лице.

Пыжик смотрел и представлял – они были в сюртуках, халатах, неудобных сапогах, которые почти наверняка дубеют и их приходится долго натягивать на ногу, а потом даже не топтать, а бить обо что-то твердое, чтобы хоть немного размягчить. В косоворотках, в пальто, в шинелях, в один раз и навсегда скроенных куртках.

Зачем им было все это писать? Просто потому, что утром заняться больше нечем – после обязательных писем, которые приплывали им под нос на серебряном блюде?

Пыжику все время казалось, что что-то не так. Что все здесь не так – они должны были оставить какую-нибудь опись, пояснение, инструкцию для тех, кто ничего не понял.

Но вместо этого осталось только то, что они оставили на бумаге. Лукавость. Насмешка. Отклик. Эхо. Игра расплывчатых отражений.

Они как бужто подмигнули мне и пропали, подумал Пыжик. Подмигнули, а разбираться мне потом.

Пыжику нравились писатели, которые раздергивают реальность – на два, как сосед по парте украдкой разнимал половинки бутерброда, отклонившись в проход, чтобы училка не заметила. В середине было масло, и оно расклеивалось между двумя слипшимися хлебными треугольниками. Один сосед отправлял в рот, а другой снова заворачивал вместе с колбасой в бумагу.

Писатели, которые умели так же разорвать происходящее, жили как будто одновременно в двух мирах – один настоящий, где солнце грело поверхность парт, а второй их собственный, трехмерный, спрятанный мир, который откидывался, как плацкартная полка, и открывал глубины.

Не так уж и часто у него было ощущение, что он покрывает длинную дистанцию, пока читает – надел сапоги-скороходы и несется над сверкающими городами, с любопытством заглядывая в них сверху. Не так-то уж часто ему случалось остаться в книге насовсем. И тогда, когда он запихивал длиннющий шнурок в ботинок, опасаясь, что мать выставит его за дверь. И когда, когда он не доносил до рта ложку густой овсянки, брякнув ее обратно на тарелку. И даже тогда когда в пятый раз за день звенел звонок, и надо было слушать и не ерзать, а он смотрел, как над учительской головой собирается столб пыли.

– И зачем только нас здесь держат? – спросил Андрюха, вынимая изо рта приличного размера ком жвачки и пальцем придавливая его к обратной стороне парты.

– Черт его знает.

Пыжик пожал плечами.

Свет упал на портрет так, что человек там улыбнулся.

Пыжик только посмотрел на него в ответ.

9

На всякого рода соревнованиях Пыжику обычно было неловко. Проводились они обычно по воскресеньям, когда никому и без того неохота было идти в школу, но вот, приходилось – поэтому городская олимпиада была столпотворением недовольных людей. Сам он приехал на городскую с опозданием, боком втиснулся из маршрутки и понесся, по привычке подпрыгивая, по аллее.

В холле было непривычно людно, и листочки, чтобы записаться – имя, фамилия, школа, класс – раздавала донельзя заспанная женщина жалостливого вида, которая, тем не менее, внимательно прочитала Пыжиков листок. Чтобы проверить, правильно ли он пишет собственную фамилию, видимо.

– Пыжик? – она вопросительно подняла на него глаза. – Алексей.

– Да.

– Второй этаж, класс номер сто тринадцать!

И Пыжик побежал.

В коридорах он проносился мимо таких же, как он, заспанных и помятых людей – большинство лиц были незнакомые. До начала оставалось три минуты, и они тоже куда-то спешили. Процентов двадцать олимпиады заключается в том, чтобы бегать по незнакомым коридорам, вот честно, подумал Пыжик. И еще десять в том, чтобы подписывать тетради. Интересно, а до сочинений на компьютере все когда-нибудь дойдет?

Думая все это, Пыжик продолжал продвигаться рысью. Плечом он в кого-то врезался и почти промазал мимо двери номер 13, но в итоге все-таки ввалился туда, к неудовольствию дородной заспанной женщины, которая сидела за учительским столом.

– Фамилия? Школа? Не опаздывать надо!

Как будто если бы он не опоздал, она была бы менее заспанной и недовольной.

К тому моменту, когда у него благополучно отобрали рюкзак и начали раздавать пустые тетради, в кабинет принеслась более молодая и более озабоченная учителка, плюхнула на стол дородной кипу листков, кивнула ей и унеслась – Пыжику ничего не так хотелось, как положить на парту локти и заснуть. Он знал, конечно, что его разбудят, но все равно – спать хотелось неимоверно.

Позавтракать, выскочив утром из дома, он не успел, и от этого было еще хуже.

Звонок зазвенел. Он звенел долго и противно – гораздо дольше, чем в их школе.

– Начинайте! У вас три часа! – повелительно крикнула дородная.

Ладно, подумал Пыжик. И нехотя перевернул листы, лежавшие на столе белой стороной вверх.

Разобрать надо было рассказ и стихотворение. На все про все три странички. Кто там говорил, что рассказ это пуля, которая вылетает и должна долететь вовремя? Пыжик лениво отклонился от пули, решив написать про стихотворение первым.

Ладно. Быстрее начнем, быстрее получим два, как говорил Андрюха, с сожалением приступая к контрольной по математике. Надо просто что-то написать, править все равно не придется. И Зинаида, к счастью, этого никогда не увидит.

В прошлом году, когда по дороге в школу ему неуклюже врезались в лоб здоровенные майские жуки, его позвали третьим партнером в вальс по случаю последнего звонка. Пыжик понятия не имел, что такое третий партнер и почему именно третий, а не четвертый или, скажем, пятнадцатый – его, как обычно, выловила чья-то цепкая рука в коридоре и держала крепко, пока не опустила на скамейку в углу актового зала, держала так, что возможности вывернуться на было. Он и сидел там, сплетя ноги и немного завалившись налево, и смотрел, как на сцене кружатся пары – девочки в фартуках и два потных одиннадцатиклассника, поддерживающие их под руки, неловко взявшись снизу за локоть, как канделябр и свеча.

Третья девушка кружилась сама по себе – она была без фартука, а просто в юбке, и сосредоточенно шагала – вперед, влево, поворот, вперед, влево, еще поворот. Обе руки она выставила перед собой и согнула в локтях, как будто на них должен был кто-то запрыгнуть, и потом его надо было подкинуть в потолок. Подошла учительница, что-то ей сказала – та кивнула и слегка свела руки вместе, и теперь, подумал Пыжик, это выглядит так, как будто в них зажат невидимый ананас, которым она готовилась пульнуть в первый ряд. Не выпуская ананаса из рук, она продолжила сосредоточенно топтаться.

– Я не умею танцевать, – сказал Пыжик, как только цепкая рука – вокруг запястья часики на тонком черном ремешке – снова взяла его за запястье.

– Что за чушь! Конечно, умеешь!

Чтобы показать свое пренебрежение, он завязал на поясе куртку – крепко затянул, чтобы не съехала вниз. Бросил последний взгляд на рюкзак – тот так и валялся на скамейке у стены, подмигивая ему желтым карманом. Подошел, не глядя на нее. Остановился напротив.

– Так. Руку на лопатку, другую взять в свою! И…. раз! Два! Три! Четыре! Влево! Поворот! Влево!

Руки у нее были неприятные, лягушачьи, а глаза водянистые и совсем светлые. Над верхней губой выступил пот, а на подбородке, в который он уперся взглядом, торчали редкие белые волоски. Она так сильно сжимала его ладонь, что пальцы начали белеть. Руку он нарочито аккуратно заложил ей за спину, как за шкаф, когда шарил там в поисках нужной книги, и так и держал ее плоской, чуть прижав к ее лопатке.

Я не здесь, подумал Пыжик, как всегда думал в случаях, когда ему было очень неловко. Я не здесь, не здесь, не здесь. Я где-нибудь еще.

– Держи крепче, ты меня не держишь совсем! – шикнула она и поправила его ладонь.

– Чего тебя держать – ты что, упадешь?

– Ти-хо!

Пыжик посмотрел в потолок. Под его ладонью пузырилась блузочная ткань, а ее дыхание – теплое и чуть кислое – было у него на скуле. Он скривился и почти выпустил ее руку, но она уже увлекла его в следующий поворот, и он послушно, как оловянный солдатик, повернулся на месте, потом еще раз, а потом еще.

– Отступить – приблизиться, отступить – приблизиться! Да, Леша! Да! Да! – в голосе училки слышалось удовлетворение.

– Ты выглядишь, как идиот, – бросила девушка и провернулась под его рукой.

– Сама-то че? – шикнул он в ответ и слегка отодвинулся. Она от злости дернула его руку, так, что мышцы неприятно заныли.

Отступить – в ней выхватывалось все ненастоящее. Обкусанные губы, к которым налип вишневый блеск – наверняка она носит его в пенале, он лежит там и протекает, и пахнет дохлым персиком. След под блузкой, где бюстгальтер впивается ей в бок. Полоски тонального крема на висках, пыль, когда с них осыпается пудра. Комки туши на коротких ресницах, неподшитый подол юбки, которая то и дело забивается ей между коленок. Приблизиться – она становилась реальнее, обеспокоеннее взгляд, движение, которым она закусывала нижнюю губу, пряди, висевшие по обе стороны лица, и шелковая занавеска челки, которая колыхалась туда-сюда.

– Ты слушай музыку, слушай! – посоветовал он снисходительно, когда завывания про то, что не повторяется, не повторяяяяется, не повторяется наконец замолкли.

– А ну заткнись!

Интересно, что будет, если и в тексте попробовать отступить и приблизиться, подумал Пыжик, дочитав страницу номер один и переходя к странице номер два. Страницы было всего три, но часа на задание тоже три, поэтому он никуда не торопился.

Отступить – создать достаточное расстояние между собой и тем, что там говорят. Но не так далеко, что перестать слышать. Приблизиться – засунуть свой нос герою за воротник, в угол его комнаты, на испачканный чернилами указательный палец, в отвратительный запах его сигарет. Пыжик почему-то представлял, как они дымятся чем-то вроде ядерного гриба, который поднимается к потолку его комнаты на месте катастрофы. Гриб клубился так густо, что закрывал почти все героево кресло.

Герой постоянно что-то теряет, написал Пыжик. У героя постоянно где-то дыра. Дыра ли там, где автор не смог придумать, что сказать, или там, где ему, то есть автору, намеренно надо было увести внимание от собственных прохудившихся штанишек – непонятно.

Отступить – можно посмотреть сверху на дом, где живет герой, или, например, на то, как он бросает на стол сигарету. Дались ему эти сигареты, подумал Пыжик раздраженно – как будто они не специально провели десять лет, вдалбливая нам, как плохо курить, чтобы в каждой книжке потом смолить и черкать спичками. Или с этой, как ее. Махоркой. Значение слова «махорка» он знал приблизительно, и в его голове она была чем-то вроде кучки остывшей заварки на мокром чайничном дне. Как она выглядит на самом деле, Пыжик понятия не имел. Как порох, может быть.

Приблизиться – если приблизиться, то надо, наверное, искать литературные средства, подумал Пыжик с тоской. Их искать как грибы ночью в лесу, пусть и с фонарем – вечно попадалось под руку что-то не то, лезли в кулак корни, метафоры пихались туда, куда он уже давно написал, что это метафора, и надо было выискивать что-нибудь еще.

С героем пока что ничего не происходило, и это Пыжику не нравилось. Рассказ был неинтересный, по крайней мере первые две страницы, которые он успел прочитать, стараясь игнорировать, как ожесточенно бегает по бумаге ручка соседки слева. Как сильно она нажимает на стержень, как сжимает губы, как морщится и выдавливает из себя что-то, примерно как тюбик с зубной пастой – нажимаешь пальцами изо всей силы, а белый червяк все равно то появляется, то исчезает в узком горлышке.

Пыжик посмотрел на пустую тетрадную страницу вопросительно.

– Про что этот рассказ? – так говорила Зинаида, вытягиваясь макушкой к потолку класса, от чего ее пучок, и без того высокий, поднимался еще выше. – Все ответим на вопрос, про что этот рассказ!

Пока что рассказ был про то, как герой сидит в комнате и ждет смерти. За три страницы не произошло ровным счетом ничего, и ожидание, в котором они с героем теперь вместе сидели, казалось Пыжику чем-то вроде ожидания школьного звонка. Еще пять минут. Еще три минуты. Можно оторвать ручку от листа. Еще одна минута – засунуть ее в пенал и застегнуть молнию, придвинуть портфель, сорваться с места…

– Чему можно научиться у текста?

Это уже следующий вопрос. Она задавала его, стуча длинной указкой по зеленой доске, и выжидательно смотрела на класс – к счастью, в основном на тех, кто сидел на первых партах. Марышева отвечала, не удержавшись, очень тонким голоском, а Петра потом поправляла – примирительным тоном. Тон у нее почти всегда был примирительный. Ответы Марышевой Пыжик почти никогда не слушал – вот еще.

Пыжик дочитал до конца. Посмотрел на часы – прошло двадцать минут. Думать выходило медленнее, чем читать. Герой то ли умер, то ли нет, было непонятно, как будто автор вертел-вертел правдой у него под носом, а потом увел, спрятал за спину, заставил угадывать, в правой или в левой, в Пыжик угадал неправильно, и теперь смотрел на пустую щепотку, где должен был быть ответ, а получился только щелчок пальцами.

Почему они все время прячутся за словами, подумал он раздраженно. Как будто надо возвести целую стену слов между собой и читателем, чтобы они уж точно не поняли, остался герой там, в этом облаке дыма, или в этом облаке ничего и не было, ни его, ни его сигарет, ни смерти.

«Герой размышляет о том, стоит ли ему жить», – написал Пыжик. – «И приходит к выводу, что». К какому выводу приходит герой, он уверен не был, и поэтому подпер подбородок колпачком ручки и снова перелистнул на первую страницу. Он попытался немного подумать о смерти. Это не дало особенных результатов – смерть для него была словом пустым, белым, проскакиваемым. Ее не произносили, не выговаривали, и так было даже удобнее – он давно договорился сам с собой, что люди не умирают. Они просто исчезают, растворяются, как спина в тумане – и их становится не видно. Но если их не видно, еще не означает, что их нет, верно?

Вот бы автор лучше написал о том, кто точно был жив, а не о том, кто сидит в ожидании смерти, думал Пыжик, с независимым видом корябая дальше. Ему очень хотелось нарисовать на полях рожу, чтобы повеселить олимпиадную комиссию, но он удержался.

Про тех, кто всегда с тобой, как -то сразу в голове появляется много интересного. Полноватые руки, взлетающие над доской для формовки в облаке пыли. Родинка на внутренней стороне плеча – такое белое, такое мягкое, и он любил хвататься за него, когда был маленьким, и слегка трясти, и виснуть на ней, гыгыкая. Он сидит, положив подбородок на стол, и смотрит, как упругой колбаской раскатывается тесто, как переливается в миске начинка, как искрят маленькие частички лука, которые она только что добавила – сверху, чтобы не смешались с фаршем. Скалка летает туда-сюда, то опасно приближаясь к его носу, и он чуть подается назад, то снова разравнивая тесто на другом берегу стола.

Когда ее не стало, место не осталось пустым – каждый раз, когда заходил в малюсенькую кухню, он представлял это нежное облако муки, ее руки, вот те же самые руки, на которые он смотрел с не меньшим восхищением, чем смотрят в первый раз на радугу, или на масляные картины какого-нибудь итальянца, который писал их, будучи подвешенным в люльке к потолку. Каждый раз она была там, просто потому, что одного его воспоминания хватало для того, чтобы ее вернуть. Она исчезла куда-то, и пельмени теперь некому лепить – он почти забывал, что ее нет, и какой-то частью себя все равно думал, что она есть, не могла она пропасть просто так. Его не пустили на похороны. Потому что был слишком маленький. Это давно было. Он уж и не помнил, когда.

А пельмени помнил.

Пыжик опустил голову и посмотрел на лист.

– Прочитай рассказ по-другому, прочитай рассказ еще раз, – что-то такое он слышал в электричке. Бледная и наполовину смытая женщина в застиранном джемпере вытянула руку в проход и теребила плечо девочки, которая сидела позади него. – Не забудешь, что мы с тобой повторяли?

Девочка разлепила глаза, обернулась и посмотрела на нее недобро.

– Не забуду.

Ладно, думал Пыжик зло. Попробуем прочитать этот самый рассказ по-другому. Что насчет героев? С героями все просто – их не было, кроме того, что в кресле, ну и его друга. Друг был как галочка – всунут сперва в начало, а потом в конец, и то выходил, то входил из героева мозга, как в ткань входит игла. Пыжик устал следить за его перемещениями, да и цель, зачем он там был, была не совсем ясна.

Не очень-то друг этот друг, конечно. То уходит незнамо куда, то рвется в закрытую дверь. В закрытую рваться интереснее, потому что открытая это обычно символ. Надо запустить туда кого-нибудь, чтобы так просто не стояла.

Подделываться под других было проще. Это немного как сольфеджио – когда он первый раз открыл пустую нотную тетрадь и должен был записывать ноты, которые слышит, а слушал он невнимательно – Пыжик посмотрел на женщину у фортепиано так, как будто она сошла с ума.

– Нет абсолютного слуха, – она привстала со своего стульчика, чуть отдернула на окне занавеску, и поправила полудохлое растение, которое там стояло среди стопок нот. – Абсолютного слуха нет. Пыжик записал в нотную тетрадь «си». Это было просто – рисуешь кругляшок между двумя строчками и плотно закрашиваешь карандашом, не забывая пририсовать ему ножку – палочку вверх.

Женщина у фортепиано посмотрела на него неодобрительно.

Он так и не понял про ноты, но подделываться под других было интересно – у кого-то фраза раскатывалась, у кого-то свистела, один так вообще звонко опускал свои «л» в пустоту, как будто капли падали. Как, интересно, у некоторых фразы выходят такими ладными, плотными, положенными друг на друга, а у кого-то перескакивают с одного на другое, как будто нервишки шалят. Пыжик представлял, как автор обрезает фразы – от слишком длинного предложения остается верхушка, как от колбасы, и со всего текста, если состричь с него лишнее, осыпаются слова. Интересно, кто-то подбирает выплюнутые на обочину слова? Пусть они даже и банальные, и не подходят под общий порядок. Ему казалось, что отзвук от них в тексте все равно есть – их стоило сохранить, не сметать пушистые горки в мусорное ведро. Не так спешить отсекать ненужное, поиграться с ним немного – авось что-то и выйдет.

Почему никто не говорит о том, что подбирать интереснее, чем искать, подумал Пыжик. Во-первых, подбирание случается просто так – детали валяются везде, в любом мире – что космическом, что земном, нет недостатка в потерянных деталях. Во-вторых, для подбирания не надо делать таких усилий – ориентироваться по картам, шарить с фонарем, куда-то специально снаряжать экспедицию. Подобрать можно хоть сегодня, хоть завтра – в школьном дворе или на уроке физры. В-третьих, подбирание это всегда сюрприз – никогда не знаешь, какая вещь тебя найдет в следующий раз. Пыжику нравилось думать, что это не он находит вещи, а вещи находят его. В них падает свет, и точно тогда, когда он идет мимо, они выпрыгивают из фона и обозначаются, и начинают для него существовать. Может быть, это всего лишь обертка от творожного сырка, брошенная в траву, а может быть, цепочка с овальным пыльно-голубым медальоном – он как-то раз нашел такую прямо под качелями.

Подбирание стало в некотором роде его специальностью – не то, чтобы он был коллекционером и так уж любил рассматривать то, что обнаружил. Но, если повторить этот трюк достаточно раз, то можно перенести его на что-нибудь еще. На людей, например. Можно подобрать их привычку стучать треугольником по парте, или надвигать на переносицу очки, или откидывать волосы с глаз – подобрать и спрятать, отметить про себя. Подобрать их любимые выражения – очень просто, даже стараться не надо, они сами выскакивают изо рта. Подобрать ругательства, острые или смешные, подобрать то, как качается у них на рюкзаке висюлька, когда они с опозданием влетают в класс. Подобрать привычку опаздывать и виноватый затылок, когда они опускают голову пониже, как будто боятся, что сейчас по нему заедут ладонью.

Подобрать чужой стиль не так просто, но можно и его, наверное, подумал Пыжик философски. Писатели наверняка что-нибудь цепляют друг у друга – стреляют, как сигареты, и посмеиваются, что они первыми нашли. Кто первый опустил в карман, того и ценность.

Может, они и фразы, которые остались от какого-нибудь шедевра, подбирают – или мысль, которую вообще-то можно было всунуть в классическую пьесу, но бородатый мыслитель поленился и оставил ее лежать, где была. Странно – все, кто хоть что-нибудь сделал для школьной программы, были бородатыми. Пыжик почесал бровь тупым кончиком ручки и решил оставить эту мысль.

Пока он писал, с ним произошла странная штука. Сам он, его тело как будто бы было внутри скафандра, а все, что происходило снаружи – бумага, лист, синие строчки, которые он видел, как появляются на листе одна за одной – было вне скафандра, в космосе. Он сверху и издалека смотрел на то, как его пальцы сжимают ручку. Как выводят очередное слово, ставят очередную запятую. Как переворачивается тетрадный лист, и буквы начинают бежать снова.

Он понимал, конечно, что писал – но одновременно и наблюдал за тем, как пишет, и страница бесконечно удалялась, а потом бесконечно приближалась. Интересно, это потому, что он ничего не ел? От перенапряжения, и сейчас он упадет в обморок?

Пыжик посмотрел на часы, оглянувшись назад – они висели на стене позади. Наблюдающая, подняв голову, сердито зыркнула на него – но он показал подбородком на циферблат и пожал плечами.

От положенных трех часов оставался час. Куда делись два, которые он писал? Он в жизни не писал подряд так долго.

Голова у него была странно чистая, как будто кто-то прибрал ее от беспорядочных мыслей. Обычно они кучковались, особенно не спрашивая, и лезли ровно тогда, когда были нужны ему меньше всего.

Пыжик сидел внутри этой чистой и легкой головы, и ему не хотелось уходить. Ему хотелось еще немного побыть там, в этой комнате с вымытыми полами, всей залитой солнцем, и сидеть на выскобленном полу, и смотреть сверху вниз в окно, как обычно, кгда он ждал мать с работы и смотрел, не наступает ли вечер.

Попишу еще немного, решил он. В конце концов, чего нет в страничном рассказе, что нельзя раскатать на десять страниц?

10

Когда пришли новости, что он занял на городе третье место и едет на регион, у Пыжика не было никаких особенных чувств. По правде говоря, он думал, что это ошибка. Однорукий бандит под названием «комиссия по проверке олимпиадных заданий» выдал его имя, и ему ничего не оставалось, как подчиниться.

Зинаида не сказала ничего. Наоборот, ее прежний холод стал еще холоднее, и от нее уже почти дуло арктическим ветром. Она проплывала мимо и смотрела на Пыжика так, как будто не узнавала. Наверное, готовится к разочарованию, решил Пыжик.

Ну что же, долго ждать ей не придется.

По мере того, как регион – региональный этап олимпиады – становился все ближе, внутри Пыжика начало что-то шевелиться – он толком не мог понять, что это было такое. Все шло как обычно – уроки начинались и заканчивались, звонок звенел и звенел, Андрюха храпел рядом с ним, дожидаясь, пока все это закончится.

Зинаида иногда подсовывала ему какие-то пособия. Он пытался их читать, а потом, когда глаза застревали на странице, вежливо возвращал их, кладя на самый краешек ее стола, чтобы она не сразу заметила.

Это была не единственная область, на который ему предстояло ехать – каким-то образом он попал и на английский тоже, но там он был хотя бы не один. Вместе с ним ехали еще пять или шесть девочек «из профильного», которые все как одна были тоненькими и с длинными белыми волосами, которые они носили распущенными. Всех их звали Аня Ну, или почти всех. Марышева не попала, и очень печалилась по этому поводу. Верзин попал – конечно же. Строго говоря, ему и не надо было никуда «попадать», потому что он ехал на Всерос по физике автоматически. По сумме заслуг предыдущих лет, так сказать.

Мимо истории Пыжик, правд, пролетел, и это было обиднее всего.

– Наверняка было бы интереснее, – сказал он Андрюхе.

– Да? – спросил тот, задумчиво вкладывая жвачку в рот. – По-моему, они все отстой.

– Отстой, но ехать все равно надо, – Пыжик вздохнул.

Как, черт возьми, у него получилось завалить историю, но не завалить литературу, на которую ему было совершенно наплевать? И английский. Это же просто насмешка какая-то.

Холодная штука внутри Пыжика перемещалась и ездила туда-сюда, и чем ближе придвигалась дата областного этапа, тем холоднее она становилась. Он упорно отпихивал ее, а она опять дружески придвигалась обратно, как навязчивый собеседник на автобусной остановке.

Иногда Пыжик поглядывал на Верзина – тот сохранял свой обычный невозмутимый вид. Интересно, что тот делает со своей ледяной глыбой? Ничего, потому что этот самый железный механизм в его башке, который знает наперед все решения задач и по математике, и по физике, всегда работает, никогда не ржавеет, не пылится, не скрипит и не сдаёт? Он всегда подозревал, что это так устроено – дай задачку, и лоб его, загорелый от лыж с родителями на горных склонах, или от футбольного клуба каждые выходные, или черт знает от чего еще, засветится внутренним светом. Шестеренки внутри этого самого механизма зацепятся друг за друга, и шарик покатится по тоненькому желобу, и звякнет что-то – и вот, он уже начинает писать. И пишет ровно то, что нужно – а не ходит, как он, Пыжик, кругами, и решение у него не растекается по листу неудобной лужицей. Оно сразу четкое и правильное, это самое решение. Все эти штуки, которые у него спрашивают, сами начинают крутиться и вращаться в Верзинской голове, а тот только располагает их таким образом, чтобы удобнее было записывать решение.

Поэтому неважно, думал Пыжик, в какой Верзин сидит аудитории – городской ли, областной, или какого-нибудь универа, с партами и стульями, усыпанными занозами и надписями, которые уже въелись туда намертво. Черная коробка его мозга просто включается, а всем остальным нам приходится вздыхать, потеть и прилаживать к решению уже известные им куски, вместо того, чтобы изобретать его – то есть решение – заново.

Но ничего особенно выдающегося у меня в мозгу не происходит, подумал Пыжик. Вот в чем проблема. В отличие от мозга Димы Верзина.

Нам всем постоянно твердят, не затыкаясь, что все равны, и что, если мы нормально сдадим экзамены, то у всех у нас равные возможности. Что выбор есть, и выбирать будет из чего, и что кто-то будет нас ждать за этой самой закрытой дверью.

Но школа, блин, сама школа уже и есть первое доказательство, что люди – ни фига не равны.

У кого-то отлаженный механизм вместо мозга, и там уже лет в шестнадцать лязгают железки, которые будут ладно лязгать всю оставшуюся жизнь. А у кого-то месиво, или, скорее, крошево, как из вдавленных в глубину рюкзака печенек, из которого он, Пыжик, иногда вылавливал то дату, то имя, то формулу, то дату, то цитату. И то – чаще всего оказывалось, что формулу он запомнил неправильно.

Ничего внутри, в моей башке, нет, думал Пыжик с тоской. Кроме наростов воспоминаний – толстые, неровные, которые зачем-то подворачивались ему под руку, когда он искал совсем не это.

– Да не завидуй ты, – сказал Андрюха.

Как обычно, походя, и даже не посмотрев в Пыжикову сторону.

– Перестань. Он индюк, и больше ничего.

– Я и не завидую.

Это прозвучало ненатурально, и Андрюха покосился на него.

– Ага.

11

На регион они поехали вчетвером. С Зинаидой, естественно. С кем же им было еще ехать, как не с Зинаидой. Ей даже доставляло удовольствие произносить это полностью «региональная олимпиада по литературе», и в этой фразе Пыжику слышалась странная комбинация «липы» и «дуры».

На олимпиаду в итоге поехало трое – полноватая девочка, которая всю дорогу не отрывалась от книжки «Методы анализа художественного текста», такой толстой, что держать ее, очевидно, стоило ей немалых усилий. Тонкий остриженный очень короткое пацан, как будто парикмахер специально старался обкорнать его как следует – Пыжик не знал его по имени, понятия не имел, из какой он школы, но вроде бы видел его, когда бежал на городе по коридорам. Тот был в джинсах и свитере размера на три больше, мандаринно-оранжевого цвета, который доставал ему почти до колен.

Оба были младше Пыжика – девочка на год, а пацан на два.

Сам Пыжик по такому случаю был завернут в черный пуховик и шарф. На платформе, пока ждали электричку, Зинаида зачем-то придерживала его за дутый рукав, а тонского пацана – за капюшон. У пацана был скорбный вид, как будто его привели сюда против его воли. Впрочем, наверняка так оно и было. Пыжик походя заметил, какие неприятные пальцы у Зинаиды – сухие, обветренные, но цепкие, точь-в-точь прищепка для белья – и с трудом удерживался, чтобы не стряхнуть их со своего рукава.

– Интересно? – спросил Пыжик у девочки, заглядывая в страницу, которую она читала. Бумага была сероватая, буквы убористые, и ничего конкретного он не успел прочитать, потому что она проворно выдернула книгу у него из-под носа.

– Может и не интересно, но мы же на литературу едем, – бросила она угрюмо. – Тебе-то что?

– Ясное дело, на литературу, – отозвался Пыжик. – Не в Гондурас же.

Она поджала губы и покосилась на него.

– Как тебя вообще взяли-то? Ты, небось, пишешь-то с ошибками. – сказала она. – Кроме школьной программы ты что, вообще ничего не читал?

Пыжику хотелось сказать, что он и школьную программу-то не оценил, но рядом сидела Зинаида. Поэтому он, почти автоматически, прибег к Андрюхиной стратегии.

– Твои любовные письма. – и посмотрел ей прямо в глаза. – Пипец они скучные, я тебе скажу.

– Очень смешно!

Она уткнулась обратно в свою книжку.

– Можешь, напишешь мне еще парочку? Я не все получил.

– Леша!!

Закатив разок глаза, Пыжик воззрился в окно.

Они тряслись и потели во всех областных видах транспорта так долго, что, когда прибыли на место, Пыжику стало казаться, что день уже безнадежно прошел. Уже часа четыре, подумал он. Зачем вообще в такое время заставлять нас думать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.