# Пустыня радости или Оазис забвения. Повести, рассказы, поэзия

Иван Арсеньев

Писал ярко, красиво, глубоко и откровенно. Цель – удержать сознание сюжетом так, как это делал в своих знаменитых фильмах режиссёр Леонид Гайдай, чтобы каждый миг было интересно смотреть вновь и вновь. В книге объединены тексты, отражающие разные грани человеческого поиска – от желания до молитвы, от страсти до благоговения, от грусти до юмора. Эта книга – путешествие по внутреннему миру человека, где святые слова соседствуют с телесным трепетом, а духовная высота не отрицает земной глубины.

Регистрация WGAW № 2297525, № 2236190, 2024-2025 гг.


Корректор Полина Бондарева

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко


© Иван Арсеньев, 2025

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2025


ISBN 978-5-0068-1352-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Предисловие автора

Писал ярко, глубоко и откровенно. Цель – удержать сознание сюжетом так, как это делал в своих знаменитых фильмах режиссёр Леонид Гайдай, когда каждую сцену он отмерял с секундомером в руке, чтобы каждый миг было интересно смотреть вновь и вновь. К удивительным приключениям моих героев я постарался добавить направление, которое в обычном понимании не допускает приключенческого темпа и ритма, не допускает излишней суеты. Это вера, это духовный проход каждого человека в этом мире. В книге объединены тексты, отражающие разные грани человеческого поиска – от желания до молитвы, от страсти до благоговения, от грусти до юмора. Эта книга – путешествие по внутреннему миру человека, где святые слова соседствуют с телесным трепетом, а духовная высота не отрицает земной глубины. Но всё это происходит по-современному динамично, как яркий видеоклип или как красочный голливудский сценарий.

Если вы искали интересное и не смогли найти, эта книга для вас. Стихи, обращённые к Вечному, и проза, в которой страсть становится формой исповеди, переплетаются здесь по замыслу: ибо нет в человеке ничего случайного, если он идёт к себе честно. Это не книга ответов, а книга вопросов. Она родилась из желания соединить в одном дыхании молитву и прикосновение, сомнение и откровение, юмор и красоту жизни. Тем, кто верит, – она может стать зеркалом. Тем, кто ищет, – путеводной звездой. А тем, кто осуждает, – напоминанием о том, что путь к свету нередко пролегает сквозь ночь.

Мы живём во времена, когда от человека всё чаще требуется выбрать – быть добрым или злым, быть мягким или агрессивным, быть духовным или мирским. Но правда, как мне кажется, живёт в тонкой грани между этими полюсами: в молитве, в желании, в тишине и в прикосновении, в отчаянии и в радости лучам восходящего солнца. Эта книга родилась как попытка услышать себя во всей сложности и полноте. Стихи в ней обращены к свету тем голосом, которым мы говорим в одиночестве, а рассказы – к глубине, где страсть становится не только искушением, но и способом познания.

Один из рассказов, включённых сюда, писался в особом ключе – он задумывался как основа для кинематографического проекта, рождённого в диалоге с продюсером. Возможно, именно поэтому в нём больше визуальности, ритма, напряжения, откровенности. Это не отступление от книги – это её грань. Мне не хотелось разделять эти грани – на дозволенное и запретное, на возвышенное и земное.

Всё это – человек. Всё это – вы и я. Эта книга – как река, текущая между двумя берегами. На одном – слова, обращённые к свету, на другом – тени, которые отбрасывает пламя. Читайте её не умом, но вниманием сердца. И, возможно, вы почувствуете, что путь вверх и путь вглубь – это одна и та же дорога. Если строки этой книги покажутся вам слишком разными – значит, она живая. Если хотя бы одна из них затронет что-то сокровенное в вашей душе – значит, я не зря её написал.

⠀

> Иван Арсеньев

## Повести

### Пустыня радости или Оазис забвения


Оставленный

Барханы песков застилали взор до горизонта. Идти становилось всё трудней, но останавливаться было нельзя. О спасении речи быть уже не могло, поэтому оставалось только идти вперёд.

«Идти вперёд и не сдаваться!» – эти слова бывшего командира звучали в его голове, как молитва. «Не надо было перечить, тогда бы так не наказали», – думал он, с усилием вынимая ногу, увязшую в песке. И, отдышавшись, делал ещё несколько шагов, куда, не зная пути и надежды, влекла его предсмертная судьба.

Во время войны командиры не тратили сил на протесты солдат, которые были хоть чем-то недовольны в долгом, изнурительном походе. Если война шла в густых, непроходимых лесах, бунтовщиков оставляли посреди леса на съедение диким зверям. Если были бурные реки, то бросали в пучину, и вода уносила их вдаль, разбивая об острые камни. В пустыне просто оставляли одного. Если оставленный пытался идти вслед, могли пристрелить. Поэтому рано или поздно человек терялся в раскалённых песках и погибал мучительной смертью.

Но сколько может идти одинокий путник по нескончаемым пескам и немыслимой жаре? Он остановился и вытер рукавом пот, застилавший глаза. Ноги не подчинялись. Тяжёлый мундир сковывал дыхание. Всю военную амуницию он уже выбросил по дороге, кроме пустой фляжки, где раньше была спасительная вода. Двигаться становилось невозможно. Казалось, что находишься внутри раскалённой печи. Он опустился на колени, понимая, что это конец. Удерживая себя от того, чтобы не упасть лицом в раскалённый песок, он из последних сил посмотрел вдаль. Впереди между барханами был виден большой изумруд, лежащий посреди песков, привлекая взор своим матово-зелёным цветом. Похоже, у него начинались пустынные галлюцинации от бесконечной жары и полного изнурения. Этого было не избежать на десятый день одинокого путешествия. Взор стала застилать темнеющая пелена. Всё плыло, то пропадая, то опять появляясь из глубины наплывающего мрака. Казалось, сознание постепенно куда-то проваливается – быть может, в предсмертную сказку, которую видят многие перед тем, как уйти в иной мир.

Ему стало казаться, что изумруд, постепенно увеличивается в размере. Сквозь марево, застилавшее взор, стали видны развесистые пальмы и какие-то люди в длинных белых одеждах, которые бежали ему навстречу.

Подняв его, уже потерявшего сознание, обезвоженного и обожжённого солнцем, они принесли его под небольшой навес, аккуратно и надёжно сделанный из пальмовых ветвей.

Оказалось, это был не изумруд, а небольшой оазис, уютно расположившийся между барханами посреди пустыни. Кругом росли раскидистые пальмы. В центре простиралось голубое озеро чистейшей воды, в которое с невысокой обрывистой скалы скользил изящный, как будто кукольный, водопад. Кругом стояли светлые шатры, из которых выбежали девы в белых ниспадающих одеждах, встречая тех, кто помог ему добраться до спасительной тени и влаги. В голосах звучала искренняя радость. И, как ему показалось, все смотрели на него с какой-то необъяснимой надеждой.

Проклятье Джинна

Он жадно пил, не веря своему чудесному избавлению. И чем больше приходил в себя, тем больше замечал, что что-то неуловимое вокруг происходит не так. Все девушки были примерно одинакового возраста, но из совершенно разных народностей. Были беловолосые, темнокожие, восточные и какие-то совсем другие, которых он видел впервые. Совсем не было видно мужчин.

«Наверное, ушли на войну, которая пылала вокруг», – сообразил он. Но где же тогда старики и дети? Их тоже не было видно. Его опытный солдатский взгляд заметил, что всё хозяйство, которое он видел вокруг, было в полном порядке. Шатры были правильно поставлены и надёжно закреплены. Небольшие повозки и предметы утвари, лежащие на песке или у подножия пальм, были на редкость ладно сделаны и привлекали взор не только надёжностью, но и красивым внешним видом. Одежды у окружавших его девушек сияли белизной, благоухавшей какими-то волшебными, удивительными ароматами. Там, где среди песка была видна земля, росли пёстрые цветы, как будто посыпанные сверху перламутровыми блёстками. Небольшие щебечущие птицы порхали тут и там, воспевая спасение путника своим тонким и радостным щебетанием.

– Ты в Оазисе забвения, – сказала одна из девушек, смеясь глазами и обворожительной белозубой улыбкой. – И ты будешь жить здесь, – она показала на красивый раскидистый шатёр, стоящий на берегу озера.

– Тебе необходимо отдохнуть и вернуть силы. Не удивляйся, но чтобы ты быстрее поправился и вернулся к себе, мы все будем приходить к тебе тогда, когда ты этого захочешь. Это единственное, что надо тебе, чтобы найти дорогу домой.

И, улыбнувшись грустными глазами, ушла.

Несмотря на своё полное изнеможение, последняя фраза заставила его задуматься. И это было последнее усилие перед тем, как он потерял сознание.

Он стал жить там, замечая, что действительно все девушки смотрели на него с нескрываемой надеждой, как ему и показалось в самом начале. Всё это время он не мог поверить происходящему. Девушек было около тридцати или чуть больше. Непонятно, откуда они брали изысканные продукты и готовили удивительные по вкусу блюда. Никто не работал, а только часто до наступления темноты все уходили в пустыню. Тогда оазис почти пустел, но везде было изобилие. В какой-то момент ему даже показалось, что некоторые вещи возникали прямо из воздуха. Но, стряхивая наваждение, он понимал, что это всего лишь какие-то образы, оставшиеся после пустынных галлюцинаций.

Его выхаживали день за днём, о нём заботились и дарили свои силы, ублажая, как и не снилось великим царям. Красивая ночь сменялась ещё более прекрасной. Молодые упругие тела ласкали и наслаждали его немыслимым блаженством. Он тонул в колдовстве нахлынувшего счастья. Он смирился с тем, что никто из девушек не хотел ему объяснить ничего из происходящего.

– Узнаешь в своё время, – смеялись они, кидая на него нежный взгляд с грустной надеждой. От всего кружилась голова, и он терял счёт времени.

Однажды, когда на небе пустыни уже стали стремительно появляться яркие звёзды, в его шатёр вошла та, которая заговорила с ним первой в день его спасения. Её имя Вирасаа звучало, как струящаяся вода небольшого водопада, находившегося в центре оазиса. Она тоже, как и водопад, всегда находилась в центре событий и умела мудро и непринуждённо помогать всем, кому нужна была помощь. Поэтому негласно все девушки считали её старшей.

Она устроилась на ковре, удобно поджав обнажённые ноги, и взглянула непроницаемым взглядом, от которого он похолодел. Её длинные чёрные ресницы завораживали, и из-под них струился совсем другой свет. В нём не было ни тепла, ни холода. Только отчаяние, которое стало проникать в его душу.

– Пришло время, – спокойно произнесла она, – рассказать тебе всё и, главное, почему никто не может объяснить, как и по какой дороге выйти из оазиса, чтобы дойти до людей. Поверь, эта дорога неизвестна никому из нас. Мы знаем только одно – отсюда нельзя уйти просто так.

– Интересный разворот, – произнёс он.

– И кто же этот командир, который поставил такие задачи?

– Этот, как ты сказал командир, действительно есть, и мы не можем ему перечить. Тебе ли не знать, что этого делать нельзя?

Он опустил глаза вниз, понимая, что добавить ему к этим словам действительно нечего.

– Это место, этот чудесный оазис, тысячи лет назад был заколдован Джинном, – спокойно продолжила она уверенным голосом.

– Когда-то, за миллионы лет до наших дней, Джинн был ангелом и жил на небесах. Но красота земных женщин увлекла его, и он ниспал, соединившись со многими из них. А когда понял, что земная страсть не может заменить ему небо – его родной дом, он стал искать путь вернуться, но уже не мог. Из-за своего отчаяния он тысячи лет искал ту, которая не просто увлечёт, а полюбит его и которую полюбит он сам. Но прошли века, и он не смог найти любовь, чтобы освободиться от собственного проклятия. Тогда он решил, что соберёт сюда, в это место, таких же, как и он, отчаявшихся. Отовсюду, куда только сможет добраться.

Сперва он просто мстил, заключая самых красивых и страстных женщин в оазис. Понимая, что раз стремление к женщинам погубило его ангельскую суть, то касаться их он не будет никогда. И ведая тайные магические приёмы, читая древние заклинания, он удерживал их под «замком пустыни», понимая, что этот обряд будет даже на расстоянии душевной тяжестью воздействовать на всех тех, до которых он ещё не смог добраться наяву. Но месть никогда не приносит успокоения души. И он придумал новую забаву, которая заключалась в том, что теперь это будут только те девушки, которые, живя в миру, решили покончить с собой из-за несчастной или безответной любви. Точнее, страсти, которую многие воспринимают как искренние чувства. Он поклялся, что не выпустит из оазиса никого без настоящей любви.

Джинн находил измождённых мужчин, затерявшихся в пустыне, и наводил их путь так, что они не могли пройти мимо этого Оазиса забвения. Так длилось веками. Девушки ждали путников или находили сами обессилевших мужчин невдалеке от оазиса, как и нашли тебя. Таких было мало, но никто не мог пройти мимо. Человек, который умирал в пустыне по воле судьбы, должен был встретиться с теми, кто когда-то своей волей захотел остановить свою собственную судьбу. И выбрать одну. Спасти их могла только искренняя любовь. И каждая из нас стремилась и стремится сейчас полюбить путника. Поэтому теперь тебе станет понятно многое из нашего с тобой повседневного общения.

– Да, теперь многое становится ясным, – молвил он.

– Джинн был мудрый, и нельзя было с уверенностью сказать, был он добрым или злым, – продолжила она, красиво раскинувшись на подушках и подперев голову рукой. Её точёный эбеновый профиль напоминал изображение египетской царицы, сошедшей с древнего папируса, а спокойная речь завораживала внутренней силой, как будто гипнозом.

– Джинн понимает мир по-своему, – продолжила она, не отводя от него внимательных, умных глаз.

– Он сделал так, что все девушки в оазисе не старели, оставаясь юными и красивыми. С одной стороны, это было великим счастьем и удивительной радостью, но с другой, сам посуди, как можно жить вечно молодой посреди пустыни? Это ли не самая страшная пытка для женской души?

Джинн приносил нам всё необходимое. У нас было и есть всё, что можешь только пожелать. А память о предыдущих страданиях от неразделённой любви потихоньку забывалась. Время и удивительный комфорт нашей жизни исцеляли любые раны. Не было только любви. Именно любви, потому что страсти у нас было хоть отбавляй, и мы никогда ни в чём себе не отказывали. Но эти игры нам быстро надоедали, и мы каждый день уходили бродить по пустыне только с одной целью – найти в ней оставленного.

Ты не веришь в джиннов, я знаю. Хотя и слышал много чудесных сказок о них. Но тебе предстоит встретиться с ним, поэтому лучше, если ты будешь знать о нём наперёд, хотя бы немногое.

Пола шатра откинулась, и внутрь скользящей походкой зашла ещё одна девушка, которая во время прошедших бурных ночей чем-то неуловимым понравилась ему больше других. Всё было соединено в ней как-то по-особому цельно. Её удивительное имя Тарлинна звучало, как колокольчик, незнакомой вибрацией, и это тянуло к ней ещё больше. Игра лица, где сочетались искренность, безнадёжность, улыбка и надежда одновременно. И самое ценное – эти курчавые чёрные волосы, пышными, упругими волнами скользящие до локтей, хранящие аромат сладкой нежности и бесконечной женственности. Бархатная кожа и искренняя, немного наивная улыбка. Он невольно залюбовался. Тарлинна поставила серебряный кувшин резной работы с терпким красным вином, по-детски озорно подмигнула и плавно удалилась.

– Я выросла в одной из таких же стран, как и ты, – продолжала свой разговор Вирасаа. – Только это было намного раньше. Не страшись моего взгляда. Он был на моём лице тогда, когда уже не было сил терпеть. Мой друг оставил меня слишком внезапно, не объяснив ничего. И я не смогла совладать со страданиями и болью в душе. Я решила остановить их, покончив с собой и с ними.

Я стояла на руинах древнего храма, чтобы прыгнуть на камни, лежащие внизу, когда сильный шквал какого-то необузданного ветра поднял меня и принёс сюда. Я была как во сне, и мне тогда почудилось, что лечу на спине огромного дракона. Потом я узнала, что Джинн может принимать любой облик. Так я оказалась здесь.

Вирасаа налила в бокалы вина, поднесла один ему и нежно поцеловала в губы. Они тоже были вместе, когда она приходила в его шатёр в те первые дни. И очень много сделала, чтобы к нему вернулись силы и здоровье. Потом, через какое-то время, она аккуратно отстранилась, уступая место другим девушкам. Касания её нежных рук до сих пор будоражили его память.

– А был ли кто-то, кто смог за эти века полюбить и уйти? – спросил он.

– Да, такие были. Когда образовывалась любящая пара, это становилось известно всем, и мы готовили Великий праздник прощания. Это был день счастья, в котором мы купались, как в лучах солнца и струях освежающей воды, одновременно это был день нашей грусти и нашего расставания, а также день страшного испытания влюблённых.

Когда они вместе уходили из оазиса и скрывались из вида, появлялся Джинн и устраивал им проверку. Проверку на искренность их любви. Он внимательно следил за тем, чтобы ни у кого не было соблазна обмануть его. Изобразить любовь или подменить её страстью, или темпераментом, или хорошей актёрской игрой. Мы не знаем, что это были за проверки.

Джинн точно умел понять, что он не любит её, а она его, но оба просто хотят спастись и делают для этого всё возможное. Нам известно только одно: если Джинн понимал, что это обман, он приковывал беглецов к большому куску метеорита, который упал с неба в незапамятные времена и который лежит там, на западе, в двух днях ходьбы отсюда посреди песков, – махнула она рукой в сторону. – Через десять дней после праздника прощания мы приходим к метеориту и иногда не находим там никого, а иногда мы уже издалека различаем скелеты, обглоданные змеями, которые живут в тени этого метеоритного камня.

Было и так, что один раз в оазисе девушка полюбила девушку. Это действительно была искренняя любовь, и Джинн отпустил их. Многие пытались повторить так же, но все погибали. Он легко разоблачал их обман и взамен приносил в оазис новых отчаявшихся и брошенных женщин со всех концов мира, которых отбирал не спеша, наблюдая их жизнь заранее, и наслаждался своим собственным мучительным отчаянием, поскольку не мог найти иного пути.

Он и Тарлинна

Тарлинна зашла опять и, поставив фрукты, стала зажигать лампады на кованых светильниках, стоящих на высоких витых ножках из какого-то необычного металла, который сам начинал светиться, когда сверху зажигался огонь.

Их взгляды на мгновение встретились, и он опять почувствовал удивительную, незнакомую волну, проснувшуюся в его сердце. Что-то тёплое и нежное, хлынувшее во все клетки его естества. Она не смутилась и не отвернула своего взгляда. От неожиданности он невольно прижал ладонь к своей груди.

– Сегодня важный день, наверное, самый важный из всех, – сказала Вирасаа и улыбнулась. – Побудь с нами, Тарлинна. Тебе хорошо будет остаться сегодня здесь.

Тарлинна разожгла небольшую изящную кадильницу, и запах дурманящего аромата плавно окутал весь шатёр. Клубы ладана смешивались в красивые узоры и, переливаясь в мерцающем ореоле светильников, создавали ощущение какого-то странного скольжения в мир предстоящих событий и волшебных грёз. Она тихо подошла к нему и легла рядом, положив голову на его ногу. Он несмело дотронулся до её вьющихся пышных волос, и рука как будто сама стала гладить их, утопая в необъятной глубине происходящего чуда.

– Я увидела, что на днях вы встретились взглядами и, смутившись, прошли мимо друг друга, – продолжила Вирасаа. – Поверьте, скоро вы признаетесь в том, что уже есть в ваших сердцах. Я знаю эти глаза, смотрящие другому человеку прямо в душу и сознание, которое ещё не может перевести эти чувства в слова и стеснение, которое не разрешает произнести их вслух. Эта сила созревала в вас постепенно. Я сумела увидеть это раньше других и даже раньше вас самих. Вы полюбили друг друга. И я знаю, что вы сможете уйти.

Тарлинна приподнялась, внимательно взглянув ей в глаза. Потом стремительно подошла и, положив руки на её плечи, поцеловала в губы.

– Спасибо, что ты произнесла это вслух. Да, это правда, – она решительно повернулась к нему, вспыхнув всем своим лицом. – Мне не хватало смелости это сказать. Я почувствовала, что люблю, как только увидела тебя в пустыне.

От растерянности и не совладав с собой, он ахнул, закрыв свой рот обеими руками. Мысли путались и стремительно старались выстроиться хоть в какой-то осмысленный ряд. Нужные слова пропали из головы, казалось, навсегда. Сердце рвалось из груди, и в ответ он смог только несколько раз кивнуть головой, так и не убрав ладоней от своего лица.

Но следующая фраза, которую произнесла Вирасаа, ледяным потоком охладила их душевный порыв и заставила оцепенеть обоих.

– Я хочу уйти вместе с вами! – произнесла она ясно и, как ему показалось, немного нараспев. – Я попрошу вас о помощи.

Наступила леденящая тишина. Они оба медленно опустились на ковёр, каждый на том месте, где был.

Первая очнулась Тарлинна.

– Как ты это себе представляешь? Зачем? Ты же погибнешь. Он ведь узнает…

– Я предлагаю сказать, что мы втроём полюбили друг друга, – продолжила Вирасаа. – Поверьте, такое часто бывает в жизни, и это действительно могло бы с нами произойти. Только в белом мире этого стыдятся, хотя весьма часто достигают подобных желаний тайными путями, одновременно страшась и скрываясь от осуждения общества и религии, а на востоке это обычное явление, когда у мужа есть несколько законных любящих жён. Шейхи живут с гаремом, в котором больше женщин, чем здесь, и который одобряется и людьми, и религией, и законом. Но я не хочу изображать влюблённость, а хочу то, что называется «сыграть в открытую перед собой». Я хочу остановить своё заточение и умереть не от своей руки, а по воле и решению Джинна. Поверьте, для меня это лучший выход. Я знаю, вам будет страшно на это решиться. Но вас он не тронет. У джиннов есть закон – они не могут нарушить своё данное слово. Он отнесёт вас, куда вы попросите, потому что между вами есть любовь, пусть ещё не раскрывшаяся и до конца не осознанная. Вы уйдёте из Оазиса забвения. Вы оказались счастливчиками. Одними из немногих. А я хочу умереть посреди пустыни от укуса змеи. Это для меня будет лучше, чем жить вечно юной среди песков и не иметь никакого результата от своей красоты, молодости и полноты сил.

– Почему ты не хочешь дождаться оставленного путника? – спросила Тарлинна, приподняв голову.

– Я здесь уже тысячу лет, – ответила Вирасаа с грустной улыбкой. – Я не джинн и не ангел, чтобы измерять свои страдания таким сроком прошедших и ещё предстоящих веков.

Пламя светильника колыхнулось. Казалось, где-то внутри него тихо, как будто издалека, прозвучал колокольчик.

– Не удивляйтесь, вы не ослышались. Пламя умеет разговаривать. Это существует. Звук огня – это единственное, что сильнее ветра перемен, – произнесла Вирасаа, задумчиво глядя на светильник. Потом подошла к нему и аккуратно поднесла ладони к языкам пламени. Было видно, что они соединились во что-то единое целое.

– Я согласна и помогу тебе, – почти шёпотом, но очень уверенно произнесла Тарлинна.

От этих слов его охватил страх. От неожиданности всего происходящего стала кружиться голова и мысли путались. Панический солдатский страх, когда надо выбрать точное решение в трудной ситуации, от которой зависит твоя жизнь. С одной стороны, он совсем не хотел уходить из оазиса, который принёс ему столько удивительных и чудесных моментов жизни. Живи здесь хоть сто лет и не горюй. Но он понимал, что полюбил. А влюблённые не могли оставаться в оазисе долго. Только два месяца, после того как об этом объявят влюблённые всем жителям оазиса. Как говорила Вирасаа, это тоже было правило, за которым следил Джинн. А отказаться означало струсить. Струсить тогда, когда он полюбил, и струсить перед любимой, когда его рука только что лежала на её голове, проникая в пряди волос своего счастья. Он ведь солдат, который не только выдерживал все сражения, но и тот единственный, кто заступился за невинных людей, обречённых на казнь людей, и отказался в них стрелять. Тогда командир оставил его в пустыне умирать одного.

– Я не могу торопить вас с ответом, – произнесла Вирасаа, поняв его смятение. – И настаивать ни на чём тоже.

Она была настолько опытна, что ей не составляло труда проникать в мысли и глубины человеческих стремлений. За тысячу лет заточения в оазисе она уже много раз предлагала этот план своего побега влюблённым парам. И ей даже не был важен ответ, произнесённый ими вслух. Она могла сразу понять, получится этот побег или влюблённые хоть в чём-то, но подведут её. Тогда они могут погибнуть сами. Она понимала, что играет с огнём. Иногда ей с ужасом казалось, что Джинн знает о её намерениях и ждёт. Ждёт, затаившись и наслаждаясь. В первое время жизни в оазисе она много раз пыталась покончить собой, но всегда появлялся Джинн и останавливал её, как и тогда, на вершине руин древнего храма. А полюбить у неё не получалось. Слишком большой опыт был за её плечами. А такого второго по силе подобного ей человека найти было трудно. Скорее всего, просто невозможно.

«Жаль, что я ошиблась и на этот раз», – мелькнула у неё в голове страшная мысль, которая всегда преследовала её, когда она долго и недвижимо смотрела вслед уходящей паре в даль песков после завершения праздника расставания с влюблёнными.

– Вы можете уйти вдвоём, и, может, это будет лучше для всех нас, – произнесла она.

Она слегка наклонила своё эбеновое стройное тело, почувствовав, что игла боли опять глубоко вошла в её сердце. И резко встряхнув головой, поднесла кадильницу с ладаном к лицу. Сделав глубокий вдох дымящегося аромата, она спокойно продолжила:

– Похоже, мне навсегда надо оставить эти безнадёжные попытки. Простите меня. Если хоть один из вас не готов, я не имею права настаивать, просить или хоть чем-то соблазнять вас, надеясь на свой опыт и ум. Я попрошу вас только об одном: когда вы будете уже там, в тишине вашего будущего уютного дома, помните, что где посреди пустыни я каждую ночь буду молить Всевышнего о вашем счастье.

Пламя в лампадах колыхнулось в такт её словам. И лёгкое дуновение ветра, подняв песок, зазвучало по шатру музыкой тёплой вечерней тишины. Они молчали.

– Завтра мы объявим о нашей любви втроём, – произнёс он стальным приглушённым голосом, не поднимая глаз.

От этих слов обе женщины вздрогнули. Их спины выгнулись, как натянутые струны, а раскрытые глаза, казалось, осветили шатёр, как светильники, горящие вокруг.

– Я не жил тысячу лет, – продолжил он. – Но из того, что я прожил, знаю, что у жизни не бывает нелогичных сюжетов. Я не смог спасти людей от расстрела в тот день, я не смог им помочь, но остался жив. Значит, мне надо сделать всё, чтобы помочь вам. В этом смысл, который диктует мне сама жизнь. А она, как я понимаю, не ошибается никогда.

– Завтра мы объявим о нашей любви втроём, – повторил он, выпрямившись во весь рост. В его голосе звучала непререкаемая сила и раскрывшаяся, как цветок весеннего лотоса, мужская любовь.

Они подошли, объединились в кольцо и одновременно поцеловали друг друга.

Он, Тарлинна и Вирасаа

Казалось, рассвет будет другим. Девушки вышли из своих шатров и поспешили на окраину оазиса, чтобы увидеть то, что уже набирало силу. Все устремили взоры на барханы, где внезапно появившийся лёгкий ветерок поднимал небольшие струйки песка и играл с ними, создавая затейливые узоры, танцующие под такт невидимого дирижёра. Пустыня говорила. Она играла беззвучной музыкой взлетающих песчаных струн, и все с замиранием сердца следили за каждым новым аккордом и тем, что должно было вскоре произойти. Все ждали, когда запоют барханы.

Как будто издалека или из-под самой земли появился и стал нарастать далёкий гул, похожий на низкие звуки органных труб. Усиливаясь и наполняя всё пространство вокруг, он заставлял вибрировать песок, оставляя фантастические узоры на его поверхности, и вибрировать тела людей так, что казалось, тебя настигает сила, с которой ты ни за что не сможешь справиться и хотелось бежать.

Но никто не двигался с места. Все понимали, что пустыня пела о том, что в оазисе появилась любовь.

Они вышли из шатра вместе и произнесли вслух то, чему никто не был удивлён. Только улыбки на счастливых лицах и слёзы радости вокруг. До праздника прощания оставалось ещё два месяца, и весь оазис погрузился в торжественные приготовления.

Вирасаа поручила их трём своим помощницам, которые были в восторге от такой возможности самостоятельно проявить свои навыки и умения первый раз за время их заточения в оазисе. Каждая из них делала всё так, будто полюбили именно её.

Вирасаа весь день не выходила из шатра. Она понимала, что скоро ей предстояло сразиться с силой, намного превосходящей её собственную. Отступать было нельзя. В пустыне действует закон: если путник свернул с намеченного пути, он погибает, даже если этот путь был ложный и не мог вывести из пустыни. Всегда есть надежда, что тебя подберёт караван и спасёт. Если же сделать шаг назад, то дорогу не найдёшь никогда.

Она готовилась к смерти, понимая, что каждый шаг, каждое слово, взгляд и даже мысль должны быть отточены и выполнены безупречно.

– За эти два месяца я постепенно влюблю их в себя, чтобы не было подозрения даже у Джинна, – думала она.

– Моих знаний и умений хватит для этого. Но не для того, чтобы не быть пойманной самой.

Как будет проверять Джинн? Если бы это можно было узнать, я бы спаслась. Но такое невозможно. Хотя! – она встрепенулась. Следующая мысль принесла ей небольшое успокоение.

– Не надо прятаться от своего выбора. Я решила умереть, поэтому зачем хитрить и бояться? Эта внутренняя искренность и будет защитой, ведь желание исполнить намеченное уберёт все волнения и переживания. Она знала, что волноваться и переживать в любой жизненной ситуации очень опасно. Именно за ними всегда следил Джинн.

– Два месяца мы будем втроём, – сказала Вирасаа, когда на следующий вечер они опять скрылись за пологом её шатра. – За это время я научу вас всем таинствам любви, магии и многим другим вещам, которые здесь не знает никто. Когда-то в Древней Греции я была жрицей в храме Артемиды. Нас называли жрицами любви, и наставницы открывали великие тайны этого искусства. К ним нас готовили с ранней юности. Так же, как и умению лечить руками, взглядом или завораживать гипнозом.

В эту ночь я научу вас знанию, которое помогает накопить силу. Это метод любви. Когда -то в древнем мире, где я жила, он назывался «Чтобы не погасли плавающие свечи». Для этого уже всё приготовлено, – сказала она и откинула внутреннюю занавесу шатра.

Они разделись и втроём погрузились в тёплый бассейн, на поверхности которого плавали зажжённые свечи в глубоких деревянных подставках. Вода согревала и пахла ароматными маслами. Он вынул руку из-под воды и провёл по мокрым волосам.

– Осторожно, – сказала Вирасаа. Двигайся очень плавно. Сейчас мы будем заниматься любовью так сдержанно и не спеша, чтобы движения наших тел не загасили плавающие свечи. Этого очень трудно достичь. Энергия наших темпераментов будет требовать быстроты, которую невозможно обуздать. Задача – не останавливаясь и соединяясь нежно и плавно, суметь не поддаться этому волнительному ускорению. Тогда наша кипучая страсть будет сдержанна и усилена так, что произойдёт ощущение, будто наши тела должны разорваться изнутри.

– Зачем это? Зачем надо подвергать себя такому? – переспросил он.

– Не перебивай, – она нежно заслонила его рот мокрой ладонью. – Скоро ты узнаешь всё. Всю ночь мы будем наслаждаться нашими телами. Потом обнажённые выйдем на край оазиса и будем ждать появления утренней голубой звезды. Когда она взойдёт, произойдёт чудо. Звезда пошлёт луч, и наши тела начнут светиться и наполнятся такой красотой и силой, которую вы никогда не знали.

Утром они стояли мокрые на песке и смотрели на горизонт, где обычно восходила утренняя звезда. Взгляды были устремлены туда, где на краю светлеющего небосвода, переливаясь и пульсируя голубым светом, медленно проявилась звезда. Она стала набирать яркость и увеличиваться в размере. Все замерли, затаив дыхание.

Вирасаа подняла руки, протянув их к небу.

– Звезда, дай нам свою силу! – громко и властно произнесла она.

Внезапно тонкий луч отделился от голубой точки на небосводе, мгновенно достиг и осветил их. Они стояли в середине небольшого овала света, ясно очерченного этим лучом. Тела начали вибрировать каждой клеточкой и наполнялись тёплым, нежным и совершенно странным ощущением полноты необъяснимой энергии. Сила, которая в них входила, была сопоставима с безграничным счастьем, которое невозможно описать. Она прибавлялась с каждым вздохом и заполняла всё вокруг. На мгновение они почувствовали и увидели, как невысоко поднялись в воздух, оторвавшись от песка. Тела стали кружиться по краю света, в котором они стояли. Захватило дух, и перехватило дыхание. Всё вокруг вибрировало странными проникающими волнами, которые не поддавались никакому объяснению. Потом всё закончилось. Они лежали на песке, не в силах осознать, что произошло. Вирасаа пришла в себя первая, аккуратно нажала на какие-то точки за ухом каждого, и всё восстановилось. Все чувствовали себя преисполненными какой-то небывалой силы.

– Что это было? – почти одновременно произнесли он и Тарлинна. – Как такое возможно? Почему звезда услышала тебя?

Наверное, это были самые удивительные дни в его жизни, думал он. Всё то, что открывалось, превосходило любое понимание.

– Люди мало знают о любви и о том, какие возможности она скрывает, – ответила Вирасаа. – Они оставили в своём распоряжении только движения тел и возможность успокаивать свой темперамент. Не более того. Но знание, настоящее знание любви имеет безграничные возможности и безграничные энергии. Когда вы покинете оазис, вы начнёте стареть, живя свою жизнь, как обычные люди. Джинн не оставляет вечной молодости тем, кто полюбил. Но сила, которую вы сегодня приобрели, поможет вам оставаться энергичными и абсолютно здоровыми до старости и выглядеть очень молодо. Это мой подарок вам за то, что вы те влюблённые, которые осознанно согласились взять меня с собой. – Помолчав, она добавила: – Первые за тысячу лет.

Прошло два месяца учёбы и посвящения в этих удивительных таинствах. Лица влюблённых светились искренним счастьем, и никто в оазисе не мог понять, что одна из них готовит себя к смерти. Он и Тарлинна действительно полюбили не только друг друга, но и Вирасаа. Она отвечала им полнотой своих искренних чувств. Праздник прощания длился три дня в честь трёх полюбивших друг друга людей. Описать его, мой дорогой читатель, не представляется возможным. Поэтому я предлагаю каждому в своём воображении представить, как это было. Ведь каждый, кто читает книгу, немножечко становится соавтором.

Испытание Джинна

Ветер пустыни особенный. Он не живёт без жалящих песчинок в лицо. Он всегда говорит о предстоящем, но мало кто понимает этот язык. Она почувствовала, что песчинка уколола её чуть сильнее других. Значит, где-то невдалеке был взмах огромными крыльями. Он опять появится в виде дракона, – поняла Вирасаа.

– Готовьтесь. Он рядом, – только и успела произнести она, когда огромная тень низко пронеслась над их головами.

– Я поздравляю вас, – произнёс дракон громовым голосом, плавно приземлившись невдалеке после грациозного резкого разворота своего могучего тела. Он был по-своему красив и грациозен. Его чешуя, переливаясь металлическим блеском в лучах палящего солнца, излучала огромную силу.

– Здесь действительно присутствует любовь. Я чувствую её, – сказал он, осмотревшись вокруг, будто подозревая, что в пустыне кто-то мог подслушивать их разговор.

Они сжались в комок, плотно прижавшись друг к другу. Дракон взмахнул крылом над их головами, и страх куда-то исчез, будто его не было совсем.

– Не бойтесь меня, – расхохотался он. – Поверьте, я искренне радуюсь каждому случаю любви, которые происходят не так часто, как хотелось бы мне. Я ценю ваше общее счастье и выполню то, что обещал. Искренняя любовь втроём – это большая редкость. А я люблю редкие драгоценности. Подойдите ближе и не бойтесь.

Они повиновались и сделали несколько осторожных шагов вперёд.

– Драконам свойственно приписывать жестокость, агрессию, и якобы от него исходит страх. Поверьте, это не всегда бывает так. Мы, джинны, сотворены так же, как и весь мир вокруг. А бесконечного зла в мире не существует. Бесконечна только любовь.

И он расхохотался опять.

– Я удивлён тому, что произошло между вами. Это интересно и играет лучами искренности. Что само по себе весьма ценно и редко в нашем мире. Поэтому я решил – для вас испытания не будет. Ведь именно его вы боитесь больше всего. Даже больше моего грозного вида.

Дракон расправил в вышину огромные крылья и издал такой рёв, что всё пространство задрожало вокруг. Они невольно сжались. Потом опять взмахнул крылом над их головами, и страх вновь исчез, как не бывало.

Они уже долго летели над пустыней на его могучей спине. Солнце щедро посылало свои палящие лучи, но на высоте было прохладно и комфортно. Они заранее, ещё в шатре, договорились о месте, куда хотят, чтобы их отнёс дракон. И путь был не близкий. Мысли сливались с проплывающими мимо облаками, и от напряжения дня клонило то ли в сон, то ли в какое-то плавное забытьё. Облака превращались в сказочные образы, увлекая за собой в нереальный заоблачный мир.

Дракон плавно снизился, хотя никто этого не заметил и не осознал, что закон проверки влюблённых начался! Молниеносным движением напряжённой спины крылатый зверь подтолкнул сидящую сзади Тарлинну, увлекая её к неизбежному падению. Толчок, резкий наклон, и все очнулись от забытья практически одновременно. Вирасаа, на секунду раньше других почувствовав, что падает, крепко вцепилась за костяные шипы, которые росли на спине дракона, и, крепко ухватив их руками, в сотую долю секунды прижалась к спине, полностью сохранив равновесие. Тарлинна вскрикнула от такого броска, но было поздно. Она падала на расстилавшийся внизу, как дорогой ковёр, бархатный песок пустыни.

Вирасаа пыталась повернуть голову назад, чтобы сказать ему, чтобы он смог также зацепиться и не упасть. Ей почему-то показалось, что его армейских навыков может не хватить. Но это не удавалось из-за быстрого, кренящегося в разные стороны полёта. Наконец, хоть немного она смогла вывернуть шею, чтобы взглянуть назад, и холод ужаса пронзил её тело. Сзади никого не было. Она летела на шершавой спине дракона одна. Повернув свою голову назад, она глаза в глаза встретилась со взором дракона, который, изогнув длинную шею и не прерывая уже плавного, неспешного полёта, в упор смотрел на неё пламенеющим взглядом.

– В тот момент, когда ты вцепилась и прильнула вниз, чтобы не упасть, он прыгнул за ней, – молвил дракон, глумливо улыбаясь своей страшной пастью. – Прыгнул, не задумываясь, потому что по-настоящему любит её. У тебя не получилось. Даже мысли такой не скользнуло в твоей душе. Ты в этот момент думала о себе и только потом о них, поэтому показала мне самым правдивым образом, что в тебе любви к ним не существует. Любящий человек жертвует собой сразу и не задумываясь. Жаль, что ты решила меня обмануть, – сказал он каким-то другим, как ей в тот момент показалось, немного грустным голосом. Он перешёл в пике и резко приземлился. Она кубарем скатилась на песок, больно ударившись головой о что-то твёрдое. Перед её глазами был метеоритный камень. Она попыталась встать и вдруг поняла, что уже прикована к нему железной цепью.

– За них можешь не беспокоиться. Они не погибли и не разбились. У них всё будет хорошо. Лучше подумай о своей страшной участи. Я должен лететь к ним, чтобы выполнить то, что обещал. Джинны не могут нарушить свои обещания, ты это знаешь. И не бойся змей, – страшно прошипел он. – Они не тронут тебя. Потому что ты заслуживаешь ещё более мучительной смерти. Просто жди того ужаса, который предстоит тебе вскоре.

Вирасаа поняла, что дракон по-настоящему рассвирепел и еле сдерживает свою ярость. Она опустилась на песок, понимая, что это конец.

Дервиш

Он и Тарлинна были вместе. Песок смягчил падение с высоты. Да, они были живы и были вместе – это самое главное из того, что произошло за этот удивительный день. Оба прекрасно понимали, что Вирасаа погибла. Она не смогла перехитрить Джинна. Но в мыслях оставалась надежда, что Всевышний способен изменить её судьбу. Мечта о будущей встрече не оставляла обоих.

Солнце давно миновало полдень, но ещё ярко освещало жёлтые барханы до самого горизонта. Они шли, держась за руку, куда-то вдаль. Чувство любви соединяло и не требовало ненужных слов. Была только уверенность: раз мы вместе, значит, теперь всё и всегда будет хорошо.

Джинн изменил свой образ, превратившись в старого дервиша – худощавого старика с обветренным лицом и пронзительными голубыми глазами. Он был одет в атласный халат, опоясанный широким матерчатым ремнём, и сафьяновые туфли с загнутыми мысками. На его голове был синий тюрбан с красивым драгоценным камнем посередине. Сложив ноги на песке, он читал молитвы в такт ритмично раскачивающемуся телу.

Подойдя, они увидели, что он сидит на ковре, расстеленном прямо у подножия невысокой одинокой пальмы, почему-то затерявшейся в раскалённых песках. Ковёр был вышит золотым узором удивительной работы. Его края с кисточками на концах немного изгибались вверх, будто собираясь взлететь.

– Я не знаю, кто вы и что с вами связано в этой жизни, – произнёс он первым.

– Я не попрошу милостыни и не задам вам ни одного вопроса. Подойдите ко мне.

Они повиновались.

– Я должен выполнить волю визиря, который приказал ждать тех двоих, кто сегодня должны пройти мимо меня. Он странный, этот визирь, да хранит Всевышний его дом, родных и его друзей, – немного испугавшись своих нелестных слов о визире, уважительно пробормотал старец. – Ковёр, на котором я сижу, умеет летать быстрее птицы. В сказках его называют – ковёр-самолёт. Надо только подумать, чтобы он взлетел, и сказать, куда хотите добраться. Просто сядьте на него поудобнее, и он доставит вас в любое место мира, конечно, кроме метеоритного камня, где уже умерла та, о которой так болят ваши сердца. Да и не надо вам туда, ведь её уже больше нет. Хотя если не хотите лететь на этом ковре, то можете идти дальше. Там, кроме пустыни, ничего нет и не будет ещё тысячи долгих лет. Мой визирь, да хранит Всевышний его здоровье и здоровье его родных, сказал, чтобы я передал вам вот это. Дервиш снял с пояса упругий кожаный кошель, протянул им и… исчез. От удивления они уронила подарок на ковер и из него высыпались драгоценные камни, которые разными красками заиграли в лучах заходящего солнца засыпающей пустыни, в которой до сих пор тихими вибрациями органных труб продолжали петь барханы.

– Они улетели. Теперь я свободен от своих обещаний, – произнес дервиш, превратившись в свирепого дракона. Его глаза и разверзнувшаяся пасть в этот момент олицетворяли бесконечное зло. – Готовься к расплате, Вирасаа. Твои мучения будут сверкать бриллиантом в моей короне тысячелетней ненависти ко всем женщинам Земли, – громогласно проревел он.

Подлетев к метеоритному камню, дракон одним рывком оскалившейся пасти вырвал из него железную цепь и, взмахнув головой, закинул пленницу себе за спину. Его тело вибрировало от злости. Она больно ударилась о его шипы. Глубоко глотнув раскалённый ветер пустыни, собравшись с силами и упёршись руками на шершавую чешую, она нежно погладила его ладонью по спине. Касание удивило и очень странно понравилось ему.

– Превратись в человека, – сказала она.

Он замер, поняв, что что-то произошло, и теперь почему-то был не в силах лететь. Такое касание он помнил в своей жизни. Оно было! Было когда-то очень давно. Память о нём влекла к себе. Казалось, он ждал его от самого создания мира. Эта нежность, текущая сквозь женскую руку. Единственное, что останавливало и удерживало от зла и негодования. Покой, за этим следовал покой, который так долго искал в эти прошедшие миллионы лет своей мучительной жизни. Но в этом касании было что-то ещё, что он не мог объяснить. Что-то совсем неведомое. Оно наполняло незнакомой волной и не просто согревало, а изменяло невидимое в глубинах его сердца, останавливая зло, которое начинало куда-то исчезать. Тепло и нежность, идущие от её руки, превращались в неведомые волны, неподвластные его силе. Он не мог этому противостоять.

– Превратись в человека, – повторила она.

Слеза, упавшая на его могучую спину, казалось, прожгла его чешую насквозь. Он издал оглушительный рёв, не понимая, что с ним произошло, встряхнув всем телом и подняв вокруг себя облако раскалённого солнцем песка. Когда оно рассеялось, перед Вирасаа стоял высокий, статный мужчина с пламенеющим взглядом. Средневековый камзол и широкополая шляпа делали его чем-то похожим на испанского идальго, волею судьбы оказавшегося посреди песков. Правой рукой придерживая золотой эфес изогнутой восточной сабли, он, не мигая, смотрел ей в глаза. Сила, исходящая от него, была огромной.

– Я люблю тебя. Я давно люблю тебя, – произнесла она заветные слова, и её стан грациозно изогнулся. – Я не лгала тебе. У меня не было возможности рассказать об этом раньше, ведь мы ни разу не были наедине. Я использовала солдата, чтобы появилась возможность объясниться с тобой один на один посреди пустыни. Кругом безмолвие песков, нет людей и только мы вдвоём. Пусть эти пески и солнце будут свидетелями моих признаний.

Он не шевелился. Потом, повернув голову, взглядом проводил летевшую вдалеке одинокую птицу, похоже сбившуюся со своего пути. Казалось, он не слышит её слова.

– Я люблю и знаю, как спасти тебя из твоего древнего заточения – тюрьмы твоей души. У тебя не будет шанса одному спастись от своего собственного проклятья. Ты сам не сможешь этого сделать никогда. Нужен тот, кто полюбит тебя. Ты ниспал с неба, увлёкшись женщинами. Многими женщинами. А вознестись и вернуться назад можно, только полюбив одну. Полюбив, а не увлёкшись только страстью или забавой. Я в твоей власти и не могу настаивать ни на чём. Я донесла до тебя слова, которые важны для нас обоих. Они помогут нам, если ты сам этого захочешь. Это для меня было главное – успеть сказать их тебе. А теперь я готова принять твою волю и твою лютую смерть. Мне не страшно. Мне действительно стало сейчас не страшно. И я знаю, что это правда.

– Я поклялся, – спокойно произнёс он. – Ты это знаешь, Вирасаа.

– Это была глупая клятва, Джинн. Она принесла тебе и другим только страдания.

– Моё имя не Джинн. Моё имя было Альтерис, и я вспомнил его сейчас первый раз за последние миллионы лет, – произнёс он с явным напряжением. – Кто ты, что заставила меня вспомнить моё истинное имя?

– Я та, которая полюбила тебя, – услышал он тихий голос Вирасаа.

– А как быть с теми страданиями, которые я принёс тебе? Неужели сможешь забыть? Женщины не умеют прощать до конца. Ты это знаешь лучше меня.

– Зло, которое ты причинял, было лишь свидетельством твоей любви ко мне. Твоей ещё не осознанной любви. Любовь не бывает без страданий. Если бы я тебя не полюбила тогда, моих страданий не произошло бы. Меня бы просто не стало. Но это случилось, и я хранила каждую каплю боли, полученной от тебя, как искреннее признание в любви ко мне. Иного у меня не было. Но если у страдающей души остаётся хоть что-то, хотя бы боль, то тогда есть шанс выжить и дождаться того, кого ты полюбил.

Моему сердцу по-настоящему больно, когда я представляю твои собственные страдания. Они несопоставимы ни с чем. Не бойся полюбить меня. В тебе есть любовь, и я её чувствую всем своим сердцем. Она давно была скована твоей силой и твоей волей. Отпусти её ко мне. Я приму её и не обману. И разреши мне свою душу перелить в твою. Поверь, Всевышний помилует нас!

– Женщины не должны делать предложения мужчинам, – с каким-то странным неуверенным упорством произнёс он. – Взгляни на солнце, разве оно ждёт признания в любви хоть от одной из планет, которые вращаются вокруг него и не могут сойти со своих орбит? Не могут никогда, – ухмыльнулся он.

– Прекрати! – не выдержала она, подняв голос. – Ты не человек, а падший ангел. Я жрица любви, прошедшая все уровни высшего посвящения. Людские суеверия не действуют и не влияют на нас. Мы другие, и ты сам это знаешь лучше меня.

Внезапно она подошла, положила ладони на его щёки и прижалась к его губам своими губами. Он замер в тот удивительный миг. Он был совсем другим. Не тем, которым были раньше. Это была не страсть, не отчаяние, не попытка выжить в безысходной ситуации. Её поцелуй наполнял чем-то новым, чего никогда не было в его сути. Через него нескончаемым потоком струилась красота женского естества. То, чего всегда не хватает любому мужчине на Земле. То, ради чего мужчины тысячелетиями сражались друг с другом за право обладать той, которая несёт в себе эту нескончаемую силу женственности.

Он обнял её. Обнял и опять замер, внезапно осознав, что их тела и души соединились во что-то единое и совершенно нераздельное. Первый раз в своей жизни он понял, что у него по лицу текут слёзы. Слёзы очищали и давали возможность не сгореть от силы, которая исходила от её сердца. Очищали то, что держало его душу последние миллионы лет.

Солнце медленно вставало из-за горизонта. Они лежали в обнимку на песке, понимая, что прошёл не один день, пока они не могли оторваться друг от друга. Казалось, какая-то невидимая завеса накрывала их всё это время, защищая от жара дня и холода ночи. Не давая почувствовать голод, жажду или что-то ещё, чтобы прервать песню радости посреди бесконечных песков пустыни. Казалось, в эти дни ангелы служили им, утверждая любовь на земле.

Потом всё стихло и приобрело знакомый вид и очертания.

– Отпусти их всех. Тех, кто остался там, в Оазисе проклятия, – тихо произнесла она.

– Разве ты не хочешь проситься с ними? – переспросил он.

– Не хочу. Может, это неправильно, но сейчас на это нет сил. Со мной произошли такие же невиданные изменения, какие произошли с тобой. Я наполнена твоей силой, и теперь я стала абсолютно цельной. Мне надо привыкнуть к этим удивительным изменениям.

Он улыбнулся и нежно поцеловал.

– Я подарю им ковчег, – произнёс он. – Похожий на тот, в котором плавал Ной во время Всемирного потопа. Но это будет летающий ковчег, который доставит каждую в свой дом или туда, куда она сама пожелает. Даже на далёкие обитаемые планеты или в другие галактики.

– Но тогда они вечно будут кружиться по Вселенной, пытаясь выбрать то одно, то другое место, – рассмеялась она, привстав на колени, не отрывая от него влюблённых глаз.

– Ты права. Но это удел всех неразумных женщин. Разумные всегда возвращаются к своему очагу, – расхохотался он в ответ и опять увлёк её, заключив в свои крепкие объятья.

Звёзды на утреннем небосклоне исчезли, и вместе с ними пропала голубая звезда. В этот миг Оазис забвенья исчез. А место, где он когда-то был, люди до сих пор называют Пустыней радости. Хотя никто не может сказать, почему. Она лежит где-то там, на западе, а может, и на востоке известного нам мира…

С тех пор прошли века. И уже в наши дни, как настойчиво сообщает пресса, астронавты, которые были в космосе, часто наблюдают в межзвёздном пространстве сигарообразный светящийся объект большой величины, который резко меняет траекторию своего движения, пролетая то в одну, то в другую сторону. Как заявил один астронавт, вернувшись из полёта, якобы когда его корабль смог случайно сблизиться с этим удивительным объектом, он видел в иллюминаторах лица красивых девушек с изумлёнными глазами и, как ему показалось, немного уставшими от бесконечного поиска чего-то неведомого. Астронавт утверждал, что этот объект чем-то был похож на древний ковчег. Или ему это просто показалось.

После своего возвращению на Землю комиссия психоаналитиков отстранила беднягу от полётов.

Говорят, он и сейчас живёт в уютном доме где-то в канадских лесах и пытается убедить местных жителей в том, что это действительно были лица прекрасных девушек.

Друзья дровосеки и соседские крестьяне жалеют его. Проходя мимо, хлопают по плечу, желают крепкого здоровья и идут рубить свой лес дальше.

> Май 2023 г.

### Незваные гости. Идея рассказа Елизаветы Гладилиной

1

Солнце взошло вовремя. Оно всегда встаёт в срок. У меня так не получается. Я люблю лежать в постели, провожая сон и наслаждаясь негой тающего естества, которое плывёт по волнам исчезающих сновидений. Это может длиться часами. Но наслаждение не бывает вечно. Потихоньку суета дня вовлекает в водоворот событий, встреч, пустых надежд и потока монотонных будней. С годами понимаешь, что бы тебе хотелось и чего ты ждёшь. Эти желания гнездятся где-то там, за всеми страхами повседневной жизни. Они требуют перемен. И обязательно, чтобы эти перемены были к лучшему. И чтобы к лучшему они изменили всю твою жизнь.

Я повернул голову на подушке и посмотрел в окно, за которым виднелись красивые облака. Внизу лежал город, который я вряд ли мог назвать красивым, уютным или добрым. Надо было вставать и идти на работу.


Тот день в моей памяти был обычным и пролетел незаметно, оставив в голове запах пыльных коридоров, суеты и всего того, что прекрасно знает любой человек, который отработал свои восемь часов времени, где бы он ни был.


Моё внимание привлёк человек, который, как показалось, светился изнутри. Внешне вполне обычный, немного полноватый парень сидел в метро напротив меня, когда я уже возвращался вечером с работы домой. На поводке он держал собаку, и оба ели мороженое. Точнее, ел он, а огромный лохматый ньюфаундленд с завистью провожал тоскливым взглядом каждый кусочек, исчезавший во рту хозяина. Собачьи слюни текли, и, казалось, горю пса не будет конца, потому что хозяин не давал ему откусить ни кусочка.

– Увалень, – подумал я. – И сладкоежка. Таким в школе всегда достаётся. Хорошо, что он её уже когда-то закончил.

Парень взглянул на меня с добродушной улыбкой и спросил:

– Что читаешь?

Я повернул к нему обложкой маленькую книгу, которую держал в руках.

– Библия – это хорошо! – одобрительно кивнул он и сладострастно откусил тающее мороженое.

Собака заскулила, тоскливо провожая взглядом свою несбывшуюся мечту.

– Странный он какой-то, – подумал я. – Чем-то не совсем реальный, что ли.

Внешне такой тип полных людей мне никогда не нравился. Наверное, потому что мои родители были стройные и я сам много лет тренировался спортом, чтобы быть в форме. Это большой труд – быть в форме. Остальные никогда не вызывали у меня особого интереса.

Однако этот светился изнутри. Было странно наблюдать человека, по моим меркам, совсем непривлекательного и понимать, что что-то светящееся в его облике не позволяет отвести глаз.

В метро, когда возвращаешься домой после работы, может почудиться любое. Усталость после родной университетской кафедры, переходящая в образы гневающегося профессора – руководителя проекта, или плывущие лица подмигивающих сотрудниц в обеденный перерыв, или телефонные звонки с таблицами и формулами на экране компьютера, сливающиеся в протяжный вой серых, монотонных будней.

Я закрыл глаза, чтобы не додумывать о светящемся парне и не убеждать себя, что это мираж, фантастика, переутомление или что-то ещё. Глаза слипались. Наверное, после прочтённого мною в метро какого-то сюжета из Библии в засыпающем сознании внезапно ясно прозвучала фраза: «Ангелы спускались в метро, чтобы проникнуть под землю дальше…» Провалившись в сон, я чуть было не пропустил свою станцию. Стремглав выбежав на перрон, я увидел, что в удаляющемся поезде парня с собакой уже не было.

Поднявшись по лестнице из подземного перехода, я огляделся. Магазинные лавки с грязными стенами и бранящимися мужиками, которые попивали рядом пиво, в голос бранились и были уже готовы побить друг друга только за то, что один из них болел не за ту футбольную команду, составляли весь пейзаж района, в котором я жил всю свою жизнь. Я понимал, что всё, что меня окружало, я не любил с детства. Мне всегда хотелось покинуть это место. Опустив голову в серый асфальт, я подошёл к остановке, разрисованной аляповатыми граффити, и сел в автобус, который, кряхтя и поскрипывая всеми своими металлическими внутренностями, довёз меня до дома. Конечно, можно было пройти эти привычные две остановки пешком и подышать свежим воздухом, но сегодня не хотелось. После трудового дня всё было как-то лениво. Хотелось скорее домой.

Дома меня застали привычный уют, вкусный ужин и тихая джазовая музыка, которая фоном наполняла всё пространство и, казалось, заставляла дышать чистотой и негой своих ритмов все предметы вокруг. Запах вкусной еды, цветы на столе и бесконечный комфорт, созданный моей женой.

– Привет, ужин готов, – улыбнулась она и чмокнула меня в щёку. Её передник, облегающий талию, широкая, упругая грудь и лучезарный, искренний взгляд заставили меня залюбоваться и почувствовать сладострастную мысль. Опустив глаза и густо покраснев, я снял ботинки и, повесив своё пальто на вешалку, прошёл в ванную мыть руки.

«Почему, собственно говоря, я стыжусь своих чувств к человеку, которого так люблю, – промелькнуло в моей голове. – Это от усталости. Это детские комплексы, выходящие из подсознания. Это надо остановить усилием воли, – проанализировал сложившуюся ситуацию мой логически безупречный мозг. – Надо поесть, выпить вина и просто расслабиться».

Я вышел, глубоко вздохнул и погрузился в то, где сейчас был.

Это был воздух родного дома со своим оттенком тёплого аромата, запахом и тонкой нотой фантастического уюта, созданного нами с женой среди огромного, шумного и неприветливого города. Это был наш мир, который я никогда бы не осмелился променять ни на что другое.

Мы сели за стол, я разлил по бокалам терпкое красное вино, и горящие окна на улицах большого города старались убедить нас, что в каждом из них присутствует такая же тишина вечерней неги и семейного счастья. Свеча догорала, и мы наслаждались своим привычным диалогом, делясь событиями прошедшего дня.

2

Внезапно в дверь позвонили.

– Странно, кто бы это мог быть? – спросила жена. – Ты кого-то приглашал?

– Нет, – ответил я, немного огорчённый из-за нарушенного чудесного отдыха, по каплям возвращавшего силы после рабочих будней.

– Сейчас узнаю, – сказал я. И, шаркая по полу домашними тапочками, пошёл открывать.

На пороге стояли двое незнакомых людей. Полный, громоздкий мужчина в потёртом костюме с остатками сальных волос, прикрывающих лысину и наглым, недвижимым взглядом. Он мне показался неприятным, чем-то одновременно во всём. Рядом с ним стояла худая, высокая женщина со взглядом полной и чрезмерной уверенности в самой себе. На ней было закрытое облегающее платье, половинчатые бухгалтерские очки, слегка прикрывающие её хищно-свирепый взгляд, и маленький пучок давно не мытых волос на голове. От обоих шёл запах дорожной усталости и какой-то нечистоты. Сзади на лестничной клетке стояло пять или семь пыльных и весьма небрежных дорожных чемоданов. Вид обоих напоминал по меньшей мере картину неизвестного художника под названием «Явление из преисподней».

Я растерялся и замер.

– Мы решили остановиться у тебя, – уверенным голосом заявил толстяк и, отодвинув меня плечом, смело зашёл в квартиру.

За ним так же уверенно последовала его дама.

– Вы кто? – опешил я. – Я вас не знаю.

– Брось притворяться, – сказал толстый.

– Вспоминай давай.

И, развернувшись ко мне красным, вспотевшим лицом, он попытался улыбнуться. Сквозь его неровные гнилые зубы пахнуло чесноком с чем-то кислым, в результате чего внешность незнакомца сделалась ещё ужасней.

Я непроизвольно отступил на шаг назад. Однако, как мне тогда показалось, он чем-то походил на моего одноклассника Димку, с которым мы были в приятельских отношениях в старших классах школы. Но и полной уверенности, что это так, у меня тоже не возникало. Был похож, но как-то не до конца.

– Слюсаренко? Дима? – растерянно спросил я.

– Чего переспрашивать? Давай руки в ноги и чемоданы быстро заноси, пока их твои соседи не украли, – скомандовал он.

– У нас хорошие соседи, – робко ответил я.

– Хороших соседей не бывает. Неси давай.

Я с усилием занёс в комнату первый чемодан.

– Кто там пришёл? – спросила жена, домывая посуду.

– Дима, мой старый приятель ещё со школы. Попросили остановиться пока. Я не смог отказать. Он с женой, точнее, с женщиной. Я не знаю точно. В общем, помочь надо. Неудобно отказывать.

Жена вышла к гостям, вежливо представилась и, не говоря лишних слов, стала помогать заносить вещи.

– Почему от них так скверно пахнет и чемоданы такие неряшливые? – спросила она, вытягивая изо всех сил громоздкий, изрядно запачканный саквояж.

– Надо будет их сперва протереть.

– Не надо ничего протирать, – приказным тоном сказала дама в очках, которую Дима представил как подругу молодости.

– Несите в нашу комнату, где мы сами создадим свой собственный уют, – переходя на дребезжащий баритон, произнесла она, при этом томно и мрачно глядя на своего спутника, как на икону.

– Ты заметил, у него носки рваные? – ахнула тихо жена.

– А у неё колготки на пятках тоже, – сквозь зубы процедил я.

– Мы к вам ненадолго. Привыкли жить комфортно поэтому вы уж не обессудьте, займём большую комнату. А вы перестелите себе в ту, которая поменьше, – театрально, с каким-то неучтивым апломбом, но в то же время утвердительно буркнул обрюзгший Димка.

– Да, и есть мы привыкли не на кухне, а у себя, – надменным тоном произнесла женщина, которую Дима называл каким-то непонятным именем, которое мы так и не смогли запомнить. – И помогите быстро разложить вещи. Мы устали с дороги.

Они открыли ключами чемоданы. Оттуда пахнуло грязной одеждой. Мы с женой в ужасе переглянулись.

Гости, достав давно не стиранное постельное бельё, стали надевать его поверх наших белоснежных простыней. Завершив, они одновременно плюхнулись в кожаные кресла, стоящие друг напротив друга. При этом ноги в рваных носках демонстративно закинули на журнальный столик.

– Ты говорил, что у тебя в роду были дворяне из Франции, – задумчиво произнесла жена, глядя на кухне в окно на желтеющие деревья, контуры которых постепенно растворялись в сумерках прошедшего дня.

– Надеюсь, это не они… Последние её слова совпали с лучом заходящего солнца, растворившегося в ночи. Наступила ночь.


С этого дня наша жизнь изменилась. Мне пришлось на работе взять отпуск за свой счёт, потому что жена взмолилась уже на третий день пребывания незваных гостей.

– Не могу больше за ними убирать. Ты знаешь, что для меня уборка никогда не была проблемой. Но тут что-то особенное. Они всё разрушают вокруг себя и даже не замечают этого. У меня не получается сказать им что-нибудь против. Я пыталась. Но они говорят, что они так привыкли и им так комфортно. Я поняла, что это у них такой образ жизни. Они не в состоянии услышать никаких просьб. Просто не могут.

Я включился как мог и понял, что дела совсем плохи. Что-то неуловимое присутствовало в общении между нами. Они сорили и не убирали, не мылись сами и пачкали всё вокруг. Но сказать им что-то против у нас не получалось. Однажды, зайдя на кухню, я увидел перед холодильником разбитую банку томатной пасты и пятна разлетевшихся остатков на обоях. Всё лежало недвижимо на полу. За столом сидел Дима. Вяло глядел в окно, хлюпая ртом и всасывая в себя остывшее кипячёное молоко с застывшей пенкой, прилипающей к его нижней губе. При этом он откусывал кусок нечищеной селёдки, которую держал сальной рукой.

«Сейчас стошнит!» – пронеслось у меня в голове.

– Ты уж потерпи, – не здороваясь, рыгнул он, сплёвывая прямо в чашку кости от съеденной селёдки.

– Устроится всё, когда-нибудь всё устроится…

Это был предел моих сил. Я выбежал на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. На углу дома нос к носу столкнулся с нашей соседкой Наташкой, которая, спеша, возвращалась из магазина.

– Она у меня, пошли, – спокойно и как-то по-армейски властно произнесла она. Схватив меня в охапку одной рукой и ловко перекинув сумки в другую, уверенной, кавалерийской походкой, потащила к себе.

Жена сидела на полу в её гостиной и, поджав ноги, смотрела в стену.

– Надо что-то делать, не отрывая взгляда, сказала она, когда я появился в дверном проёме.

– Они разрушают нашу квартиру. Ты это видишь. Я не могу сейчас туда вернуться, я поживу здесь. Ты тоже можешь остаться. Наташа разрешила.

– Нам надо понять, что происходит. Я знаю, это всё не просто так. Нам этим что-то показывают. Что-то будет. Я не знаю что. Главное, чтобы не был хуже. Это какое-то искушение, посланное свыше.

– Прекрати! – взмолился я. Сейчас не до твоих религиозных страданий и духовных раздумий.

– Мы всегда были гостеприимны, ты это знаешь. Даже более того – продолжала она, не реагируя на мои замечания.

– Помнишь, мы смотрели фильм «Мы не ангелы»? Там ещё Роберт де Ниро молодой играл. Два мелких мошенника в Америке из тюрьмы сбежали и в деревне прятались. А местные их за священников приняли.

– Помню. Хороший фильм.

– Так вот. Там фраза в фильме была из Библии: «Страннопреимство не избегайте. Ибо многие, не зная этого, оказали гостеприимство и Ангелам». Может, не совсем точно, но суть такая была. Странноприимство, я узнавала, это означает принимать у себя дома странников, не отказывая им ни в чём. Оказывается, раньше, принимая у себя путешествующего человека, можно было помочь и Ангелам, которые могли принимать вид простых людей. Но у нас что-то другое. Может, к батюшке в церковь сходить?

– Я знаю, что он ответит, грубо парировал я.

– Что?

– Претерпевший до конца, спасётся…

– А, ну да, ну да… конечно спасётся, – сказала жена и тихо перекрестилась, вытирая появившиеся на щеках слёзы.

– У вас просто характера не хватает и смелости, чтобы выставить их вон! – вскипела Наташка.

– Почему вы так не поступите? Неужели ваша доброта и излишняя, на мой взгляд, религиозность сделали вас психами? Соберитесь! Любое добро обязано защищаться, обязано защищать свои права, свои устои, свой дом, наконец! Иначе разруха будет. Вы что, сами не видите, что произошло? Ваш уютный дом – где он? Во что он превратился?

– Успокойся, пожалуйста, у нас так получилось. Это же наши знакомые. Им надо было где-то перекантоваться.

– Ага, лучше не скажешь – перекантоваться! И уничтожить дом, который вы создавали годами совместных усилий. С его уютом, с его полнотой, с его счастьем!

Наташка негодовала.

– Какие они вам знакомые? Ты точно помнишь, что с ним учился? Именно с ним?

– Не точно, – ответил я растерянно.

– Я так и подозревала. Тогда вот что, – сказала решительно Наташка. – Вы мне когда-то помогли получить эту мою квартиру. Я целых полгода жила у вас, пока сносили старые пятиэтажки и оформляли документы на новое жильё. Вы меня тогда по-настоящему спасли. Теперь я иду спасать вашу квартиру, наш с вами чудесный, добрый уют! Я ведь сама уже третий день не сплю, когда узнала, что там у вас происходит.

Наташка распалялась всё сильнее, переходя в свой так называемый «боевой режим». Она была старшей медсестрой запаса. В молодости прошла Афганистан, работая в военно-полевом госпитале. Нервы у неё были резиновые. А сила воли железобетонная.

Однажды она оказалась в плену у душманов. Они атаковали госпиталь, где она работала. Рассказывала только, что когда били и одежду срывали, серебряный медальон с Богородицей с неё сняли, который бабушка подарила.

– Он как оберег у меня был. Тихвинская Богородица. Бабушка говорила, что она всем, кто на войне, помогает.

Из плена вернулась через три дня. Наши отбили, успели подойти. И сколько мы ни пытались расспросить её о подробностях, она молчала в ответ. Только улыбалась своими большими голубыми глазами.

Наташка внезапно встала и, надевая на ходу куртку, решительно направилась к коридору.

– Сейчас я этим душманам устрою кишлак в Кандагаре! Ждите! – и хлопнула входной дверью.

Мы похолодели от ужаса. Нет, Наташка была доброй и очень хорошей. Мы привыкли к её рассудительности и какой-то неженской внутренней силе, которая всегда сквозила через её спокойный, уверенный взгляд. Но в этот момент мы с ужасом поняли, что означает человек, прошедший войну. Увидели в первый раз за все годы нашей с ней дружбы.

Первой очнулась супруга.

– Послушай, я знаю, что ты к религии не сильно склонен, хоть и принимаешь её. Ты прекрасно знаешь, что на соседней улице есть храм, куда я хожу. Отец Сергий сейчас должен быть там. Пошли к нему. Молитв и духовного совета попросим. Она же не убьёт их там.

– Да, – только и смог произнести я.

В храме было прохладно и пахло ладаном. Народу почти не было. Служба давно закончилась, и сердобольные бабушки в платочках чистили подсвечники, тщательно намывая полы.

Отец Сергий – пожилой, мудрый священник, знавший несколько языков и читавший лекции по теологии в духовной академии, – выслушал нас внимательно и погрузился в глубокое молчание. Казалось, он смотрит куда-то в глубину происходящего и не спешит делиться советом.

– Вы в сказки верите? – спросил он, внимательно поднимая на нас свои добрые глаза.

– Нам не до шуток, батюшка, – произнёс я, сдерживая нарастающее раздражение.

– Верим, – с решительностью ответила жена, незаметно дёргая меня за рукав.

– Тогда возвращайтесь к себе. Всё будет хорошо. Благословляю.

– Лучшего совета представить себе было невозможно, – сердито произнёс я, выходя на улицу.

– Ты ещё удивляешься, почему я стал равнодушен к религии.

– Ничего. Главное, что в тебе вера есть, – ответила жена, – ты же умный, ты физик и спортом долго занимался.

– Глупее не скажешь, дорогая, – парировал я.

– Послушай, к нам я сейчас не пойду, несмотря ни на какое благословение. Давай вернёмся к Наташе. Кажется, мы в спешке дверь не заперли.

Когда мы вернулись, нас уже ждали. Разъярённая Наташка молча стояла посреди комнаты, метая молнии из своих округлившихся от злобы глаз.

– Вы так сговорились, чтобы надо мной пошутить? Но так нельзя шутить с друзьями! Вы понимаете, что после этого наши отношения окончены?! Окончены навсегда!

– В смысле? – ахнули мы одновременно.

– Идите вон оба! – со слезами Наташка вытолкнула нас на лестницу.

– Там нет никого! – донеслось из-за хлопнувшейся за нами двери.

Ноги подкашивались, и происходящее начинало выходить за рамки обычного человеческого понимания.

– Домой! – скомандовал я. – Там что-то не так!

И, схватив за руку онемевшую статую, в которую превратилась моя жена, кинулся по лестнице вниз к нашей квартире.

Благо мы жили тремя этажами ниже, и это заняло буквально одну минуту времени. Я ногой толкнул дверь. Она легко поддалась. Вбежав и оставив стоять в коридоре онемевшую супругу, я влетел в большую комнату и застыл как вкопанный! Везде была звенящая чистота! Гостей в доме не было, и их вещей тоже. Всё было идеально прибрано, пахло каким-то удивительно нежным ароматом, похожим на цветущие ландыши. Шторы, кресла, обои, постель – всё сияло какой-то невообразимой чистотой и красотой.

Я без сил опустился на журнальный столик, стоявший посредине комнаты, и сразу вскочил.

На нём лежал лист бумаги, на котором аккуратным почерком было написано следующее: Merci por vostre hospitalité. Atendez vos a noveles qui changieront vostre vie por le miex («Спасибо за гостеприимство. Ожидайте новостей, которые изменят вашу жизнь к лучшему» – средневек. франц.).

Сверху листка лежал старинный серебряный медальон с образом Пресвятой Богородицы. – Что это за язык? – спросил я у жены, которая, покачиваясь, подошла и стояла уже рядом.

– Не знаю, похож на французский – ответила она и, медленно взяв в руки медальон, стала внимательно разглядывать, поднеся его близко к глазам.

После долгого раздумья она произнесла:

– Это медальон Наташи. Тот самый, с войны.

– Хватит бредить, – только и смог произнести я, когда что-то рядом зашуршало, странно зашевелилось, негромко охнуло и я поймал на руки тело жены, провалившейся в глубокий женский обморок…

3

На следующий день, после напряжённых споров о произошедшем, мы решили как можно скорее просить отца Сергия найти время прийти к нам домой на обед, чтобы рассказать всё, что произошло в эти странные для нас дни.

Батюшка неожиданно быстро дал согласие и пришёл даже чуть раньше намеченного срока. Жена суетилась с угощением, я помогал чем мог, а отец Сергий, внимательно осмотрев наше жильё, долго разглядывал и читал записку на непонятном языке, оставленную непрошеными гостями.

Во время трапезы он учтиво выслушал все сбивчивые рассказы, ни разу не перебив никого из нас, и затем предложил пойти в комнату для разговора.

– Записка написана на французском языке, – глубокомысленно произнёс он, оправляя свою седую остроконечную бороду.

– Здесь сказано: «Спасибо за гостеприимство. Ждите известий, которые изменят вашу жизнь».

Потом, подумав, добавил:

– Но ситуация действительно необычна, поскольку в этом письме присутствуют два лингвистических оборота из средневекового французского. В современном мире так уже не говорят. Вот взгляните на это окончание и вот этот предлог.


И он с видом учёного погрузился в подробные филологические объяснения языковой структуры современного и древнефранцузского языка. Мы утвердительно кивали головами, хотя оба были совсем несведущие в лингвистике.

Батюшка отложил листок в сторону, поднял голову и глубокомысленно посмотрел в потолок.

– Похоже, история только начинается, – молвил он. – Вам понадобится много сил и терпения.

– Терпения для чего? – спросил я.

– Терпение понадобится, чтобы поверить, что сказка существует в нашей жизни и что это может стать вашей реальностью.

Мне захотелось выругаться, но жена, поняв мою приближающуюся вспыльчивость, больно наступила под столом на ногу. Я покраснел от боли и негодования, но стерпел, держа вежливую и слегка идиотскую улыбку на исказившемся лице.

Произошло неловкое молчание.

– А медальон? – поинтересовалась супруга, протягивая его батюшке. Он перекрестился, взял его в руки и поднёс близко к глазам.

– Похоже, на образ, – отец Сергий на секунду задумался.

– Да, это Тихвинский образ Пресвятой Богородицы, – произнёс он уверенно.

– Это великий образ! Страну нашу от невзгод спасает. Сталин, будучи неверующим коммунистом, чтобы выиграть битву под Москвой в 1941 году, велел провести вокруг столицы молебен с её образом на самолёте, летящем вокруг города. Ветераны, которые прошли войну, рассказывали, что немцы тогда уже район Тушино взяли и советские солдаты не могли понять, почему внезапно враг начал не просто отступать, а спасаться бегством. Сибирские части, которые тогда в срочном порядке перебрасывали с Дальнего Востока, были уже где-то недалеко, но к тому моменту ещё точно не подошли как минимум на пятьдесят километров. А враг бежал, причём не просто бежал, а отступил по всему фронту на двести километров.

Супруга ахнула, обхватив лицо руками, и низко наклонилась вперёд с дрожащими от слёз плечами.

– Это медальон Наташи. Я сердцем знаю!

– Может, нам выпить кагору на дижестив? – предложил батюшка, улыбаясь всем своим благообразным естеством. Сразу стало как-то легче. Мы улыбнулись, и жена, вытирая лицо ладонями от слёз, стала доставать из серванта бокалы.

– Батюшка, прошу вас, отдайте образ Наташе сами. Объясните, как сможете. Это точно её. У меня сердце лопнет, – заливаясь слезами и уже без малейшего стеснения сказала супруга.

– Здесь нечего плакать. Дело Божье, – ответил отец Сергий, приняв святыню в свои руки.

Внезапно раздался звонок в дверь. Звук был громким, уверенным и чем-то совсем не обычным. Мы замерли.

Супруга кинулась открывать. В коридоре послышалось смятение неразборчивых слов, всхлипываний, криков, полуфраз, топтаний, заполнивших коридорное пространство суетливой какофонией чего-то предстоящего.

– Наташка, любимая, молчи, молчи, пошли за мной, – услышал я голос жены.

Наташка вырывалась из объятий жены.

– Я вам, негодяям, ваши вещи, которые вы у меня оставляли, принесла. Чтоб не видеть вас вовек!

Бросив пакет и оттолкнув жену, она попыталась захлопнуть дверь.

– Аль хам ду Лиля! – произнёс батюшка, уже стоявший в коридоре.

Наташка замерла.

– А вы откуда это знаете? – испуганно спросила она.

– Зайди в комнату, – не сказал, а приказал отец Сергий.

Она повиновалась.

– Что это за фраза? – попыталась спросить у меня жена, проходя за Наташкой в комнату.

– Это означает «Слава Аллаху» по-арабски, – ответил я.

– Так на Востоке все друг друга приветствуют. Это хорошая фраза. Не обидная.

– Это твоё? – спросил отец Сергий, протягивая к лицу Наташи медальон на вытянутой руке. – Господь тебе возвращает. Прими, раба Божия Наталья.

Она агрессивно взглянула на протянутую руку с маленьким медальоном, взгляд моментально замер, тело стало ватным и, держась за обои на стене, медленно сползло вниз. Рядом упала моя жена. Мы с отцом Сергием переглянулись.

– В Боге и не такое бывает, – констатировал батюшка. – Давай разложим матушек по кроватям. Устроится всё. Поверь. Это всё к лучшему. Это всё сказочно.

Было уже поздно, супруга и Наташка спали, и я предложил батюшке остаться переночевать у нас, чтобы не надо было ехать через весь город до дома и чтобы утром он смог сразу пойти в храм. Отец Сергий согласился и почему-то вместо положенных для него вечерних молитв предложил сыграть в шахматы. Он оказался сильным игроком, и, увлёкшись, мы провели за шахматной доской не один час.

4

Утром меня разбудил резкий звонок городского телефона. Я запутался в простыне и, неловко надевая тапочки, споткнулся и растянулся всем телом на ковре посредине залы. Из-за двери показался батюшка уже в подряснике, который давно встал и вычитывал утренние молитвы.

– Не переживай, я возьму, – сказал он и уверенно снял трубку.

– Твоя фамилия Стасов? – спросил он, прикрывая трубку ладонью.

– Да, – ответил я.

– Тогда это тебя. Кто-то официальный. Думаю, это связано с той вчерашней запиской, – произнёс он, мечтательно поглядев в потолок.

«Перемолился, или мы ночью в шахматы слишком долго играли», – мелькнуло у меня в голове, пока я пытался встать на ноги, высвобождаясь от запутавшейся простыни. Наконец мне это удалось, и я взял трубку.

– Господин Стасов? – прозвучал уверенный женский голос тоном многоопытного клерка, в котором присутствовал небольшой иностранный акцент. – Вам звонят из французского посольства, чтобы официально подтвердить, что мейл с информацией о кончине вашей дальней родственницы мадам Стаси и вступлении вами в наследство отправлен вам вчера консулатом города Бурж. Просим письменно по мейлу отправить подтверждение о получении данного сообщения в течение двух дней.

– Вы не ошиблись? – переспросил я, окончательно проснувшись.

– Мы не ошибаемся. Хорошего вам дня, господин Стасов, – услышал я в ответ, и в трубке послышались короткие гудки окончания связи.

Я включил компьютер и открыл пришедшее письмо. В нём было следующее.


«Уважаемый господин Стасов С. В.!

Мы обращаемся к Вам от лица муниципалитета г. Бурж, департамента Шер, Франция, чтобы уведомить Вас о том, что в соответствии с последней волей умершей мадам Стаси, Вы являетесь наследником указанных ниже имущественных активов:

– Замок.

– Описание имущества: (недвижимость, денежные средства, ценные бумаги, предметы роскоши и т.д.).

– Стоимость имущества: (сумма денег, оценка стоимости).

– Условия наследования, предусмотренные в завещании.

– Дополнительная информация, которая может потребоваться получателю.

Подробная информация присутствует в прикреплённом ниже файле.

Мы просим Вас отправить письменное подтверждение о получении нашего письма в течение двух календарных дней и связаться с нашим офисом во Франции для получения дополнительной информации о наследстве и процедуре его передачи.

Мы готовы помочь Вам в любом вопросе, связанном с наследством. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нам по любым вопросам. Подпись».


Дочитав до конца, я в буквальном смысле сполз на пол.

«Всё, – пронеслась у меня в голове далёкая мысль, ускользающая за горизонт сумрачных видений, – это та самая записка: „Ожидайте известие, которое изменит вашу жизнь к лучшему“». Я громко икнул и про себя добавил: «Кажется, больше на работу ходить не надо», – и закрыл глаза, прижав к бьющемуся сердцу телефонную трубку, в которой ещё раздавались короткие гудки.

Из-за двери появился сияющий батюшка.

– Я на службу, – бодрым голосом сказал он и как-то по-юношески подмигнул мне.

Я икнул в ответ, пытаясь навести на него расплывающийся взгляд.

– Это всё хорошо. Поедете, обустроитесь, документы оформите. Там сказка сама к вам и придёт. А я пока помолюсь во Славу Божию о чудесах происходящих, – донеслось до меня вместе с топотом уходящих ног батюшки.

Сзади что-то ойкнуло. Я повернул голову к дивану и увидел давно проснувшихся матушек, которые, обнявшись и опираясь на постель локтями, поочерёдно икали и поочерёдно крестились с вытаращенными на меня глазами.

5

Мы шли по сводчатому коридору, уводившему в глубь огромной крепости, и я невольно остановился, восхищаясь величественностью архитектуры. Впечатляющее великолепие замка превосходило моё понимание.

Управляющий дворецкий встретил нас с величественным достоинством. Отворив парадные двери, он учтиво поклонился и благоговейно пригласил войти. Хотя, как мне показалось, где-то в глубине его утончённой души он оценил нас примерно так же, как и мы оценили своих незваных гостей при нашей первой встрече. В состоянии сильнейшего возбуждения я стал исследовать реальность своего «воздушного замка». Это было новое пространство, новый мир, который поглощал и уводил во что-то таинственно великое и неизведанное. Это была некая галактика, которая поглотила всё моё сознание. Я чувствовал холод камня под ногами и слышал эхо собственных шагов. Я прекрасно осознавал, что это не сон, и старался незаметно дотронуться рукой до массивных влажных камней средневековых стен.

Показав наши апартаменты, которые были роскошны и выглядели в наших глазах чем-то безусловно сказочным, дворецкий сказал, что ужин будет подан к шести часам в парадном зале.

После двухкомнатной городской квартиры на нас обрушилось пространство, в которое мы никак не могли поверить и которое нам предстояло осознать. Мы зачарованно оглядывали всё вокруг, непроизвольно дотрагиваясь до предметов интерьера, столов, комодов и стоявших на них арабесок. Бархатные портьеры, клинки на стенах, рыцарские латы и кровати с шёлковыми паланкинами приводили нас в зачарованное своей нереальностью состояние внутреннего восторга и ощущение какого-то неведомого полёта. Кружилась голова от череды предметов и образов, охвативших нашу новую действительность.

– Это всё наше? – с какой-то детской неуверенностью спросила жена. В этот миг она была похожа на ребёнка, который не верит счастью новогоднего подарка, обнаруженного под новогодней ёлкой.

– По документам да, – нелепо сострил я, не в состоянии оторвать глаз от средневекового двуручного меча, блестевшего сталью в отражающемся пламени горящих свеч.

– Господа, обед подан, – услышали мы голос дворецкого, и одновременно он позвонил в небольшой колокольчик, висевший рядом с портьерой у входа в зал.

Мы проследовали в середину залы, где стоял большой вытянутый стол из красного дерева, накрытый ужином, который в полной мере соответствовал окружающему нас интерьеру. Сказка была реальной, и мы, разобравшись в большом количестве вилок и ложек, окружавших изысканную фарфоровую посуду, потихоньку стали проникать в глубины её ароматов и вкуса. К полуночи, насытившись и обессилев от усталости и выпитого вина, мы разошлись по своим комнатам. Так прошло несколько дней или неделя, которые понадобились нам, чтобы прийти в себя и хоть немного слиться с тем новым миром, который так внезапно и неожиданно поглотил нас своими объятиями.

– Господа, сегодня мне предстоит выполнить последнее, что завещала ваша покойная родственница. А именно передать вам документ, который является не только древним, но и крайне важным для вас обоих. Я был посвящён усопшей в суть происходящего для того, чтобы суметь ответить на ваши вопросы, которые возникнут после прочтения этого манускрипта, – сказал он, кладя перед нами серебряный поднос, на котором лежал старинный конверт с сургучной печатью. – Прошу вас открыть, и я переведу и разъясню смысл этого послания.

– Послания, – пробормотали мы одновременно.

Текст письма говорил следующее:

«Вы не случайно оказались здесь. Ваша цель – помогать ангелам так же, как они всегда помогают вам. Никто не имеет права принуждать вас к чему-либо, но родовую традицию прекращать нельзя. Помимо наследства, вам будут переданы знания».

Супруга положила руку на сердце, я на свой похолодевший лоб. Обоим что-то интуитивно подсказывало, что «кино» в нашей жизни только начинается…

6

Из Бурже я прилетел в Париж, чтобы заверить и дооформить документы о наследстве. Париж – интересное место. Многие знают его по романтическому образу милого города мечты. И многие хотят «увидеть Париж и умереть». По-моему, это не так. Безусловно, в нём есть уютные кварталы и симпатичные места. Но в целом это огромный мегаполис с бесконечными проспектами, тянущимися на десятки километров, шум потоков машин, громоздкие дома, клошары в подворотнях и грязном метро, где по стенам приклеены блестящие рекламные плакаты с известными артистами и супермоделями. Особого уюта я в нём не находил.

Летя в самолёте, я достал из спинки кресла журнал авиакомпании, которая выполняла этот рейс. Моё внимание привлекла статья о Париже, где сообщалось, что со спутников из космоса были сделаны рентгеновские снимки города, на которых видно, что под землёй грунтовые воды образуют огромную ровную спираль, закрученную против часовой стрелки с центром, где стоит собор Парижской Богоматери – Нотр-Дам-де-Пари. Также говорилось, что эти снимки соответствуют рисункам спирали, изображённым на некоторых древних картах города. Они сохранились в Национальной парижской библиотеке.

«Наверное, когда этот собор загорится или будет разрушен, постепенно и неуклонно начнётся война, которая так или иначе уничтожит европейскую цивилизацию. А может, и весь мир. Календарь майя был прав. Нам всем осталось недолго», – подумал я тогда и провалился в сон под равномерный гул двигателей самолёта.


В кафе, куда я зашёл после посещения нотариуса, было тихо и уютно. Девушка со своей мамой, сидящие за столиком в углу, и двое взрослых парней, попивавшие пиво напротив, составляли на сегодняшний день всех посетителей у хлопотливой стройной хозяйки заведения, которой было примерно сорок.

– Сегодня не очень удачный день? – спросил я, заказывая бокал вина.

– Это не так, – улыбнулась она в ответ. – Если хотя бы один посетитель оставит один евро, я счастлива и благодарю Бога, что этот гость пришёл. Тогда завтра их придёт много. Если я буду сожалеть, то завтра придёт действительно только один или вообще никого.

– Вы мудрая, – заметил я.

– Я обычная. Просто умею замечать, что произошло в прошедший день, посланный мне той жизнью, которой я живу.

Я внимательно посмотрел ей в глаза поверх своих очков.

«Бывают же люди с чистой душой», – подумал я про себя.

Из окна был виден католический собор. Солнце ярко освещало его, играя лучами на многовековой кладке из больших каменных блоков и готических пилонах, устремлённых ввысь.

«Средневековая готика своим величием всегда затмевает маленького человека, стоящего на пороге храма, чтобы он осознал могущество Бога и ничтожность человеческой души, – вспомнил я фразу из фильма по истории европейской архитектуры. – Похоже на то, – подняв голову, я оценил могучие стены и высоту остроконечных шпилей храма, устремлённые в высь голубого неба. – Наверное раньше это был монастырь, судя по размаху здания».

Расплатившись в кафе, я решил зайти именно туда. Кажется, жена была права: вера потихоньку стала интересовать меня всё больше.

На моё удивление храм был полон. И люди продолжали приходить, рассаживаясь на длинные скамейки, заполнявшие всё пространство. Выяснилось, что сегодня была назначена торжественная месса в честь дня какого-то католического святого. Службу должен был вести епископ, и было видно, что к его приезду готовились особенно тщательно. Всё сияло чистотой и торжественным благоговением.

Служба началась, и прихожане, открыв молебники, лежавшие рядом на скамьях, стали петь псалмы, номера которых высвечивались на маленьких экранах колонн по левую и правую стороны. Пели дружно и молитвенно. Я удивился, насколько все пребывали на службе осознанно и пели с чувством глубокого понимания сути происходящего праздника.

Появился кардинал в белой мантии, которую за ним несли два прислужника. И служба облеклась в колоритную католическую значимость, ведущую своё начало от самого первоверховного апостола Петра.

Я внимал, затаив дыхание. Моя жена часто брала меня с собой в православные храмы на литургию. И сейчас, как учёному и человеку науки, мне было интересно сравнивать увиденное и сопоставлять это с моими воспоминаниями.

Однако запах, какой-то неприятный запах, сопровождавшийся посторонним шумом, отвлёк моё внимание. Справа от меня на лавку сел бомж.

«Только не это!» – промелькнуло у меня в голове.

Оборванный, средних лет клошар своим появлением испортил все мои внутренние настрои с их искренней глубиной понять службу, молитву, смысл веры. Мои желваки сжались, и костяшки захрустели на сжатых кулаках.

«Жаль, что Париж. На родине выволок бы за шиворот!» – посмотрев в глаза обидчику, я метнул мысленные молнии.

Однако бомж и не думал пугаться или стесняться. Он был одутловат и кого-то мне неосознанно напоминал чем-то неуловимым. Я даже вспомнил незваного Димку. Но нет, это был не он.

Самым неожиданным образом он стал активно участвовать в службе, выкрикивая слова одобрения на каждую фразу, которую произносил кардинал с амвона.

– Возлюбленные! – произносил пастырь.

– Ещё какие! – выкрикивал бомж.

– Я призываю вас любить друг друга!

– Очень хорошо. И про меня не забудьте. Лучше деньгами, – вторил клошар.

– Остановите зло в душах ваших.

– И не забывайте жертвовать мне и церкви, когда проходите мимо!

Так продолжалось уже достаточно долго. Бомж не унимался. Многие с неодобрением стали оглядываться, но тот и не собирался останавливаться. Вскакивая с места и размахивая руками, он то перебивал кардинала, то делал ему громкие замечания, что, мол, в жизни всё не так, как тот говорит, или кричал браво, если фраза святого отца приходилась ему по душе.

Кардинал, поняв, что ситуация стала выходить из-под контроля, попросил своего помощника проконтролировать происходящее. Тот, грациозной походкой приблизившись к нему, тихо и вежливо произнёс своим мелодичным голосом опытного инквизитора:

– Милостивый государь, прошу вас не мешать проведению службы, или вас придётся вывести.

Но в этот момент на словах кардинала «Мы все должны сподобиться Царствия Божьего» нарушитель спокойствия вскочил с места, поднял руки и прокричал на весь храм:

– Аллилуйя! – и, плюхнувшись рядом, обнял меня своими грязными руками, чмокнул в щеку и, повернувшись к помощнику кардинала, заявил: – Мы с ним вместе. Чего только меня выгоняете, а?!

Как видно, он ожидал, что я поцелую его в ответ. Но моё терпение к тому моменту уже давно лопнуло. Крепко схватив его правой рукой за шею, левой я нанёс сокрушительный удар в челюсть.

Обычно такие удары применяются для полной отключки противника. От них невозможно увернуться и невозможно выдержать. После них наступает частичная или полная потеря ориентации противника от десяти минут и больше, вплоть до летального исхода. По крайней мере, так меня учили японские мастера, у которых я десять лет занимался боевым дзюдо и джиу-джитсу.

Однако бомж проявил удивительную сноровку, ловкость и чудеса выносливости. Он мгновенно и резко повернул голову вбок так, что удар пришёлся в щёку, совсем ему не навредив. Мой удар промазал на все сто! От этого я озверел ещё больше. Но бомж был неостановим. Непонятно как он сумел высвободиться из моего стального захвата и вскочить. Я ринулся на него, и мы схватили друг друга за грудки. Вдруг я понял, что уступаю противнику. Он рывками тащил меня к выходу, а я не мог оказать нужного сопротивления и даже правильно сгруппироваться. На помощь пришёл послушник кардинала, но тут же отлетел в сторону, распластавшись на каменном полу. Не растерявшись, надо отдать ему должное, он не стал вскакивать, чтобы продолжить останавливать драку, а достав телефон, громко произнёс:

– Полиция? Храм на площади Ле Монтель. Срочно нужна помощь! Драка!

К тому времени благочестивые прихожане уже стали выбегать из храма, взволнованно оглядываясь по сторонам в надежде поймать такси и побыстрей скрыться с этого опасного места.

К этому времени бомж сумел вытащить меня за грудки на улицу, и прямо перед нами с визгом тормозов остановился полицейский фургон. Нас уложили на асфальт, надели наручники и, наконец, арестовали. Дорога в полицейский участок не заняла много времени.

Нас обоих заперли в камеру предварительного содержания. Клошар к тому времени уже давно успокоился и сидел на полу, положив голову на колени. Моя агрессия тоже улетучилась, и стало появляться осознание, что за подобное происшествие в Европе можно распрощаться с получением визы и попасть в компьютер как нарушитель закона. Я взволнованно ходил по камере, не находя себе места и покоя.

Тусклые лампы белого цвета на потолке, потрескивая, мигали, и это раздражало ещё больше.

– Тебя не тронут, – сказал клошар на свободном русском языке без малейшего акцента.

Он поднял голову и смотрел на меня немигающим взглядом.

Меня словно током ударило. Всё тело напряглось, будто перед очередной дракой, и я замер, не сводя с него глаз.

Он продолжил как ни в чём небывало, почёсывая одной рукой свою немытую, всклокоченную голову.

– Скажешь комиссару, что хотел меня успокоить и привести к порядку. А я возьму всё на себя. Я к тебе зла не испытываю. Подумаешь, потолкались немного. Тебя не только не накажут, но ещё и благодарность вынесут за поддержание общественного порядка. Здесь не та страна, откуда ты приехал. Здесь всё по-другому.

Я оставался недвижим и даже не слушал его слов, потому что внешне клошар преобразился. Точнее, преображался по ходу его речи. Я ясно вспомнил и наконец узнал – это был тот неуклюжий парень из метро с собакой, который ел мороженое. Но его лицо и фигура неостановимо изменялись, приобретая вполне благородный вид. Черты лица удлинялись, мужественный подбородок становился острее, появилась красивая осанка, и рыхлое тело стало пружинистым и каким-то мощным, несмотря на то что он сидел на полу и не двигался.

«Господи, как такое может быть?» – пронеслось у меня в голове.

– Вот смотри, какие в этой стране странные законы, – продолжал вальяжно разглагольствовать он как ни в чём ни бывало. – Если, к примеру, ты уехал из своей квартиры в отпуск или на пару дней по делам и в это время коим-то образом внутрь твоей квартиры проник бездомный и грязный клошар, как я, то по приезде он от тебя даже прятаться не станет. Потому что по закону ты не имеешь права выгнать бездомного, если он оказался у тебя в квартире. Если ты его выгонишь взашей, то он вызовет полицию, которая будет на его стороне. И клошар в доказательство, что он был здесь у тебя хотя бы день, обязательно достанет из твоего письменного стола свой рваный носок, который он припрятал специально для этого случая, и предъявит его в качестве доказательства властям. В каждой стране свои заморочки, – философски закончил он свою тираду и, выпрямив спину, прислонил голову к стене.

Передо мной сидел красавец с умным и сильным проникновенным взглядом.

– Ты кто? – спросил я сквозь зубы. – Ты человек?

– И да, и нет, – ответил он уклончиво. – Тебе придётся это понять, хоть ты и учёный, который верит только в показания приборов.

– Не только, – утвердительно произнёс я.

– Тогда слушай и постарайся поверить, что это всё правда. Когда-то в средние века за нами гонялась инквизиция, поэтому нам стало удобнее выглядеть бродягами, пилигримами, бомжами или клошарами. Чтобы помогать, мы должны оставаться незаметными.

– Кому помогать? – уже с интересом учёного-исследователя поинтересовался я.

– Людям, – ответил он вдумчиво и внимательно посмотрел на меня.

– Откуда у тебя такая сила? Я не смог с тобой сделать ничего. Но я знаю, что для этого надо много тренироваться. Очень много.

– Когда-то я был рыцарем. Тогда всё было тяжелее и сложнее, поэтому люди были намного сильнее и выносливее современных. Сам посуди, одни только латы весят более тридцати килограмм. Как говорил один русский поэт, которого так и не смогли перевести в Европе: «Уж были люди в наше время! Не то, что нынешнее племя. Богатыри – не вы!» Он красиво и правильно писал. Коротко и ясно, в самую суть умел попасть. Это во все времена было редкостью. Как же его звали?

– Лермонтов, – с ещё большим интересом ответил я. – Михаил Юрьевич Лермонтов.

Наше противостояние куда-то исчезло. Я чувствовал это глубоко внутри. Возникало искренне любопытство, переходящее в мой нескончаемый научный интерес ко всему невиданному.

– Значит, ты не любишь иезуитов? – спросил я, пытаясь найти хоть какие-то логические основания для разумного, как мне казалось, нашего общения.

– Почему? – удивился он.

– Как почему? Иезуиты и инквизиция это одно и то же. Именно их орден сжигал ведьм на кострах и искал несогласных.

– Ты ошибаешься, как и многие. Инквизицию основали монахи из ордена доминиканцев. Они же устроили сильнейшую клевету на орден иезуитов, которые достигли очень серьёзных результатов в южноамериканских колониях. Особенно в Парагвае. Иезуиты сумели создать там города-полисы, где все местные индейцы были поголовно грамотными и расцветали наука, образование и искусство. Но они, эти бедные индейцы, должны были быть рабами, а в результате миссионерской деятельности иезуитов они стали высокообразованными людьми. Этот рассвет продолжался более ста пятидесяти лет. Такое не могло понравиться верховной власти и тем, кто её представлял. Пошли многочисленные доносы в Рим к папе, и постепенно доминиканцы добились того, что слово «иезуит» стало нарицательным словом для хитреца или обманщика. Поверь, это не так. Они всегда были самыми образованными людьми из аристократических сословий той давней Европы. Это были только умные и сильные люди. Даже если сейчас ты захочешь по своей воле поступить в этот орден, у тебя не будет шансов. Потому что туда принимают со знанием не менее четырёх языков, два из которых должны быть древние. Ты говоришь на старогреческом или арамейском языках?

Я отрицательно покачал головой.

– То-то и оно, – промолвил он. – Я был воином из ордена иоаннитов. Мы были рыцари, которые помогали в средние века паломникам добраться до Иерусалима, чтобы поклониться храму Гроба Господня. Нашими братьями был орден госпитальеров и розенкрейцеров. Они строили первые больницы для путешествующих. Лечили и охраняли их от сарацинов. Шли века, и многое изменилось.

– Чем же вы занимаетесь сейчас? Сарацинов нет, больниц везде полно.

– Ты задаёшь практичные вопросы. Они требуют времени для объяснения. Я могу передать тебе необходимые знания, которые помогут в дальнейшем.

– У меня к тебе предложение, – неожиданно для самого себя произнёс я. – Ты бездомный, и, наверное, тебе негде жить. Я приглашаю тебя остановиться у себя в замке. Да, да, ты не ослышался. Мне он по наследству достался. Теперь я по непонятной для себя причине получил такую возможность, внезапно разбогатев. И это произошло так неожиданно, что, похоже, я постепенно начинаю верить во всевышнее провидение или в Бога.

Он с благодарностью кивнул в ответ.


7

Мы вошли в замок, когда было уже за полночь. На моё удивление я увидел через окно, что на первом этаже тускло горели светильники, и дворецкий в своём неизменно изящном костюме встретил нас так, будто его кто-то предупредил о предстоящем визите.

Я искренне устал от прошедших событий и надеялся просто отдохнуть, поэтому не стал задавать лишних вопросов, а оповестив слугу о новом постояльце, быстро пошёл в свои покои. Но ситуация опять приняла неожиданный разворот.

– Здравствуй, Грегори, – произнёс рыцарь.

– Я приветствую вас, рыцарь Йохан. Ваша комната готова, – учтиво поклонился дворецкий.

Я замер.

– Вы что, знакомы? – обернулся я с лицом, полным удивления.

Однако ответа не последовало. Рыцарь и дворецкий обнимались. На глазах обоих были слёзы искренней радости. Опять реальность превосходила все мои возможные мысли, мечты, догадки.

– Мы знакомы с XIII века и многое сумели пройти бок о бок, – произнёс Грегори, смахивая слезу белоснежным платком. – Я приготовил чудесных омаров. Прошу к столу.

Кажется, первый раз в своей спортивной жизни я схватился за сердце, и чтобы не потерять равновесие, опёрся на щит, стоявший у стены рыцарских лат.

8

Кофе в чашке остывал, но на улицу выходить не хотелось. За окном с утра моросил унылый дождь, и в кафе, куда я зашёл, было тепло и спокойно. Последний разговор с рыцарем Йоханом заставлял задуматься, и мне надо было побыть одному, чтобы осознать происходящее. Его предложение начать некое новое обучение, основанное на других принципах законов мироздания, звучало интригующе и манило неизвестностью. К тому же оно перекликалось с письмом, которое оставила мне моя родственница и которую передал нам при первой встрече дворецкий: «…помимо наследства, вам будут переданы знания». Отсюда следовало, что они с рыцарем не только знакомы, но и оба во что-то посвящены, в какие-то древние знания. И, похоже, Грегори среди них старший. Иначе в письме был бы указан рыцарь Йохан. Но для меня как учёного физика это требовало пересмотра или даже возможного отказа от тех научных знаний, которые по крупице и с таким интересом собирал всю свою жизнь. Это предложение вызывало глубокое отрицание предложенного мне пути как такового. Совсем не хотелось уходить своим умом в сторону мистики или алхимии.

Рыцарь Йохан говорил, что это новое никак не противоречит истине. Все известные законы природы верны, просто они объясняются современной наукой с не совсем верных позиций.

– Тогда получается, что алхимия и хиромантия были более совершенными, чем современная химия и физика вместе взятые? Но это бред, полный бред! – противился я.

Однако тот случай, когда бомж-рыцарь на моих глазах менял свой облик, то делаясь стройнее и моложе, то становясь каким-то рыхлым и одутловатым, не вызывал сомнений в наличии у него неких древних навыков и умений, неизвестных современной науке.

Интерес был велик. Он будоражил моё сознание чем-то неведомым и таинственным. Против такого я устоять не мог и сдался на «милость победителя». В конце концов, убеждал я сам себя, поколебать мои научные знания невозможно. Я в них полностью уверен. Однако узнать что-то новое, неизведанное, даже из той же пресловутой алхимии, мне было интересно. Очень интересно! Я внутри себя утвердительно сказал «да»!

В этот момент за окном появился голубь, который уже долго прыгал по мостовой перед кафе, выискивая крошки на мостовой. И только сейчас я осознал, что всё это время неосознанно и неотрывно наблюдал за ним, будучи поглощённым своими мыслями. В полёте он задержался у окна буквально на секунду. Я поднял голову, и мой взгляд запечатлел этот миг – белый голубь с распростёртыми крыльями в виде небольшого парящего перед окном креста. Мне даже показалось, что это выглядит как некий знак. Но нет, мистику впускать в науку никак нельзя, сказал я себе, и решительно отвёл взгляд в сторону, и сразу же встретился глазами с рыцарем. Он только что зашёл в кафе и был похож скорее на джентльмена времён викторианской Англии, чем на обычного горожанина. Он уже неделю гостил в нашем замке. Утром тихо уходил куда-то, как он говорил, по делам, и возвращался только к вечеру. Здесь я никак не ожидал встретиться с ним столь внезапно.

На нём был дорогой твидовый костюм, подчёркивающий его стать, красивый галстук и белоснежная рубашка с рубиновыми запонками. Могло показаться, что это кто-то другой. Но я ясно понимал, что это был именно он. Как ни в чём не бывало он приблизился к моему столику. Учтиво поклонился и попросил присесть. У меня создалось впечатление, что мы заранее договаривались о деловой встрече, которая не преминула случиться.

– Сегодня чудесный день, не правда ли? – начал он свой вежливый разговор.

Я никак не мог освоиться с его бесконечной сменой внешности, поведения и стиля. «От бомжа до джентльмена всего один шаг!» – пронеслась в моей голове очередная шальная мысль, но отступать я не привык и решил взять быка за рога.

– Если алхимия как наука объективна, то из понимания теории единства поля должна существовать некая отдельная энергия, которая соединяет всё в мироздании. То есть вся и всё. Все поля вместе, вы понимаете? Но формулу, объединяющую все существующие взаимодействия: магнитное, электрическое, гравитационное – не смог вывести даже Эйнштейн. Можете ли вы мне это объяснить? – взволнованно и переходя в агрессивный научный спор, которые всегда случались в моём институте при защите новой диссертации, выпалил я. В глубине своей души, которая на тот момент полностью состояла из научных знаний, и облачённый в броню формул, интегралов, логарифмов и физико-математических законов, я был уверен в своей полной и безоговорочной победе.

– Прежде всего здравствуйте, – ещё раз учтиво поклонился он. – Разрешите присесть?

Я утвердительно кивнул.

Неуловимым движением руки он пригласил официанта, который, как мне показалось, проявил слишком большую услужливость. И наш стол как-то внезапно засиял ароматом свежего кофе, круассанов и нежных пирожных, которые в какую-то секунду закрыли наше пространство уютной атмосферой доброго комфорта.

– Да, такая энергия существует, – спокойным и вежливым голосом, как и подобает джентльмену, ответил рыцарь с каким-то непревзойдённым спокойствием, которое вибрировало в каждой нотке его низкого, чем-то по-своему согревающего тембра. – Она называется эфир.

– Это бред, – парировал я, понимая, что раздражаюсь на его спокойствие и элегантный вид. – Вы, похоже, не знакомы с известным экспериментом XIX века Майкельсона – Морли, который полностью опроверг эту наивную догадку.

– Я не могу сейчас вступать в научный спор и изменять те знания, которыми вы владеете, – остановил мой пыл Йохан. – Просто поверьте, эфир есть, и эта энергия пронизывает всё. Абсолютно всё мироздание.

– А её можно зафиксировать метрически? То есть с помощью приборов? – не унимался я.

– Да, можно. Однако есть ещё более Великая во всех отношениях энергия. Это энергия Святого Духа. – Рыцарь благоговейно перекрестился всей ладонью. – И из взаимодействия этих двух сил складывается и существует весь окружающий нас мир.

Я поперхнулся и раскашлялся. Круассан застрял у меня в горле. Больше я этого слушать не мог. Это не умещалась ни в какие рамки и было полностью антинаучно! Моя категоричность превзошла допускаемые нормы вежливости, и я, расплатившись, вместо прощания махнув рукой, выбежал на улицу, надевая на ходу свою куртку.

В тот вечер, сидя у камина, жена долго успокаивала меня, пытаясь привести в нормальное состояние.

– Ну что же так кипятиться? Ну ты, ну ты же не на кафедре, дорогой, к чему так волноваться? Он же из средневековья. Просто забудь. Поверь в нашу науку. Помнишь, как в песне поётся: «И на Марсе будут яблони цвести!»

9

Однако не прошло и недели, как наш разговор продолжился с новой силой.

Однажды вечером дверь в гостиной приоткрылась, и на пороге появился Йохан, который был по-вечернему одет в прекрасный халат из вишнёвого бархата поверх белоснежной средневековой рубахи с пышным воротником. Под рукой у него были шахматы.

– Не хотите ли сыграть, маэстро? – с улыбкой спросил он.

– С радостью, – ответил я, и, расставив фигуры, мы кинулись в шахматный бой.

Камин согревал и лучился рубинами догорающих поленьев. Всё располагало к отдыху и общению. Зашла жена поставила хрустальный графин терпкого красного вина и поднос с фруктами. Взглянув на наряд рыцаря, она вздохнула, залюбовавшись его средневековым образом, и, пожелав хорошей игры, вежливо удалилась.

– Что для тебя вера, рыцарь? – спросил я, начиная партию. – Мне нужен ответ. Ты знаешь, что иногда я хожу с женой в храм. Но это только чтобы не обижать её. Она ведь действительно верит. А я… ты пойми меня правильно. Я вырос и воспитан материалистом. Про веру в Бога нам не говорили. Нам давали только научные знания. В школе, в институте, в аспирантуре мне объясняли, что реальность это только то, что можно зафиксировать приборами, или то, что можно потрогать руками. Когда я слышу слово «поверь», я не могу понять, как можно поверить в то, что не видишь и до чего не можешь дотронуться? Или как можно поверить, не видя первопричину этой веры?

– Вера есть уверенность в невидимом, – ответил рыцарь спокойным голосом.

– Не смеши меня, пожалуйста. Похоже, ты совсем не владеешь современной логикой. Всё какая-то средневековая схоластика. Давай я тебе приведу некий выдуманный сюжет. Этакий творческий образ. Может, тогда тебе станет понятнее, – улыбнулся я, атакуя его фигуры на шахматной доске. – Вся твоя вера – это сказка, которую кто-то когда-то сочинил, чтобы многие пошли по пути, который для чего-то был им нужен. Согласись, что это вполне логично.

– Это вполне логично для логики современного человека, выросшего только на знаниях материальных наук, – ответил Йоханнис, ускользая от моих агрессивных атак.

Однако я не унимался.

– Давай я тоже сочиню сказку, что где-то там, в далёком океане, в солнечный день великого полнолуния из-под воды появляется жёлтая гора с гигантской бабочкой наверху. И она непременно исполнит все твои желания! Поверишь?

– Нет, – отпарировал он.

– А почему? – ехидно улыбнулся я.

Рыцарь поднял голову и остановил на мне свой внимательный взгляд.

– Потому что полнолуние не бывает солнечным днём. Его видно только ночью, – невозмутимо ответил он. – И непонятно, кто будет выполнять мои желания, – жёлтая гора или гигантская бабочка. – И опять погрузился в партию.

– А ты всё равно поверь, – съехидничал я. – А если не исполнится, значит, плохо просил. Вот и вся твоя вера, по-моему. Тебе даже ответить нечего. Тебе шах!

– Я услышал тебя, – ответил рыцарь, искусно уходя от атаки моего офицера. – Могу я тебя попросить об одном? Чтобы ты смог понять мой ответ, постарайся не спешить. Знания приходят постепенно.

– Это ты говоришь современному учёному, кандидату физико-математических наук? Мне ли этого не знать?! – я гордо поднял голову и, выпрямив спину от своей собственной значимости, выстрелил в него привычным «научным» взглядом поверх очков, которым обычно усмирял зарвавшихся студентов на экзаменах.

– Начну, как тебе может показаться, совсем с другого.

Он поднял бокал вина и поднёс его к моим раскалившимся от свирепого взгляда очкам. Чтобы защититься, я молниеносно выставил вперёд свой, и мы совсем неожиданным для меня образом чокнулись.

– Ты просто слушай и спрашивай. Только не так агрессивно. Тогда понимание потихоньку будет проникать в твоё сознание, – продолжил он и, сделав ход, откинулся на спинку кожаного кресла.

– Есть древняя китайская притча. Один мудрец сказал, чтобы быть счастливым, надо сидеть на берегу реки, делать добро и отпускать его в воду, чтобы река донесла его до океана счастья. Тогда ты и сам будешь счастливым, как этот океан.

Я искренне рассмеялся в ответ.

– Прежде всего, следуя этой идее, я стану бедным и голодным, а не счастливым, если я сяду на берегу и буду ничего не делать, – раздражённо сказал я, выдвигая пешку по правому флангу в надежде провести её в ферзи.

– Во многом ты прав, – сказал рыцарь. – И твой дебют Гроба, с которого ты начал партию, мне тоже нравится. Я искренне люблю всё нестандартное.

– Согласись, ведь для тебя удобнее тянуть своими силами паром через реку, поперёк потока реки, чтобы на том берегу встретить человека, который тебе продаст что-то необходимое для жизни. И просто так сидеть без дела на берегу тебе тоже скучно. Точнее, не просто скучно, а искренне страшно. Вдруг завтра проголодаешься? Да и по твоей логике дело с «океаном счастья» для тебя весьма сомнительно. Дойдёт ли твоё доброе дело до него или нет? Да и сколько времени и сил надо, чтобы сделать это некое доброе дело, и непонятно кому? Да и зачем время тратить, когда на том берегу стоит человек с ведром картошки на завтрашний день? Просто тащи паром за канат, напрягайся, потей, уставай, но свой кусок хлеба ты получишь.

– Однако есть другое понимание. Люди, искренне верующие, знают такое слово, как «отпустить». Это когда ты отпускаешь канат парома, за который всю жизнь держался. И паром, срываясь, несётся вниз по течению к океану. Но сейчас ты уверен, что это безумие, потому что для тебя, если нет руля, точных координат, карт, маршрута и знаний, то плыть в неизвестность – это смертельно опасно. И тебя сковывает страх.

Именно поэтому вы с человеком на том берегу продолжаете тянуть канат поперёк потока, боясь остановиться. И когда умираете, то и на том свете продолжаете делать то же самое. И так будет вечно, пока кто-то из вас не отпустит канат, поняв, что управлял вами не страх голода, а страх дать себе возможность быть свободными. Отпустить канат предстоит не по знаниям, а по чувству в душе, по нарастающей внутренней вере, что где-то должно быть что-то другое, искреннее, светлое. И Оно ждёт тебя. Ждёт, когда ты отпустишь эту толстую верёвку и отдашься в его Волю. В волю Того, Кто тебя создал. Но сделаешь это сам, по своему желанию, по своему сложившемуся в тебе пониманию, а не по приказу. По вере в то, что океан счастья даст тебе всё и намного больше. Потому что Он сам нас и создал когда-то. И все мы Его дети. Это и есть смысл фразы из Святого Писания – что Вера есть уверенность в невидимом. Вспомни книгу или фильм «Солярис», где всепланетный океан обладал разумом и пытался помочь людям, которые прилетели с другой планеты, чтобы исследовать его научными методами и аппаратами.