# Vita damnata

Л. Гаатвин

Она стала монстром, чтобы выжить. Теперь ей предстоит выбрать, кем остаться.

Двести лет назад Анну сожгли на костре. Но она проснулась – вампиром, обреченным на вечную борьбу со «зверем» внутри, жаждущим крови.

Хрупкое равновесие рушится, когда она встречает майора Иванова – копию её погибшего возлюбленного. Он расследует дело о таинственной секте, убивающей блондинок, и уверен: Анна – ключ к разгадке.

Так и есть. «Послушники Времени» идут по её следу. Их ритуалы и вся их вера основаны на утерянном дневнике инквизитора – того самого, что отправил Анну на костер. Когда-то она даровала ему бессмертие в порыве мести, а теперь его записи вдохновляют новых убийц.

Сможет ли Анна, сражаясь с демоном внутри, помочь Иванову и остановить угрозу? Или её «зверь» увидит в майоре легкую добычу и уничтожит единственного, кто заставил ее чувствовать себя живой?

## Глава 1

Вечная жизнь. Бессмертие. Люди говорят об этом так, будто понимают, что это такое. Будто у них есть выбор – умереть или продолжать жить. День за днём, год за годом, век за веком.

Я сидела за барной стойкой модного ночного клуба. Глухой грохот басов казалось, вытеснял сам воздух, а стробоскопы, словно в припадке, выхватывали из кромешной тьмы обрывки лиц, блеск потной кожи, затуманенные взгляды. И в этом шуме был свой порядок, свой симфонический хаос, за которым я наблюдала, как зритель со своим вечным билетом.

Мою грудь стянул корсет, а бедра скрывал тонкий лоскут шелковой ткани. Мои голубые глаза выхватили в толпе юных тел молодую девушку, сидящую за столиком в VIP-зоне.

Охота началась.

Ведь я, в отличие ото всех, кто прожигал эту ночь под громкую музыку и звон бокалов, действительно бессмертна. Но всё имеет свою цену. Чтобы жить вечно, мне нужно питать свое тело чужой кровью.

Да, я – вампир. Нежить, кровопийца, упырь, вурдалак. Я существую так уже два века. Охочусь, пью кровь и продолжаю жить.

Я смотрела на свою жертву, не отрываясь, не замечая ничего вокруг. Девушка купалась в своих планах на будущее; она знала до часа, где будет через неделю, с наивным трепетом беспокоилась о поездке на море через полгода. А в следующем году она намеревалась выйти замуж. Девушка радостно показывала подруге фотографию белого платья на телефоне, и её пальцы скользили по экрану с той бережностью, с какой я, кажется, прикасалась к лицу возлюбленного в веках, давно превратившегося в прах. Моя жертва была свято уверена, что всё это – свадьба, море, бесконечная череда завтрашних дней – непременно с ней случится. Она не допускала и тени мысли, что её хрупкий мирок может рассыпаться в пыль за одно мгновение, за один мой вздох. Она вела себя так, будто смерть обойдёт её стороной. И в этой слепой уверенности таилась та самая сладость, которую я чувствовала на расстоянии, словно запах спелого плода.

Яркий свет стробоскопа выхватил её улыбку. Девушка была счастлива от самого предвкушения будущего, смаковала его сладкий вкус. Будущее, в котором всё хорошо и безопасно.

Этот вкус не растает, пока я не выпью её жизнь до последней капли.

Я сделала глоток терпкого, тягучего напитка. Легенды врут. Я могу жить как обычный человек: есть, пить, заниматься любовью. Никто не догадается о моей природе, лишь прикоснувшись к моей коже или заприметив мою улыбку. Нет никакого свечения в глазах, ожогов от серебра – только лёгкая изжога от чеснока. Я такая же, как они, но только я знаю, точно знаю, что такое бессмертие. И это знание было тяжёлым, как свинцовый плащ, наброшенный на плечи, невидимый для всех.

Внезапно мою жертву заслонила фигура. Парень с короткими белыми волосами опёрся на барную стойку рядом со мной и жестом подозвал бармена. Его улыбка была слишком широкой, а взгляд – слишком пристальным.

– Привет, малышка! – его голос пробивался сквозь грохот басов.

Я медленно провела взглядом по его фигуре: потёртые джинсы, майка, прилипшая к накачанному торсу, пряжка ремня в виде орла, смотрящего мёртвыми глазами. Он поигрывал мускулами, пытаясь произвести впечатление. Во мне что-то ёкнуло – не интерес, а скорее холодное любопытство хищницы, заметившей, что добыча сама идёт в руки.

Я сделала ещё один глоток, оставив след красной помады на краю бокала.

– И тебе привет, – ответила я, запустив руку в свои светлые волосы, и прядь легла прямо в ложбинку на груди.

– Ты тут одна? – Он взял из рук бармена стакан темного пива.

– Одна, – я провела острым ноготком по ножке бокала.

Блондин следил за движением моей руки, украдкой бросая взгляд на грудь, сжатую корсетом.

– Могу я тебе купить выпить? – Он улыбнулся ещё шире, и на его щеке проступила глубокая ямочка.

Я пожала плечами и закинула ногу на ногу.

– Давай.

Музыка нарастала. Девушка поднялась из-за столика, услышав любимую песню. Она двинулась к танцполу, медленно покачивая бедрами в такт электронному хиту, унося с собой свой хрупкий мирок планов. Я проводила её взглядом с лёгким сожалением – охота была отложена, но не отменена.

Бармен поставил передо мной ещё один бокал, до середины наполненный прозрачным напитком. Парень – он назвался Сергеем – смотрел с ожиданием. Подхватив бокал пальцами, я чуть улыбнулась и сделала глоток. Вкус был странным, с горьким привкусом на задней стенке горла. Я списала это на дешёвый алкоголь.

Сергей удовлетворенно кивнул и сел рядом на высокий барный стул. Он говорил, говорил и говорил. Я не слышала и половины, его слова были пустышками, назойливым жужжанием, которое тонуло в рёве музыки. Я неотрывно смотрела на людей на танцполе, которые жались друг к другу, двигаясь на одном месте.

Сергей покосился на меня, потом на часы на запястье.

«Неужели он куда-то спешит?»

– …Я тебя спросил, часто ли ты тут бываешь, – крикнул Сергей мне прямо в ухо, нависая надо мной. Я чувствовала его запах: розовый перец, смола, ирис, ваниль, мускус, амбра. Что-то еще… что-то знакомое. Благовония… И вдруг, сквозь этот парфюмерный коктейль, я уловила знакомую ноту – запах страха. Не моего. Его. Это было странно.

Я кивнула и опустошила бокал. Перевела взгляд с танцпола на блондина. Он был красив, это бесспорно. Ямочка на подбородке, как у героев старого Голливуда, широкая челюсть, пухлые губы, прямой нос и серые глаза. Сергей облокотился на стойку и смотрел на меня пристально.

Улыбка сошла с его лица.

Серые глаза. Они словно гипнотизировали меня. На секунду мне показалось, что я не могу пошевелиться. Оцепенение, потеря контроля. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Я почувствовала ловушку. Не физическую, а химическую. Этот напиток… в нём было что-то не то.

Бармен отвернулся и отошёл в другой конец стойки. Сергей резко схватил меня за плечо, впиваясь пальцами в кожу, и стащил с барного стула. Ноги не слушались. Моя голова безвольно упала на грудь блондина.

«Ты устала, пойдём подышим», – Он прижал меня к себе и потащил к выходу. Я пыталась возмутиться его бесцеремонностью, но не могла вымолвить ни слова.

Мы протиснулись сквозь толпу извивающихся в танце людей. Музыка гулко отдавалась в моей голове, ритмичным боем барабанов. Гнев, острый и ядовитый, поднимался во мне, но тело было ватным, непослушным.

Он думал, что охотится на меня. Как же он ошибался.

Мы вышли на улицу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Крики пьяных, звук разбитого стекла об асфальт. Сергей, пыхтя, поволок меня вглубь переулка, подальше от света. Он свистнул. С другой стороны улицы рыкнул двигатель, и фары ослепили нас.

– Лёха, отгони машину подальше! – крикнул Сергей водителю. Изо рта у него шел горячий пар, а вена на шее напряглась, пульсировала. Мне хотелось прикоснуться к ней губами.

Сергей крепче прижал меня к себе.

Холодно. Меня пробрал озноб. Я знала, что это значит. Моя природа, та самая, что он хотел усыпить, просыпалась. Моя сила, хотела я того или нет, рвалась наружу, готовая обнажить клыки. Ярость была лучше любого противоядия.


Серёжа, милый, ты всё сделал за меня. Благодарю.


Мои руки, ещё секунду назад бессильные, сомкнулись на его талии с силой стального капкана. Раздался приглушённый хруст. Блондин взвыл и попытался оттолкнуть меня. Я запрокинула голову; его взгляд – Сергей в ужасе метался в моих цепких руках. Я прижала его ещё сильнее и вонзилась зубами в пульсирующую артерию. Он вскрикнул, стукнул меня кулаком наотмашь. Я оторвала кусок тонкой кожи с его шеи. На моих губах – его кровь. Я облизнулась, смакуя во рту металлический привкус. Моё сердце бешено стучало, заглушая своим боем все звуки вокруг, задавая ритм моим движениям. Мной управляли инстинкты; «зверь» внутри меня взял верх. И он был голоден.

Прости, Сергей, но ты был обречён. Даже если бы я захотела, я не смогла бы остановиться.

Я вскарабкалась на блондина, словно по дереву. Он крутился на месте, пытаясь скинуть меня. Из машины выбежал его подельник. Лёха схватил меня за волосы и с силой рванул на себя. Я не чувствовала боли. Я не чувствовала ничего, кроме жажды и всегда приходящего с ней вожделения. Мои острые ногти впились в спину Сергея. Я снова прокусила его шею. Испуганный вздох. Поток тёплой крови. Я пила и не могла напиться, высасывала каплю за каплей его кровь, его жизнь. Сергей повалился на колени, безвольно суча руками в воздухе. Лёха осыпал меня градом тумаков – по голове, спине, рёбрам.

Последние удары сердца блондина – сильные, громкие. Сергей так отчаянно хотел жить.

Я оторвалась от его шеи и повернулась к подельнику окровавленным лицом.

Лёха опешил, попятился к машине. Но было поздно.

Я грубо рванула его за рубашку, оторванные пуговицы отскакивали от моего лица. Я прижала Лёху к себе, припала губами к его потной шее, прокусила зубами смуглую кожу. Он замер, словно мышь, боящаяся движения хищного кота. Через мгновение всё было кончено. Его сердце остановилось почти мгновенно – не от ран, а от невыносимого ужаса. Лёха рухнул на асфальт.

Тишина. Только моё тяжёлое дыхание и далёкий гул города. Жажда утихла, сменившись приятной тяжестью в конечностях. Я вытерла губы тыльной стороной ладони, поправила сбившийся корсет, присела на бездыханное тело Лёхи и ухмыльнулась своему ужину.

«Не ожидали, мерзавцы? Ваша отрава лишь разожгла аппетит.»

Мерзкие отравители. Со сколькими они проделывали этот трюк с напитком? Я пожала плечами. Эти двое мне уже не ответят.

Я встала, отряхнулась и поправила юбку. Надо было подумать, что делать с телами. В наше время нельзя так просто оставлять их на улице. Полиция, медики – они сильно усложняют жизнь. Огляделась. Тёмный, грязный тупик с парой мусорных баков. Нет, тела найдут с рассветом. Заглянула в машину. Ключи в зажигании. Работа предстояла грязная, но рутинная. Багажник вместил обоих. Удивительно, как возрастают мои силы после такой плотной трапезы. Я чувствовала, как по венам растекается новая энергия, горячая и могущественная.

Я устроилась за рулём, откинулась на сиденье. Взглянула на торпеду – на часах было три ночи. Я успевала доехать до Романа, разделать тела Сергея и Лёхи, закопать их останки где-нибудь на пустыре. Роман мне в этом поможет – он мой вечный, в прямом смысле слова, должник.

Я положила руки на руль, медленно тронулась и выехала из тупикового переулка.

У входа в клуб стояли две девушки, курили, выпуская дым в пурпурное небо.

Повезло тебе сегодня, будущая невеста. Верь в своё бессмертие, смакуй завтрашний день, строй планы, мечтай, предвкушай. И молись, чтобы наши пути больше не пересеклись. Ведь моё бессмертие требует вечной цены.

## Глава 2

Клиника Романа стояла в самом сердце города. За строгим фасадом из тёмного камня скрывался неприметный и молчаливый дом, как и его хозяин. Роман купил старый, полуразрушенный особняк и капитально вложился в реставрацию. На первом этаже он открыл частную медицинскую практику, а на втором прозябал свою обычную бессмертную жизнь за просмотром телесериалов и чтением художественных книг. Пациенты никогда не задавались вопросом, почему их лечащий врач всегда принимает вечером. Главное для них было то, что Роман был одним из лучших хирургов города.

«Очень умно, Роман, – пронеслось у меня в голове. – У тебя всегда в доступе кровь для переливания, а твоё личное кладбище, хоть и расширявшееся с каждым годом, ни у кого не вызывало подозрений».

Роман никогда не убивал здоровых людей; он дарил «милосердие», как он сам это называл, людям, что медленно чахли от неизлечимых болезней. Иногда пациенты сами, измученные до последнего предела, просили подарить им смерть, настолько они страдали от невыносимых болей. Роман сам писал заключения о причинах смерти и тут же отправлял тела на кремацию.

Я бесшумно подкатила к дому со стороны двора и коротко посигналила фарами. Спустя пару напряжённых секунд, штора дёрнулась, и в окне второго этажа появилось бледное, вытянутое, худое лицо. Мой старый враг, мой старый друг, мой должник и мой спаситель.

Через мгновение в стекло машины постучал Роман и сразу же открыл дверь с моей стороны. Предрассветный воздух, пахнущий сыростью и лекарствами, ворвался в салон.

– Здравствуй, Анна, – голос хирурга был тих и смиренен, но в его глазах читалась привычная усталость. – Чем обязан?

– У меня тут два тела. Нужно избавиться, – я расплылась в самой лучезарной улыбке, которую только могла изобразить, ощущая, как от этой гримасы ноют скулы.

– Анна… – Роман тяжело вздохнул и беглым, профессиональным взглядом оглядел машину. – Багажник?

Я кивнула. Роман без единого усилия, с неестественной для его тщедушного телосложения силой, подхватил тонкими руками трупы и скрылся с ними в тёмном проёме двери. Я нетерпеливо постучала ноготками по рулевому колесу, раздумывая, зайти ли к хирургу в гости. Четыре часа ночи, до рассвета оставался какой-то час. Я могла бы успеть заехать к Георгию и оставить у него тачку, вручить ушлому автомобильному мастеру немного деньжат и быть полностью уверенной в том, что к утру от машины не осталось бы и следа. До автосвалки было ехать сорок минут, спешить – нельзя. Двадцать первый век, на каждом перекрёстке камеры, а значит, я точно не успела бы вернуться в своё логово до восхода солнца.

Пережидать дневной свет – та ещё морока. Если не успеть найти нормальное укрытие, мои инстинкты прикажут моему телу окопаться в земле. Поглубже. Не хотелось бы опять пугать народ эффектным и грязным появлением на закате, словно восставшая из мёртвых из глупых ужастиков для подростков. А ещё мне до жути не нравилось просыпаться, покрытой грязью, с мокрыми кореньями, застрявшими в волосах. И эти ужасные земляные черви, которые так и норовят заползти в уши и ноздри.

От одной мысли об этом меня всю передёрнуло от омерзения.

Я быстро осмотрелась. Пожалуй, можно оставить машину на день здесь, в закрытом от посторонних и густо заросшем палисаднике у дома Романа. А вечером, когда стемнеет, отогнать тачку на утилизацию.

Решив больше не медлить, я крутанула руль и запарковала чужой автомобиль в тени у самого ствола молодого деревца.

Прежде чем войти в дом, я дотошно осмотрела салон автомобиля, заглянула в бардачок, провела рукой по заднему сидению. Странно, но машина была на удивление чистая, словно из салона: никаких личных вещей, неоплаченных счетов или квитанций, бутылок с водой или упаковок от жевательной резинки. Не было даже банальных солнцезащитных очков или зонта. Я пристально взглянула на коврики – идеально чисто, ни пылинки, никаких грязных следов от подошв обуви. Что-то внутри настойчиво приказывало мне быстрее избавиться от этой странной машины, что-то холодное и тревожное сжималось в груди, шепча: «Мчись со всей прытью в автомастерскую, разбери и расплющи под прессом этот новёхенький кусок металла и пластика». Я внутренне отмахнулась от этого чувства. «Позже», – строго сказала я себе. Сначала мне надо избавиться от тел. Никогда нельзя оставлять после себя трупы.

Я зашла в дом с чёрного входа и тут же споткнулась о целую кипу книг. Роман мог за одну ночь прочитать несколько толстенных томов своей любимой художественной фантастики. Я всегда поражалась скорости его чтения. Что уж греха таить, даже с мистической силой внутри, я продолжала читать почти по слогам, как и была обучена во времена, когда ещё была смертной. Я огляделась, давая глазам привыкнуть к глубокому сумраку. Из-под двери медицинского кабинета узкой полосой пробивался яркий свет – Роман уже возился в операционной. Я осторожно потянула ручку двери на себя и чуть помедлила, затаив дыхание. Сердце, давно привыкшее молчать, словно замерло в груди. Я опасалась увидеть уже расчленённое тело на металлическом столе. Что у моего бессмертного хирурга было не отнять – работал он быстро и без лишних вопросов.

Роман стоял рядом с хирургическим столом. На блестящей металлической столешнице лежало тело блондина. Его серые глаза были широко распахнуты, устремлённые в слепящий свет лампы, а рот застыл в беззвучном крике. Его подельник, Лёха, покоился на полу, со скрещёнными на груди руками, словно решил вздремнуть, коротая время в ожидании своей очереди на стол.

– Режем? – Роман звякнул хирургическими пилами и ножами, раскладывая их на металлической тележке.

Я лишь коротко угукнула, не в силах отвести взгляд от застывших лиц.

– Достань пакеты, – буднично произнёс бессмертный хирург, ловко натягивая медицинский зелёный костюм из нетканого материала. Я с тоской вспомнила времена, когда Роман ещё носил пахнущие крахмалом белые хлопковые халаты и смешную шапочку с красным крестом. Сейчас же он больше походил на инопланетного гостя в индивидуальном герметичном снаряжении. Резинка на капюшоне зелёного комбинезона туго впивалась в его лоб и щёки, делая бледное лицо ещё более вытянутым и безжизненным.

Со скрипом открыв нижнюю полку медицинского стеклянного шкафа, я достала свёрток чёрных пластиковых мешков. Шуршащая полиэтиленовая ткань отдавала в пальцах ледяным холодом.

– Убери одежду с тела номер один, – раздался ровный, лишенный интонаций приказ Романа.

Я механически взяла с тележки острые хромированные ножницы и одним ловким движением обнажила Сергея. Ткань с неприятным шелестом полетела в пакет. Затем я на несколько секунд замерла, повертела в руках мобильный телефон блондина, пытаясь ощутить его вес, словно это могло что-то сказать. Попробовала включить гаджет, но цифровой пароль оказался тем самым непреодолимым препятствием, что отделял меня от их мира, мира живых. Единственное, что я смогла узнать, – что Сергею кто-то отчаянно названивал последние полтора часа. «Наверное, его девушка», – мелькнула бессмысленная догадка. Я выключила телефон и с силой разбила его о своё колено. Осколки стекла брызнули на пол.

Признаюсь, несмотря на то что я была свидетелем всего технологического прорыва человечества, я не особо жаловала гаджеты. Они казались мне слишком хрупкими, слишком временными для чего-то столь вечного, как я. С кем необходимо, я связывалась по старой доброй проводной связи, запатентованной мистером Беллом, да и в моей записной книжке было бы не так уж много контактов. Одной рукой я всё еще держалась за прошлое, в то время как настоящее упрямо наступало на пятки.

Далее я принялась за бумажник Сергея. Пахнуший дорогой кожей и деньгами, он легко расстегнулся. Банкноты я ловко спрятала в железную тумбочку – мой неприкосновенный запас на чёрный день, который, казалось, длился уже два столетия. Банковские карты, визитки и бумажки, исписанные неровным почерком, бесшумно полетели в пластиковый пакет к изрезанной одежде. И тут мои пальцы наткнулись на нечто неожиданное. Чёрная бумажная карточка, на которой загадочно красовались красные песочные часы, привлекла моё внимание. Этот символ мне был знаком, но откуда? Воспоминание, словно рыба на глубине, метнулось и скрылось в темноте.

Фантасты пишут о вампирах как о сверхсуществах, способных в мельчайших подробностях помнить всю свою жизнь. К сожалению, это не так. Горькая ирония вечности. Память у таких, как я, работает так же, как и у простых людей. Воспоминания блёкнут с каждым днём, а лица стираются из памяти. Что со мной было позавчера? Надо напрячься и восстановить в голове ту ночь. Что я делала десять лет назад? Я пожму плечами и покачаю головой. Даже если меня попросят описать, как выглядел судья, велевший казнить меня два века назад, я не смогу. Я просто не вспомню его лицо.

Хотя есть способ. Единственный дар, помимо этой проклятой жизни. Бессмертные не видят снов. Никаких монстров, полётов над Землёй, зацикленных ситуаций, из которых единственный выход – проснуться. Когда мы пережидаем день в своих укромных местах, куда не могут дотянуться лучи солнца, мы буквально проживаем события прошлого. В мельчайших подробностях – звуки, цвета, запахи, ощущения. Это не сон, а реконструкция, точная и безжалостная. И если этот судья явится ко мне в таком забытьи, я снова почувствую разодранной кожей коленей мокрый каменный пол и духоту свечного освещения, снова переживу, уже в своей голове, тот самый вечер, когда судья вынес мне приговор за колдовство и сговор с дьяволом. На закате я очнусь и явственно увижу перед собой его лицо. Вспомню его глаза, одеяние, голос, смердящий запах гнилых зубов. Но со временем и этот живой образ снова исчезнет, померкнет, как и все в этой бесконечности.

Я задумчиво показала карточку с красными песочными часами Роману. Тот лишь отрицательно мотнул головой: символ ему ни о чём не говорил. «Ладно, – прошептала я себе под нос, – твоя очередь подойдёт позже». Я отложила чёрный картонный прямоугольник в медицинскую тумбу к банкнотам, пообещав себе вспомнить, где видела эти красные песочные часы. Память упрямо молчала, словно дразня меня.

Затем я резким движением срезала пряжку с ремня. Медный орёл холодно блеснул в свете ламп, расправив крылья в моих пальцах. Я смотрела на бляху – ощущение холодного, чужого металла на коже вызывало странное беспокойство.

– Стала собирать сувениры? – Роман перевел взгляд с чёрной карточки на мою зажатую ладонь с пряжкой в виде птицы. В его голосе прозвучала не просто насмешка, а что-то более острое – старый, как сама наша бессмертная жизнь, укор, отточенный десятилетиями. В его глазах мелькнула тень того самого подвала каземат.

Я резко мотнула головой и спрятала металлического орла в задний карман юбки. Тяжесть бляхи неприятно оттягивала ткань.

– Я знаю правила, мы же их с тобой и придумали. Никаких сувениров. «Ни следов, ни памяти», – процитировала я, и слова прозвучали горькой пародией на нашу вечность.

– «Устав», – Роман прошептал, и пила в его руке на мгновение замерла, обнажая звенящую тишину, в которой повисли наши старые разногласия. – Мы были так самонадеянны, составляя эти заповеди в подвале парижской таверны. Думали, что сможем обуздать природу сводом законов, как какое-нибудь городское собрание. Смешно.

– Угу, – буркнула я. Он снова включил инструмент, и его ответ потонул в пронзительном визге, но я успела разобрать последнюю фразу, брошенную уже почти в никуда: «…а посмотри, во что это превратилось сейчас».

Я тяжело вздохнула и в знак капитуляции развела руками. Бесполезно спорить с ним, когда он в таком настроении.

Роман лишь коротко хмыкнул и с новым рвением принялся за работу. Я намеренно отвернулась и сделала вид, что с огромным интересом стала рассматривать ряды бутылочек и флаконов в медицинском шкафу. Мне нужно было отвлечься от этого кошмара.

Я не люблю смотреть на изуродованную плоть, меня буквально воротит от увечий и вида разъятых частей тел. Я всегда охочусь аккуратно: один маленький, точный укус – и всё. Я не леди Батори, кровавые ванны мне противны и чужды. Если бы не инстинкт, не «зверь» внутри, я бы поужинала той милой девушкой-невестой, пахнущую жасмином и надеждой. Подождала бы, пока она останется одна у входа в квартиру или уснёт в своей постели. Чуть придушила бы, чтобы она потеряла сознание, и уже тогда спокойно приступила бы к трапезе. До конца я бы её не выпила. Оставила бы немного крови, чтобы сердце жертвы остановилось само, после моего ухода. Место укуса смазала бы своей кровью – и рваная рана затянулась бы, не осталось бы и следа моих зубов на коже. Я отточила эту тактику охоты до совершенства. Это был мой ритуал, моя дань элегантности в этом уродливом мире. Всего несколько минут: без боли и страданий для жертвы, без последствий для меня. Идеальное, тихое преступление.

– Слушай, а чем можно опоить человека, чтобы он потерял власть над своим телом? – Мне пришлось почти кричать, чтобы перекрыть оглушительный визг пилы и отвратительное, мокрое чавканье.

– Тебе-то это зачем? – сквозь шум спросил Роман, не отвлекаясь от тела. В его голосе сквозил неподдельный интерес.

– Да этот блондин что-то подсыпал мне в напиток… Или бармен. Это было ужасное чувство, Роман. Я не могла контролировать своё тело, пока «зверь» не занял место, почуяв кровь «тела номер один», как ты выразился.

«Зверем» мы с Романом называли сидевшее в нас проклятие. То, что даровало нам бессмертную жизнь, а взамен требовало крови и всегда брало верх в случае смертельной опасности. Оно было нашим тюремщиком и спасителем в одном лице.

Роман медленно выключил пилу и пристально взглянул на то, что осталось от Сергея:

– Насильник, что ли? Я смотрел один криминальный сериал, где девушек на курорте опаивали отравленными алкогольными напитками и делали с ними ужасные вещи. К утру девушки плохо помнили, что с ними произошло. Очень реалистично снято.

– Видимо, тот сериал был снят по реальным событиям, – я горько пожала плечами, всё так же стоя к Роману спиной. Мысль о том, что могло бы случиться, заставила меня содрогнуться.

– Так что он мог мне подсыпать? – настойчиво, почти срываясь на крик, переспросила я, отворачиваясь от шкафа и глядя на его спину.

– Первое, что приходит на ум, – флунитразепам, – рявкнул в ответ Роман, и ему пришлось перекрикиватьещё более яростный визг пилы. – Если ты говоришь, что не могла контролировать тело, то, возможно, гамма-гидроксибутират или кетамин. Ты хотела спать?

– Нет, я была в сознании, но мои конечности стали ватными, – отчеканила я, открывая медицинскую витрину и бесцельно перебирая пальцами холодные пузырьки с лекарственными растворами. Стекло было ледяным на ощупь.

– Тогда, скорее всего, кетамин. Ты могла бы вызвать рвоту, как только почувствовала неладное.

– Я была на охоте, все мои чувства были сосредоточены на жертве, я была хищником, а не добычей, пока моё зрение не сузилось до двух серых глаз. Они были последним, что я видела перед тем, как проснулся «зверь».

– Этих, что ли? – внезапно я увидела в мутном отражении стекла витрины, как Роман грубо схватил голову Сергея и пристально всматривался в застывшее лицо блондина. – Будет тебе уроком, очередным из бесконечной череды, что в этом мире ты всегда можешь стать добычей. С такой-то ангельской внешностью.

Я горько хмыкнула. Роман отложил пилу и принялся ловко закручивать чёрные пакеты на тугие узлы.

Я оглянулась на стол: желоб для крови был идеально чист. Сергея я испила до дна, не оставив ни капли.

Роман с глухим стуком взгромоздил тело Лёхи на столешницу и сам взялся за ножницы, со свистом срезал с тела номер два одежду, с силой затолкал тряпки в ещё один пакет. Молча передал мне телефон, массивный золотой перстень и толстый бумажник Лёхи. Подельник Сергея был побогаче, а его телефон был без пароля. И тут же аппарат завибрировал в моей руке. Тот же номер, что несколько раз звонил Сергею, пытался связаться и с Лёхой. Я срывающимся голосом прочитала вслух сообщения от назойливого абонента:

> 07-07-32 3:30

> «Вы где? Не могу дозвониться!»

> 07-07-32 3:50

> «Жду ещё полчаса и уезжаю».

> 07-07-32 4:20

> «Я уехал, жду в "подвале"».

> 07-07-32 4:25

> «Если вы решили меня кинуть, мне крышка! И вам тоже! Я предупреждал, что с ними не шутят!»

С последним сообщением в операционной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гудением холодильного оборудования. Даже Роман замер, зажимая в руке завязанный пакет с окровавленной одеждой.

– Какие страсти, – фальшиво фыркнула я, но этот смешок застрял у меня в горле. – И всё из-за меня.

Я с дикой силой выключила телефон и с хрустом смяла его в руках. Осколки пластика впились в ладонь, но я почти не почувствовала боли.

– «С ними не шутят»? – фраза, прозвучавшая из уст Романа, повисла в воздухе. Его голос прозвучал тихо, но от этого стал только опаснее. Он бесшумно подошёл ко мне и почти вырвал из моих пальцев искорёженный гаджет. – Кто это?

– Какой-то третий, который ждал Сергея и Лёху в «подвале». Видимо, их сообщник. Эти двое не приехали, и он решил, что мы их кинули.

– «Мы»? – Роман язвительно, с нескрываемой горечью, поднял бровь. – Ты влипла в какую-то грязную историю с бандитами, а теперь это «мы»? Он швырнул телефон на стол, и тот, подпрыгнув, упал в желоб хирургического стола. Роман принялся методично, с непривычной резкостью, протирать стол дезинфектором, будто пытаясь стереть и саму эту ситуацию. – Мне не нравится это. Абсолютно ничего не нравится. Специфический наркотик, эти угрозы. Это похоже на хорошо организованную охоту.

В его словах была мерзкая, рациональная правота. То самое щемящее чувство у дерева, когда я осматривала салон, вернулось с новой силой, скрутив желудок в тугой узел.

– Успокойся, лекарь, – я сделала вид, что поправляю юбку, лишь бы не встречаться с его взглядом, с этим взглядом, видевшим слишком много моих ошибок. – Два тела из багажника, которые мы сейчас уничтожим. Два телефона – в утиль. Никаких следов. Мы справимся, как всегда.

– А «подвал»? – Роман резко остановился и воткнул в меня обжигающий взгляд. – Ты знаешь, какой «подвал» имеется в виду? Их точно кто-то ждал в конкретном месте. И когда эти двое не приедут, этот «кто-то» – Роман указал утянутым в латекс пальцем на измятый телефон, – начнёт искать. Искать тех, кто видел их в последний раз. Искать девушку из клуба, с которой они ушли. Этот «кто-то» уже, наверное, ищет. Тебя.

Его слова обрушились на меня тяжёлой, осязаемой массой. Холодная струйка страха пробежала по моему позвоночнику. Я сама загнала себя в угол, поддавшись инстинкту. И теперь эта угроза, безликая и неизвестная, витала в воздухе, смешиваясь с запахом хлорки и крови, становясь таким же реальным участником этой ночи, как мы сами.

– Ладно, – я сдалась, и слова прозвучали как приговор. – Ускоряемся. Режем быстрее. А потом… потом я займусь этой проблемой. Найду этот «подвал». Не переживай.

Роман молча кивнул, и в его глазах я прочитала не упрёк, а нечто худшее – глухое, выстраданное за столетия разочарование.

– Этот умер от испуга, бедняга. Так что надень защитную маску, а то кровью забрызгаешься, – заботливо прощебетала я, слащавым тоном, который, как я знала, выводил его из себя.

Роман выразительно закатил глаза, но всё же последовал моему совету, резко потянув за резинки. Он снова включил пилу, но на этот раз её визг звучал уже не как рутинный шум, а как поспешный и яростный тревожный сигнал, отсчитывающий время до того, как наша тихая, упорядоченная жизнь даст первую, роковую трещину.

– Раз я тебе тут не сильно нужна, я пойду наверх. Можно, я возьму четвёртую группу из холодильника? – Я сладко причмокнула, я обожала вкус именно этой группы крови, он был для меня словно изысканное пирожное для сладкоежки, после долгого воздержания.

– Нет, нельзя. Её мало, – голос Романа звучал глухо и забавно из-за пластиковой маски, но в нём явственно послышалась стальная нотка.

– Ну, пожалуйста, – я нахально протянула руку к пластиковому пакету с вязкой красной жидкостью, мои пальцы буквально потели от желания. – Всего один пакетик. Я же сегодня чуть не стала жертвой какого-то наркотического триллера, разве я не заслужила поощрения?

– Именно поэтому тебе не нужна четвёртая отрицательная, – Роман отрезал и резко отодвинул тележку с инструментами, лязгнув металлом. Он снял окровавленные перчатки. Его руки, несмотря на вечную жизнь, были покрыты сетью тончайших шрамов – немые свидетельства давно забытой жизни и смертельной болезни. – Тебе нужна ясная голова, а не эйфория. Ты и так сегодня наделала ошибок, поддавшись инстинкту. Хватит.

– Ошибок? – я громко и вызывающе фыркнула. – Я устранила угрозу. Две угрозы, если быть точной. И тебе меньше работы.

Он резко повернулся ко мне, и в его обычно спокойных голубых глазах вспыхнул холодный огонь.

– Анна, эти «угрозы» были людьми. Пусть и не лучшими их представителями. Мы не судьи и не палачи. Мы – те, кто выживает. А выживание требует дисциплины, а не кровавых оргий в тёмных переулках. Ты думаешь, я стал врачом и завёл это… из любви к науке и медицине?

Он сделал паузу, подошёл к раковине и с силой включил воду, смывая с рук алые подтёки.

– Я делаю это, чтобы был хоть какой-то смысл во всей этой бесконечности. Чтобы брать не просто так, а… по справедливости. У тех, у кого нет будущего, я забираю немного настоящего для нас. Это сделка, а не ограбление. А то, что ты устроила сегодня – это варварство. Оно привлекает внимание. Оно оставляет следы.

– Следы? – я язвительно улыбнулась, ощущая, как закипает злость. – От них остались лишь аккуратные пакеты, которые ты так мастерски упаковал. Ничего, кроме мусора.

– Следы это не только останки, Анна, – он с таким треском выключил воду, что показалось, лопнет кран, и обернулся, его лицо было до боли усталым и старым, каким оно, наверное, и было на самом деле. – Следы остаются здесь, – он сильно ткнул пальцем себе в висок, так что кожа побелела под нажимом. – Каждая такая ночь отнимает у нас частичку того, что когда-то делало нас людьми. Я предпочитаю терять помедленнее. И тебе советую. А теперь – нет. Четвёртую группу ты не получишь. Категорически. Иди спать. И пусть твой «зверь» на этот раз помолчит.

Он повернулся спиной, резко закончив разговор. Его фигура в окровавленном фартуке у операционного стола казалась одновременно и жалкой, и величественной. Словно древний жрец на кровавой службе. В этот момент он был не просто Романом, странным хирургом-вампиром. Он был хранителем последних призраков своей собственной человечности, и его упрямство было отчаянной попыткой спасти не только свою бессмертную душу, но, возможно, и мою.

– Ну, пожалуйста, – сдавленно повторила я, уже почти не веря в успех, и снова протянула руку к пластиковому прозрачному пакетику с заманчиво переливающейся красной жидкостью внутри.

– НЕТ! – внезапно рявкнул он, и прежде чем я успела моргнуть, Роман буквально за секунду оказался передо мной, заслонив собой холодильник.

Я резко выдохнула. Запотевший конденсат на пластике, защищавшем лицо хирурга, скрыл его голубые глаза, оставив лишь размытое пятно гнева. Я нервно убрала прядь волос с лица, отступила от холодильника и молча вышла из операционной. Где-то внутри меня снова, как промозглый ветер в казематах, проснулся тот самый страх, который я испытывала при виде Романа две с половиной сотни лет назад.


Я поднялась на второй этаж. Жилище Романа было чистым, аккуратным и ужасно скучным. Бесплодным, как лунная поверхность.

Я плюхнулась на мягкий диван, сбросила с себя сапоги и с облегчением расстегнула корсет. Возможно, со стороны я выглядела как очень доступная девушка, алчущая ласки. На самом же деле я чувствовала лишь тягучую усталость и ленивую сытость. Тело было тяжёлым и довольным, но в голове, вопреки всей моей вечности, стояла оглушительная тишина. Не та благословенная пустота после удачной охоты, а странная, звенящая пауза, будто кто-то выключил звук в самом разгаре симфонии.

«Зверь» успокоился, отступил вглубь, оставив после себя лишь металлический привкус на языке и воспоминание о том, как хрустнули ребра Сергея. Я не хотела его убивать. Не планировала. Охота была на другую – на ту, что пахла будущим. А получилась эта… грязная мясорубка. Два трупа, странная машина и необходимость прятаться.

Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образ той девушки с танцпола – её беззаботную улыбку, радостный блеск глаз, когда она показывала подруге платье. Но вместо этого передо мной встали широко распахнутые серые глаза Сергея, полные не желания, а первобытного животного ужаса. И запах – не крови, а его одеколона, тот самый, с ноткой благовоний. Зачем он это сделал? Что за глупая, ничтожная игра привела его ко мне? Ко мне, для кого такие, как он, – всего лишь мимолётный перекус на бесконечной дороге?

Сытость внезапно обернулась тяжёлым, неподвижным грузом в желудке. Я привыкла быть хищницей, изящной и безжалостной. Сегодня же я была скорее мясником. И самое противное – где-то в самой глубине, под слоями усталости и отвращения, шевелилось крошечное, гадкое чувство удовлетворения от этой грубой, неприкрытой силы. От того, что можно не просто укусить, а разорвать.

– Ты остаёшься? – Раздавшийся с порога голос заставил меня вздрогнуть. Роман встал перед раковиной, взял щётку для чистки посуды и дотошно провёл ей пару раз под ногтями, смывая невидимые следы.

– Да, домой я не успеваю, – безразлично ответила я, не глядя на него, и провела рукой по оголённому животу и крючкам корсета.

– Могу предложить тебе нишу в шкафу или дорожный сундук на чердаке. – Роман упёрся поясницей в край раковины и провёл всё ещё мокрыми пальцами по коротким посеревшим волосам.

– На чердаке душно и жарко, а сундук пахнет пылью. Сколько ему, лет сто? А с тобой нельзя? – Я перевернулась на бок и подпёрла кулаком щёку, поймав его взгляд.

Роман почти незаметно отвёл взгляд от моей обнажённой груди и решительно мотнул головой.

– Нет. Я привык спать один.

– Ладно, показывай нишу. – Я резво соскочила с дивана и подхватила сапоги, ощущая прохладу лакированного паркета под босыми ногами.

Роман молча прошёл в спальню, открыл двери встроенного в стену шкафа, с лёгким шелестом раздвинул вешалки с безупречно чистой одеждой и нажал на заднюю стенку. Глухой механизм затвора щёлкнул, и потайная дверь бесшумно отворилась вовнутрь, обнажив узкое, тёмное пространство, пахнущее деревом.

– Прошу, – Роман сухо пропустил меня вперёд, его фигура заслонила свет из комнаты.

Я впорхнула в узкую нишу, ощутив ладонями шершавую деревянную обшивку, села на пол и поджала колени к подбородку. Поза казалась неестественной, но по-своему утешительной.

– Лучше стоя, – Роман слегка недоуменно посмотрел на меня, свернувшуюся в позе эмбриона. – Хотя, как знаешь.

– Буди вечером. Я та ещё соня, – я подмигнула слишком бледному и строгому лицу, возвышающемуся надо мной.

– Я знаю, – только и сказал Роман. Его тень на мгновение перекрыла свет, и вот он уже закрыл потайную дверцу. Я слышала его шаги по деревянному полу, одинокий скрип половиц и еле слышный щелчок. Роман скрылся в своем убежище под полом, оставив меня в гробовой тишине.

Я стала ждать анабиоза. Это не сон как таковой, скорее это похоже натяжёлое, неумолимое оцепенение. Время будто растягивается, становясь вязким и бесконечным, а потом резко схлопывается и снова растягивается. При этом я могу проваливаться в свои «сны». Хотя, как я уже говорила, это не сновидения, а безжалостные воспоминания. Мой мозг словно не отдыхает никогда и назло возвращает меня в те времена, когда я была лет на сотню, а то и две моложе и куда глупее.

Пальцы сами нашли холодный металл в кармане. Я нащупала орла, достала гладкую фигурку и крепко зажала в руке, ощущая крылья, впивающиеся в ладонь. Однажды, лет через сто, когда об этой ночи в моей голове не останется и крохи воспоминания, я снова проживу эти события в таком забытьи. И, возможно, снова почувствую этот холодный металл в своей ладони.

## Глава 3

Я сидела в деревянном кресле у дома, положив ладонь на широкую голову чёрного пса, и наблюдала за закатным солнцем. Сегодня мне предстояло познакомиться с женихом. Он был из соседнего города, ему тридцать девять лет. Он торговал мехами, и из-за того, что ему постоянно приходилось жить на два дома, он не смог обзавестись семьёй до столь почтенного возраста. Маменька похлопотала и считала, что нашла мне достойного мужчину.

После смерти отца от страшной хвори мы с маменькой остались одни. Дядя содержал нас, но денег хватало только на еду. Мои платья потеряли в цвете, а кружевные воротнички пачкались быстрее – ведь у нас не хватало средств на крахмальное молоко. Недавно маменька отнесла свои бусы из самоцветов ростовщику, выручила немного монет и купила мне нарядные туфли к сватанью. Мне уже исполнилось двадцать лет, я была слишком стара для невесты, да и семья моя бедствовала. Поэтому я просила Господа лишь об одном – понравиться этому мужчине. Пушной промысел приносил хороший доход, и маменька надеялась поправить наше материальное положение за счёт моего замужества.

Вдали показался её силуэт. Узкая фигура в светло-оранжевых лучах. Она опиралась на сложенный парасоль. Маменька всю жизнь винила меня в своей хромоте и в том, что не смогла больше иметь детей. Все двадцать лет я слышала упрёки, что была слишком крупной для её лона, что она испытывала адскую боль, рожая меня. Она корила меня за то, что я родилась девочкой, забрав у неё красоту, густоту волос и румянец щёк. Я сотни раз молила у неё прощения, но она не хотела слушать и лишь твердила: «Бог послал мне тебя в наказание за грехи, из-за тебя я не смогла родить твоему отцу сына».

Но папенька мой, нисколько не печалясь об отсутствии наследника, любил меня всем сердцем. Он нянчился со мной больше, чем мать и няня, брал с собой на охоту и разрешал мне находиться при своих псах – больших лохматых созданиях, что слушались только его. Иногда я засыпала прямо в псарне, наигравшись с щенками. Я любила закинуть голову на спину ощенившейся суки и наблюдать, как крохотные слепые комочки тычутся носами в её мягкий розовый живот в поисках молока.

После смерти папеньки собаки затосковали: отказывались от еды и питья. Вскоре псарня опустела. Выжил лишь один щенок, который принял меня за свою мать и с удовольствием ел мои каши на молоке.

Тот щенок вырос, и его чёрная шерсть побелела у носа и вокруг огромных карих глаз. Пёс сидел подле меня, щурясь от яркого света. С интересом, склонив голову набок, он смотрел на маменьку, которая поравнялась с калиткой. Затем он обошёл кресло и спрятался от её взора за широкой спинкой.

– Ты почему ещё не готова? – крикнула мать, отворяя чугунную щеколду. – Опять сидишь с этой псиной! Ну-ка быстро в дом! Оставь её, подымайся! Где туфли, где моя заколка?

Я поспешила в дом по деревянной лестнице, подобрав подол платья. Пёс жалобно заскулил, тут же затосковал без моих прикосновений, лёг на живот и грустно опустил тяжёлую морду на лапы.

– Кто тебе важнее, жених или эта старая псина? – Маменька заметила мгновенную боль в моих глазах, когда я обернулась на питомца. – Пан Яныш скоро будет, а ты растрёпана, словно деревенская девка.

С трудом следуя за мной, маменька отстукивала по полу наконечником зонта.

– Садись на тахту, – скомандовала она и перевела дух, уперев кулаки в пышную юбку. – Где фамильная заколка?

Я достала из-за пояса украшение для волос из почерневшего серебра с тусклыми рубинами и протянула его в сухие морщинистые руки. Маменька схватила меня за белые пряди, накрутила волосы на палец и, больно уколов кожу головы, стянула их туго заколкой. Капелька крови упала на голубую юбку.

– Куда же я туфли девала? – забеспокоилась маменька, водя глазами по комнате.

– Они на моей кровати, – ответила я, не глядя на неё.

– Быстро иди и надевай! А я пока накрою на стол. – Мать захромала на кухню и принялась громко распекать повариху.

Я зашуршала платьем, закрыла дверь в спальню и наконец развернула бумажный свёрток. В нём лежали шёлковые бирюзовые туфли на изогнутом толстом каблучке, обитом той же лёгкой тканью. Я надела их и поняла, что они ужасно малы. Ступить в них и сделать шаг было настоящей пыткой.

Маменька вошла без стука, заполнив собой весь дверной проём.

– Едет! Выходи живо на крыльцо! – скомандовала она.

– Я не могу… – взмолилась я. – Мне больно идти.

– Что за глупости? – Маменька свела светлые брови к переносице.

– Туфли малы. – Я приподняла подол, обнажив раскрасневшиеся лодыжки и перетянутые ремнями туфель своды стоп.

Маменька схватила меня за локоть и потянула к выходу.

– Немедленно опусти подол, такого бесстыдства я не потерплю! Больно ей! Дети появятся – тогда поймёшь, что такое боль. А сейчас будь кроткой, улыбчивой, и упаси тебя Господь завести разговор об охоте или твоём чёртовом псе.

Пан Яныш прибыл в экипаже ровно в назначенный час. Расплатился с кучером, громко харкнул себе под ноги, поправил шляпу, усы и помахал маменьке. Мой пёс разошёлся лаем. Маменька громко цыкнула на него и хлопнула по спине. Животинка еле слышно взвизгнула, юркнула под ножки деревянного кресла и поджала лохматый хвост.

Жених был невысок, его белесые волосы редели, а рыжие усы и борода росли клоками. Он поцеловал сначала руку маменьки, затем мою, оставив на коже влажный липкий след. Он окинул меня долгим взглядом и едва слышно хмыкнул.

За весь ужин я ни разу не взглянула на пана Яныша. Я вздрагивала от боли при каждом движении; ноги налились свинцом, а пальцы сводило судорогой. Меня бросало в жар от одной мысли, что после трапезы жених захочет танцевать.

Но это была не только физическая боль. Это было жгучее унижение. Я сидела здесь, словно выставочная лошадь на ярмарке, а этот мужчина с липкими руками и влажным взглядом оценивал товар. «Понравиться ему, – лихорадочно думала я, – только бы понравиться». Но мысль о его прикосновениях заставляла меня внутренне сжиматься. «А если не понравлюсь?» Тогда – вечная нужда, упрёки маменьки, участь старой девы. Этот ужин был моей личной пыткой, где боль в ногах смешивалась со страхом за всю мою грядущую жизнь.

– Так вы говорите, пушное дело ныне активно развивается в Новой Франции? – Голос матери прозвучал слащаво-медовым, нарушая мои тяжкие думы.

– Абсолютно верно, пани. – Яныш, разжёвывая кусок мяса, благосклонно кивнул. – Ныне восточные провинции Французской Канады составляют конкуренцию в этом деле Российской Империи. Французы с голландцами продают шкуры бобров и выдр, выменивая мех у индейских племён – гуронов и ирокезов. Скажу вам, бобровый мех хоть и прочен, и служит отличным материалом для шляп и отделки пальто, но по красоте никогда не сравнится с сибирским соболем. Мои дела с русскими из-за французов не страдают, будьте спокойны.

Его рассказ о бобрах и ирокезах пролетел мимо моих ушей. Я ловила каждое его слово, но не о мехах, а о нем самом. В его самодовольном тоне, в том, как он хмыкнул, оценивая меня, я с ужасом искала хоть крупицу доброты, хоть намёк на то, что жизнь с ним не станет продолжением этого вечера. Не нашла.

Маменька пнула меня под столом. Пинок был резким, требовательным. Я вздрогнула, и боль в ноге вспыхнула с новой силой.

– И как часто вы бываете в России? – выпалила я, пытаясь изобразить на лице нечто среднее между улыбкой и интересом. Голос прозвучал чужим, дребезжащим.

– Обычно дважды в год. Когда русские купцы скупают у охотников шкуры, – в декабре и в марте. – Он покрутил бокал, его пальцы были короткими и мясистыми. «Такими же будут его прикосновения», – пронеслось у меня в голове, и меня чуть не стошнило.

– Холодно, наверное, в России зимой? – проговорила я, глядя, как маменька пододвигает ему тарелку с соленьями. Это был последний, отчаянный вопрос, чтобы заполнить тягучую паузу.

Пустота. Во мне, в этом разговоре, в его глазах – одна сплошная пустота.

Маменька подлила ягодной настойки в хрустальный бокал пана Яныша.

Яныш лишь пожал плечами.

– По-разному. Порой приедешь в Петербург в середине декабря, укутанный в меховое пальто, а с неба дождь капает, словно на дворе октябрь. А в марте такие ледяные ветра дуют, что шляпу с головы срывает.

Я поёжилась, представив себе северный ветер в марте, и отпила воды из бокала. Яныш цокнул губами и залпом осушил бокал крепкой ягодной настойки.

– Я же к вам с дарами приехал! – внезапно возвестил Яныш, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которую я боялась услышать – нотка хозяина, уже уверенного в своём праве. – Привёз доху из меха песца.

Жених встал и достал из короба меховую одежду.

– Анна, позвольте накинуть вам её на плечи.

Маменька зыркнула на меня: мол, чего расселась, поднимайся и принимай подарок. Я попыталась встать. Острая боль пронзила ноги вплоть до бёдер; я качнулась на онемевших ступнях и криво улыбнулась.

Когда Яныш накинул на мои плечи доху, густой мех на мгновение поглотил все звуки. Он пах другой жизнью – дикой, холодной, свободной. И в этом запахе был такой контраст с душной комнатой и липким взглядом жениха, что у меня перехватило дыхание. Впервые за этот вечер я почувствовала не боль и страх, а нечто иное. Жажду этой самой свободы, которую символизировал мех.

– Позвольте, пан Яныш, а разве носят зимнюю одежду мехом наружу? – Маменька всплеснула руками, а глаза её загорелись при виде столь дорогого подарка.

Яныш улыбнулся широкой, самодовольной улыбкой, и я заметила, что задних зубов с обеих сторон у него не хватало.

– Это сибирская одежда. Ныне купцы с севера и востока России привозят в Петербург свои обычаи. По незнанию некоторые называют доху шубой, но доха – это пальто, целиком покрытое мехом, очень тёплое, замечу. Особо богатые русские, а также удалые юнцы знатных родов, надевают доху поверх зимнего пальто, даже не застёгивая полы.

– Вы упомянули шубу? Что это такое? – Я поглаживала мягкий мех, на миг забыв о ноющей боли.

– Это как раз и есть зимнее пальто, которое носят мехом внутрь, а сверху, чтобы скрыть кожу, – мездру, – натягивают дорогую ткань, так называемую паволоку.

– Паволока? А зачем покрывать кожу тканью? – Маменька подлила Янышу ещё настойки.

– Не просто тканью, а китайским шёлком, хлопком-нанкой или сукном. Чтобы скрыть швы и неровности мездры. Но, на мой взгляд, доха куда красивее. Зачем прятать такую пушнину? Разве не грех скрывать такое природное богатство? – Довольный собой жених заправил ладони в кармашки шерстяной жилетки.

– Ох, вы правы, пан Яныш, совершенно правы. Благодарим вас и Господа Бога за этот дар от всего сердца. – Маменька залепетала, расчувствовавшись. – Анна, ступай, посмотри на себя в зеркало, а мы с паном Янышем тут ещё посидим, нам многое надо обсудить.

Щёки маменьки пылали, подбородок мелко дрожал – она предвкушала выгоду от этого союза.

Я поклонилась им и, медленно переступая, еле дыша и придерживая на плечах меховой подарок, направилась в спальню.

Я стояла перед зеркалом, покрытым мелкой чёрной паутиной трещин, и рассматривала доху. Белый мех обрамлял моё лицо, а голубые глаза стали ярче, словно в зимний солнечный день. Я уткнулась пальцами в мягкую густоту, вдохнула животный, терпкий запах. В зеркале, в обрамлении белого песца, я увидела не просто себя. Я увидела возможность. Другую себя. Ту, которую могли бы уважать. Которая не дрожит от страха. «Если он дарит такое… какие богатства ждут его жену?» – подумала я, и мысль эта была уже не только о деньгах. Она была о власти, о статусе, о спасении от нищеты. Это была сделка. И впервые я почувствовала, что у меня есть своя, пусть и крошечная, роль в этих торгах. Моя покорность, моя улыбка – это мои козыри.

Как сказал Яныш? Носят её незастёгнутой, поверх одежды. Я раздвинула полы дохи: голубая ткань платья ровной линией разделяла мех. Да, так и впрямь было красивее. Я распустила волосы и скрепила ворот серебряной заколкой. Я была похожа на монарха великой империи. Не хватало лишь короны и пышных форм – верного свидетельства достатка.

Я расстелила доху на кровати и прилегла на нежное меховое полотно. Длинные белые волоски щекотали и согревали щёки, шею, руки. Это было настоящее блаженство.

Я провела ладонью по меху, и его нежность была обманчива. Это была нежность ловушки. Но в тот момент это была самая желанная ловушка на свете. Я прошептала молитву, но это была уже не мольба несчастной девушки, а тихий, решительный договор с судьбой. «Сделай так, чтобы этот брак состоялся. А я… я буду той, кем мне нужно быть».


Сумерки сгустились. Закат вступил в свои права. Я открыла глаза, и прислушалась – сквозь тонкую дверцу пробивался мерный гул телевизора. Вибрация прошла по дереву и отдалась в костях дрожью. Роман уже вышел из своего дневного убежища и громко смотрел какую-то передачу по телевизору. Я ударила кулаком в потайную панель. Удар отозвался тупой болью в суставах.

С той стороны послышался резкий звон стекла о стол, будто что-то опрокинули. Затем – топот, сдавленный ковром. Вешалки на перекладине взвизгнули, когда их с силой отшвырнули. Замок щёлкнул с сухим, костяным звуком, и дверь распахнулась, ослепив полосой жёлтого света. Я зажмурилась.

– Так договаривались же, – я прошипела, не двигаясь с места, и просто протянула ладонь вперёд, заставляя Романа шагнуть в липкий, спёртый воздух моего укрытия.

Его пальцы – сухие и прохладные – обхватили мою руку и рванули на себя, и я чуть не врезалась в его грудь. Я вывалилась в свет, зацепившись ступней за порог, и едва удержала равновесие, упёршись свободной рукой в косяк. Запах духов Романа, терпкий и резкий, ударил в нос.

– Прости, совсем забыл, – он тут же отпустил мою руку, и на коже осталось ощущение лёгкой влаги. Его взгляд немедля упёрся в мерцающий экран. – По телевизору говорят, актриса из моего любимого сериала пропала несколько дней назад. Не выходит на связь, на съёмках не появляется. Могут даже финальные серии отменить…

– Хватит оправдываться, – я, волоча онемевшую ногу, прошла мимо, нарочно задев его плечом. Кожа под тонкой тканью его рубашки была упругой и тёплой. Я плюхнулась на стул, и холодная обивка впилась в бёдра через тонкую юбку. Стала натягивать сапог, чувствуя, как грубая кожа трётся о пятку. – У меня дел по горло. Кстати, что там с телом номер один и телом номер два?

– Ты мне скажи. Я свою часть работы сделал. – Роман захлопнул потайную дверь с таким грохотом, что по стене пробежала трещинка в штукатурке. Его пальцы, белые в суставах, принялись яростно выравнивать вешалки, будто он пытался упорядочить саму хаотичность вечера.

– Выбросить или закопать, – я, не глядя, рванула юбку вниз и принялась застёгивать корсет. Крючок впился в подушечку пальца, оставив красную отметину. Глубокий вдох – и стальные пластины сдавили рёбра, выжав из лёгких воздух со свистом. Знакомое давление, почти удушающее, вернуло чувство контроля.

– Ты должна их кремировать, от тел не должно остаться и следа, – Роман отвернулся, делая вид, что его поглотил вид ночного города в окне, хотя я прекрасно видела его отражение – он следил за мной в стекле. – Меня насторожили эти странные сообщения… С прошлым покончено. Вспомни семьдесят второй!

Я вся раскраснелась от неудобной, но привычной одежды:

– Нас тогда чуть не взяли полицейские и военные, – я поймала его взгляд в тёмном стекле и оскалила зубы в беззвучной усмешке. Мышцы на лице напряглись. – Ха! НАС! Я тогда наелась на год вперёд.

– Ага, – он хрипло рассмеялся, наливая себе из тёмной бутылки жидкость цвета запёкшейся крови. Пахло спиртом и чем-то травяным. – И бежали мы через три границы за ночь. Спали под старой лодкой…

– Запах гнилой древесины и рыбьих потрохов. Не забуду никогда, до сих пор в ноздрях стоит. – Я с силой затянула последний крючок, резко выдохнув, и повернулась к нему, уже готовая. Пряжка в виде орла в моих руках была холодной и острой.

– Всё было не так уж плохо. – Он сделал глоток, и я видела, как дрогнул его кадык. – Насчёт тел – только к Петеру. В крематорий. – Роман снова уставился в телевизор.

«По нашим данным, последний раз Алину Данченко видели выходящей из кинопавильона первого июля днём. Актриса сказала ассистенту ждать у её квартиры утром, а сама отправилась на автомобиле на автограф-сессию в клуб…»

Я выключила телевизор и встала, заслонив собой чёрный экран.

– Пожалуй, ты прав. Петер сегодня работает? – Я убрала со лба прядь волос и прямо посмотрела на Романа.

Хирург цокнул языком, явно расстроенный, что я отрываю его от сплетен о звёздах. Он поднялся с дивана и потёр ладони о брюки.

– Да. Пойдём, я соберу ему «подарок».

Роман спустился на первый этаж и засуетился в медицинском кабинете.

– У тебя сегодня нет пациентов? – Я наблюдала, как он спешно вытаскивает из холодильника пакеты с кровью, в том числе и тот, что я хотела забрать себе.

– На десять вечера назначена операция. Ничего сложного, пациентку почти сразу выпишу. – Роман взглянул на настенные часы. – Через час придёт ассистентка с анестезиологом. Мне надо подготовиться. А пока… На, держи. Все четыре группы и немного плазмы. – Он протянул мне пять пластиковых пакетов. – Я предупрежу Петера о «подарке» от меня, так что надеюсь, всё дойдёт в целости и сохранности.

Я облизнула губы, забирая пакеты из его рук.

– Поедешь на моей? – Он достал ключи из кармана, позвякивая ими.

Я, проходя мимо, взяла из железной коробки пачку банкнот. Бумага была шершавой. Чёрная карточка с кроваво-красными песочными часами скользнула в пальцах.

– Нет. На тачке этих уродов. – Я кивнула в окно, где у чахлого деревца темнел автомобиль.

– Хорошо, – он с явным облегчением швырнул ключи обратно в карман. Удар металла о ткань прозвучал глухо. – Я сегодня кое-куда хотел съездить.

– Куда? – Я вскинула брови.

– А ты что, забыла? Сегодня день моей смерти. – Роман вытянулся, будто я его оскорбила. Его лицо исказила гримаса, в которой было больше боли, чем злости.

– А, понятно. Цветы на могилку.

– Могилы нет! – он резко отрезал, с силой поставив кружку. Тёмная жидкость расплескалась по столу. – Заеду в церковь, просто посидеть.

– Странный ритуал и странная у тебя привязанность ко дню своей смерти, – я пожала плечами, открывая дверь чёрного входа. Ржавая металлическая скоба впилась в ладонь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. – Ладно, помоги загрузить барахло, и я поеду.

Роман молча вытащил два мешка. Тяжёлые, бесформенные, они с глухим стуком ударились о дно багажника. Я села за руль. Стекло покрылось холодной росой, а кожаное кресло водителя было ледяным и липким. Завела мотор – двигатель взревел, и вибрация прошла по всему телу. Опустила окно и, помедлив, спросила:

– Могу я заехать к тебе перед рассветом?

Роман, стоя на ветру, мотнул головой, воротник его рубашки трепетал, ткань хлопала по его шее.

– Меня не будет дома.

– Где ты будешь? – я не газовала, держа мотор на низких оборотах. Рычание заполняло пространство между нами.

Хирург посмотрел поверх машины:

– На кладбище. Пережду день в земле.

– Твой забавный ритуал… – я фыркнула, и моё дыхание вырвалось клубком пара. – Зачем тебе это?

– Для меня это важно, – его голос стал твёрже. Он стиснул зубы, и тень от воротника скрыла половину его лица. – Напоминает, что я когда-то был смертным. Укрощает «зверя». – Он посмотрел на меня осуждающе. – Чтобы не пришлось потом заметать следы.

– Без упрёков никак? – я нажала на кнопку, и стекло поползло вверх, разрезая его фигуру. – Старую собаку новым трюкам не научишь.

Дверца захлопнулась с глухим ударом. Роман отошел от машины и направился к дому. Я вдавила педаль газа, и свет фар выхватил его одинокую фигуру на пороге, как памятник самому себе.

То же мне, нашёлся праведник.

Я крутанула руль и выехала на дорогу в сторону крематория. План был прост: успеть за ночь заехать в два конца города – в крематорий и на свалку, а затем вернуться домой.

А может, всё-таки заглянуть в клуб и вытянуть из бармена пару ответов?

## Глава 4

Петер с гулким лязгом открыл задвижку печи, и волна адского жара вырвалась наружу, опалив мою кожу. Он быстро осмотрел раскалённый прах тела номер один (или два, Роман не подписал пакеты, поэтому чьи останки сейчас превращались в пепел, я не имела ни малейшего понятия) и взял в руки железный прут – орудие механика домны крематория. Я сидела на грубом цементном полу, поджав колени, и неотрывно смотрела в смотровое окошко на яркий, почти живой танец пламени. Петер захлопнул заслонку и тяжело опустился рядом, его массивная фигура отбросила на стену огромную тень. Длинным, желтоватым ногтем на мизинце он ловко проткнул пакетик с кровью и начал медленно, почти сладострастно высасывать содержимое, с наслаждением причмокивая, будто пил томатный сок из пластиковой упаковки, нажимая пальцами на её пухлые бока.

– Как ты думаешь, если я заберусь в печь, «зверь» внутри возьмёт верх и спасёт это тело? – мой голос прозвучал приглушённо, словно из глубокого колодца. Я по-прежнему не сводила глаз с танцующего пламени, что бушевало внутри домны, и в груди тупо ныло от смеси тоски и странного, мазохистского любопытства.

Петер, большой мужчина с комичным островком светлых волос на макушке, беспомощно пожал плечами:

– Чисто теоретически – огромная сила инстинкта заставит тебя жить и просто разломает домну изнутри. Но это так, мои прикидки. За девяносто лет бессмертной жизни я ни разу не испытывал силу своего «зверя». И не горю желанием, – его флегматичный тон вызывал у меня негодование.

– И как же тебе это удалось? – Резким, почти воровским движением я выхватила из его рук полупустой пакетик с кровью и сделала глоток. Холодная, металлическая жидкость обволокла горло.

– Я питаюсь два раза в месяц и не ищу смерти, в отличие от тебя. Я хочу жить так долго, как это возможно! – Петер буркнул это с редким для него раздражением и вскрыл следующий пакетик, отвернувшись.

– Проживи ещё лет сто, и навязчивые мысли о смерти появятся и в твоей германской голове. – Я криво ухмыльнулась, рывком открыла задвижку смотрового окна печи и выкинула пустой пакетик из-под донорской крови прямо в огонь.

– Даже Роман, обращённый тобой ради шутки, несмотря на всю свою былую набожность, не ищет встречи со своим Богом. – Петер встал, подтянул к домне два раскладных стула, с грохотом откинув спинку, вальяжно распластался на одном из них и могучей ладонью постучал по второму, приглашая сесть рядом.

– Ха, не напоминай. Это было так смешно, обратить ловца нежити в бессмертного, – воспоминание ударило в голову, как крепкий алкоголь, и я расплылась в улыбке и грациозно приняла приглашение.

– Странное у тебя чувство юмора, дарить такую силу своему врагу.

– Ты бы видел его лицо! – не унималась я, и смех, долго копившийся внутри, начал прорываться наружу. – Вот умора, он кричал молитвы на латыни, вздрагивая от каждого моего движения, – меня буквально распирало изнутри. Я схватилась за живот и залилась глухим, сдавленным гоготом, сотрясаясь всем телом.

Петер пожал плечами и молча, протянул мне пакетик с плазмой.

– Не знаю, зачем он мне постоянно передаёт это. Держи.

– Ты ж его отпрыск. Его единственное бессмертное детище. Заботится о тебе, как может, – я присосалась губами к маленькой дырочке на пластике, чувствуя, как по телу разливается слабая, но живительная сила. – Продолжает благодетельствовать, чтобы…

– Не попасть в ад. – Петер резко, с внезапной горечью, прервал меня и задумчиво покрутил в руках железный прут для перемешивания праха, словно это был какой-то священный жезл.

– Роман знает, что по его религии он туда всё равно отправится и дико этого боится.

– Считаешь? – Петер изумлённо посмотрел на меня, и на его лице мелькнуло неподдельное любопытство.

– Я вижу это в его глазах. Он принимает своё бессмертие, как одно из испытаний, посланных ему его Богом. Шутка ли, за двести с небольшим лет, он ни разу не питался живой, горячей кровью по собственному желанию. Он вообразил себя ангелом на земле, дарующим лёгкую смерть измученным людям. А сам медленно сходит с ума от вечности, на которую я его обрекла.

Петер нервно повёл массивными плечами, суставы хрустнули, и он с новой силой впился пальцами в холодный стальной прут, будто ища в нём опору.

– Анна, тебе нужна дамская сумочка? – Петер бросил на меня искоса быстрый, оценивающий взгляд. Я буквально поперхнулась от нелепости и внезапности вопроса.

– Видишь ли, тут хоронили одну даму, и её сын положил в гроб любимую сумку усопшей. Мы-то, ясно дело, такие вещи в печь не кладем и вообще просим родственников ничего не подкладывать покойнику. Но тут проглядели, и вот, открываем мы крышку, а в руках у усопшей – маленький ридикюль из кожи питона с золотой цепочкой. Зачем я тебе его так подробно описываю? Подожди, сейчас покажу. – Петер сунул мне в руки прут, тяжело вскочил со стула и засеменил за сумочкой в свою каморку, его огромная фигура нелепо подпрыгивала при каждом шаге.

– Вот, смотри! – германец, запыхавшись, протянул мне кожаный ридикюль, бережно придерживая блестящую цепочку, словно священную реликвию. – Решил, что тебе понравится.

– Как раз подумывала обзавестись новой сумкой. Спасибо. – Я совершила молчаливый обмен: сумочка на железный прут и, задержав его взгляд, медленно положила в ридикюль орлиную пряжку.

– Я будто чувствовал, что тебе эта штука пригодится.

– Может, между нами есть связь? – Я игриво улыбнулась и подмигнула Петеру. Он сразу же отвёл взгляд, явно смущённый; его щёки залил густой, пунцовый румянец. Я продолжила, всё так же растягивая губы в лёгкой, чуть насмешливой улыбке: – Если считать, что Роман – моё творение, мой сын, то получается, ты – мой внук?

Петер тяжело вздохнул, и по его нахмуренному лбу было ясно, что он явно не хотел сводить разговор к «кровным» узам.

Я небрежно перекинула цепочку через плечо и снова уставилась на огонь, что плясал за толстым стеклом смотрового окна, завораживая и пугая одновременно.

Тело при кремации сгорает целиком примерно за полтора часа. Значит, на два трупа уйдёт три драгоценных часа без солнца. Но я должна была проследить и за тем, чтобы Петер собрал сгоревшие части тела в зольник, дал им остыть, а затем поместил останки в кремулятор – бездушную машину для окончательной обработки праха в нечто, похожее на мелкий, однородный песок.

Я осмотрелась по сторонам, и взгляд мой наткнулся на притаившийся под потолком в углу маленький пластиковый шар – всевидящее око видеокамеры. Как я их ненавидела. Я беспечно забывала об этих дурацких штуках, лезущих в самые сокровенные уголки чужой жизни.

– Ты отключил её, надеюсь, – я резко, почти тыча, указала пальцем на тёмный угол под потолком.

– Расслабься, тебе повезло: у нас что-то барахлит электричество, и проводка камер перегорела. – Петер одним глазом подмигнул мне, и в его взгляде мелькнуло заговорщицкое веселье.

– По-ве-зло… – с насмешкой произнесла я шёпотом, растягивая слово.

– Слушай, Анна, ну не буду же я себе вредить? – Петер вытаращил на меня свои почти бесцветные глаза. – А ну тебя. Ладно, не кипятись. Вот, смотри, документы уже подготовил на твоих жмуриков, – он деловито протянул мне формуляр, где его корявым, неразборчивым почерком были вписаны вымышленные имена и фамилии моего вчерашнего ужина.

Ворох документов – паспорта, налоговые и страховые номера. Вся эта бумажная мишура, что придумало человечество за последние двести лет, досадно цеплялась за нашу вечную жизнь, словно плющ на фасаде старого склепа. Мы втроём нашли способ обманывать государственную систему. К примеру, у меня был паспорт на имя Анны Владимировны Линович. Всё, что я знала о настоящей Анне Владимировне, – это то, что младенец появился на свет двадцать пять лет назад в селе Богатое и умер через три дня. Но свидетельство о смерти где-то затерялось (благодаря стараниям ночного медбрата Романа, который его «изъял»), и государственная машина, этот слепой великан с деревянными шестернями вместо мозга, продолжила своё неторопливое движение, внося несуществующую Анну Линович в бесчисленные реестры и базы, продолжая отслеживать, как Анна поступила на домашнее обучение, сдала экстерном экзамены в средней школе и стала жить свою обычную, ничем не примечательную жизнь. У неё не было водительских прав, собственности и кредитной истории. Она была прописана у деловитой и неравнодушной к хрусту иностранных банкнот женщины в квартире где-то в Красноярске. И вправду удивительно: технологии, правительства, мода – всё менялось, а вот любовь людей к быстрым, а главное, большим деньгам оставалась незыблемой константой. Для меня же материальные средства не представляли проблем. Деньги я доставала разными путями – от банального грабежа своих жертв до продажи антиквариата, по крупицам скопившимся за мою долгую, двухвековую жизнь. Порой становилось даже забавно наблюдать какую бешеную цену на аукционах готовы выложить за какую-нибудь безделушку, столетиями пылившуюся у меня на полке.

– Что это за имена? – Я лениво кивнула в сторону справки о смерти.

– Невостребованные тела. Люди без определённого места жительства или жаждущих отыскать их родственников.

– Что потом?

– Как обычно, три года хранения урн, а дальше – общая могила. Прах с прахом перемешается, и конец истории.

– Три года… Для людей это целая жизнь…

– Думаешь, кто-то может хватиться твоих жмуров? – Петер не одобряюще указал на чёрный пакет, покоившийся у моих ног и терпеливо ожидавший своей очереди в печь.

– Им кто-то настойчиво звонил, обоим. Один и тот же номер. Кто-то ждал их. А ещё мне показалось, что бармен в том клубе был с ними заодно. Так что, вполне возможно, кто-то и хватится.

– Будешь с этим разбираться?

– Пока думаю. Не хочется лезть во всё это. Ну, травит бармен девчонок, что мне с этого? Но он видел моё лицо и намеренно отвернулся, когда один из отравителей тащил меня из клуба. Даже если бармен не обратится в полицию, он может сам начать поиски. Может, уже начал.

– Дело твоё. Но я бы так этого бармена не оставил. Он – слабое звено, а слабые звенья имеют привычку рваться в самый неподходящий момент.

Я продолжала молчать, сложив ногу на ногу, скрестив руки на груди, и ждала, прислушиваясь к гулу печи, когда тело номер один (или два) окончательно превратится в прах. Через несколько минут яростный рёв пламени стих, сменившись зловещим тихим шипением – кремация была завершена.

Петер с деловым видом принялся за работу. Я спросила, откуда можно позвонить, Петер махнул рукой в сторону рабочего кабинета механика крематория. Мне нужно было избавиться от автомобиля, а для этого – предупредить владельца автосвалки Георгия о своём прибытии. Старый ворчун не любил сюрпризов.

– Алло, привет Гоша, спишь уже? – Голос на том конце провода тонул в шипении и треске, будто кто-то зажимал провод зубами. Я вслушивалась, щурясь от напряжения. – У меня для тебя есть дело. Да, плачу как обычно. Легковая. Да. Номера? Нет, здешние. Хорошо, подгоню машину к четырем утра. – Помолчала, прикидывая маршрут. – Да ладно! Ты сам меня встретишь? Что? Работник украл половину? – Я фыркнула. – Какая прелесть. Хорошо, тогда до встречи.

Я бросила трубку на рычаг и замерла, ощущая, как в висках нарастает знакомое давление надвигающегося рассвета. В голове тут же начал складываться маршрут, но каждый вариант был плох. Как заехать домой за деньгами? Выйдет лишний крюк, а времени и так в обрез. Придётся выбирать: либо проследить за Петером до конца, либо спать в земле, пережидая день на окраине города. Этот выбор вечно стоял передо мной – контроль или безопасность. Я убрала белую прядь волос с лица и, почувствовав на коже влажную прохладу каморки, вернулась к печи.

Петер как раз, с глухим стуком, загружал второй пакет в накопитель, его спина была напряжена.

– Я уезжаю. Завтра приеду, проверю урны.

– Не доверяешь? – бросил он, не оборачиваясь.

– Это привычка – не верить тем, кто восхвалял фюрера. – Острое, как стекло, воспоминание кольнуло под рёбра.

– Да брось ты, что было, то прошло, – проворчал он, делая вид, что занят делом.

– Ага, скажи это моим родным местам, которых и на карте уже нет, – выпалила я в пространство, и голос мой прозвучал тихо и холодно, как сталь.

Петер лишь пожал плечами, не находя, что возразить, и снова включил домну с оглушительным рёвом, будто пытаясь заглушить неудобное прошлое грохотом настоящего.


Я скользнула за руль. Резкий щелчок зажигания, и мотор отозвался глухим, мощным урчанием. Фары вскрыли чёрное полотно дороги, выхватывая из тьмы куски асфальта и придорожной грязи. Пальцем на ощупь включила радио. Музыка… она всегда была моим якорем, связью с миром, который так стремительно менялся. Мне всегда нравилась разная музыка. И тихая, спокойная, и новая – электронная, бодрая. Я прислушалась к битам и начала отстукивать ритм пальцами по прохладной кожаной обивке руля, не отрывая взгляда от убегающей вдаль ленты асфальта. Разрешённая скорость в городе – пятьдесят километров в час. Я мельком бросила взгляд на спидометр – сорок семь. «Маловато», – мелькнуло в голове. Я легко подбавила газа. Слишком медленный автомобиль привлекал ненужное внимание, не столько полицейских, сколько этих вечно торопливых, суетливых водителей, что непременно пытались посигналить или пойти на обгон, спеша прожить свои короткие жизни.

Середина ночи – моё любимое время. И не только потому, что солнце безразлично к моей персоне. Темнота к этому часу сгущалась до состояния чёрной шерсти, в которую я закутывалась с головой. Она была не отсутствием света, а живой, дышащей субстанцией, пушистой и глухой, впитывающей все звуки, как болотная тина.

Улицы были совершенно пустынны, лишь редкие фонари бросали на дорогу одинокие жёлтые пятна света. Одна музыкальная композиция сменилась другой, более быстрой, звонкой, вызывающей странную, почти забытую радость. Я сделала звук чуть погромче и непроизвольно закивала головой в такт. До моего дома оставалось всего несколько километров, минут десять пути.

Яркий красный свет на перекрёстке заставил меня плавно притормозить. Алые цифры отсчитывали обратный отсчёт – шестьдесят секунд до зелёного сигнала. Шестьдесят томительных секунд неподвижности. Я быстро переложила из бардачка в свой новый кожаный ридикюль пачку денег и чёрную карточку с изображением красных песочных часов. И тут же ледяная игла прошлась по спине: рядом со мной, совершенно бесшумно, поравнялась белая машина с приглушенно мигающими голубыми проблесковыми маячками. Я медленно, стараясь не выдавать напряжения, повернула голову влево. Мужчина в серой форме с интересом разглядывал меня и улыбнулся с пассажирского сиденья. Я ответила на его улыбку коротким, сдержанным кивком, снова взглянула на светофор – двадцать пять секунд – и нервно закусила губу. «Если Бог существует… нет, он давно отвернулся от таких, как я». Зелёный свет – я аккуратно тронулась, стараясь не делать резких движений, набрала скорость, вежливо пропуская полицейскую машину вперёд. Я проводила её взглядом, и лишь когда красные габаритные огни растворились в темноте, позволила себе медленно, с наслаждением выдохнуть, словно выпуская из лёгких яд. За десять лет жизни в этом городе я ещё ни разу не имела дел с правоохранительными органами. И сейчас не время начинать.

Охотники и добыча. Вся моя внешность – невысокий рост, хрупкость, наивное лицо – кричала о том, что я – идеальная жертва. И в этом была моя лучшая маскировка. Настоящий охотник никогда не подумает, что миниатюрная девушка в короткой юбке может представлять хоть какую-то опасность. Слепые, самоуверенные хищники. Их так легко заманить на этот крючок, заброшенный в мутные воды ночи. Я – яркое оперение, блестящая обманка, за которой скрывается стальная острота. Мне даже не надо ничего делать, они сами идут в мои объятия, которые станут для них последними. Их уверенность – мой главный козырь. Их кровь – моя пища.

Я резко мотнула головой, словно отгоняя назойливую муху. Иногда мои мысли будто не принадлежат мне – кровожадные, подлые, страшные. Я убеждена, что мой внутренний голос – это «зверь», и если его не контролировать, даже в своих размышлениях, то он заполнит собой всё, и я потеряю себя, свою ускользающую человечность.

Я наконец заехала втёмную, пропахшую бензином и остывшим бетоном подземную парковку своего жилищного комплекса. С трудом втиснув машину между двумя внедорожниками, я поднялась на лифте на свой этаж. Предо мной тянулся длинный, погруженный в полумрак коридор с рядом одинаковых, как соты в улье, дверей. Моя квартира – номер пятьсот три. Я выбила на электронном замке код и проскользнула домой. Как и все, на собственной территории, в своём укромном жилище, с порога я почувствовала ту самую, желанную расслабленность во всём теле. Родные запахи, до боли знакомые очертания мебели. Воздух звал к тому, чтобы стянуть обувь, снять неудобный корсет, плюхнуться на широкий диван и безмятежно залипнуть в телевизор до утра.

– Нельзя, – отрезала я сама себе, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

Я быстро прошлась по квартире, открыла старый сейф и вынула пачку денег для Георгия. «И всё-таки, надо сменить одежду», – мелькнула здравая мысль. Я почти с яростью стянула юбку и одним ловким движением расстегнула крючки корсета, с облегчением выдохнув, освободила грудь. На смену надела черное платье-комбинацию с высоким разрезом на бедре. Прохладный шёлк нежно струился по моему телу. Накинув на плечи кожаную куртку, я громко захлопнула дверь и почти побежала обратно в паркинг.

Возле соседнего внедорожника, сгрудившись, стояли двое мужчин. Они были в дорогих, но помятых костюмах, галстуки болтались на шеях расстёгнутыми. Один, пошатываясь, пытался зажечь пустую зажигалку, второй, более крупный, с налитыми кровью глазами, что-то бубнил, размахивая рукой. От них пахло коньяком и потом. Завидев меня, они замолчали, но не как хищники, а как пойманные за чем-то школьники.

– Э-э-э, вижу, красота к нам спустилась! – сипло произнёс тот, что с зажигалкой, и его голос сорвался на фальцет.

Я попыталась пройти к своей машине, не глядя на них, но крупный мужчина сделал шаг, преграждая путь, и я чуть не врезалась в него.

– Куда спешишь, прелесть? Такая ночь… Ты одна? – он улыбнулся пьяной, но не злой улыбкой. В его глазах не было расчёта, только тупая, бесхитростная надежда на чудо.

Именно это и было самым противным. Не опасность, а вот это – навязчивое, глупое, биологическое внимание. Мне не хотелось защищаться, я хотела просто чтобы эти двое исчезли.

– Отстаньте, – буркнула я, пытаясь обойти его.

– Ой, какая колючая! – обрадовался второй. – Мы не обидим! Мы с Димоном жениха провожали! Теперь гуляем! Хочешь, с нами?

«Димон» попытался обнять своего друга, но тот оттолкнул его, не сводя с меня мутных глаз.

– Девушка, серьёзно. Не хочешь посидеть? Выпьем? Машина у тебя крутая… – он потянулся рукой, чтобы потрогать моё предплечье.

Этот жест, этот запах перегара и пота, эта наглая, простая уверенность, что я – развлечение, которое им обязаны предоставить… Во рту встала медная горечь. «Зверь» шевельнулся, но не от голода, а от брезгливости. Убивать их было все равно что давить тараканов – противно и не аппетитно.

Я резко дёрнула дверь, вскользь бросив:

– Меня муж ждёт дома. С детьми.

– А, ну тогда ладно… – разочарованно протянул «Димон».

Но его друг был настойчивее. Пока я заводила мотор, он подошёл вплотную к стеклу и, приставив ко лбу сложенные домиком руки, стал корчить рожицы. Его товарищ закатился пьяным хриплым смехом.

Я газанула. В зеркале заднего вида я увидела, как настойчивый кавалер, проводив машину взглядом, неуклюже развернулся и, пошатнувшись, блеванул прямо под колеса внедорожника.

«Идиоты», – выдохнула я, и в этом слове была не злоба, а бесконечная, копившаяся веками усталость от одной и той же, примитивной человеческой комедии.

На панели горел индикатор времени. До рассвета оставалось ровно два часа восемь минут. Значит, на дорогу – не больше часа. Я должна успеть вернуться домой с первыми лучами солнца. Иначе меня ждёт настоящий, а не мифический ад.

Мои пальцы с силой сжимали рулевое колесо. Лёгкая нервозность, которую я чувствовала с самого начала, теперь перерастала в нечто большее. Я могла доверять Петеру, но всё же было бы лучше, если бы я сейчас присутствовала при наполнении урн. Мои глаза неотрывно следили за дорогой. Наконец-то я покидала пределы города, и теперь можно было дать волю скорости. Восемьдесят километров в час, сто, сто двадцать. Уличные фонари по обеим сторонам дороги слились в сплошные светящиеся нити, а ветер бил в лобовое стекло, словно пытаясь остановить меня.

И тут в голову закралась мысль. А что, если я врежусь на такой скорости в отбойник? Просто крутану руль влево. Станет ли эта машина моим погребальным костром? Загорится ли тачка при столкновении или это всё выдумки создателей фильмов про уличные гонки? Возможно, я потеряю сознание от удара, и «зверь» не сможет взять контроль, а это тело сгорит в объятом пламенем авто? Обрету ли я покой? Умру ли я? Или моё изуродованное тело окажется полностью во власти «зверя», зароется глубоко в землю и начнёт ждать восстановления?

Резкий свет в зеркале заднего вида вырвал меня из раздумий. Чёрт побери! Полицейский патруль. Приказ донёсся через громкоговоритель, требовательный и дребезжащий: «Остановитесь на обочине!» Сердце ёкнуло. Я почти доехала до Георгия. Ну почему именно сейчас?

Решение пришло мгновенно. Педаль газа ушла в пол. Двигатель взревел, и машина рванула вперед. Меня вжало в спинку сидения. В ушах зазвенело от адреналина. Синие огни в зеркале стали тускнеть, но ненадолго. Полицейские не сдавались. Вой сирен заглушил ритмичную музыку из динамиков. Кузов машины чуть подёргивался, теряя сцепление с асфальтом. Я вцепилась в руль ещё крепче, до боли в пальцах.

«Остановите машину, немедленно!» – снова прорвалось сквозь вой сирен.

Я вжала гашетку, крутанула руль, обогнала впереди идущую машину, вернулась на свою полосу; полицейская тачка точно так же, словно тень, повторила мой манёвр. Я до крови закусила губу. Что делать? Остановиться? Разогнаться ещё больше? Взгляд скользнул по приборной панели. Спидометр уже показывал двести пятнадцать. На такой скорости я еле различала очертания дороги перед собой. Вот ещё один автомобиль, а перед ним – длинная, неповоротливая фура. Выбора не было. Я вылетела на встречную полосу. Двести тридцать. Двести тридцать семь.

И тут – слепящий белый свет фар встречного грузовика. Ледяной ужас сжал горло.

– О, нет…

Но тело вдруг обмякло, смирилось. А где-то глубоко внутри, под грудью, – вспышка дикого, животного восторга. Не мысль. Чувство. Чистая, бессмысленная радость перед лицом смерти.

– О, да…

Что-то внутри щёлкнуло. Мышцы свела судорога, руки сами дёрнулись – руль ушёл влево. Машина сразу потеряла управление. Шины завизжали, резина горела, оставляя на асфальте чёрные следы. Последовал оглушительный удар – я врезалась в ограждение. Рулевое колесо с хрустом сломало мне грудину, ноги зажало смятым металлом. Стекло разлетелось на тысячи осколков, острой вьюгой посекло моё лицо и ладони.

Машину подбросило, закрутило. Мир превратился в карусель из боли и огней. Тачка перевернулась несколько раз, прежде чем с грохотом остановиться. Где-то впереди вспыхнуло пламя, разрастаясь, поглощая обломки.

Тишина обрушилась внезапно, сменив оглушительный грохот. Она была густой, тяжёлой, звенела в ушах. Сквозь разбитое лобовое стекло виднелся кусок неба – грязно-лилового, предрассветного.

Я лежала среди руин неподвижно. Один глаз видел мутно, сквозь плёнку крови. Второй… Второй был залит чем-то тёплым и липким. Я продолжала дышать.

Прерывисто. Со свистом. В груди – осколки рёбер. Каждый вдох – словно удар ножом. Я попыталась повернуть голову. Шея хрустнула, но боли не было.

Взгляд пополз вниз, медленно, против воли. Моя нога. Она была вывернута под неестественным, отвратительным углом. Из рваной раны торчал осколок кости, белый и чужеродный. Я ждала, когда нахлынет шок, агония, что-то человеческое.

Но вместо этого из глубины тела поднялось тепло. Густое, пульсирующее, как раскалённая магма. Оно разливалось по венам, пожирая онемение, устремляясь к сломанной кости.

– Нет… – выдохнула я, и голос прозвучал хрипло и чуждо. – Прекрати…

Но тело не слушалось. Тепло достигло сломанной ноги, и кость с тихим скрежетом начала двигаться, вправляясь сама в себя. Мышцы стягивались, как живые нити. «Просто не дыши, – молилась я сама себе. – Дай мне уйти. Дай всему этому кончиться».

Но разбитая грудь продолжала вздыматься, лёгкие хватали едкий воздух с жадностью. Тело цеплялось за жизнь с животным, слепым упрямством.

Боль отступила, сменившись клейким зудом – словно под кожей копошились тысячи муравьев, спешно сшивая разорванные ткани и ставя кости на место. Я чувствовала, как моя плоть оживает, не слушаясь приказов угасающего разума, – будто во мне вскрыли мешок с червями, и теперь они, слепые и неутомимые, лепят из моего тела новую куклу. Моя вампирская сила работала, мой «зверь» не сдавался, не умирал, затягивая раны с упрямой, почти злой решимостью.

Пронзительный писк в ушах постепенно отступил, уступая место реальным звукам: треску огня, сиренам и приглушённым голосам. Полицейские подбежали к месту аварии, их лица были бледными от ужаса.

– Вижу женщину, лет двадцати пяти – тридцати, – сорванным голосом прокричал один из них.

Я медленно проморгалась, и глаза стали видеть чётче. Попыталась пошевелиться. Металл громко загудел от моих движений. Полицейский испуганно сделал шаг назад и быстро расстегнул кобуру, положив ладонь на рукоять пистолета. Я медленно встала на ноги, несмотря на то, что моё тело было покрыто кровью и свежими ожогами. Полицейский тут же достал оружие и уже целился мне в грудь. Его руки дрожали.

– Не двигайтесь! – закричал он, и в его голосе слышалась паника.

Я громко хрустнула позвонками шеи. «Спокойно, – умоляла я сама себя. – Нет, «зверь», не трогай их. Не сейчас».

Но что-то внутри сорвалось с цепи. Я внезапно рванула на полицейского. Тот инстинктивно дёрнулся и выстрелил. Пуля просвистела в сантиметре от моего виска, разрезав ночную темноту. Не успев выстрелить снова, полицейский отпрянул и пнул меня в живот. Я от неожиданности покачнулась. Его напарник уже выбежал из машины и сразу произвёл предупредительный выстрел в воздух. Я с раздражением откинула прилипшие ко лбу окровавленные волосы. Напарник буквально побелел, увидев, как на моём лице уже затягиваются глубокие раны.

«Оставь их, "зверь"!» – прошипел последний остаток разума.

Я в отчаянии перепрыгнула через сломанное бетонное ограждение и пустилась бежать по высокой жухлой траве. Мимо со свистом проносились пули; одна всё же попала в плечо. Я дёрнулась от боли, но не сбавляя темпа, продолжила бежать. Прочь от шоссе, прочь от ненавистных синих огней. И тело слушалось: с каждой секундой я бежала быстрее и быстрее. Я чувствовала, как раны полностью затянулись, а кости со щелчками встали на место. Я на бегу оглянулась. Полицейские что-то отчаянно кричали в свои рации и беспомощно бегали вокруг догоравшей машины.

Мои ноги несли меня ещё несколько минут по ямам и оврагам, пока я не замедлилась и не встала, как вкопанная. Я увидела на востоке тонкую полоску зари. До рассвета оставалось не более сорока минут. Сердце бешено заколотилось в груди, уже не от бега, а от животного страха. Я лихорадочно осмотрелась по сторонам. Недалеко высился заброшенный завод. Я сломя голову метнулась к нему. Бетонные стены глухо гудели на ветру. Я влетела внутрь и закрутилась на месте. Взгляд выхватил лестницу вниз. Тёмный подвал. И в углу – изъеденное ржавчиной огромное пустотелое пухто. Я заглянула внутрь. Пахло плесенью и пылью. Листы металла и гипсокартона, битые кирпичи, пустые пластиковые и стеклянные бутылки, строительный мусор в огромных серых пакетах. Выбора не было. Я быстро зарылась среди старых пыльных мешков и пластиковых упаковок, судорожно накрыла себя всем, до чего могла дотянуться, и провалилась в анабиоз, под оглушительную дробь своего сердца – этого неутомимого метронома, отсчитывающего такты моей бесконечной жизни.


## Глава 5

Снег слепил глаза, и его белизна стала единственным цветом в этом застывшем, безжалостном мире. Густой пар дыхания застывал на ресницах колючим инеем, а в горле стоял комок леденящего ужаса. Этот ужас был живым, он сковывал тело свинцовой тяжестью, шепча о безнадёжности. Но под ним, как раскалённый уголь, тлело другое – яростное, отчаянное желание выжить.

Где-то рядом, разрывая тишину, как кожу, прорвался низкий, грозный рык моего верного пса. Я замерла, вжавшись головой в плечи. Из-за голых, костлявых стволов берёз, словно серые тени, начали проявляться они. Волки. Не спеша, они показались из сумрака, молчаливые и голодные. Их жёлтые глаза, плоские и не моргающие, впивались в меня. В них не было ни злобы, ни ярости – только холодная, животная решимость.

Они сжимали кольцо, двигаясь в жутковатом, почти танцующем ритме – припадая на передние лапы, отставляя назад уши. Их молчание было страшнее любого рыка. Одна, поджарая, с шерстью, сливающейся с пеплом снега, резко метнулась вперед не для атаки, но для пробы. Острые клыки с сухим шорохом впились в подол платья, разрывая ткань. Сердце прыгнуло в горло. Мой чёрный пёс рванулся в её сторону, как выпущенная из лука стрела. Самка отпрыгнула, фыркая, и кольцо тут же сомкнулось, став ещё теснее.

Тогда вперед выдвинулся он – вожак. Огромный, серый призрак с шрамами на морде. Он прижал голову к земле, его холка напряглась, и он начал красться ко мне, его крупное тело перетекало по снегу бесшумно, лишь лёгкий хруст выдавал его движение. Пёс кружил между нами, и его раскатистое, яростное рычание было тем живым щитом, что отделял меня от горячей пасти небытия.

И вот – та самая, вечная секунда между вдохом и последним выдохом. Как по беззвучной команде, стая ринулась вперёд.

Что-то огромное и тяжёлое, пахнущее мокрой шерстью и прелой листвой, обрушилось на меня. Это был вожак. Мир опрокинулся, закружился в ослепительной белой мгле. Воздух с хриплым стоном вырвался из груди. Я ахнула, выронила нож и инстинктивно, с силой, рождённой чистым страхом, вогнала пальцы в шершавую шкуру, пытаясь оттолкнуть эту тушу. Откуда-то сверху, сквозь тупую боль и звон в ушах, я услышала кошмарный хруст и отчаянный, дикий визг. Пёс вцепился мёртвой хваткой в шею волка.

Волк взвыл, коротко и пронзительно, и его тело обмякло на мне, стало вдруг страшно тяжёлым и безвольным. Я лежала на спине, придавленная к земле остывающей тушей, задыхаясь под ее невыносимым весом. Я извивалась, бессильно стучала кулаками по его оскаленной, уже безжизненной морде, чувствуя, как леденит пальцы холод его кожи. Он был мёртв, а я все не могла выбраться, будто он и после смерти не отпускал свою добычу.

Пёс, тяжело дыша, слизнул с морды тёмную кровь и обернулся, его рык стал низким и хриплым. Самка вожака, та самая поджарая волчица, ответила ему утробным воем. Её жёлтые глаза горели теперь не только голодом, но и безумием потери. Она подпрыгнула, длинным змеиным броском, целясь мне в лицо. Пёс перехватил её на взлёте, и снова раздался тот ужасающий, влажный хруст – на этот раз мой защитник сломал ей лапу.

С новым, отчаянным усилием, с надрывом, от которого хрустнули ребра, я выдернула тело из-под волка, отталкиваясь от липкого, алеющего снега. Поднялась, пошатываясь, и быстрым, почти неосознанным движением схватила с земли отцовский нож. Дыхание перехватило. Но по жилам струился уже не страх, а яростная, звериная воля. Я была готова драться до конца.

Остатки стаи, потеряв вожака, попятились в серую пелену леса. Но раненая волчица не сдавалась. Она бегала вокруг нас по кругу, хромая, истекая кровью, её скулёж был полон ненависти и отчаяния. Она снова сделала рывок – короткий, обманный. Я инстинктивно отшатнулась. Пёс кинулся, сбил её с ног и встал над ней, придавив мощными лапами.

И тут хищница замерла, притворившись сломленной. Мой верный защитник на мгновение дрогнул, перенеся вес. И в эту роковую долю секунды волчица нашла слабину – её пасть, полная острых клыков, сомкнулась на его животе.

Пёс взвыл – пронзительно, по-человечески. Что-то горячее и мокрое брызнуло мне на руки и лицо. Всё внутри мгновенно окаменело от этого звука и этой тёплой крови на коже. Бешенство, холодное и слепое, затопило меня.

Я ринулась вперед, еще не видя, но уже действуя. Со всего размаха, наотмашь, я всадила клинок в морду волчицы, чувствуя, как сталь скользнула по кости. А потом, одним слепым, яростным движением, рассекла ей глотку. Горло издало булькающий, хриплый звук, тело дёрнулось и затихло.

Мгновение – и стая, словно призраки, растворилась меж деревьев.

Воцарилась оглушительная, давящая тишина. Казалось, сам лес, наблюдавший за кровавой развязкой, затаил дыхание.

Я стояла, тяжело дыша, глотая ртом колючий воздух. Вокруг, на залитом багрянцем снегу, лежали два тела. Мой пёс тяжело, прерывисто хрипел, его тёмные, влажные глаза смотрели на меня, полные невыносимой боли и безграничной преданности. Всё было кончено. Но эта победа пахла не славой, а только смертью и кровью.

Я отдышалась, пёс, шатаясь, подошёл ко мне. Вся его могучая стать была напряжена. Шерсть на нём стояла дыбом, а из окровавленной пасти на снег капала густая пена, приобретшая пугающий розовый оттенок. Но самое страшное – на его боку зияла рана, и алая кровь медленно заливала снег.

Мой защитник словно в последний раз посмотрел на меня, пронзительно заскулил и рухнул рядом с побеждённым вожаком. Я бросилась к нему. Тело пса уже начало биться в предсмертных судорогах; он подёргивал задними лапами и бешено ворочал глазами, в которых отражался один лишь ужас. Я чувствовала его боль, острую, как лезвие ножа у меня в горле, я понимала, что смерть уже простёрла свою тень над моим защитником. Я прижала его к груди. Его трясло так, словно его тело было отравлено сильным ядом. Он тихо скулил, прерывисто дыша, и каждый его хриплый вдох отзывался в моём животе холодной пустотой.

Я села на колени, в краснеющий снег, и бережно упокоила его голову на свои бедра. И тут, в последнем, не контролируемом спазме, пёс раскрыл пасть и вцепился окровавленными зубами мне в руку. Боль, острая и жгучая, пронзила меня до мозга костей, но я не отдёрнула ладони. Он сжал челюсти, и я почувствовала, как его острые клыки прокусывают мою холодную кожу. Я вскрикнула, но не отшатнулась, а, наоборот, прижала его голову к себе ещё сильнее, впиваясь взглядом в его затуманенные глаза.

И словно сквозь пелену боли, он почувствовал моё горе. Пёс ослабил хват. На моей руке зияли две рваные раны, из которых сочилась моя собственная кровь, смешиваясь с его. Я прошептала ему, целуя его всклокоченную шерсть между ушами: «Успокойся, всё хорошо… Я с тобой. Я не сержусь».

В его глазах, на миг, погасла бешеная мука. Пёс остановил свой последний взгляд на мне, сделал громкий, влажный выдох и закрыл глаза. Больше он не дышал.

Я замерла вместе с ним. Мир сузился до точки – до тяжести его головы на моих коленях. Я не могла поверить, что мой спаситель мёртв. Нет, только не так, только не здесь. Я вновь обхватила его тело, но оно уже не отзывалось привычной упругостью, а лишь безжизненно отяжелело. На моих глазах выступили слёзы. Они катились по щекам и тут же замерзали, словно и сама природа отказывалась принимать моё человеческое горе. Я кричала, но звук застревал в ледяном воздухе, я билась в истерике, прижимая бездыханное тело своего защитника, спасителя, верного друга к груди.

Я поцеловала его поседевший лоб. Я просила, я умоляла, простить меня за всё. За то что взяла его с собой в этот проклятый Архангельск, за то, что позвала на охоту, за то, что сошла с тропы и потерялась в этом мёртвом, чёрном, заснеженном лесу. Это была лишь моя вина. Моя! Плечи сотрясались в беззвучном плаче, от которого сжималось горло и сводило челюсть.

Прошло время, может минута, может, час. Тело пса стало окончательно холодным, тяжёлым, как камень. Я вытерла слезы онемевшими до синевы пальцами, поднялась во весь рост – каждое движение давалось с нечеловеческим усилием – и несколько минут просто смотрела на бездыханное чёрное тело.

Я отвернулась. Не потому, что смогла смириться, а потому, что больше не было сил смотреть. Боль в груди из-за потери была настолько велика, что казалось, моё собственное сердце разорвётся, выплеснув всю боль наружу.

Мои мысли прервал знакомый, радостный и невозможный лай. Я оглянулась, развернулась всем корпусом и не поверила своим глазам.

Пёс стоял там, где секунду назад лежало его бездыханное тело. Он высился над тушами волков, медленно качал пушистым хвостом, облизывал довольную морду и щурил свои огромные карие глаза. Ни раны, ни крови, лишь влажный блеск шерсти и живое, мощное дыхание, клубящееся на морозе.

«Не может быть…» – выдохнула я, и сердце заколотилось в висках, не в силах выбрать между безумием и чудом.

Я раскинула объятия, ещё чувствуя на руке жгучую боль от предсмертного укуса пса. Мой защитник встал на задние лапы, и знакомая тяжесть, живая и тёплая, легла на мои плечи. Я гладила его жёсткую шерсть, зарывшись лицом в шею, ища онемевшими пальцами и не находя на его животе и следа от укуса волчицы. Он облизывал мои щеки, лоб, волосы влажным, мягким, горячим языком, и это ощущение было таким реальным, таким осязаемым, что в него хотелось верить. Солёные слезы вновь полились из моих глаз, но теперь это были слёзы счастья.

Пёс прыгал вокруг меня, разрывая своими острыми когтями мою запачканную волчьей кровью доху. Всё было как прежде. Я погладила пса по могучей голове, и в этот миг…

Пёс встрепенулся и замер, уставившись куда-то вдаль, в гущу искорёженных, голых, тёмных стволов деревьев. Я прислушалась. Сквозь шум в ушах и бешеный стук собственного сердца… Кто-то вдали звал меня. Голос был далёким, словно доносился из-под толщи льда.

Я изо всех сил крикнула: «Я здесь!» Но тёмный лес поглотил мой крик.

Пёс изошёлся пронзительным лаем. Сел на снег, запрокинул голову к безразличному пепельному небу и завыл. Этот вой был полон такой тоски и такого послания, что я не могла остаться в стороне. Я подхватила его вой. Моё горло разрывало изнутри, я будто проглотила тысячу иголок. «Я ЗДЕСЬ!» – кричала я в небеса, в этот белый, бездушный мир, в который мы были вписаны лишь двумя одинокими фигурками. «СПАСИТЕ!»

Через мгновение, на место побоища,озарённое багровым закатом, вышел мужчина в меховой телогрейке и огромной меховой шапке. За плечами у него была кремнёвка с длинным дулом и острым штыком, а в руках он держал охотничий нож. Завидев меня, он замер на секунду, и в его глазах, широко распахнутых от ужаса и надежды, читалось всё: и кровавая поляна, и я, стоящая посреди этого ада. И тогда он побежал со всех ног в мою сторону.

– Слава Богу, я тебя нашел! – его голос сорвался, и это рыдание, вырвавшееся из могучей груди, растрогало меня куда больше любых слов. Охотник крепко обнял меня, и в этом объятии было всё: и страх потери, и пьянящая радость, и обещание безопасности. Он принялся расцеловывать мои щеки, губы, шею, и я, цепенея, тонула в его тепле, в знакомом, терпком запахе дыма и мороза, который был для меня запахом дома.

Пёс поднялся, ощетинился и зарычал на мужчину. Рык вырвал меня из объятий, на миг вернув в реальность, где каждый шорох – угроза. Охотник встал, как вкопанный и, не сводя взгляд с пса, заговорил:

– Что, не узнаешь меня? А? Это я, Ваня. – Охотник улыбнулся, и в этой улыбке была такая знакомая, такая бесконечно родная доброта. Ваня погладил пса по голове. Чёрный защитник на мгновение задумался, а затем высунул язык и признал охотника.

Ваня оглядел трупы волков и удивлённо произнёс:

– Твой пёс – самый настоящий волкодав. Один против целой стаи… Невероятно.

Я лишь кивнула головой. Я будто потеряла дар речи, внутри было пусто и оглушительно тихо после недавнего вихря ужаса и ярости.

– Эка какая псина, – мужчина поправил меховую шапку, что лезла на глаза, и убрал нож в кожаные ножны. Его движения были такими спокойными и уверенными, что моё собственное сердце начало понемногу унимать свою бешеную пляску.

Пёс водил носом, пытаясь почуять, приготовил ли Ваня для него вкусные сухие потроха, как это делал каждый день на протяжении всей нашей с псом поездки.

– Ты не ранена? – Иван оглядел меня, и его пальцы, грубые и нежные одновременно, осторожно убрали с мокрого лица белые волосы. Его прикосновение заставило меня вздрогнуть.

Я мотнула головой и инстинктивно прикрыла раны на руке ладонью, не в силах пока рассказать о цене, которую мы заплатили за выживание.

Охотник снял флягу с пояса и протянул её мне. Пёс заскулил.

– Тише, волкодав, сначала надо позаботиться о хозяйке. Вот держи. – Иван передал мне фляжку. Я трясущимися, почти не слушающимися пальцами взяла её из его горячих, обветренных рук и сделала глоток. Терпкий вкус обжёг горло, я закашлялась.

– Ничего, ничего. Зато согреешься, – охотник улыбнулся мне рядом белоснежных зубов, и в его глазах я увидела то, за что стоило бороться: завтрашний день. Наш завтрашний день.

– Как долго ты меня искал? – прохрипела я, и мой голос прозвучал чужим, сорванным.

Иван посмотрел на белое небо:

– Часа четыре. Вон уже солнце ушло за деревья. Благо, я эти места хорошо знаю, а с тропы ты могла сойти лишь в одном месте… Я чуть с ума не сошел, когда понял, что ты пропала. – В его голосе снова задрожала та самая, едва сдерживаемая боль.

– Я бежала от волков и заблудилась, – выдохнула я, и это было похоже на признание, на попытку сбросить с себя вину.

– Главное, что с тобой все в порядке, – он сказал это твёрдо, без тени упрёка, словно отсекая все мои сомнения. – Замёрзла?

Я снова мотнула головой, но он, не веря, снял с себя телогрейку и укутал меня в ещё один слой меха, в его тепло, в его заботу. В этом жесте было столько простого, настоящего чувства, что комок снова подкатил к горлу. Он достал нож и направился к тушам.

– Позволь, я тогда быстро освежую волков? Шкуры целы, грех таким трофеям пропадать.

– Хорошо, – я снова отпила из фляги горького пойла, и на этот раз жжение в горле было приятным, согревающим изнутри. Я была жива. Мы были живы. И Иван был со мной. В этот миг большего мне и не было нужно.

Когда охотник расправился с тушами, мы двинулись в сторону охотничьего посёлка. Иван, будто опасаясь, что я вот-вот рассыплюсь, не отпускал свою руку с моей талии, и его опора была единственным, что не давало мне рухнуть от нахлынувшей слабости. Он развлекал меня историями, но я почти не слышала слов – я тонула в бархатном тембре его голоса, в бездонной синеве его глаз, в нежности его прикосновений, терпком, теплом запахе, что исходил от его черных волос. Я цеплялась за него, как утопающий за соломинку, Иван же то и дело поглядывал на меня с немым вопросом, поражаясь, как такая хрупкая женщина смогла выстоять против целой стаи.

Через час пути, занесённые снегом по пояс, мы наконец стояли у сеней охотничьего приюта. Иван, не выпуская моей руки, зашёл в хату, и его голос, сорванный от натуги, прорвал привычную тишину:

– Я нашёл её!

Поднялась суматоха. Мужчины высыпали на улицу, женщины глядели на меня изумленно сквозь заиндевевшие оконца, и в их взглядах читалось не только любопытство, но и жалость, и ужас. Жена егеря, Вера, тут же засуетилась, словно наседка, закудахтала вокруг меня, провожая в дом, снимая с меня пропитанные холодом и смертью меха и платье.

– Ох, голубка… Какое горе, какое горе… Ничего, ничего, милая. Сейчас натопим баню, умоетесь, согреетесь, – её причитания лились бесконечным потоком, в котором я с трудом ловила смысл.

Я лишь устало кивала, ощущая, как в тепле избы моё тело начинает оттаивать, и это было мучительно – сковывающий доселе холод сменился пронизывающей дрожью. Только в доме, окружённая горячим воздухом, пахнущим хлебом и травами, я почувствовала, насколько были ледяными мои руки и ноги. Женщины, словно понимая всё без слов, отвели меня в свой угол, раздели до нижнего платья, и их шершавые от работы ладони принялись растирать мои побелевшие плечи, одеревеневшие бедра, онемевшие ступни.

– Погоди, погоди, родная, сейчас кровь в жилах заиграет, напьешься чаю, а там и баня подоспеет, – не унималась Вера, с усердием растирая мою кожу до красноты. Она взяла меня за руки и ахнула, увидев на моей ладони багровые, отёкшие отметины. – Мать Пресвятая… Это что? Волки?

Я мотнула головой, не в силах поднять на неё глаза.

– Пёс… во время схватки, не помня себя… случайно.

Вера сразу приумолкла, и в её глазах мелькнуло понимание куда более страшной правды, чем волчий укус. Она засуетилась, оторвала белый тонкий отрез ткани, вылила на мою руку пузырёк с обжигающей, пахнущей горькими кореньями настойкой и обмотала рану тугим, аккуратным витком.

– Молитесь, Анна, чтобы рана не загноилась, – прошептала она уже совсем иным, серьёзным тоном.

Я тихо кивнула, ощущая, как под повязкой пульсирует боль – напоминание о том, что даже вернейший друг в агонии может причинить вред.

После омовения в бане, смыв с себя пот, кровь и страх, меня одели в простой крестьянский сарафан и мягкую хлопковую рубашку, накинули на плечи овчинный тулуп. Чистота и простая одежда казались невероятной роскошью.

Идиллию нарушил громкий хлопок двери. Яныш вбежал в горницу к девкам. Те завизжали на него и погнали тряпками, но он лишь отмахнулся, его глаза горели мутным огнём хмеля и злобы.

– Анна! – просипел он, его дыхание перегаром ударило в нос даже на расстоянии. – Я тебе ещё покажу, как по волкам стрелять! Ты у меня такого получишь! – Мой муж погрозил мне сжатым кулаком и, громко хлопнув дверью, покинул женское пристанище.

В горнице повисла тягостная тишина. Вера, старавшаяся делать вид, что ничего не произошло, поинтересовалась, поправляя рукава на моих запястьях:

– Что колотит тебя, муж?

И тут во мне что-то оборвалось. Вся боль, весь ужас, вся горечь, которые копились все эти часы, хлынули наружу. Сначала по моим щекам покатились беззвучные слезы, солёные и бесконечные. А потом тихий плач сменился глухим, горловым завыванием, от которого содрогнулись стены. Я осознала страшную правду: я была бы счастлива умереть там, в том чёрном лесу, разодранная волками, лишь бы не возвращаться обратно, под гнёт этого человека. Смерть казалась милосерднее жизни с ним.

И моё отчаяние оказалось заразительным. Девки, сначала растерянные, а потом и сами не выдержав, подхватили мой плач. Вскоре изба наполнилась приглушёнными рыданиями. У каждой из них была своя, сокровенная боль. Но объединяло нас всех, словно тайное кровавое сестринство, одно – жестокость мужей, которую мы носили в себе, как клеймо, и которую никто не смел вынести на свет.

На улице стемнело окончательно, и единственным светом в мире теперь были огни избы, да ледяные звёзды в чёрной вышине.

Я прошлась по дому и заглянула на кухню. Иван сидел на лавке, чистя своим длинным ножом деревянную ложечку. Я молча наблюдала за ним.

– Спасибо тебе, – сказала я. – Не только за то, что нашёл меня.

Он не поднял глаз, продолжая водить острым лезвием по дереву.

– Меня не за что благодарить. Ты сама себя спасла. Я лишь… навёл шороху в лесу. – Он замолчал, заговорил снова, тише: – Я в этих лесах десять зим. Видел, как медведица медвежат от охотников защищает. Такой ярости не припомню. Ты на неё похожа была, когда я тебя увидел на той поляне.

– Такая же лохматая? – я попыталась шутить, но голос дрогнул.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах не было и тени улыбки.

– Ты была похожа на выжившую. Здесь все либо ломаются, либо становятся крепче. Твой муж… – он резко замолчал, поняв, что зашёл слишком далеко.

– Что мой муж?

– Ничего. Не моё дело. – Он встал, отряхивая стружку. – Просто я таких, как ты, редко встречал, я бы всё…

– Ах, вот вы где, голубка, стол накрыт, прошу! – Вера ловко подхватила меня за локоть и увела из кухни, оставив Ивана одного. Охотник умолк на полуслове и отбросил ложку на стол.

Прошло несколько часов. Я сидела за накрытым столом, вжавшись в скамью, боясь посмотреть в сторону Яныша. Мой муж, разлившись румянцем, пил с мужиками настойку и с напускным радушием благодарил за моё спасение Ивана. Охотник лишь изредка поглядывал на меня, улыбаясь, и упрямо отвечал, что с волками разобралась я сама, а он только нашёл меня в лесу. Яныш всё громче перечил Ивану, хлопая ладонью по столу:

– Быть не может, чтобы баба сама управилась с волком! Она без мужа-то шагу ступить не может!

Вера незаметно потянула меня за рукав хлопковой рубахи.

– Мне тут мужик мой сказывал, что вы завтра уезжаете в Архангельск обратно. Я тебе гостинцев собрала. И про пса твоего не забыла. Да только он не ест ничего. Совсем. Я сказала господину Янышу об этом, а он мужу моему строго-настрого наказал – собаку-то пристрелить.

Я поперхнулась, и кусок хлеба застрял комом в горле.

– Думаю, скажу тебе, пока не поздно. Всё-таки пёс хороший. С волками справился, а на самом-то – ни царапинки, – Вера доверительно посмотрела мне в глаза, и в её взгляде читалась не только жалость, но и немой вопрос о той тайне, что мы обе хранили.

Я смотрела на Яныша сквозь туман набежавших слёз, и взгляд мой застыл, стальной и острый, как отцовский нож. Как он мог? Приказать убить моего пса, моего защитника, часть моей души, единственное живое существо, что не предавало меня никогда? Я сжала деревянную ложку в руке. Раздался громкий, сухой хруст, и дерево треснуло, впиваясь занозами в ладонь. Вера замерла с солёным огурцом во рту, глаза её округлились от страха.

– Я те вот что скажу, – зашептала она, наклонясь ко мне, – муж мой грех на душу брать не хочет. Если позволишь, оставь нам пса, а я скажу, что схоронила зверя утром. Пусть у нас волкодав остаётся. Мы его кормить будем, на цепи будет сидеть только по ночам в псарне, – затараторила Вера, и капельки слюны брызнули с её влажных губ.

Я, не говоря ни слова, откинула разломанную ложку, словно отбрасывая последние цепи, и поднялась из-за стола, оставив толстуху без ответа. Вышла из дома и, не оглядываясь, направилась в псарню. Во мне горела лишь одна мысль, ясная и огненная: взять пса и бежать. Бежать куда глаза глядят, в эту тёмную, холодную ночь, лишь бы подальше от Яныша.

Муж что-то крикнул мне вслед, но его голос был для меня лишь отдалённым воем метели. Я пробежала по тёмному, занесённому снегом подворью и рванула под соломенный навес, где в тесноте жались охотничьи псы.

И он был там. Мой чёрный пёс, заслышав мои шаги, громко, залаял и ринулся ко мне, заглушая тонкий визг остальных собак. Яныш догнал меня и, отдышавшись, перекрывая собой выход, сказал:

– Ты почему меня не слушаешься?! Своего мужа! Я сказал стоять! Слышишь, стерва?

Я медленно гладила чёрную, колючую как проволока шерсть пса, чувствуя, как под ладонью дрожит его могучее тело. Я не обращала внимания на пьяного Яныша, словно его и не было.

– Больше никакой охоты, слышишь меня! Я видел, как ты смотрела на этого Ивана! Ходила за ним, словно бездомная псина, впервые получившая ласку! – зашипел он, и его перекошенное лицо приблизилось ко мне.

– Прекрати, – выдохнула я тихо и отрывисто, и в голосе моём впервые зазвучала не мольба, а приказ.

Яныш подошел вплотную, его дыхание, густое от настоек и злобы, обожгло мне лицо.

– Думаешь, героиня? – он просипел, его пальцы впились мне в предплечье, как клещи. – Думаешь, этот охотник на тебя посмотрел? Да, ты никому не нужна! Ты каждый день должна меня благодарить, за то, что я тебя из нищеты вытащил! Дома… дома я с тобой поговорю. По-настоящему. Начистоту.

Он сильным рывком развернул меня к псу.

– А пока… гляди. Вот что с тобой будет, если еще раз меня ослушаешься!

Прежде чем я успела понять его намерения, Яныш ухватил ошейник пса и со всей дури натянул его на мощной чёрной шее. Пёс забился и захрипел, заливаясь низким, убийственным рыком. Я бросилась на Яныша с кулаками, но он, не глядя, отшвырнул меня прочь с такой силой, что я отлетела и рухнула на мёрзлую землю, больно ударившись головой.

Мир поплыл перед глазами, но я видела, как в страшном сне: муж, используя свой вес, продолжал душить пса, затягивая ремень. Пёс, из последних сил, извернулся, и его пасть, оскаленная до дёсен, сомкнулась на шее Яныша.

Раздался тот самый, кошмарный хруст, который я уже слышала сегодня в лесу. Я с ужасом смотрела, как мой пёс рвёт плоть мужа, как тряпку, как его клыки впиваются в тонкую кожу у лица, и кровь, тёплая и тёмная, брызгает на золотистую солому. Я пыталась закрыть глаза, отвернуться, закричать – но не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, пригвождённая к земле ужасом.

Пёс покончил с моим тираном. В наступившей тишине был слышен лишь хриплый, прерывистый звук моего собственного дыхания. Я схватилась за голову. Боже, что же делать?

Пёс оторвал морду от обезображенного тела Яныша, облизнул залитую алым пасть, подошёл ко мне и сел рядом, тяжело дыша. Он был спокоен, ласков и приветлив, словно только что принёс мне палку, а не лишил человека жизни. Я ватными ладонями погладила его широкую голову, не сводя глаз с того, что ещё минуту назад было моим мужем. Пёс ткнул меня мокрым носом в шею, и этот знакомый, невинный жест вызвал у меня приступ тошноты. Охотничьи собаки жались друг к другу в дальнем углу – перепуганные, немые свидетели.

Внезапно пёс насторожился и коротко гавкнул.

– Анна, ты здесь? – голос Ивана прозвучал совсем близко, заставляя душу упасть в пятки.

Я поднялась, не чувствуя ног, отряхнула сарафан и сдавленно приказала псу встать позади. Пёс вильнул хвостом и послушно спрятался за широкую юбку, словно понимая необходимость этой игры.

– Тут, – выдохнула я еле слышно.

Иван вошел в псарню. Его взгляд скользнул по мне, по псу, а затем упал на тело. Он замер на пороге, будто врезался в невидимую стену. Его рука сама потянулась к ножнам, медленным, неверящим жестом.

– Анна… – голос его дрогнул. – Что… что тут произошло?

– Мой муж… – я говорила, сама прислушиваясь к своим словам, будто со стороны, – он пытался напасть на меня. Пёс… он бросился на защиту.

Иван сделал шаг, потом ещё один, медленно, как во сне. Он уставился на пса, и в его глазах загорелся тот самый охотничий, беспощадный огонь.

– Заразный… Должен быть заразный… – он бормотал себе под нос, уже обнажая нож. Сталь блеснула в темноте. Логика тайги брала верх: собака, снявшая с человека шкуру, – должна быть убита.

– Нет! – это был не крик, а хриплый выдох, сорвавшийся с самых глубин горла.– Не тронь. Не смей.

Иван резко поднял на меня глаза, нож замер в его руке.

– Яныш… Он душил пса. – я выдавила, тыча пальцем в валявшийся неподалеку поводок. – Пес… просто…

– Просто что? – голос Ивана был тихим и страшным. – Просто разорвал ему глотку? Анна, я вижу!

В голове пронеслись обрывки мыслей, оправданий, мольб. И среди них – лишь одна, которая могла спасти моего пса. Вот он, момент выбора. Правда или спасение.

– Я… я не остановила. – прошептала я, и это была первая крупица правды. – Я смотрела. И была рада.

Молчание повисло тяжелее любого приговора. Иван смотрел на меня, и в его глазах читалось непонимание, почти ужас. Но клинок медленно опустился. Охотник встал, как вкопанный, свел чёрные брови. Он все еще смотрел на меня с немым вопросом. Мне нужна была история. Немедленно.

– Он знал, – я выдохнула, ловя его взгляд и не отпуская. – Увидел, как ты на меня смотришь. Сказал… что… Что я… его вещь. Что вернет меня в город, запрёт, а тебя…

Я замолчала, давая ему домыслить.

– Меня что? – голос Ивана был ровным, но в нем зазвучала сталь.

– Неважно. Он схватил поводок. Стал душить пса. А пёс… пёс просто сделал то, что должен был сделать. Защитил. – я посмотрела на пса, потом прямо на Ивана. – Себя и меня. Он единственный, кто у меня есть. И я не отдам его.

Лицо Ивана исказилось внутренней борьбой. Он поджал губы, на мгновение застыв в нерешительности, а затем неожиданно легко обнял меня за плечи.

– Надо убрать тело. В лес, – прошептала я, уткнувшись лбом в его грудь, впитывая его запах.

– Хорошо, – так же тихо, почти беззвучно, ответил он и провёл рукой по моим растрёпанным волосам. Этот жест был одновременно и утешением, и печатью молчания.

– Прошу… никому…

Иван заглянул мне в глаза, будто ища в них что-то, поцеловал в кончик носа.

– Не скажу. Никогда.

Мы работали быстро, молча, словно вороньё, делящее свою добычу. Обернули тело, тяжёлое и изуродованное, в тулуп, и перетащили на сани. Пёс следовал за мной по пятам, не отходя ни на шаг, его тёплое дыхание белой пеленой рассекало морозный воздух. Из избы лилась пьяная, протяжная песня. Мужики и бабы пели в унисон, не ведая, что поют отходную.

Иван запряг лошадей, и мы двинулись в сторону леса. Сани скрипели, увозя нас всё дальше от посёлка, вглубь чёрной, безмолвной чащи.

– Давай сбежим? – сорвалось у меня, когда мы добрались до опушки. – Вдвоём. Как и хотели… Сейчас. Пока никто не хватился.

Иван не повернул головы, уставившись на спину лошади. Он сделал вид, что не расслышал, но напряжённые мышцы его спины выдали его с головой. Охотник молча стянул тело с саней и, взвалив его на плечо, словно мешок с охотничьей добычей, ушёл в лес, растворившись в темноте между стволов.

Меня терзала леденящая тревога, что после того, как мой любовник поможет мне скрыть это преступление, он не захочет больше меня видеть. Что груз этого тела окажется тяжелее всех наших обещаний. Пёс сидел рядом и смотрел на удаляющуюся фигуру, будто оценивая новую угрозу. Я прикусила губу до крови, не в силах вынести ни возвращения охотника, ни его отсутствия.

Через несколько минут Ваня вернулся. Он шёл медленно, волоча ноги, и его лицо в лунном свете было серым и опустошённым. Он не смотрел на меня.

– Я… прикопал его в снегу. Там, где овраг. – Голос его был хриплым и чужим. Он потер ладонью о борт саней, словно пытаясь стереть с кожи невидимую грязь. Я молчала. Моё собственное тело было чужим. Радость? Нет. Была только оглушительная пустота. – Повезёт – дикий зверь найдёт его к утру. Если нет, то егерь наткнётся дня через два. Этого времени нам хватит. Сейчас вернёмся в дом. Ты иди в свою комнату, сделай вид, что собираешь вещи. Я дождусь, пока все разойдутся по хатам. Распрягать лошадей не буду. Ночью мы уедем в Архангельск. Если гнать коней, то к рассвету будем в городе.

– Ваня, – имя сорвалось с моих губ шёпотом. – Что мы наделали?

Он резко обернулся, и в его глазах впервые вспыхнул не страх, а что-то острое, почти злое. – Тише. Никогда. Никогда больше не задавай этот вопрос. Ни мне, ни себе. Поняла?

Мои глаза наполнялись слезами, но на этот раз это были слёзы невыразимого, нервного облегчения.

Иван крепко, почти до боли, обнял меня, и в этом объятии было и прощание с прошлой жизнью, и решимость начать новую. Он помог мне забраться в сани и закутал в грубую овечью шкуру, а сам устроился на облучке, взяв в руки вожжи. Я позвала пса, постучав костяшками пальцев по деревянному борту саней.

Пёс сидел на опушке, отливая в темноте угольным силуэтом, и смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом, в котором читалась вся дикая тоска леса.

– Ну что же ты, иди сюда, – голос мой дрогнул от внезапного страха. Я боялась, что он решит остаться – сродниться с этой тайгой, которая его породила и которую он покидал ради меня.

Пёс медленно встал, ощетинился, оглянулся на тёмную чащу позади себя и громко, отрывисто гавкнул, бросив вызов всему тому миру, что оставался там, за спиной. Я протянула к нему руки, забыв о холоде, о страхе, обо всём на свете. Он ещё мгновение помедлил, будто взвешивая свой выбор на незримых весах, а затем мощным прыжком запрыгнул ко мне, устроился у ног, отдавая своё звериное тепло.

Ночь была до костей холодна, снег летел мокрыми, слепящими комьями, заметая дорогу и наши следы. Серое северное небо висело низко, словно придавливая землю, но в его ровном, мертвенном свете была надежда – он освещал путь, не давая нам сбиться. Кони, взмыленные и послушные, гнали сани по белому ковру, их дыхание вырывалось из ноздрей густыми, румяными клубами. Иван безжалостно погонял их нагайкой, и каждый щелчок бича отдавался в моём сердце смешанным чувством вины и ликования.

План был прост и ясен, как этот зимний воздух: на рассвете мы прибудем в Архангельск. Там я соберу все деньги и долговые расписки Яныша, сундуки с мехами – всё, что можно было обратить в свободу. А днём, не мешкая ни часа, мы с ямщиками отправимся в Петербург. В другую жизнь.

Я дремала, прижавшись к тёплому боку пса, укрытая меховой шкурой. Но сон мой был тревожен и прерывист. Мне снилось, что тело Яныша нашли раньше срока. Что за нами пустили охотников с ружьями и сворой гончих. Я слышала их лай вдалеке, всё ближе и ближе. Я слышала их тяжёлое, прерывистое дыхание и отчётливый шуршащий звук их когтей по насту. Этот звук сливался со стуком копыт наших собственных лошадей, и я не могла понять, догоняют ли они нас, или это лишь эхо нашего бегства, что будет преследовать меня до самого Петербурга.


## Глава 6

Я пробудилась от анабиоза. В ушах стоял гул, который лишь где-то в отдалении разрывал еле различимый собачий лай. Я пошевелилась, с трудом сбросив с себя тяжёлый, пропахший пылью строительный брезент. Встала во весь рост. Заблудившийся ветер, запертый среди стен пустого недостроенного завода, тоскливо завывал в рёбрах железных балок. Я ухватилась онемевшими пальцами за скользкий от росы край пухто, подтянулась и выбралась из своего металлического склепа.

Медленно, будто сломанная кукла, я окинула себя взглядом. Платье висело клочьями, местами обуглившись, кожаная куртка была прострелена насквозь, а ридикюль от Петера, некогда изящный, сморщился и почернел. Я запустила руку в сумку – прохладная шёлковая подкладка, казалось, была единственным, что уцелело: на ощупь я нашла деньги, гладкую карточку с песочными часами и массивную металлическую пряжку.

Я крадучись выглянула из-за шершавой бетонной стены, пытаясь понять, в какой стороне город. На горизонте, словно мираж, сиял купол городского света – желтоватое зарево уличных фонарей, ядовитые вспышки неона и рекламных щитов. Я обернулась – позади уходили в ночь ровные нити света от фонарей шоссе. Вернуться на место автокатастрофы? Или бежать домой? А может, поймать попутку с сердобольным водителем, наврать про несчастный случай, доехать до Романа, а заодно и «поужинать»?

Ноги сами понесли меня в сторону шоссе, к мерцающему огнями островку ночной бензоколонки. Отравленная машинными испарениями, влажная и колючая трава хлестала по оголенным бёдрам. Скользкая земля уходила из-под ног, а носки сапог с каждым шагом тяжелели от комьев грязи.

Моё отражение проступило в запотевшем стекле магазинчика при заправке, словно призрак из тьмы. Девушка за кассой встретилась со мной взглядом, её глаза округлились от ужаса, и она бросилась ко мне навстречу.

– О боже! – прочирикала кассирша. – Что с вами случилось?

Я медленно повернула голову к зеркалу на стене и сама содрогнулась. Из отражения на меня смотрело бледное, испачканное сажей лицо. Белые волосы слиплись от запёкшейся крови, разорванная одежда обнажала бедра и плечи.

«У этой девчушки твой размер. И она так пахнет… нежностью и дешёвым парфюмом», – пронеслось в голове.

– Я попала в аварию, – выдохнула я, стараясь придать голосу беззащитную дрожь.

– Конечно, я… я вызову полицию! – заметалась девушка.

– Пожалуйста, не надо полиции, – взмолилась я, и в голосе самопроизвольно сорвалась нужная нотка искренней мольбы.

– Но как же? – Девушка уже набирала номер, приложив телефон к уху.

«Ну же, не время для игр! Возьми её!»

Я резким движением выхватила у кассирши из рук телефон и с силой нажала кнопку сброса.

– Прошу, просто помогите мне, – я смотрела девушке прямо в глаза, словно пытаясь загипнотизировать её своим взглядом.

Она нервно перевела взгляд с экрана телефона на мои пальцы, впившиеся в пластиковый корпус, и неуверенно кивнула. Я достала из ридикюля несколько смятых банкнот и вложила ей в тёплую, дрожащую ладонь.

– Мне нужна одежда и вода, чтобы умыться.

Девушка, не выпуская моей руки, отвела меня в крошечную, пропахшую хлоркой уборную для персонала, и сказала, что сейчас вернётся. Струи ледяной воды обожгли кожу, смывая сажу и усталость. Я с болью отскребла с волос засохшие корки крови, а затем сбросила с себя обгорелые, грязные лохмотья, почувствовав непривычную лёгкость и уязвимость. Девушка постучалась и, не дождавшись ответа, вошла, протягивая стопку чистой одежды. Она мельком взглянула на груду моих старых вещей и инстинктивно потянулась к ним, но я молниеносно перехватила её запястье. Под моими пальцами пульсировала жилка. Кассирша закусила губу, сдерживая испуганный вздох.

– Может, хотите воды или кофе? – прошептала она. – У нас недавно починили автомат. За минуту будет готов.

Я резко мотнула головой, сбрасывая остатки оцепенения, и стянула с себя липкое от пота и грязи белье, абсолютно не смущаясь своей наготы перед испуганной кассиршей. Девушка отвернулась, заливаясь румянцем, и бесшумно выпорхнула из туалета. Я быстро натянула грубоватые, узкие джинсы, мягкую футболку и просторную толстовку с жёлтой эмблемой нефтедобывающей компании. Ткань пахла магазинной свежестью, и это странно успокаивало.

– Вам точно ничего больше не нужно? Может, всё-таки воды? А хотите чай? У меня есть в термосе травяной, – доносился из-за двери нервный, прерывистый голос. Было слышно, как она грызёт ногти.

«Я хочу крови. Ее волнение… можно попробовать на вкус».

– Нет, спасибо, – ответила я, натянуто-сладким голосом, распахивая дверь. – У вас есть сумка для вещей?

– Есть рюкзаки! – встрепенулась кассирша, словно её ударило током, и бросилась к рядам с товарами.

– Быстрее, – бросила я ей вслед.

Забросив в новый холщовый рюкзак свёрток со старыми лохмотьями и ридикюлем, я достала ещё пару банкнот и аккуратно вложила мобильный телефон в нагрудный карман униформы девушки.

– Обо мне никому ни слова, – я пристально посмотрела ей в глаза, пытаясь запечатать в них эту мысль. В ответ, девушка лишь пискнула «Хорошо» и вся побагровела.

Я резко развернулась, чтобы уйти, но почувствовала на своём плече лёгкое, почти нерешительное прикосновение.

– Возьмите, – проговорила девушка, протягивая простую чёрную резинку. – Так будет удобнее.

Я ответила короткой, ничего не значащей улыбкой, быстрым движением собрала волосы в хвост и выскользнула из стеклянных дверей.

«Если у этой овечки хватит ума вызвать полицию, у меня в распоряжении не больше пяти минут».

Выскочив на обочину, я подняла руку. Почти сразу же меня ослепили огромные фары массивного тягача.

– До города? – крикнула я в распахнутое окно потному, дородному мужчине в поношенном свитере.

Водитель лениво кивнул:

– Сколько дашь?

– Двух хватит? – Я упёрлась ногой, обтянутой синей тканью, в ступеньку и рывком открыла тяжёлую металлическую дверь.

Водитель снова кивнул, цокнул языком и схватился за рычаг коробки передач. Дизель взревел, и тягач плавно тронулся с места. Я устроилась в кресле, пахнущем табаком и потом, и бросила взгляд в зеркало заднего вида. Сквозь запотевшее стекло павильона было видно, как девушка-кассир, прижимая к уху телефон, что-то возбужденно говорила.

Я тяжело выдохнула, откинулась на мягкий подголовник и закрыла глаза. «Глупая овечка». Теперь нужно было думать о следующем шаге.

Водитель бросил на меня короткий взгляд и, похоже, решил разрядить обстановку:

– Давно по дорогам шляешься?

Я удивлённо покосилась на водителя, а потом сообразила: в моем новом обличье – джинсы, толстовка, рюкзак – я и правда была похожа на загулявшую автостопщицу.

– Давно, – ответила я, упирая колени в массивную, потрескавшуюся пластиковую панель.

– А откуда будешь? – не отрывая взгляда от дороги, спросил он, медленно вращая руль.

– Из Красичина, – назвала я город, от которого ныне осталось лишь жалкое село.

– А это где такие края? – водитель почесал лоб толстыми пальцами, под ногтями темнела въевшаяся грязь.

– На западе, – криво усмехнулась я.

– Что-то не слышал о таком, – пожал он плечами и взял крутой поворот, выезжая на четырехполосную магистраль, ведущую к городу.

– И вряд ли ещё услышите. Хотя Красычинский замок – все же средневековая достопримечательность, теперь переделанная под отель, – я иронично хмыкнула. – А рядом с замком – моя деревушка, всего-то человек пятьсот.

– Деревенская… – протянул водитель. – А как звать-то тебя?

– Анна Вояковская, – я расплылась в улыбке, произнося имя, данное мне при рождении. Как давно я не называла свою родную фамилию. Много ли осталось людей, что знали её, мой род? Помнит ли еще хоть кто-то герб моей семьи с серебряным оленем? Даже когда я ещё была смертна, от былого величия древнего семейства почти ничего не осталось – лишь пара строк в шестой части родословной книги Подольской губернии.

– Михаил, – водитель кивнул с неожиданной, почти старомодной учтивостью, словно рыцарь представляясь даме. – Потянуло на большую землю, посмотреть на жизнь?

– Что-то вроде того, – флегматично ответила я.

– А родители-то в курсе, что ты так далеко забрела? – Михаил снова посмотрел на меня, и во взгляде его читалась простая, отеческая забота.

– А сколько, по вашему, мне лет? – я повернулась в кресле, подперев голову рукой.

Брови водителя взлетели вверх.

– Ну, лет двадцать, от силы. Потому и спрашиваю, – пожал он плечами.

– Спасибо за комплимент. Но я просто хорошо сохранилась, – оскалилась я в улыбке.

– Так сколько тебе? – Михаил улыбнулся мне в ответ, не понимая моего игривого настроя.

– Двести пятьдесят девять, – щеки уже сводило от сдерживаемого смеха.

Михаил насупился, откашлялся и уставился на дорогу.

– Не хочешь говорить, не надо, – он заметно поёжился. – Но, как отец трёх дочек, советую: звони родным. Пусть не волнуются.

– Боюсь, это невозможно, – я выпрямилась и тоже устремила взгляд вперёд, в бегущую дорогу.

– Понимаю, бунтуешь. Но родители они одни. Что бы ни случилось, они тебя всегда ждут, – он говорил это так, будто вкладывал в слова весь свой отцовский опыт, всю тревогу за своих девочек.

Я ничего не ответила. Было забавно наблюдать, как Михаил сам придумал для меня биографию и сам же в неё свято уверовал. Мы помолчали под размеренный, утробный рокот мотора. Водитель прибавил газу и вновь заговорил:

– Я давно за рулём, всякого насмотрелся. И потерявшихся щенков, таких как ты, и девушек, что уехали за счастьем, а их потом нашли на обочине. Могу тебе такого нарассказать, что ты обратно в свою деревню сбежишь.

– А автокатастрофы? – я сделала заинтересованное лицо.

– Еще бы, – хмыкнул Михаил.

– Я слышала, вчера на этом шоссе машина разбилась и сгорела, – я накручивала на палец белоснежную прядь, выбившуюся из хвоста.

– Откуда знаешь? – Мужчинаудивлённо повернулся ко мне.

– Девушка на заправке, кажется, обмолвилась, – флегматично пожала я плечами, искоса наблюдая за его реакцией.

– А, Ленка? Хорошая душа. Слишком уж добрая для таких мест. Я её по четвергам подбрасываю, когда ночью из города возвращаюсь, – лицо Михаила расплылось в улыбке.

– Ну и что с той аварией? Вы видели?

– Сам – то нет, но по рации объявляли, – водитель шлёпнул ладонью по потрепанному чёрному ящику. – Легковушка пошла на обгон, вылетела на встречку и, уворачиваясь от лобового, врезалась в отбойник. Водитель – женщина. Говорят, в шоке выскочила из горящей машины, набросилась на полицейских и сбежала. Искали с собаками. Бесполезно. Наверное, где-то померла. Через пару дней по криминальным новостям объявят.

– Как страшно! – я притворно содрогнулась, прижимая руки к груди.

– Это тебе не сказки. Говорю же, дорога шуток не прощает. Бдительность терять нельзя.

Я лишь кивнула в ответ. Отвернувшись к окну, я наблюдала, как унылые поля сменяются яркими вывесками, билбордами и слепящими фонарями. Водитель замедлил ход и остановил тягач на развилке.

– Мне налево, к складам. А тебе – вот до той остановки. – Михаил ткнул пальцем в освещённый стеклянный павильон в двадцати метрах от развязки. Он глянул на часы. Было без двадцати одиннадцать. – Как раз к последнему автобусу до вокзала успеешь.

Я расплатилась, выскользнула из кабины и бросила на прощание:

– Спасибо за компанию… и за истории.

Почти пустой автобус подошёл точно по расписанию. Небольшая очередь – видимо, рабочие со складов, закончившие смену, – быстро вошла внутрь. Я оплатила проезд и забилась в самый конец салона. Когда объявили, что автобус идёт до вокзала без остановок, я с облегчением откинулась на сиденье. Меня это более чем устраивало.

Ровно в полночь я была дома. Ночная прогулка по пустынными улицами не утомила, а, наоборот, взбодрила меня. Я почти что вприпрыжку открыла дверь квартиры.

– Анна, что ты творишь? – раздался из темноты сдержанный, но твёрдый голос Романа.

Я взмокшими от волнения пальцами уронила рюкзак на пол. Роман стоял у окна в гостиной и медленно, с наслаждением потягивал обжигающий кофе. Его густой, терпкий аромат заполнял собой всю квартиру, вызывая тошноту.

– А что ты здесь делаешь? – мой голос, к моему же негодованию, предательски дрогнул.

– Я задал вопрос первым. – Лицо Романа, бледное, как полотно, было обращено ко мне.

– Мне кажется или я что-то пропустила? Я, что, в своём доме должна отчитываться? – я резко стянула грязные сапоги и, шлёпая босыми ногами по холодному паркету, прошла на кухню. Со злостью распахнула холодильник, достала недопитую бутылку водки и залпом опрокинула несколько глотков. Горькая жидкость обожгла горло. Странно думать, что когда-то я и представить не могла, что притронусь к спиртному. Маменька была строга, муж не позволял, опасаясь за здоровье будущего потомства. Когда же я впервые попробовала? Ах, да… тот холодный, пронизывающий день в северном лесу… Я вздрогнула от внезапно нахлынувших воспоминаний.

За спиной послышались шаги. Роман встал позади, от него пахло мокрой землёй, он не успел переодеться после своего «ритуала» с поминками по самому себе. Он тяжело опустил руки мне на плечи. Я инстинктивно напряглась всем телом, будто готовая к прыжку.

– Сегодня в новостях я увидел кое-что знакомое. Ты напала на полицейского на шоссе.

– Моё лицо было видно? – мой взгляд лихорадочно забегал по его лицу в поисках ответа.

– Нет, запись очень плохая. – Роман убрал руки, и его прикосновение исчезло, оставив на коже ледяной след. Он снова отпил кофе. – Но твоя сила, твой «зверь», взял верх. Я узнал это, когда увидел! Обычный человек не может двигаться так быстро, обычный человек не может так легко выбраться из искорёженной горящей машины. Ты себя раскрыла!

– Неправда! Я усмирила «зверя»! Я не тронула полицейских и сбежала.

Роман медленно, с вызовом, посмаковал кофе, отставил кружку, явно растягивая паузу.

– Хоть в этом ты проявила благоразумие.

Я стянула резинку, и волны белых волос рассыпались по плечам. Длинными ногтями я почесала кожу головы, пытаясь унять зуд от нервного напряжения.

– А что в новостях говорили о машине?

– Она полностью выгорела, но уже назначена экспертиза. Выяснилось, что машина была зарегистрирована на одну влиятельную религиозную секту. От неё уже было подано заявление об угоне. Полиция ищет двоих – судя по фото, твоих отравителей. Тело номер один и номер два. Следователи восстанавливают цепь событий. Они пытаются выяснить, как ты связана с кражей этого автомобиля. – Слова Романа ложились на плечи тяжким грузом, но я изо всех сил старалась сохранить маску безразличия.

– И какое, прости, твоё дело? Я замела следы – Петер превратил тех двоих в пепел. Осталось найти бармена, который видел моё лицо, и всё. На меня нет ничего, кроме плохой записи с полицейских регистраторов, – я вцепилась пальцами в край стола, пытаясь сохранить видимость контроля в разговоре с хирургом.

Роман опустил взгляд и сложил ладони в замок у пояса. Его поза – смиренного послушника, – была до боли знакомой и оттого вдвойне угрожающей. По моей спине пробежали ледяные мурашки. Я понимала – мой ответ его не устроил. Я где-то совершила ошибку, упустила что-то важное.

Он с сожалением покачал головой:

– Анна, ты, как всегда, не хочешь понять, в каком мире мы живем. «Осторожность» – это не просто слово. Это правило, которое должно быть выжжено у нас в памяти.

– Хватит ходить вокруг да около! – вспыхнула я. – Говори прямо!

Роман на мгновение прикрыл веки и произнёс так тихо, что я еле расслышала:

– Полиция просто возьмёт и проследит по городским камерам путь этой машины. Восстановит её маршрут. Крематорий. Твой дом. Моя клиника. Теперь ты поняла? Я собрал твои вещи. Нам надо убираться отсюда. Сейчас же. Петер со мной согласен.

Я до боли прикусила нижнюю губу:

– Может, все обойдётся?

Роман снова, с непоколебимой уверенностью, покачал головой:

– Вряд ли. Я знаю, как ведётся охота на человека. Я и сам когда-то был… своего рода полицейским. Нам надо бежать.

Я забегала по комнате, как загнанный зверь. Роман был прав. В наш век – цифровых следов, тотальной слежки, чипов, отслеживающих каждый чих, – я вела себя как последняя легкомысленная дура. Во мне кипели ярость и отчаяние. Вся эта иллюзорная безопасность… Что она дает? Лишь новую фобию и вечный страх разоблачения. Мне и впрямь было пора наконец догнать это время – новые технологии, новые деньги… Я катастрофически отстала. Но с другой стороны, за десять лет жизни в большом городе, где на каждом углу камеры, я ни разу не попадалась, да и сейчас, я дома, а не в наручниках в полицейском участке. Можно поблагодарить за это «зверя».

«Если ты так уверена в своей неуязвимости, отчего же тогда дрожишь?» – пронеслось в голове.

Я застыла на месте, словно вкопанная, и сдула со лба выбившуюся прядь.

– Ты просто трус, – прошипела я, оскалившись в ухмылке Роману.

Роман с досадой цокнул языком:

– Почему ты так упряма?

– Потому что это мой дом! И я не собираюсь его бросать. Я проживу здесь еще отведенные пять лет. Как мы и договаривались. Я смогу научиться обходить все эти технологии…

– А мы? – резко вклинился Роман. – Что насчет нас с Петером?

– Вы взрослые мальчики и можете поступать, как считаете нужным. Я – остаюсь.

– Анна, все готово. Вылет в Ереван ночью…

– И что потом? – перебила я Романа.

– Сделаем новые документы и продолжим путь на восток.

– Нет, – железно отрезала я, отворачиваясь.

– Анна, умоляю, прояви хоть каплю благоразумия, – Роман снова схватил меня за плечи, с силой развернув к себе.

Я впилась в него взглядом снизу вверх, и внутри меня запылала ярость. Этот обвинитель, этот убийца! По какому праву он командует мной? Он здесь лишь потому, что я этого пожелала!

«Он слаб. И напуган» – прошептал мне «зверь».

– Слушай сюда, – я резко дёрнула плечами, сбрасывая его руки. – Допустим, я приехала на той машине к твоей клинике. И что? Кто-то видел, как ты со мной общался? Нет. Твой двор отпугнет любого, у кого есть мозги. Крематорий? Камеры там были отключены Петером. Меня никто не видел. Город огромный. Какая разница, куда поехали угонщики? В какой двор заехала их машина? У полиции ничего нет, кроме маршрута. Ни-че-го. Единственный свидетель – это бармен. И я уберу его сама.

– Анна… – только и смог печально прошептать Роман.

– Хочешь уехать – уезжай. Я не держу. Но я бежать не намерена. Тем более – на восток. Учить новый язык, новые правила… Я слишком устала. Я устала каждые пятнадцать лет притворяться новой личностью. С меня довольно. Мои пять лет здесь ещё не закончились.

Роман молча протянул мне мобильный телефон.

– Решай сама. Я позвоню, когда мы с Петером будем в Ереване. Клинику… я закрыл. Отменил все операции.

Я с силой швырнула телефон на диван и повысила голос:

– Ты только вдумайся в свои слова! Сам себя послушай, насколько подозрительно выглядит твой побег? Полиция приезжает по восстановленному маршруту тачки, и? Клиника закрыта, крематорий – ночной сотрудник тоже уехал. Вы подставляете сами себя!

Роман застыл, уставившись в пустоту.

– Пойми, времена когда ты вёл расследования давно прошли, – я напирала на Романа. – Теперь недостаточно просто указать на человека и обвинить его в преступлении. А потом вести «дознание водой», связать несчастного по рукам и ногам, бросить в реку и ждать. Всплывет – значит точно виноват. Не всплывёт – хороший был гражданин, жаль, что захлебнулся. Очнись! Теперь нужны улики. Мотив, связь. Что есть у полиции? Два угонщика прокатились по городу. Оставили тачку у тебя во дворе. Ты что, отвечаешь за каждого, кто там паркуется? Потом они поехали в крематорий. Зачем? Из любопытства! Моя квартира? Смехотворно! В моем доме – сотни одинаковых окон. Ну были они на парк… – я резко замолчала, будто споткнувшись о собственные слова, и в памяти всплыли двое парней на ночной стоянке.

– Что случилось? – Роман, который, казалось, под гнётом моих доводов вот-вот растает, внезапно встрепенулся.

– На подземной парковке… меня видели двое, – тихо выдохнула я, сама осознавая тяжесть этого промаха.

Роман закатил глаза к потолку с таким видом, будто я только что подписала нам всем смертный приговор, и молча направился к выходу.

– Я найду их! Обещаю! – крикнула я ему в спину, в отчаянии хватаясь за эту соломинку.

Он уже был в дверях, но обернулся. Его взгляд был пуст и холоден.

– У тебя есть одна ночь. Послезавтра мы уезжаем. Вместе.

Дверь громко хлопнула, и эхо прокатилось по пустой квартире. Я в ярости пнула диван и рухнула на подушки. Впервые за долгое время я почти поставила его на место. И впервые же сама всё и испортила. Проклятые придурки на парковке. И как, скажи на милость, мне их теперь найти?

«Ты прекрасно знаешь, как. Охота начинается».

Трое мужчин в списке. Одна ночь. Что ж… Была не была..

## Глава 7

Ночь. Вход в клуб. Я стояла в толпе, где смешались ароматы духов, запах пота и дыма сигарет. Этот коктейль запахов щекотал ноздри, вызывая странное чувство привычного отвращения. Бросила взгляд на тёмный тупик, в котором двумя днями ранее блондинчик и его подельник попрощались с жизнью. По спине пробежал холодок – в этом городе всё циклично, сегодня я снова вышла на охоту.

Охранник на входе открыл передо мной дверь, и одновременно могучей рукой остановил щуплого парня рядом. Моё миловидное лицо вызвало у него лишь короткий, дежурный кивок, а вот взгляд, скользнувший ниже, задержался на секунду дольше необходимого. Всегда одна и та же цена входа.

Когда-то значение имели твой статус, твоя семья, твоё образование. Теперь – внешность и шмотки. Мне стало горько от этой мысли. Я могла благодарить предков за свою внешность, которая нисколько не изменилась со дня моей казни двести тридцать лет назад, и дизайнерскую одежду из моего гардероба. Удивительно, сколько дверей открывала мне полуобнажённая грудь в глубоком разрезе красного платья и его короткий подол, едва прикрывавший бёдра. И как от этого порой тошнило.

Музыка била по ушам, ритм отдавался в висках, проходил через всё тело, замещая собой размеренный стук сердца. На секунду, я утонула в этой вибрации, позволила ей поглотить себя.

Я щурилась от ярких разноцветных огней и направилась к барной стойке. Два бармена устроили шоу. Они взбалтывали алкоголь в жестяных шейкерах, жонглировали ими и стеклянными бокалами, поджигали готовые коктейли под одобрительное улюлюканье толпы. Вспышка пламени ослепила меня, и я на мгновение почувствовала жар на коже.

Я села за столик. Ко мне подбежал молоденький официант и протянул коктейльную карту. Я, не взглянув в меню, попросила принести мне бокал красного вина. Единственный напиток, чей вкус напоминал мне о чём-то настоящем. Официант кивнул и убежал к следующему столику. Я лишь поражалась его способности разбирать слова в этой какофонии звуков. Мой же слух, отточенный веками, улавливал лишь обрывки фраз, сливавшиеся в оглушительный рёв.

Шоу барменов закончилось. На барную стойку забрались три девушки с одинаковыми фигурами, в одинаковых купальниках и с одинаковым, немного оранжевым, цветом искусственного загара на коже. Я наблюдала за ними с холодным любопытством, словно за насекомыми под стеклом. Их движения казались такими заученными, такими лишёнными истинной страсти. Девушки изгибались, приседали и вставали, проводили ладонями по своим телам, соблазняя и дразня голодных до зрелищ мужчин.

Один из них сидел с краю, ко мне спиной, и не обращал внимания на зажигательные и соблазнительные движения танцовщиц. В его позе читалась такая концентрация, такое отрешённое напряжение, что это мгновенно выхватило его из безликой массы.

«Хм, интересно», – пронеслось в голове, и я почувствовала давно забытый интерес – тот самый, что заставляет охотника замереть у логова зверя.

Официант вернулся ко мне, поставил на столик наполовину наполненный красным вином бокал. Я провела пальцем по ножке, ощущая холод стекла. Протянула ему деньги, но официант отказался их брать и сказал, что сегодня алкоголь для девушек бесплатный до четырёх утра. Его взгляд тоже задержался на моём декольте. «Бесплатно», – с горькой усмешкой подумала я.

«Самое дорогое всегда достаётся бесплатно».

Как только танцовщицы завершили свою программу, бармены вернулись к работе. Вот он, тот самый тип, что поставил передо мной отравленный напиток, заказанный Сергеем. Я поднесла бокал с вином к губам и принюхалась. В нос ударил терпкий аромат, но сквозь него я напряжённо искала химический запах кетамина. А вдруг и это вино с дозой? Я тяжело вздохнула и отставила напиток на край столика.

Я наблюдала за барменом. Он суетился, принимал заказы и смешивал алкоголь. Он пританцовывал в такт музыке, широко улыбаясь каждой миловидной девчушке. Его наигранная весёлость вызывала у меня изжогу. Тот мужчина, сидевший с края стойки, поднялся с высокого барного стула без усилий, поправил рубашку и придвинулся чуть ближе. Подозвал бармена жестом. Тот кивнул и наклонился. Но что-то изменилось. Я увидела в его глазах тревогу. Бармен внимательно слушал незнакомца, и я заметила, как его кадык задрожал, а пальцы начали судорожно тереть идеально чистый бокал полотенцем.

Мужчина был ко мне спиной, и я не видела его лица, только затылок с чёрными вьющимися волосами до плеч. Бармен пару раз кивнул, потом взял из его рук визитку, внимательно прочитал и снова неуверенно кивнул. Незнакомец поднялся и окинул взглядом танцпол. Теперь я увидела его лицо в профиль.

Мир на мгновение поплыл. Озноб пробрал всё тело. Его нос, подбородок, тяжёлые брови – всё было до боли знакомо. Словно призрак, явившийся из небытия, чтобы уничтожить моё спокойствие. Я отвела взгляд, не в силах поверить. Мои пальцы задрожали. Сердце забилось с такой силой, что я услышала его стук в висках. Я, повинуясь инстинкту, тоже поднялась и пошла за ним. Тот же рост, тот же размах плеч. Этого не может быть.

Я потянулась, чтобы дотронуться до его плеча, но в этот момент мужчина схватил за локоть охранника, и я услышала отрывок их разговора:

– Следственный комитет. Майор Иванов. Будьте любезны, ответьте на пару вопросов.

Охранник вчитался в протянутое удостоверение, кивнул и ответил:

– Да, конечно. Пройдёмте в комнату охраны.

Они спешно удалились. Я застыла на танцполе, как вкопанная. Окружающий гул и мельтешение людей превратились в размытое пятно. Меня толкали локтями, обнимали за талию, подхватывали, но я почти не чувствовала прикосновений. Пространство вокруг дрожало, и единственной точкой опоры было то пустое место, откуда только что ушёл майор.

Я мотнула головой, пытаясь отбросить наваждение.

Бармен всё ещё стоял за стойкой. Он поглядывал вслед майору и охраннику и на автомате продолжал выдавать заказы. Но он больше не улыбался. Его лицо стало серьёзным и серым. Он что-то быстро шепнул напарнику, накинул пиджак, достал из кармана пачку сигарет и направился к выходу.

Я пошла за ним, как во сне. Протиснулась сквозь толпу на входе и встала в паре метров от него. Бармен нервно чиркал зажигалкой, сделал глубокую затяжку и достал из кармана джинсов телефон.

– Да, это я, – сказал он в трубку. – Они так и не объявились?.. Тут такое дело, ко мне в клуб заходил полицейский. Я откуда знаю?! Последний раз я их видел с девкой, с блондинкой. Ну, как обычно, да. По старой схеме.

Я сделала шаг ближе. Моё лицо скрывали тени от уличного фонаря, и в этом укрытии рождалось твёрдое, хлоднокровное решение.

– Говорю тебе, они уехали. Машины утром не было. Не знаю. Когда? Сейчас? Ты издеваешься? Я на работе! Охренеть… Ладно, через полчаса буду в подвале.

Бармен, сжав телефон, лихорадочно написал кому-то сообщение. Докурил сигарету и, подняв воротник пиджака, быстрым шагом направился прочь от клуба.

Я следовала за ним по пятам. Он вышел на широкий, залитый светом проспект и поднял руку. Почти сразу остановилась машина. Бармен о чём-то быстро договорился с водителем и сел на переднее сиденье.

«Чёрт возьми, он сейчас уйдёт!»

Не успела я поднять руку, как к обочине подъехали сразу три машины такси. Я выбрала первую попавшуюся и, резко открыв дверь, бросила водителю: