# Симулятор идеалов

Anna Zhem

В недалеком будущем, столкнувшись с непреодолимыми социальными разногласиями, инженер Кэлен, разочарованный неудачами логики в разрешении человеческих конфликтов, присоединяется к амбициозному проекту Института неоэтики "Симпозиумы". Этот продвинутый симулятор позволяет создавать захватывающие виртуальные общества, каждое из которых построено на едином бескомпромиссном идеале: абсолютной справедливости, неограниченной свободе, всеобщем счастье или коллективном разуме.

© 2025 [ANNA ZHEM]

Все права защищены.

Ни одна часть данной книги не может быть воспроизведена или передана в какой-либо форме и каким-либо способом – электронным, механическим, с помощью фотокопирования, записи или любого иного способа хранения и передачи информации – без предварительного письменного разрешения правообладателя.

Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также событиями, являются случайными.

## Глава 1. Тяжесть реального мира

Город был памятником раздробленному прогрессу. Из окна своего двадцать третьего этажа в Институте неоэтики (NEI) Кэйлен мог видеть неровные грани общества. Район Блестящих шпилей, где автономные дроны-доставщики сновали мимо офисов с бриллиантовыми стеклами, находился в пяти минутах езды на электричке от Шлакоблочного кольца, района, где "зоны свободной воли" превратились в нерегулируемые рынки и бандитские разборки. Оба они регулировались одной и той же универсальной хартией, но жили с разницей в столетие.

Кэйлен провел рукой по своему усталому лицу, чувствуя, как на коже остаются следы двенадцатичасовой рабочей смены. Он был инженером, человеком, который верил в элегантную простоту хорошо сконструированной системы. Он строил мосты, оптимизировал транспортные потоки, проектировал самокорректирующиеся энергетические сети – задачи с четкими переменными и разрешимыми уравнениями. Но общество? Общество было дифференциальным уравнением с бесконечным числом неизвестных, каждое из которых – противоречивое человеческое сердце.

Последние шесть месяцев он консультировал Глобальный совет по примирению (GRC). Само название казалось жестокой шуткой. Их последняя инициатива "Синергетическое сосуществование" была сорвана за неделю. Остериане отказались делиться своими технологиями глубоководного земледелия, назвав их "важным культурным достоянием". Земные синоды не приняли фильтры для очистки воды, разработанные остерианами, сославшись на то, что духовную ценность имеет только "природная, необработанная вода". Каждое разработанное им решение – алгоритм справедливого распределения, нейтральная платформа для обмена ресурсами – наталкивалось на стену несовместимых ценностей. Логика была бесполезна против веры.

– Ты выглядишь так, словно подсчитываешь энтропию собственной души, Кэйлин, – произнес чей-то голос, растягивая слова.

Доктор Арис Торн, глава NEI и архитектор их текущего проекта, прислонился к дверному косяку. Торн был философом, ставшим ученым-когнитивистом, чьим умом Кэйлин одновременно восхищался и боялся. Там, где Кэйлин видел проблемы, Торн видел парадоксы; там, где Кэйлин видел решение, Торн видел более глубокую, неразрешимую истину.

Кэйлен отодвинулся от окна. – Я вижу, что пять миллиардов единиц иррациональности не способны к самокоррекции, Арис. Мы можем спроектировать термоядерный реактор, имитирующий солнце, но мы не можем заставить две разные группы договориться о едином правиле дорожного движения.

Торн сухо, академично усмехнулся. – Это, мой дорогой инженер, и есть истинное определение человеческого состояния. И именно поэтому мы создаем "Симпозиумы".

Кэйлен подошел к центральной консоли, представляющей собой широкую дугу из стекла с квантовой гравировкой и охлаждающего хромита. На главном экране пульсировала неактивным светом схема сложной нейронной сети. Симпозиум – симулятор идеального общества. Кэйлин потратил два года на создание математической основы: вычислительной мощности, аксиоматического механизма, который мог бы моделировать взаимосвязанные действия миллиардов людей. Но именно работа Торна придала ей душу: это обширная библиотека всех моральных кодексов, всех правовых систем, всех зафиксированных культурных норм от древней истории до наших дней.

"GRC хочет получить проект, Арис", – сказал Кэйлен, постукивая по экрану. "Они хотят единую, универсальную операционную систему для человечества. Идеальное общество".

"И мы собираемся показать им, почему это благородное стремление невозможно", – ответил Торн, и его глаза заблестели. "Мы создаем не утопию, а горнило идеалов. Мы проведем симуляции, основанные на абсолютных, бескомпромиссных принципах. Мир абсолютной справедливости. Мир абсолютной свободы. Мир, где счастье – единственный показатель."

Кэйлен почувствовал, как под его цинизмом скрывается неожиданный всплеск интеллектуального возбуждения. Его программистский ум включился. Это была самая сложная задача по отладке.

"И я назначенный испытуемый", – заявил Кэйлен, задав вопрос, скрытый в наблюдении. Симпозиум представлял собой захватывающую, полностью сенсорную симуляцию. Для этого не нужны были данные; нужен был человек-наблюдатель, чтобы ощутить последствия, моральный вес, который алгоритмы не могли оценить количественно.

"У вас идеальный ум для этого", – просто сказал Торн. "Вы жаждете порядка, и хаос вас расстраивает. Вы, по сути, верите, что ответ должен быть. Вы будете нашим исследователем, который погрузится в самое сердце парадоксов. Мы называем это "Нисхождение аксиом".

Торн указал на встроенную в пол капсулу, гладкую и пугающе стерильную. "Первая симуляция готова. Мы начинаем с основы всех гражданских устремлений – справедливости. В частности, утопия равного распределения ресурсов и беспристрастного закона. Никакого голода, никакого неравенства, никакого субъективного принуждения. Чистое, холодное, совершенное правосудие."

Кэйлин посмотрел на капсулу. Реальный мир – мир бесконечных споров, голодающих детей рядом с позолоченными башнями и бессильной ярости из—за тысячи провалившихся политических решений – казался ему невыносимо тяжелым. Он тосковал по чистой, предсказуемой логике уравнения. Возможно, только возможно, виртуальный мир мог бы предложить ясность, в которой отказывала реальность.

"Что мне искать?" Спросил Кэйлин, уже направляясь к капсуле.

"Обратите внимание на трения", – инструктировал Торн. "Где начинает работать идеальная машина? Когда вы устраняете несоответствия, где возникают новые конфликты? И помните, Кэйлен: логика может возводить стены, но не может выбирать, что будет внутри".

Кэйлин лег на прохладную поверхность имитационной кушетки, и корона с нейронным интерфейсом опустилась ему на виски. Капсула закрылась с тихим шипением. Он закрыл глаза, готовый променять неразрешимый хаос материального мира на разрешимый – или, по крайней мере, объяснимый – хаос виртуального.

Запускаю симуляцию Альфа: Утопия справедливости…

## Глава 2: Геометрия справедливости

В тот момент, когда сознание Кэйлена погрузилось в симуляцию, тяжелое, хаотичное давление реального мира исчезло. Он стоял на площади, вымощенной нейтральным, матово-серым полимером, который, казалось, поглощал весь резкий свет. Температура воздуха идеально регулировалась, и в нем чувствовался слабый, чистый аромат – ни природы, ни промышленности, просто оптимальный воздух.

Он опустил глаза. На нем была одежда из такой же нейтральной ткани. Вокруг него возвышался город Аксиома в безупречных, логичных формах: здания в форме перевернутых конусов и идеальных кубов, все геометрически точные. Не было ни рекламных щитов, ни рекламы, ни роскошных автомобилей. Транспортировка осуществлялась по эффективным, бесшумным каналам, встроенным под тротуар.

На экране периферийного зрения пульсировала информация, видимая только ему через нейронный интерфейс: Аксиома моделирования 1: Справедливость = Абсолютное равенство в распределении ресурсов и беспристрастный закон.

Кэйлин почувствовал прилив профессионального удовлетворения. Это была искусственно созданная среда. Здесь никто не мог копить, эксплуатировать или подкупать. Каждому жителю Аксиомы был присвоен Универсальный ресурсный кредит (URC), который ежедневно пополнялся и был достаточным для комфортного проживания, разнообразного питания и доступа ко всем основным услугам. Никто не мог купить что—то "лучше", чем кто-либо другой, потому что "лучшего" не существовало – только "другое" в рамках установленных параметров.

Мимо прошла женщина с безмятежным, но пустым выражением лица. В руках у нее был тонкий стандартный фолиант.

"Извините", – сказал Кэйлин, и его голос показался странно громким в этой тихой обстановке. "Я здесь новичок. Не могли бы вы сказать мне, где находится главный распределительный центр?"

Женщина остановилась, ее тело было спокойным и покладистым. "Город функционирует на основе распределительного центра. Все потребности удовлетворяются с помощью ближайшего модуля-концентратора. У нас нет ничего "основного", так как это подразумевает ненужную иерархию. Ваш URC определяет размер вашего пособия, а не вашу близость к централизованному учреждению". Ее тон был вежливым, информативным и совершенно лишенным теплоты.

"верно. Децентрализованная, – пробормотал Кэйлен, сразу поняв логику разработки. Централизация создает препятствия и потенциальное неравенство во власти. Распределенные системы поддерживают равенство.

Следующий час он посвятил изучению блюд. Блюда, предлагаемые в узловом модуле, были насыщены питательными веществами и подобраны с учетом индивидуальных особенностей организма, но в них отсутствовали какие-либо вариации для кулинарного удовольствия – специи, редкие нарезки или сложное приготовление. Искусство было геометрическим и нерепрезентативным, его демонстрировали в общественных местах, чтобы "стимулировать абстрактное мышление, сводя к минимуму эмоциональную предвзятость". Жилье было одинаковым по размеру и функциональному назначению, отличаясь только кодом местоположения.

Здесь царил мир. Кэйлен не видел ни конфликтов, ни агрессии, ни отчаяния. С чего бы это? Все основные потребности были удовлетворены. Риск кражи был равен нулю, поскольку ни один ценный предмет не был уникальным или редким. Уровень преступности, который он обнаружил в общедоступной базе данных, был статистически равен нулю целых и десятых долей секунды.

Вот и все, подумал он. Схема.

Но по мере того, как первоначальное удивление угасало, на смену ему приходило тревожное ощущение: застой.

Он наблюдал за двумя детьми в регулируемой игровой зоне. Они делили стандартный набор строительных блоков, по очереди, не споря, но и не смеясь. Их взаимодействие было протоколом сотрудничества, а не спонтанным выражением радости.

Кэйлен получил доступ к журналам данных граждан. Данные подтвердили его наблюдение: эмоциональная дисперсия была крайне низкой. Ожидаемая продолжительность жизни была высокой, физическое здоровье – идеальным, но показатели "страсти", "драйва" и "спонтанности" оставались на прежнем уровне.

Он подошел к мужчине, ухаживавшему за небольшим, строго охраняемым общественным садом – эстетическая обязанность, возложенная на него на неделю.

"Вам нравится заниматься садоводством?" Спросил Кэйлен.

Мужчина остановился, подняв на него знакомый нейтральный взгляд. "Удовольствие – это субъективное эмоциональное состояние, которое может привести к предпочтению одного вида деятельности другому, более социально выгодному. Я считаю, что процесс аэрации почвы и сбалансированности питательных веществ удовлетворителен и полезен для коллективной эстетики".

"но… что вы мечтаете создать? Новый сорт цветка? Другая цветовая палитра?" Настаивал Кэйлен.

Мужчина моргнул один раз. "Цвет и напряжение определяются оптимизированным эстетическим алгоритмом, который рассчитывает максимальное успокаивающее воздействие на глазной нерв. Отклонение от правил означало бы неэффективность. Моя функция – выполнять предписание".

Кэйлен почувствовал озноб, который не имел ничего общего с идеальным климат-контролем. Он понял, что справедливость была достигнута путем устранения желаний. Когда все результаты абсолютно нейтральны, пропадает стимул стремиться, творить, хотеть чего-то конкретного. Совершенная система породила амбиции, двигатель человеческих перемен и, зачастую, конфликтов.

Он удалился в стандартную нишу для отдыха, пытаясь справиться с когнитивным диссонансом.

Справедливость – это идеальный баланс сил. Но что может подтолкнуть что-либо вперед, если нет даже небольшого дисбаланса?

Он обратился к философской библиотеке симуляции в поисках противоречий. Он нашел сильно отредактированный документ об "инциденте с отклонением", произошедшем десятилетия назад во внутренней временной шкале моделирования. Основным законом Axioma была всеобщая беспристрастность. Каждое решение, от распределения ресурсов до разрешения споров, должно было пройти проверку на непредвзятость.

Но что, если закон действительно беспристрастен, но в корне несправедлив по отношению к человеческому духу?

Он почувствовал глубокую философскую усталость. Физические конфликты в реальном мире были беспорядочными и громкими. Конфликты здесь были молчаливыми, внутренними и моральными. Ему нужно было найти скрытые противоречия, о которых предупреждал его Торн. Конфликт был не между людьми, а между Идеальным Законом и грязной реальностью человеческой натуры.

Он решил, что ему нужно нарушить правило. Не для того, чтобы вызвать хаос, а чтобы посмотреть, как система и люди внутри нее отреагируют на личный выбор, а не на общественный мандат.

Его взгляд остановился на маленьком гладком камешке, природной речной гальке, которая лежала на краю тротуара, – единственном кусочке хаоса идеальной геометрии. Предмет, не представляющий особой ценности, но уникальный.

Он наклонился и поднял его.

## Глава 3. Моральный вес камешка

Кэйлен держал в руке маленький речной камешек. Он был гладким, прохладным и совершенно бесполезным. Он не обладал ни ценностью, ни функциональным назначением и полностью выходил за рамки оптимизированного эстетического алгоритма. Короче говоря, это было отклонение от нормы.

Он испытывал странную смесь возбуждения и ребяческого проступка. Сам факт того, что он взял этот предмет в руки, был своего рода заявлением.: Я выбираю этот предмет, потому что он мне нравится, а не потому, что система предписала его необходимость. Он опустил камешек в глубокий внутренний карман своей нейтральной одежды – акт личного накопления.

Он ждал сигнала тревоги, роботизированных подразделений охраны или немедленного отключения системы. Ничего.

Остаток дня Кэйлин изучал Аксиому, и крошечный геологический секрет ощутимым грузом лежал у него в кармане. Он сидел в публичной библиотеке, где все материалы для чтения были научно-популярными, историческими или чисто техническими – никаких романов, никакой спекулятивной беллетристики, поскольку они содержали "непроверяемые эмоциональные конструкции". Он пытался сосредоточиться на совершенной математике городской электросети, но его мысли постоянно возвращались к камню.

Отсутствие немедленной, агрессивной реакции говорило само за себя. Система была создана не для наказания за мелкие кражи, а для их предотвращения путем устранения дефицита. Его действия были настолько незначительными, настолько несущественными с экономической точки зрения, что при первоначальном программировании симуляции это не было отмечено.

Но Кэйлин знал, что закон Аксиомы – это всеобщая беспристрастность. Все граждане равны перед законом, и этот закон предписывает, чтобы вся нераспределенная общественная собственность оставалась нераспределенной, то есть доступной для всех и никому не принадлежащей. Взяв камень, он фактически удалил незначительную часть общей среды из общего пользования.

На следующее утро начались трения.

Он подошел к узловому модулю, чтобы получить свою ежедневную выплату за ресурсы. Цифровой интерфейс, обычно мгновенный, приостановился. На экране появилось единственное вежливое уведомление:

ВНИМАНИЕ: РАСПРЕДЕЛЕНИЕ РЕСУРСОВ ОЖИДАЕТ ПЕРЕСМОТРА. ПРОТОКОЛ О БЕСПРИСТРАСТНОСТИ АКТИВИРОВАН.

Мгновение спустя к нему приблизилась фигура в нейтральной одежде чуть более темного оттенка. Это был представитель органа, контролирующего беспристрастность, – сотрудник правоохранительных органов. У них не было оружия; в руках у них был маленький плоский планшет с данными.

"Гражданин Кэйлен", – сказал представитель регулирующего органа, и его лицо было таким же бесстрастным, как и у садовника. "В секторе 4-В было обнаружено отклонение в экологических данных. В частности, с тротуаров общего пользования была удалена одна единица неклассифицированного эстетического материала".

Кэйлен изобразил замешательство. "Неклассифицированный эстетический материал? Я не понимаю, что вы имеете в виду".

"Мы имеем в виду полированные речные отложения, которые в настоящее время находятся в вашем распоряжении", – заявил представитель регулятора ровным, монотонным голосом. "Согласно коду аксиомы 4.1-Дельта, изъятие несекретной государственной собственности представляет собой акт создания неравенства в ресурсах".

Кэйлен вытащил камешек. В его руке он выглядел абсурдно незначительным. "Это? Это камень. Это не имеет никакой ценности".

"Его ценность не имеет значения", – немедленно возразил регулирующий орган. "Если его удаление было разрешено для одного, оно должно быть разрешено для всех. Если миллион граждан уберут миллион камней, эстетическая среда коллективного пользования будет явно ухудшена для остальных. Вы, отдавая предпочтение личным предпочтениям перед общественным доступом, создали дефицит одного из них".

Кэйлин невольно восхитился этой чистой, холодной логикой. Суть закона заключалась не в размере правонарушения, а в нарушении принципа. Правосудие здесь представляло собой идеальную геометрию, где даже песчинка, попавшая не на свое место, могла привести к системному сбою.

"Итак, каковы последствия?" Спросил Кэйлин.

"Последствия должны быть компенсационными", – пояснил регулятор. "Чтобы восстановить беспристрастность, мы не можем просто забрать камень, поскольку это было бы актом конфискации. Мы должны уравновесить чашу весов. Вы создали временное неравенство, забрав неклассифицированный актив. Таким образом, ваш кредит на получение универсальных ресурсов будет уменьшен на минимально возможную единицу – 0,0001 крон – чтобы компенсировать коллективу частичную потерю доступа к окружающей среде."