Евгений Громов
Пепел земли

Пепел земли

Глава 1. Пепел и свет

Дарина проснулась от того, что воздух пах иначе – не тем влажным, вечно хлористым запахом фильтров, к которому привык организм убежища, а тонким, сухим привкусом, как будто кто‑то аккуратно отрезал часть привычного мира и оставил на краю раны. Часы на стене – круг из тусклого пластика с выцветшими цифрами – показывали раннее утро по внутреннему времени «хранения». В коридоре слышался ровный стук – шаги стариков, которые каждое утро выходили в общий зал пить слабый чай и обсуждать беспокойства, что оставались от прежнего мира.

Девушка застыла в постели, слушая: по вентиляционным каналам пробегал низкий гул, иногда как будто трепыхался, напоминая о машинах, что держали их жизнь в режиме минимального ожидания. Внизу, в кладовой, лежали коробки с последними пакетами сухого питания – те, кому повезло, считали их на дни и недели. Дарина знала это на ощупь: помнила все места, где прятали еду, как будто это были секретные карты прошлого. Её пальцы запомнили форму последней банки сгущёнки, оставшейся на полке – вмятина от ложки, следы пальцев матери. Глоток прошлого проникал в настоящую серость убежища, делая её одновременно дорогим и опасным. Она оделась в то, что было: круглая подкладка из синтетики, старый джемпер с вытянутыми локтями, ботинки с промятыми носками. Волосы были заплетены в неряшливую косу; на шее висел маленький медальон – круглый диск из потускневшего металла, в котором когда‑то фотографировали улыбку её матери. Когда Дарина касалась медальона, внутри всегда оказывалось тепло, будто бы там был какой‑то иной источник света, иной смысл. Уже нельзя было вспомнить, в какой момент потребовалось эту память закрепить – может, когда мать ушла окончательно. Мать умерла два года назад. Болезнь, которую тогда никто не мог назвать, украла её голос и оставила крестик из похоронных процедур: два дня грубого плача, молчащие старики, горсть земли, незаметно просыпавшаяся в углу общего двора. После этого «хранение» стало другим: незримая тяжесть опустилась на плечи, разговоры стали короче, и даже фильтры закашлялись сильнее. Те немногие, кто помнил внешнюю жизнь, говорили о том, что можно было бы сделать, если бы были инструменты, батареи, допуск к шахте – но это были разговоры стариков, которые не видели смысла идти дальше в мечты.

Дарина росла среди этих историй, но не принадлежала им целиком. Её детство прошло в постоянном склеивании – наклеивании воспоминаний на серые стены убежища, чтобы они не рассыпались. Старики учили её вязать, ремонтировать простые клапаны, собирать искры от старых солнечных панелей, чтобы зарядить фонарик. Она помнила, как мать сидела с ней на коленях и рассказывала истории о зелёной траве, о ветре, который не был заставлен урчанием машин. Эти слова казались сказками и одновременно обещанием. Мать не всегда была спокойна; иногда её голос дрожал так, как будто где‑то снаружи все ещё можно было услышать шаги прошлого, и тогда она говорила о том, как важно верить, что мир может быть другой. Убежище было домом и одновременно клеткой. Коридоры «хранения» изгибались подобно артериям, ведущим к общей комнате, где стояли столы и походный очаг – старинный прибор для переработки биомассы. На стенах висели старые таблички с напоминаниями: «Проверять фильтры каждые 48 часов», «Экономить воду», «Не открывать внешние двери без разрешения». Эти указания были формой молитвы – правилами, позволяющими выживать. Но сейчас они звучали мольбой.

Вечером того же дня, когда солнце на поверхности уже ничем не отличалось от тусклого провала за металлом, сработала сигнализация. Это был не редкий уличный гудок, а низкий, прерывающийся вой, который поднимался по коридорам, заставляя людей выходить из своих укрытий. На мониторах, прикреплённых к стенам, высветилась латинской написанная строчка: УТЕЧКА СИСТЕМЫ. ПОПОЛНЕНИЕ ЗАПАСОВ НЕДОСТУПНО. ШАХТА ЗАВАЛЕНА.

Старики собрались у проёма кладовой, глаза их – маленькие тёмные воронки – смотрели на экран, как будто там можно было бы увидеть другое будущее. Командиры убежища – люди, которые когда‑то имели право голоса – перекладывали бумаги, говорили шёпотом о ремонте, о необходимости ждать помощи. Но помощь не шла уже слишком долго. В их голосах слышалось неуверенное дрожание: запасов хватит на пару недель, может, месяц, если быть очень экономными. Фильтры потребуют новых картриджей. Медикаменты подходят к концу.

Дарина вышла из комнаты и встала в стороне, сжимая медальон в кулаке. Её сердце билось странно – не от страха, а от решительной пустоты. Она знала, что ожидать чуда было бессмысленно. В «хранении» никто не помнил, чтобы кто‑то выходил на поверхность и возвращался с решением всех проблем. Но она слышала в себе шум – не электрический, а живой – который шептал, что где‑то там есть люди, приборы, материалы. Может быть, на поверхности ещё осталась энергия от старых батарей, запертые медицинские шкафы в разрушенных клиниках, или хотя бы семена, способные оживить пару растений в голых контейнерах. Она видела на мониторе старые карты шахт, читала их в свободное время, вчитывалась в знаки и маршруты, которые где‑то когда‑то могли быть реальными. И теперь эта карта загудела в её голове.

Ночью убежище не спало. Люди спорили, плакали, кто‑то смахнул слёзы и молча занимался починкой ламп. В центре зала появился совет – три человека, назначенные для принятия решений. Они предложили пересмотреть планы распределения продовольствия, усилить охрану и ждать, пока кто‑то из соседних убежищ не ответит. Но шансы были крошечны. Радиопередатчик, что и так работал на пределе, передавал лишь шум и эхо чужих голосов. Когда один из стариков, мужчина с глазом, покрытым мутной плёнкой, тихо спросил, можно ли рискнуть и спуститься в шахту – никто не дал ответа.

Дарина долго слушала, пока не перестала слушать. Она вышла на короткий круг по свёрнутым коридорам и остановилась у вентиляционной шахты, где всё ещё висел кусок материи – шарфик её матери, забытый и тусклый. Она взяла его, прижала к лицу, вдохнула запах прежних духов и закрыла глаза. Решение родилось как тихий шаг: она уйдёт. Не с шумом и не с дерзким криком, а просто уйдёт, как делала это её мать в тех рассказах, когда уход означал поиск чего‑то лучшего. Она знала, что может не вернуться. Но оставаться-означало смотреть, как мир, который ты любишь, медленно умирает в молитвах. План родился быстро и будто провели линию на чистом листе. Нужно было тайно достать инструменты: фонарик, старую карту, пару пакетов с едой и, если получится, фильтровый картридж. Нужно было найти выход к поверхности – не через главную шахту, которая была завалена и охраняема системами, но через старый вентиляционный штрек, который иногда использовали инженеры для аварийного доступа. Лестницу к нему знали лишь немногие; знала её и мать девушки. В детстве ей показали на карте, но никогда не позволили идти дальше. Теперь она вспомнила тропу в чердачке склада, где мешки с песком создавали тёмный проход.

Она подождала, пока большинство уснут. Старики спали в тихих кучках, разговаривая во сне. В коридоре остался лишь шум фильтров и далёкое поскрипывание металла. Дарина вынула из тайника маленький рюкзак – подарок от матери, сшитый из кусков старой формы. В нём было место: для запасов, для карты и медальона. Она положила туда последний пакет сухого питания, вырезанный из старой брошюры инструкции по ремонту фильтра, небольшой нож и пару батареек, что ещё могли дать свет на несколько часов.

Когда она прошла мимо двери совета, кто‑то шевельнулся и застонал. Сердце её сжалось, но шаг не остановился. Свет были приглушен. На протяжении нескольких минут коридоры казались длиннее. Она двинулась к чердаку. Проход потерялся среди мешков, запаха смазки и кожи – всё было как всегда, казалось, будто сама тьма знает её шаги с детства. Она опустилась в старый штрек, в который редко заглядывали люди, и почувствовала на губах вкус пыли. Вентиляционные трубы обнимали её, и звук шагов стал мягче, как будто мир уступал дорогу.

Выход на поверхность был не похож на обещания матери. Скорее, это был обрыв, из которого выглядывала территория, где когда‑то были дома. Свет там был странный – белёсый и рваный, как будто небо не могло решить, какого цвета быть. Пыль клонилась на ветер, девушка почувствовала на губах соль, смешанную с чем‑то ещё – запахом ржавчины и вкусом сухого песка; но выбора не было. Глубоко вдохнув, Дарина сделала первый шаг в неизвестность.

Глава 2. Пустошь

Воздух снаружи был тоньше и жестче, чем она представляла. Он царапал горло, оставлял на языке металлическую горечь и приносил запахи, которых в убежище не знали: смесь гарей, разложившейся органики и машинного масла. Дарина сделала шаг – второй шаг в другом мире – и земля под ногами скрипнула так, будто благодарила или предупреждала. Хвосты облаков были окрашены в серо‑желтый оттенок, солнце – тусклый диск за дымкой – не давало тепла, только болезненное свечение. Далеко тянулись очертания разрушенных зданий: скелеты сталей и стекла, простёртые, как мёртвые пальцы. Между ними – ровные волны пепла и обугленные поля.

Девушка шла медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Память о детстве в «хранении» казалась теперь крошечной картой прежнего мира; здесь карты были другими: знаками выживания, следами шин, ловушками. На обочинах дороги торчали пересохшие кусты, чьи ветви напоминали руки, а в небольших впадинах – мёртвые цветы, превратившиеся в тёмный пух. Иногда вдалеке вспыхивали крошечные синие огоньки – химические лампы, оставленные кем‑то для ночных сигнальных меток.

Дарина не могла долго быть одна, так как раньше никогда одна не оставалась. Впервые за долгое время её сердце требовало человеческого голоса – не тающего эха из коридоров. И голос появился: сначала чужой шум шагов, потом силуэт, затем голоса – смех с хрипотцой, приглушённый для экономии энергии. Это была маленькая группа – три человека, перегибающиеся через обломок железной батареи, проверяющие её содержимое. Первый, молодой мужчина с загорелым лицом и резкими чертами, остановился и взглянул на неё. Его глаза были внимательными, не сразу дружелюбными – в пустоши доверие покупалось дорого.

– Кто ты? – коротко спросил он. Его голос был ровным, но в нём слышалась усталость от постоянной настороженности.

Дарина инстинктивно прижала рюкзак к груди и сказала правду – коротко, как учили в «хранении»: что она из подземного убежища, что запасы у них на исходе, что она вышла искать помощь. На мгновение её голос дрогнул, как будто надежда вспыхнула в глазах, девушка стала похожа на доверчивого ребенка. Шли минуты, но мужчина не представлялся. Двое его спутников – женщина с короткой стрижкой и худой старик с тяжёлой походной шапкой – посмотрели на девушку по очереди. Их лица были суровы, но глаза старика смягчились, когда он увидел медальон на её шее. В пустоши жесты сострадания всё ещё существовали, но их часто прятали за масками деловой необходимости.

– Мы не ищем проблем, – сказал мужчина, изучая Дарину. – Но и не бросаем людей на произвол. Пойдёшь с нами, недалеко есть лагерь. Посмотрим, что у нас есть. Да, меня зовут Ярослав.

Её согласие было почти автоматическим. У Дарины не было выбора, и она пошла за ними. Сначала было тяжело, но потом девушка начала привыкать к новой жизни. В сопровождении группы она начала учиться мирным законам пустоши: как глотать дождевую воду после фильтрации через ткань и уголь (если есть уголь), как пользоваться простейшими дозиметрами, как распознать следы мутантов, отличить их от следов обычного животного. Ярослав учил её ставить простые ловушки, как прятать следы дыма и как молча оценивать чужие намерения. Иногда он показывал ей вещи, которые казались ей жестокими: учиться убивать ради спасения группы, учиться не вмешиваться, если незнакомцы слишком многолюдны – правила выживания, от которых зубы сжимались.

Грозная реальность мира – радиация – не была видима, но её следы оставались в вещах: облупившиеся знаки на стенах, искажённые растения, выросшие неровно, с лишними шипами и странными плодами, которые нельзя было есть. Мутировавшая флора порой походила на старые легенды: кусты‑зеркала с блестящими листьями, которые отражали лицо искажённым и предостерегали, или травы, выпускавшие клейкую слизь при прикосновении. Зверьё изменилось: некоторые мелкие хищники носили на себе остатки панцирей и были намного смелее; иногда вдалеке можно было услышать скрежет, как будто дерево пыталось откусить металл. Мародёры – люди без общих правил – появлялись внезапно и напоминали тени старого мира: они собирали всё, что блестело, и шли дальше, не оставляя надежды. Каждый выживал как мог.

В те первые дни она видела, как Ярослав и его люди действуют – не герои и не жадные варвары, а существа, выучившиеся балансировать на грани этики и необходимости. Они делили скудные запасы поровну, а если появлялся кто‑то слабый – помогали, но только до тех пор, пока это не грозило безопасности лагеря. Дарина училась быстро: она научилась разжигать огонь из корзины дрожащих волокон, научилась приклеивать на кожу пластырь, если порез – и умела замолкать, когда издали слышался подозрительный шум.

Однажды, на вторую неделю их пути, группа наткнулась на обугленный бензовоз, лежащий на боку, колесами вскидывающий пустую тень на дорогу. Рядом – угли и почерневшие следы, как будто здесь был бой или пожарище. Пустой резервуар носил следы от выстрелов и клейма огня. Следы шин в пепле были свежими: кто‑то двигался здесь недавно. Ярослав опустился на корточки, провёл пальцем по следам и нахмурился.

– Это не просто бродяги, – сказал он тихо. – Тут должен быть караван. Большой. И он мог остановиться недалеко, чтобы подлечить людей или обменять запасы. Или – что хуже – его отобрали.

Все прислушались. Старик в группе прошептал, что, когда караваны встречаются – это шанс на обмен, на лекарства, на топливо. Но это и риск: крупные общины означали власть, договоры и новые правила, которые можно не принять. В пустоши крупные общины – как острова цивилизации; к ним стремились те, кто хотел безопасности, но они могли стать и источником конфликтов. Для Дарины это был знак. Она впервые увидела, что люди не просто разбросаны; кто‑то пытался снова соткать сеть из руин. Это давало надежду – опасную, но реальную: если есть общины, значит, есть возможность получить медикаменты, фильтры и инструменты. Но это также означало, что мир требовал цены: к нему приходилось приспосабливаться, учиться торговать и защищаться, принимать меры и делать тяжелый выбор.

Вечером, у потухшего костра, Ярослав сел рядом с ней и протянул маленький кусок хлеба – редкость, которую он вытащил из своего мешка.

– Мы идем недалеко, – сказал он. – Если согласна, можешь остаться с нами пару дней. Посмотрим, что найдём и куда можно идти дальше.

Дарина сжала хлеб в руках, ощущая тепло и пепел вместе. Внутри неё горел страх и неугомонное любопытство. Она понимала, что мир на поверхности жёсток и непредсказуем, но впервые за долгое время в её груди забилась слабая надежда: возможно, там, где гул моторов и следы шин, ещё можно найти людей, которые знают дорогу к возрождению. Она кивнула, и огонь бросил тени на её лицо – тени, которые были куда длиннее, чем вчерашнее её одиночество.

Глава 3. Голос Льва

Они подъехали к огню общины на второй день после бензовоза – к местечку, которое держалось на балансе между руинами и порядком. Заброшенный торговый центр превратился в укреплённый двор, за решётками и баррикадами которого кипела своя жизнь: сушили бельё, чинили фильтры, ровняли землю под грядки. Люди носили простую одежду, помятую и пыльную, но в их движениях чувствовалась уверенность: здесь кто‑то уже научился считать дни и планировать их заранее.

Глава общины вышел навстречу им как будто из тени – высокий мужчина с грубой, но правильной челюстью и глазами цвета старого дерева. В его походке не было спешки; сквозь одежду просматривались следы прежней военной выправки, но лицо оставалось выветренным, как картины, висящие в ветреных домах. Его звали Лев. Имя это прозвучало не как кличка, а как знак: в нём было и тепло, и хищная сдержанность.

– Ярик, – коротко произнёс он, и его голос, тёплый и ровный, одновременно удерживал и успокаивал. – Кого привёл?

Ярослав представил Дарину. Лев осмотрел девушку: руки, манеру держаться, взгляд, медленно считая по тому, сколько в ней страха и сколько любопытства. Затем кивнул и распорядился о временном приёме. Не из милости – из расчёта: люди были ресурсом, особенно те, кто умел быстро учиться.

Внутри укрепления различия проступали в правилах: таблички со списками обязанностей, расписания патрулей, правила обмена. Холодная рациональность общины просыпалась в утренних перекличках: кто отвечает за насос, кто чинит радио, кто стоит на воротах в ночное дежурство. Каждое решение записывали и обсуждали на коротких советах – голос Льва решал спорные вопросы, но голос этот не был всевластным; он требовал логики, приносил жёсткие разумные расчёты.

Мира – женщина‑врач, чьи руки пахли дезинфекцией и травами – встретила Дарину с мягкой улыбкой. Её доброта была делом привычки: она лечила ожоги и депрессию одинаково – с точностью и вниманием.

– Ничего страшного, – сказала Мира, осматривая порез на пальце Дарины. – Тут у всех свои шрамы, со временем привыкаешь.

Она дала девушке средство для рук и пару предметов ухода; Мира не задавала вопросов о прошлом, но руки говорили сами за себя: она знала, как подставить плечо, чтобы не показаться властной. В общине её уважали: не за титул, а за умение сохранять людей в рабочем состоянии.

Дарина прошла испытания – не официальные, скорее наблюдения: разделение работ, где проверяли, справится ли она с простыми, но нужными задачами. Она училась управлять насосом колодца, чистить фильтры, заполнять журнал снабжения, и особенно – работать в саду наедине с землёй, которая никак не хотела возвращать былую щедрость. Люди наблюдали: кто‑то приглядывался с любопытством, кто‑то с недоверием. Одна группа, в основном мужчины среднего возраста, открыто сомневалась в её стойкости: новая – значит слабая, новая – значит риск.

Разногласия нарастали по мере того, как Дарина становилась видимой частью общей работы. Однажды утром у колонки вспыхнул спор: старый воротник Карас, который видел много смен лидеров и ещё больше обмана, заявил, что приходит слишком много «пришлых» и что ресурсы тают. Его слова нашли отклик у тех, кто помнил случаи, когда новые волны приносили болезни, внутренние ссоры и измену прежних договорённостей.

– Мы держим город для своих, – сказал Карас, поднимая голос. – Не для того, чтобы расточать запасы на неизвестность.

Лев слушал. Его лицо оставалось безмятежным, но в глазах горели мысли. Голос его был тихим, когда он обратился к общине:

– Мы не можем жить, закрыв глаза на то, что мир меняется. Если закрывать ворота, мы умрём внутри своих стен. Но и принимать каждого без проверки – значит распылять ресурсы. Сохранять баланс – наше правило. Внутри этого правила и зрела моральная дилемма Льва: безопасность или надежда. Он понимал цену каждого поступка. Когда нужно было отправить людей на рискованную вылазку за медикаментами, он давал расчёт – кто вернётся, кто останется, и какая будет выгода. Но в ночи он часто стоял у фортификаций и слушал редкие разговоры о детях, которые могли бы быть спасены, если бы община открыла ворота незнакомцам. В его голосе были оттенки жесткости, но и легкая грусть – понимание, что власть налагает на него не только решения, но и одиночество в их принятии.

Мира приходила к нему иногда и говорила просто: «Нельзя всё держать в уме одному». Он улыбался, и в улыбке пряталась усталость.

Когда ресурсные журналы стали показывать, что запасы фильтров и топлива снова на пределе, Лев созвал совет. Люди толпились вокруг, слушая пункты и цифры, потому что жизнь здесь измерялась не риторикой, а литрами и килограммами.

– Север, – сказал Лев в конце. Его голос натянулся и стал конкретным. – На север идут реки. Я видел карты до зимы. Там ещё могут быть остатки комплексов – лабораторий и насосных станций. Если найдём источник воды и технику, мы сможем обеспечить не только себя, но и договориться с другими общинами. Это риск. Но это шанс. Он разложил карту, на которой были отмечены предполагаемые маршруты и важные точки: старая научная база, станция очистки, несколько заброшенных городков вдоль реки. В ответ на его слова поднялся шёпот – страх и возбуждение переплетались.

Дарина слушала, прижимая к груди записной листок, который ей выдали в хозяйственной. Внутри неё снова завибрировало любопытство, но к нему примешивался новый страх: миссия означала дальнюю дорогу и опасности, о которых она только училась читать в лицах и следах. Она понимала также: если Лев решится идти на север, то это будет не просто шаг за ресурсом – это шаг в новую полосу риска, где община может либо вырасти, либо сломаться.

Ночью, когда огни дежурных гасли, а патрули уходили дальше по периметру, Лев подошёл к краю укрепления и посмотрел на звезды. Их было мало, но одна – особенно яркая – как будто указывала путь. Он сложил руки на груди и прошептал, скорее себе, чем кому‑то ещё:

– Надежда – она не знает, что такое осторожность. Но если её не подпитывать, она меркнет. Мы не вправе позволить ей умереть, даже если придётся платить цену.

Дарина лежала в своём новом бараке и думала о смысле этих слов. Голос Льва оставался в голове, как ритм новой жизни: то хладнокровный расчёт, то горящая в нём хрупкая надежда. Она знала, что скоро придётся выбирать: оставаться в безопасном круге или идти с ними на север, в поисках воды, науки и, возможно, будущего.

Глава 4. Шрамы прошлого

Ярослав сел у костра как всегда – с той лёгкой застенчивостью, которую не скрыть даже под уликой суровости. Дарина сидела рядом; между ними лежал чугунок с редкой похлёбкой, и пепел от огня рисовал на лице мужчины тени, делающие черты ещё более резкими.

Ночью, когда вокруг стало тихо и только дежурные шаги сливались с треском дров, Ярослав решил поделиться фрагментами своей прошлой жизни. Он говорил неохотно, словно выкладывал чужой рассказ, но слова были полны ран.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.