# Дети Антарктиды. Возвращение. Часть II

Даниил Корнаков

Вторая часть заключительной книги цикла "Дети Антарктиды".

После лета, проведенного в суровых просторах Шпицбергена, герои отправляются обратно в Антарктиду — туда, где когда-то начался их долгий путь. Но дорога к дому оказывается опаснее, чем они могли представить.

Ледяные пустоши таят скрытые угрозы, а старые враги напоминают о себе. Каждый шаг дается ценой тяжелых потерь, и не все из героев дойдут до конца.

## От автора

Дорогие читатели!

Сейчас книга проходит финальную редактуру перед подготовкой к озвучке. Работа над текстом будет завершена к концу августа, после чего файл будет обновлён.

До этого момента в книге могут встречаться отдельные опечатки, ошибки и шероховатости. Если вам важно читать уже чистовую версию, пожалуйста, отложите книгу до завершения этого этапа.

Благодарю за понимание!


## Пролог

24 августа, 2093-й год.

Лес Блафф Хилл, Новая Зеландия.

Температура +6 °C


Солдат торопливо пробивался сквозь густые заросли, когда ветка хлестнула его по брови, оставив порез. Маленькая капля крови сползла вниз и смешалась с горячим потом на щеке.

Дыхание клокотало в груди, сердце стучало так, будто в дверь убежища яростно колотил кулак человека, чья жизнь вот-вот оборвётся.

Он заставил себя взять передышку, отдышаться и осмотреться. Вокруг — сплошные деревья и кусты. Боже, до чего это непривычно! Дома, на родной «Звёздной» его окружали лишь стены его комнаты, а снаружи — белая пустота, тянущаяся на многие километры. Он всё бы отдал, лишь бы вновь оказаться там прямо сейчас. Если это случится, если он выживет, то поклянётся самому себе, что больше его ноги не будет на Захваченных Землях.

За спиной раздался душераздирающий вопль. Кровь застыла в жилах. Трясущимися руками он снял винтовку с плеча, прижал приклад к бедру, и стал рыскать взглядом между толстых стволов. Потом медленно попятился, не оглядываясь, боясь даже моргнуть.

Нога скользнула по грязи, изо рта вырвался крик, а только что стоявшие перед глазами деревья сменились облачным небом, затем влажной почвой, снова небом, снова почвой… Он скатывался по обрыву, как брошенный сверху булыжник, пока наконец неконтролируемое падение не прекратилось.

Всё тело ныло от боли. Во рту чувствовался металлический привкус. Он перевернулся на левый бок, мысленно моля Господа о целости бёдер — пронесло. Затем на правый бок — и здесь всё в порядке. Он встал на четвереньки, открыл глаза…

На него уставились полузакрытые веками глаза лейтенанта Сардеева. Язык старшего по званию высунут наружу. Тело отсутствовало, одна только голова с половиной хвоста позвоночника.

Солдат в ужасе отполз от находки, теперь уже не чувствуя никакой боли. Поднял винтовку, выпавшую во время падения, и ринулся прочь от ужасной находки. К берегу! Да, нужно выбираться отсюда. К чёрту задание! К чёрту всё это! Пускай его отдадут под трибунал, пускай высекут плетьми хоть сто, хоть двести раз, но его голова хотя бы останется на плечах…

Только вот где этот проклятый берег?!

Вот и тело лейтенанта, лежит у дерева, разорванное в клочья, месиво из кишков и прочих внутренностей. Его друга, Серёжу Власова, одна из этих тварей разделила на две части, порвала как тряпичную куклу. Ещё одному, Гробовски, их собирателю, существо оторвало обе ноги.

Всё должно было пойти иначе, совершенно иначе…

Протяжный визг пришельца послышался за спиной, совсем близко. Бежать! Бежать! Господи!

Поздно. Оно схватило его за плечо, потянуло к себе. Солдат закричал, замахнулся рукой, готовый умереть, но вдруг…

— Сержант!

— Т-сс! — Он приложил указательный палец к губам, взял его за рукав и силой потянул за собой, в ложбину.

Сержант взял в руки прислонённую к упавшему дереву крупнокалиберную снайперскую винтовку и превратился в слух.

— Транквилизатор при тебе? — прошептал он.

— Ч-что? Ах да…

Солдат осторожно, лишь бы не нашуметь, расстегнул карман на липучке и вытащил дротик, высотой с ладонь. Внутри шприц-капсулы виднелась жидкость голубоватого цвета.

— Сиди тут… — Сержант взял у него дротик и зарядил им винтовку.

Солдат закивал и вжался в землю, прижав к груди собственное оружие. Потом бросил взгляд на снайперскую винтовку сержанта и заметил следы крови на ствольной коробке — крови их стрелка, его друга Вани Потапова. Всё покатилось к чёрту именно с этого, когда он не смог попасть в мерзляка. И теперь все мертвы, кроме него и сержанта.

— Рядовой… — донёсся словно бы откуда-то издалека голос сержанта.

— Видишь вон тот холм? — Он указал на юг. — За ним будет берег. Беги к капитану, пусть готовится к отплытию. Если я не свяжусь с вами через пять минут — отчаливайте.

— Н-но… как же вы, товарищ сержант?

— Попробую закончить начатое, — ответил он, не спуская взгляда с прогалины впереди.

— Вы уверены? Может, лучше…

— Уверен, — твёрдо сказал он. — И с каких это пор обсуждаются приказы старшего по званию? Живо к берегу!

Солдат подчинился и пулей вылетел из укрытия.

Сержант разложил сошки, открыл откидную крышку прицела, приложился щекой к прикладу и навёл перекрестие на бойца. Указательный палец ласково поглаживал спусковой крючок.

— Ну давай… давай… — шептал он.

Мерзляк появился сзади рядового, как на то и рассчитывал сержант. Высокая тварь с вытянутой мордой подбиралась к ничего не подозревающей жертве, быстро перебирая четырьмя конечностями. Чёрный, как ночь, панцирь был покрыт прозрачной субстанцией, а брюхо, по форме похожее на треугольник, вполне могло сгодиться как дополнительное оружие.

Сержант уже сталкивался с этим видом мерзляков. Потрошитель.

Две передние лапы мерзляка, самые короткие, словно два серпа, взмыли ввысь и пронзили жертву в грудь.

Тишину леса разорвал крик.

Жук принялся рвать на части поваленного на землю бойца, а сержант тем временем искал в оптике уязвимое место твари, в области брюха, не скрытое прочным хитином. Отыскав его, он задержал дыхание и мягко нажал на спусковой крючок. Воздух разорвал глухой свист дротика, и толстая игла вонзилась в цель, впрыснув мерзляку огромную дозу паралитического вещества.

Потрошитель издал пронзительный вой, покачнулся, попытался улизнуть, но, не пройдя и десяти метров, рухнул на землю, издавая скрипучие звуки.

Сержант прочистил горло, взял винтовку и подошёл к мерзляку. Взглянул на его молочно-белые белки — глаза существа из иного мира. Эта тварь ещё не скоро сможет шевелиться.

Он коснулся кнопки передатчика возле ключицы и проговорил в микрофон возле губ:

— «Твердыня», докладывает сержант Буров. Я поймал одного, требуется помощь в транспортировке. Как слышите меня, приём?

Ответ последовал незамедлительно:

— Вас понял, сержант Буров. Оставайтесь на месте, мы пришлём отряд.

— Поспешите, вокруг могут быть ещё эти твари.

Его отвлёк короткий всхлип. Сержант обернулся и увидел безногое туловище, ползущее в сторону холма. Оно оставляло после себя жирный след крови и остатков плоти.

Михаил Буров подошёл к рядовому и сел на корточки возле изуродованного тела.

— Станция «Звёздный» благодарит тебя за службу, сынок. Твоя жертва не будет забыта.

Сержант вынул из кобуры пистолет и помог парню избавиться от страданий.

## Дневник Арины Крюгер

2 ноября 2093 года.

07:21

В это невозможно поверить, но тот механик оказался прав, когда нахваливал наш новый вездеход. «Марта», несмотря на своё весьма прискорбное состояние, помогла нам преодолеть ледник Берд без происшествий. Весь день Матвей и Лейгур не смыкали глаз, по очереди беря управление этой колымагой. Пока один сидел за рулём, другой не спускал глаз с радиолокатора, где отображались расщелины. Раза три во время перехода устройство показывало странные помехи вместо отметок расщелин в виде кривых линий, в связи с чем Лейгуру приходилось выходить наружу и высматривать их самостоятельно. Уже оттуда он давал указания Матвею, куда следует переместить «Марту» в обход расщелины. Всё это длилось от силы минут пять, но каждый раз, возвращаясь в вездеход, он обязательно приносил на своей бороде и бровях иней; его зубы стучали, а от дрожащего тела веяло леденящим холодом. Его укутывали в тёплые одежды и ненадолго усиливали отопление. В тот самый миг я взглянула на термометр возле приборной панели и увидела, что температура снаружи замерла на отметке −39 °C. Прошло двое суток с тех пор, как мы покинули «Мак-Мердо».

Лето в Антарктиде наступило лишь несколько дней назад, но зима ещё не торопилась покидать эти земли. Пройдёт ещё месяц или около того, прежде чем здешняя температура упадёт хотя бы до −25 °C. Но лишь здесь, в окрестностях субантарктических гор и вдоль береговых линий восточной части континента. А там, куда мы держим путь, температура ниже −39 °C, кажется, не падает никогда…

Я боюсь возвращаться на «Восток». Ещё ни разу за эти десять месяцев мне не было так страшно, как эти последние несколько дней. Всё равно, как если бы тебе сказали, что кто-то из твоих многочисленных близких умер, и ты не узнаешь, кто именно, до тех пор, пока не преодолеешь тяжёлый и трудный путь до его могилы. И на протяжении всего пути ты мучаешься, грызёшь ногти, не можешь спать, есть, пить…

Прежде стремление выжить отвлекало от этих мыслей, но теперь, когда вокруг лишь белая пустыня, бескрайнее небо и долгая, тягучая дорога, где каждая секунда чудится минутой, только и остаётся отдать этому поганому страху свой разум на истязание.

Боже, когда же это всё уже наконец закончится?

И закончится ли?..


09:44

Я вдруг вспомнила, как мы проезжали эти места почти год назад. Неужели всего лишь год? Я абсолютно уверена — прошло лет десять.

Или Домкрат, ушедший искать хвороста для костра, но в итоге ставший жертвой мерзкой твари, утащившей его в свою нору.Кто бы мог подумать, чем всё это обернётся? Что Вадим Георгиевич всё же спасёт свою дочь, но так и навсегда останется лежать там, в той полуразрушенной церквушке на краю леса.

А Надя? Могла ли она хоть на мгновение вообразить, что вновь будет проезжать здесь, держа в руках не свою громадную винтовку, затерявшуюся где-то там, далеко-далеко отсюда, а ребёнка? Своего первенца? Бьюсь об заклад, перенеси меня сейчас в прошлое и расскажи ей об этом, она бы рассмеялась мне в лицо.

Йован?.. Что бы он сказал, увидев своего сына? Я уверена, он прыгал бы от счастья, сотрясая воздух своим раскатистым смехом, но всё же… что? Я бы отдала всё на свете, лишь бы узнать это.

Матвей… Дорогой Матвей. Кажется, он знал, как всё будет с самого начала. С тех самых пор, как пожал руку Вадиму Георгиевичу, соглашаясь на эту экспедицию, он знал, чем всё это обернётся. Думается мне, для него ничего не поменялось, за исключением той внутренней боли, мешающей ему спать по ночам. Боли, от которой ему не избавиться никогда.


14:02

Зря я накинулась на Тихона. Лишь благодаря нему мы все здесь, живы и здоровы. Ну… почти все.

Как это ни странно писать, но я скучаю по Юдичеву. (Перечитываю эту строчку, и мне как-то даже не по себе от осознания этого.) Не хватает его прежде раздражающего бормотания и мерзких шуток.

Да, он был тем ещё придурком, но… не знаю.

В последний миг он совершил то, что прежде невозможно было вообразить.

А с Тихоном надо будет всё же поговорить. С тех пор, как мы сбежали с «Палмера», на нём лица нет — постоянно поникший, бледный, хмурый. Вероятно, думает о брате.

Да, с ним точно следует поговорить…


3 ноября 2093 года

6:02

Проснулась и увидела ярла Эрика.

Когда только началось его путешествие сюда, он не затыкался, засыпая нас всех вопросами про быт Антарктиды. Сейчас он в основном молчит и лишь изредка бормочет себе под нос на родном норвежском.

Думается мне, не такой он ожидал увидеть Ледышку. Признаться, и я ожидала её не такой, когда решилась спрятаться в отсеке для хранения «Титана».


7:33

Сделали первую длительную остановку для зарядки аккумулятора «Марты», а сами принялись за обед.

Мистер Шутер, прежде сохранявший угрюмое молчание на протяжении всего пути, попросил Матвея рассказать, где он был эти последние десять месяцев. Ну Матвей и рассказал, совсем кратко, не вдаваясь в детали. И про «Копьё» он не стал ничего утаивать, мотивируя это мол тем, что если уж и Уильям Морган знает о его существовании, то чем Дэн хуже?

В середине рассказа мистеру Шутеру уже кусок в горло не лез. Он, вытаращив глаза, смотрел на Матвея как на безумца, несущего бесконечный поток искусно выдуманного бреда, и порой отрывал от него взгляд, посматривая на остальных здесь собравшихся.

Когда Матвей закончил, мистер Шутер не проронил ни слова. Но по его взгляду я как будто бы отчётливо разглядела его мысли: «Да уж, бремя убирать дерьмо за макмердовцами куда легче, чем-то, что выпало на вашу долю…»


15:04

Я вижу, как нервничает Зотова: постоянно тарабанит пальцами, прикусывает нижнюю губу, смотрит в не меняющийся за окном пейзаж.

Я чувствую, как она хочет поскорее оказаться на «Прогрессе», дома, где все живы и здоровы. Ей не сдался «Восток», не сдалось наше с Матвеем горе. Скажи ей это сейчас прямо в лицо — так она начнёт упираться, говорить, что всё это ложь. Но я-то знаю…

Её волнует только токсин. Остальное — сопутствующие потери.Я раскусила её эгоистичную натуру уже давно. Не понимаю, что Матвей нашёл в ней помимо милой мордашки?

Она горевала, когда погиб Йован? Пускала слюни, когда не стало Домкрата? А Юдичев… она ругала его на чём свет стоит, но в итоге благодаря нему она сейчас здесь — живая и невредимая.

Будет ли она пускать слёзы, если вдруг не станет Матвея?

Сомневаюсь.


4 ноября.

05:22

Сегодня всех разбудил плач малыша. Он стал чаще дышать, его губы и пальцы немного посинели. Гипоксия дала о себе знать, как и предсказывал Матвей. Удивительно, что это не случилось раньше. Надя уже была готова. Она положила маску на лицо малыша, и тот вскоре уснул. Пока всё это происходило, по её лицу ручьём текли тихие слёзы. Даже представить не могу, что она чувствует прямо сейчас…

Я не выдержала и тоже заплакала. Видеть этого крошечного человечка с кислородной маской на лице оказалось намного страшнее и больнее, чем я могла представить. Страшнее всех этих проклятых стай мерзляков.

Вот так выживаешь где-то там, далеко отсюда, борешься за жизнь и, кажется, уже готова ко всему.

Но нет. Жизнь способна удивлять своей жестокостью.


09:02

Эрику внезапно тоже стало худо. Ярл резко побледнел, и позже его стошнило. Ему пришлось воспользоваться своим баллоном. Выглядит он совсем неважно.


17:54

Матвей говорит, что мы уже близко. «Восток» приблизительно в ста километрах от нас. Я это чувствую: воздух стал спёртым, дышать трудно. После стольких месяцев совершенно забываешь, какого это — жить на высоте около трёхс половиной тысяч метров.

Как бы я хотела, чтобы эти сто километров растянулись ещё на день, а лучше на два, а лучше и вовсе навсегда, да простят меня за эти мысли маленький Йован и ярл Эрик.

Боже, знали бы вы, как я боюсь…

## Глава 1. Только мы

Зимовочный комплекс станции «Восток» лениво выплывал из-за снежного горизонта. Отсюда он походил на гигантскую, жирную гусеницу, замёрзшую среди заледенелой пустыни: опоры для регулирования высоты внизу напоминали лапы, а передняя часть — неповоротливую морду, смотрящую вдаль. Вокруг комплекса раскинулось множество жилых модулей, расположенных на сваях — несколько десятков контейнеров, наполовину погребённых под толстым слоем снега. Солнечные батареи блестели в свете яркого солнца. В паре километров от станции дрожали безлопастные ветряки. Отсюда и не разобрать, работают ли они.

Сама же Надя с тех пор, как горная болезнь настигла её сына, ни словом не обмолвилась. Она лишь неотрывно смотрела на него, словно заклиная гипоксию убраться прочь от её ребёнка, и только иногда бросала взгляд на показания баллона возле её ног.

Матвей оглянулся через плечо, проверить Надю. Малыш на её руках крепко спал. Благодаря гибкости силиконового материала маски, её чашу удалось подогнать под необходимый размер, закрыв половину лица младенца.

Сразу и не поймёшь, каково было малышу Йовану. Он не мог пожаловаться на тошноту, затруднённое дыхание, головную боль.

Чего нельзя сказать об Эрике…

Матвей посмотрел в его сторону. Ярл упёрся затылком в стекло. Болтающаяся маска на его шее напоминала чудаковатое ожерелье. Лицо бледное, синеватого оттенка. Из приоткрытого рта доносился мучительный стон. Сомкнутые веки трепетали от тяжести навалившегося на его разум полубреда.

Удивительно, но именно за Эрика Матвей переживал даже больше, чем за пассажира у Нади на руках. Видно, маленькому Йовану передалось немного устойчивости к горной болезни от его отца.

Остальные выглядели вполне здоровыми, отражая на своих лицах лишь незначительный след местных, тяжёлых для выживания условий. Разве только Дэн выглядел немного хуже прочих, но до ухудшающегося с каждой минутой состояния Эрика ему было ещё далеко.

— Мы почти на месте, — объявил Матвей. — Внутри комплекса давление нормализуется, и дышать станет легче. Потерпите ещё немного…

Последнее предложение он скорее адресовал себе, нежели остальным.

Рядом, обхватив рукой спинку сиденья, встала Арина.

— Вот мы и вернулись, да? — тихо произнесла она, будто только что созналась в совершении ужасного проступка.

— Да… — отрешённо ответил Матвей.

Несколько минут спустя он остановил вездеход напротив крайнего левого блока комплекса. Собиратель быстро осмотрел стоявшие перед ним жилые блоки, в надежде выцепить взглядом движение людей или хоть что-нибудь живое — никого. Одна только пустота гуляет, взявшись под руку со смертельным холодом.

Матвей нажал на гудок, и воздух прорезал гулкий звук, почти сразу затонувший в мёртвой тишине. Он выждал секунд десять и посигналил ещё несколько раз, более настойчиво.

От громкого шума проснулся Йован, и по салону разнёсся тягучий плач.

— Тихо, тихо… — послышался шёпот Нади.

Сидевший на переднем месте Лейгур кивнул в сторону высокой лестницы, ведущей к входу в блок, и произнёс:

— Может, нам стоит…

Раздавшийся над головой грохот не дал ему договорить. Вездеход задрожал, чуть подпрыгнул, и малыш расплакался ещё сильнее.

Стена комплексного блока лениво, с тягучим металлическим скрежетом, стала опускаться, образуя широкий пандус. Старому механизму понадобилась целая минута, прежде чем её край коснулся снега, в нескольких метрах от передней части «Марты».

Матвей нажал на педаль газа, и вездеход начал медленно взбираться по образовавшемуся подъёму. В зеркале заднего вида собиратель заметил, как все наклонили головы к салону и смотрели в лобовое стекло, где осточертевшая картина, разделённая на две части — ослепительно-белого снега и хмурого неба, — впервые за пять дней сменилась на совершенно иное.

Преодолев половину расстояния по пандусу, секционные ворота, ведущие внутрь комплекса, принялись подниматься дёргаными движениями. Они полностью скрылись под потолком аккурат, когда вездеход заехал внутрь гаража — одного из трёх, расположенных на «Востоке». Остальные два находились в ангарах, в южной части станции, и своей маленькой вместимостью даже близко не стояли с теми, что находились в «Мак-Мердо».

Внутри их встретила теперь уже знакомая им спутница — звенящая тишина. К ней присоединилась и обширная пустота, поглотившая этот некогда наполненный десятком с лишним вездеходов разных моделей и типов. Ещё год назад в этом помещении вовсю трудились механики, модифицировали технику, занимались починкой, стучали, гремели, кричали. Но сейчас единственными «жителями» гаража были лишь брошенные куски запчастей, подъёмники и разбросанные всюду инструменты.

Дверь позади закрылась, погрузив их в кромешный мрак, освещаемый лишь блёклым отблеском приборной панели. Щёлк! Послышалось электрическое гудение, вспыхнул белый свет. Матвей поймал взглядом движение штурвала одной из герметичных дверей. Кто-то собирался их встретить.

— Выходим, — взволнованным голосом велел Матвей.

Все повставали с мест, кроме одного пассажира.

— Эрик! — собиратель осторожно тряхнул ярла.

Северянин склонил голову на плечо и посмотрел на него помутневшими глазами. Всё его тело сводила судорога. К верхней губе подползала дорожка крови, вытекающая из носа.

— Ну что… добрались? — пролепетал он, издав свистящий, задыхающийся звук.

Надя силой приложила маску к его рту.

— Он совсем плох, Матвей, — обеспокоенно сообщила она. — Надо что-то делать.

У Матвея уже была идея на этот счёт. Он взял Эрика под руку и попытался поднять его на ноги.

— Лейгур, помоги мне с ним.

Исландец подхватил его за вторую руку. Вдвоём они осторожно принялись выходить из вездехода.

Снаружи их встретило трое человек. Каждого из них Матвей узнал и почувствовал крохотную долю облегчения, увидев их живыми. Прямо сейчас он бросился бы к ним, обнял и расцеловал бы от счастья, да только вот сперва нужно было позаботиться об Эрике.

— Гюго, помоги! — обратился он к мужчине невысокого роста, с бородой-лопатой.

Его брат-восточник встал как вкопанный, и на его лице отразилось неподдельное изумление, словно он призрака увидел.

— М-Матвей?..

— Позже, позже! У одного из наших спутников тяжёлая стадия гипоксии. Умоляю, скажи мне, что та барокамера в медотсеке ещё работает.

— Да, вроде должна работать. Но нужны ватты…

— Арин, неси батарею! — приказал Матвей. — И побыстрее!

Глаза у Гюго вновь сделались большими от удивления, когда он наблюдал за скрывшейся в вездеходе Ариной. Но затем он тряхнул своей волосатой головой, будто прогоняя прочь страшные видения, и резко выдохнул.

— Так, ладно, — теперь его голос звучал уверенно. — Никит, Паш, поищите Щукина и срочно его в медицинский отсек.

— Сделаем, — ответил Паша, не отрывая взгляда от Матвея.

«И Щукин жив… хорошо» — мелькнуло утешение в голове собирателя.

— С возвращением, Матвей, — бросил убегающий к выходу Никита. Матвей вспомнил, как в последний раз видел его: восточники едва не линчевали за кражу товара.

Потащили Эрика к дверям. Мыски его ботинок чиркали по полу с глухим скрипом. До ушей доносилось невнятное бормотание на норвежском.

Всей гурьбой зашли в тамбур. Гюго закрутил до упора штурвал двери, дёрнул за рычаг и давление стабилизировалось. Когда же они покинули тесное помещение и очередная герметичная дверь за спиной плотно закрылась, лёгкие наполнились нормальным воздухом. Дышать стало значительно легче.

Эрика долго тащили по коридору, освещённому тусклым светом жировых ламп. И никакого электричества. Арина, придерживая под мышкой батарею, убежала вперёд. Когда спустя несколько минут они добрались до палаты, девушка уже включала барокамеру.

Матвей и Лейгур стали осторожно укладывать обмякшее тело внутрь капсулы и закрыли стеклянной крышкой.

Уложив Эрика, они поспешно пристегнули ремни и закрепили маску для подачи кислорода. Арина, щурясь в потёмках, уже задавала параметры: давление, влажность, температуру. Барокамера тихо загудела, зашипела, и прозрачный купол медленно начал запотевать изнутри. Воздух в отсеке дрогнул — едва ощутимая волна давления прошла по комнате.

Матвей отошёл на шаг, смахнул запястьем выступивший на лбу пот.

Сзади послышался топот. Доктор Щукин в сопровождении Никиты и Паши встретил собравшуюся группу взглядом, преисполненным удивления. Его плешь блестела в оранжевом свете.

— Матвей?

— Доктор… — собиратель быстрым шагом сократил между ними расстояние, — выручайте. Одного из наших достала горная болезнь, ему совсем худо.

Виктор Щукин — так его звали, — не мешкая приблизился к приборной панели барокамеры. Арина уступила ему место.

— Аринка Крюгер… И ты здесь! — В голосе доктора слышалось удивление, смешанное с каким-то странным, лихорадочным оживлением.

— Здравствуйте, Виктор Степаныч.

— Вот так сюрприз, а? — он обернулся к Гюго с широкой улыбкой, обнажая воспалённые дёсна. — Ну надо же, вернулись! А мы-то уж думали…

— Виктор… — Матвей указал на барокамеру. — Наш друг. Пожалуйста…

— А? — Его тонкие брови приподнялись. — Ах да! Минуту, сейчас я всё сделаю как надо. Можете не переживать за него… — Он подошёл к панели и продолжал бормотать: — Всё сделаем, он будет жить… будет. Обязательно будет!

Виктор был явно не в себе, и на это указывали не только его несвязная речь, но и дерганые движения.

Не таким знал Матвей главного врача «Востока». Виктор Щукин среди местных прославился трезвой рассудительностью и блестящими навыками в своём ремесле. Заметь он у восточника кашель, температуру, боль в животе, так сразу тащил его к себе в кабинет, исследуя с головы до ног. Однажды Матвей, будучи ещё совсем мальчишкой, по настоянию отца, заменял одного из помощников доктора, боровшегося с тяжёлой болезнью. За неделю в роли ассистента будущий собиратель многое узнал об оказании первой помощи и привык к виду крови. А ещё именно в те дни Виктор Степаныч обучил его накладывать искусные швы на рваные раны. Этот навык впоследствии не раз выручал Матвея.

Сейчас возле экрана барокамеры стояла лишь бледная тень прежнего Виктора Степановича Щукина. Тень эта ходила сгорбившись, дёрганными и резкими движениями скребла отросшими ногтями грубую поросль на подбородке. Каждое своё действие он сопровождал шепотком:

— Так… уровень кислорода поднимаем до тридцати пяти… Температуру чуть выше нормы поставим, пусть сосуды расширятся…

Матвей всё никак не мог оторвать взгляда от врача, смиряясь с новым положением дел.

— Виктор Степанович, он выкарабкается?

Доктор потряс ладонями в воздухе, смахивая с них невидимую влагу.

— Не знаю, не знаю. Нужно понаблюдать. Проверить, не начался ли отёк мозга или лёгких.

Сказанное прозвучало как приговор.

Матвей схватил Щукина за рукав, крепко сжал.

— Виктор Степанович, миленький, сделайте всё возможное. Он должен выжить.

Доктор посмотрел на него широко открытыми глазами.

— Конечно, конечно, можешь не волноваться. Мы вытащим его.

Снова обратил всё своё внимание к настройкам барокамеры.

Матвей попятился, не отрывая взгляда от тела, скрытого за прозрачным стеклом, пока не почувствовал прикосновение к плечу.

— Матвей. — Гюго сглотнул. — У вас есть чего пожрать?

Заданный вопрос на мгновение поставил Матвея в тупик. Он растерялся.

— Эм… да, конечно. — Он обернулся к Лейгуру, смотрящему на барокамеру. — Можешь принести? Всё, что есть.

Исландец кивнул и скрылся из виду.

— Гюго… — Арина, сминая пальцы, осторожно подошла к нему с чуть склонённой головой. — Что здесь произошло? Где остальные?

На лицо мужчины легла тень.

— Пойдёмте… — его кадык дрогнул, — поговорим об этом в другом месте.


***


В кают-компании модуля B собрался двадцать один человек, включая новоприбывших. Троица восточников оторвалась от игры в бильярд, ещё двое, читавшие книги, подняли взгляды и тускло улыбнулись. А затем на Матвея с Ариной обрушилась лавина радостных приветствий, объятий и дружественных хлопков по плечу.

В тонущем во всеобщем гаме голосов послышались оживлённые вопросы:

— Живы! Ни хера себе! Живы!

— Где вас носило?!

— Быть не может!

Каждого из них Матвей и Арина знали: кого-то чуть меньше, а с кем-то приходилось не раз взаимодействовать, выживая в этом суровом месте. Взять, к примеру, того же Гюго, ещё одного известного собирателя на «Востоке» после Матвея. Бок о бок они не единожды помогали друг другу, решая проблемы восточников, будь то серьёзные разногласия или простая бытовуха.

Своё прозвище Гюго получил совершенно случайно. Так, в одну из долгих зим он как-то раз решился осилить роман Гюго «Отверженные» — том размером с кирпич. Раз пять он подбирался к великому произведению французского классика, но дальше двадцатой страницы дело так и не продвинулось.

Вот так и наградили его этой кличкой — Гюго. За упертость. На деле же его звали просто Вова Велоуров. Но когда последний раз его звали по имени, Матвей уже и припомнить не мог. Уж слишком всем пришлась по вкусу простая кличка «Гюго».

Матвей представил братьям-восточникам всех друзей, включая лежащего в барокамере Эрика. Правда, откуда тот родом, собиратель не упомянул во избежание тьмы вопросов, которые обязательно последуют за этим.

Прямо сейчас его интересовало одно:

— Гюго, расскажи, что здесь произошло? И где все остальные?

Разговоры поутихли, и все оторвались от пережёвывания выданной им еды. В кают-компании повисла тревожная тишина.

— Нет остальных, — ответил Гюго, с трудом проглотив кусок, и прикрыл рот кулаком, скрывая отрыжку. — Только мы.

Снова молчание.

Матвею сделалось нехорошо. Голова закружилась, в глазах помутнело, и он никак не мог найти в себе силы, чтобы заговорить.

Ещё минуту назад теплилась надежда, что другие восточники, должно быть, там, внизу, в жилых модулях под зимовочным комплексом.

«Нет остальных, только мы…» — многократным гулким эхом пронеслось в голове собирателя.

— Расскажи… — силой выдавила из себя Арина.

Гюго отодвинул в сторону миску сушёного мяса, облизал губы и долго-долго не решался заговорить.

— В конце апреля всё это началось, — сказал он севшим голосом. — Мы с Яриком с вылазки уже месяц как вернулись, — Гюго кивнул в сторону сидевшего на диванчике собирателя, одного из немногих восточников, с кем Матвею так и не довелось побывать на совместных вылазках. Ярик особенно выделялся среди прочих из-за дефекта — заячьей губы. — А за ним и Петя Васниченков неделю спустя…

Петю Васниченкова, молодого собирателя, которого обучал в своё время отец Матвея и сам Матвей, среди собравшихся не было.

— …а вас всё не было, — голос Гюго будто вынырнул из небытия. — Кстати, а Йован-то где? Он?..

Матвей ответил едва заметным кивком.

Восточники позади сочувственно вздохнули, прикрыли лица ладонями, обрели скорбные взгляды.

Йован, как ни крути, был всеобщим любимчиком на «Востоке».

— М-да… — выдохнул Гюго.

Помолчали.

Гюго вскоре продолжил:

— Когда мы воротились, узнали от Олега Викторовича про твою сделку с прогрессистами. Потом дождались мая и окончательно поняли, что ты не вернёшься, а следовательно, и припасов мы никаких не получим. И тогда Олег Викторович начал связываться со всеми ближайшими станциями, просить помощи.

Перед глазами Матвея всплыл образ старосты, мудрого старика, чьи умения и знания помогли выжить восточникам в этих суровых землях.

— Откликнулись только «Мирный» и «Чжуншань», — продолжал Гюго. — Первые провизией делиться отказались, но согласились на время зимы принять двадцать человек, мотивируя своё решение тем, что у них самих еды впритык. Олег Викторович распорядился отправиться туда в основном детишкам и их матерям. Мы на следующий день снарядили два вездехода для этого и отправили их в путь. До сих пор и не знаем, добрались они или нет… Вся связь у нас накрылась, а починить уже было некому.

Матвей мысленно выказал уважение старосте «Мирного», но и забеспокоился о судьбе отправленных восточниц с детьми.

— А вот китайцы же предложили немного запасов в обмен на огромное количество ватт и при условии, что мы сами прибудем за ними. — Гюго немного помялся, поелозил на стуле. — Нам ничего не оставалось, кроме как согласиться на эту явно невыгодную для нас сделку. Потянули жребий и проигравших отправили к китайцам на пяти вездеходах. Из них вернулось только два.

Сказанное ненадолго повисло в воздухе.

— Два?.. — раздался удивлённый голос Маши. — Но почему?

Гюго взглянул на неё с толикой недоверия, как бы говоря: «А ты ещё кто такая?».

Матвей знал ответ на этот вопрос, и потому для него не было открытием, когда Гюго ответил:

— Сразу видно, вы не местная. Знаете, что творится зимой там, снаружи? — Головой он качнул в сторону стены, словно там находилось гигантское окно с видом на ледяной пейзаж. — Температура падает ниже шестидесяти пяти, и техника попросту не справляется, замерзает на глазах. Заструги становятся плотнее и выше — такие хрен пройдёшь. И это ещё я молчу про полярную ночь, когда вокруг темень такая, что создаётся впечатление, будто не едешь, а плывёшь по морю тьмы. Но разве был у нас выбор? Вот ребята и рискнули, отправились и вернулись, только вот не все.

Гюго положил руки на стол, сцепил их в замок и посмотрел на миску с едой. Смотрел он на неё, кажется, с минуту, прежде чем продолжить совсем севшим голосом:

— Тут-то всё и началось. Привезённой с «Чжуншаня» еды оказалось катастрофически мало, и Олег Викторович ввёл ежедневную норму — сто грамм на человека, раз в сутки. Детям и женщинам давали чуть больше — сто двадцать пять.

Боковым зрением Матвей заметил, как заблестели Машины глаза. Она быстрым движением смахнула влагу с ресниц и отвернулась.

— Ребята вон не дадут соврать, — большой палец Гюго указал на восточников за спиной, — люди стали помирать один за другим. Сначала больные и старики…

Невидимый пресс медленно сжимал Матвею внутренности.

— …потом детишки…

Пресс всё давил и давил…

— …а за ними и все остальные. К августу от ста одиннадцати человек осталось семьдесят три. В сентябре — пятьдесят. Ну и на сегодня, к началу ноября… — он развёл руками. — Только мы, четырнадцать человек, не считая ещё пятнадцати матерей с детьми, отправившихся на «Мирный»: Мишель с её малюткой, Рита Коршунова с её троицей, Галя Скрипчук, Леся Новикова и её сестра Дина. И то мы до сих пор не знаем, удалось ли им добраться. — Гюго быстро опустил глаза и договорил: — Все их отцы и мужья погибли. Здесь.

Тишина. Страшная. Непростительно громкая.

— Я понимаю, это может прозвучать мерзко, и мне от этой мысли нестерпимо тошно… — заговорил Гюго, нервным жестом взъерошив волосы. — Но с каждой смертью ежедневная граммовка увеличивалась. Умрёт один — и получаешь лишние пять граммов. Это и помогло нам продержаться… — На его лице вспыхнула жуткая улыбка — не от радости, а скорее тошнотворного бессилия. — Такое вот выборочное жертвоприношение — не от человека к богу, а от человека к человеку.

Бледное лицо Арины обратилось к полу, она неровно дышала, словно изо всех сил сдерживая пытающееся вырваться наружу рыдание.

Маша больше не пыталась скрыть слёзы и громко шмыгала. Даже Тихон, кажется, всхлипнул, плотнее укутываясь в куртку, будто пытаясь укромнее спрятаться в ней от нависающей над ним суровой действительности. Лейгур сидел в кресле неподвижно, с задумчивым выражением лица. Одним лишь его богам было известно, о чём он размышлял.

Дэн же, поскольку русским не владел, пристально, и даже немного нахально, всматривался в Гюго, но тот, кажется, этого не замечал.

— Олег Викторович?.. — с едва слышной надеждой произнёс Матвей некоторое время спустя, в попытке взять себя в руки после услышанного.

— Умер одним из первых ещё в июне, — ответил Гюго. — Сам знаешь, он был уже в годах… да и болел часто. Перед самой смертью он назначил меня старостой «Востока», велел беречь остальных. Вот я и…

Гюго вдруг сделал резкий выдох, лицо его сконфузилось, покраснело, а из глаз прыснули слёзы. И Матвею при виде этого рыдающего, дрожащего и обессиленного человека сделалось страшно.

Арина вскочила с места, вцепилась в мужчину и крепко сжала его в объятиях. Матвей же был на волоске от присоединения к этой скорбящей процессии.

Восточники позади погрузились в неловкое молчание и уставились в потолок, будто рассматривали на нём что-то только им видимое.

Маша резко встала, обернулась ко всем присутствующим спиной и облокотилась рукой к стене. Её лопатки поднимались и опускались от тихого плача.

— Я старался, Матвей… — дрожащим голосом произнёс Гюго. — Не знаю, может, я сделал что-то не так, но я старался…

Матвей вцепился в его руку, крепко её сжал.

— Всё хорошо, Гюго.

— Я сделал всё, что смог, чёрт его подери!

— Я знаю, знаю. — Он нагнулся к нему ближе. — Больше тебе не придётся иметь с этим дело. Мы здесь. Всё будет хорошо.

— Дерьмо… дерьмо…

Гюго сжал зубы, вновь резко вдохнул, словно прогоняя из нутра охватившее его горе.

— Послушай меня, Гюго, — обратился к товарищу Матвей, — на станции ещё есть рабочие вездеходы?

— Нет, — спешно ответил он, — иначе мы не сидели бы здесь и давно убрались куда-нибудь подальше, да хоть в тот же «Чжуншань». Осталось только несколько в нижних гаражах, но все механики умерли ещё зимой, и починить эти корыта некому. А у Никиты… — он кивнул на парня, сидевшего напротив Арины, — опыта с вездеходами мало.

— Хорошо, хорошо… — сдержал его быстрый поток собиратель. — Вот как мы поступим: завтра я с моей командой поутру отправлюсь в сторону «Прогресса»…

— Матвей, эти ублюдки ни за что не дадут…

— Вы получите еду. — Маша резко развернулась: глаза опухшие, мокрые. Щёки накрыл багрянец. — Даю вам слово.

— Вот как? — впервые заговорил собиратель Ярик, он же Ярослав. — И с чего бы нам верить вашему слову?

— Потому что я дочь Вадима Георгиевича Зотова, — твёрдо произнесла она.

Услышанное ожесточило лица восточников. Руки некоторых сжались в кулаки. В помещении пронеслись недовольные шепотки.

Но Маша оставалась непреклонной перед обращённой к ней неприязнью:

— Матвей и мой отец заключили сделку…

— Не просто заключили сделку… — перебила её Арина, зыркнув на Машу ненавистным взглядом. — Он дал клятву, что поможет нам.

— Хорошо… дал клятву, — сдержанно сказала Маша. — Но теперь он мёртв… — Она осеклась и склонила голову, будто вспоминая: — Там, в той церкви, прежде чем умереть, он возложил на меня бремя этой клятвы… — Её уверенный взгляд поднялся и прошёлся по всем обращённым к ней суровым лицам. — И я собираюсь исполнить её.

— Значит, это вас отправился спасать Матвей… — пробормотал Гюго, смерив гостью хмурым взглядом.

— Да, — подхватил Матвей. — И, как видишь, я выполнил свою часть сделки. Ну… почти. Осталось только вернуть её на родную станцию.

— Хочешь сказать, ей можно верить?

Матвей, не задумываясь, ответил:

— Вне всяких сомнений. — Он посмотрел на Машу. — Она поможет «Востоку».

— Точнее тому, что от него осталось… — в гневе пробормотала Арина.

Злоба так и сочилась от его названной сестры. Матвей чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Арина будто бы винила Машу во всех их бедах, она страстно ненавидела её…

Но будет ещё время подумать об этом.

— Как я и сказал, завтра мы отправимся на «Прогресс», — продолжал он, вводя всех остальных в курс дела. — Оставим для вас часть наших припасов — хватит продержаться здесь ещё несколько недель. Как только доберёмся до станции, немедленно отправим сюда ещё провизии.

Матвей опустил голову и вздохнул:

— Хотел бы я взять вас всех с нами, но места в нашем вездеходе…

— Всё хорошо, мы понимаем, ведь так, парни? — Гюго обернулся через плечо, и ему ответили нерешительные кивки. — Мы будем ждать. Но прошу вас, поторопитесь…

Маша снова ответила:

— Клянусь вам, скоро всё это закончится.

И восточники, услышав это, с виду как будто бы немного смягчились по отношению к ней.

## Глава 2. Дом, милый дом

В комнате Никиты Савина стоял затхлый воздух.

Помятое белье на старой койке обзавелось множеством пятен и дыр; когда хозяин комнаты взялся за край одеяла и тряхнул его, в крохотном помещении затанцевали ворсинки пыли и закружили мелкие волоски.

— Извини за беспорядок, — Никита нацепил на лицо неловкую улыбку. — Давненько у меня гостей не было.

Он сел на край койки и старательно делал вид, что осматривает комнату. На деле же всё исподтишка косился на Арину. Она сразу это заметила, но не возражала.

С Никитой они тесно общались последние несколько лет, не беря в расчёт последние месяцы. Молодой подмастерье из гаража приглянулся ей в тот самый период ее жизни, который она описала про себя как острую нехватку мужского внимания. И поскольку на «Востоке» ребят её возраста, или хотя бы близких к нему, было раз-два и обчелся, выбирать не приходилось. Да и Никита с его проницательными, серыми глазами и постоянно измазанными в саже лицом отчего-то заставлял её сердце биться чаще. По крайне мере до того, как она слиняла со станции, даже с ним и не попрощавшись. Сейчас же…

Сейчас же ей было трудно разобраться в своих чувствах. Слишком многое успело поменяться за эти десять месяцев.

— Эй, а мне нравится.

— М-м? — Арина вынырнула из размышлений.

— Твоя новая причёска. Круто выглядишь.

Она провела ладонью по волосам, вспоминая, как ещё вроде бы совсем недавно там была лишь приятно щекочущая щетина.

— Спасибо, — пробормотала она едва слышно.

Никита натянуто улыбнулся и приоткрыл рот, наверняка желая поддержать разговор, но слова так и остались при нём.

Забавно, прежде они болтали без умолку, в перерывах между поцелуями. Арина делилась с ним, как мечтает сбежать с «Востока», например в «Мак-Мердо» или «Палмер», как можно дальше от этого треклятого холода. Никита же клялся, что сбежит вместе с ней, и станет первоклассным механиком, а потом возьмёт её в жёны.

Теперь, вспоминая всю эту мечтательную болтовню, Арина мысленно ухмылялась. В конкурсе наивных дурочек она однозначно заняла бы первое место.

Оба они так и не заговорили, неловко шаря взглядом по стенам комнаты.

— О, знакомая вещица… — отозвалась Арина, подойдя к широкому столу. Там в куче беспорядочно разбросанных инструментов — отвёртки, шестигранники, плоскогубцы, — она приметила один из своих полевых наборов для починки ваттбраслетов.

— Что? Какая? — оживившийся Никита подскочил с места. — А, ты про это? Да, я стащил его из твоей мастерской. Ты же не возражаешь?

— Да меня здесь и не было, чтобы возразить.

— Точно, — смущенно улыбнулся он. — Я же их не просто так стащил, хотел попробовать починить свой. — Он закатал толстый рукав свитера, продемонстрировав ваттбраслет. — Но поковырялся немного и понял, что лучше дождаться профессионала…

Они встретились взглядом, щеки Никиты вспыхнули красным, а вот она…

Она не почувствовала ничего.

— Давай сюда. — Арина попыталась нанести удар этой ледяной стене, вставшей между ними, в надежде, что чувства к Никите вспыхнут вновь. Может, им просто нужно побыть вместе подольше? — Посмотрю, что можно сделать.

Он отстегнул кожаные ремешки и протянул ей устройство. Его указательный палец как бы невзначай погладил её запястье. Прежде от подобного касания по её телу пробежала бы щекотливая дрожь, но сейчас…

Снова ничего.

Никита глупо улыбнулся ей, она глупо улыбнулась ему в ответ. Потом поспешила спрятать взгляд в поисках неисправности ваттбраслета.

— Ты, должно быть, всякого успела повидать за это время, а? — с щепоткой воодушевления сказал он. — «Мак-Мердо», другие станции…

— Угу… — промычала она и вынула из чехла отвёртку.

Если бы Арина прямо сейчас оторвала взгляд от ваттбраслета, то увидела бы, как на неё пялится ребяческое лицо, зараженное любопытством.

— Ну и?

— Что «ну и»? — Она открутила заднюю крышку.

Никита запрокинул голову, нервно выдохнул.

— Да блин… какого это? Там, подальше отсюда? — Кивнул на дверь, будто за ней скрывался весь мир, а не тесный коридор. — Океан, к примеру? Ты видела его, да?

— Видела.

Никита чуть подался вперёд.

— Ну и какой он, океан?

Отвёртка в руке Арина замолчала. Взгляд на мгновение обратился на неугомонного собеседника, представшего в её глазах до безобразия любопытным ребёнком, без конца осыпающий родителей десятками вопросов в минуту.

— Не знаю… — Арина повела плечами.

— Ну как не знаешь? Ты же плыла по нему, так?

— Плыла.

— Так расскажи!

— Да что тебе рассказать? — с легким оттенком раздражения ответила она. — Океан как океан, большой и синий…

Никита насупился и откинулся назад, на койку, словно его отбросила невидимая волна. Его недовольное лицо заставило Арину почувствовать себя виноватой.

— Нет, ну правда, как мне ещё его описать? — сказала она чуть мягче.

— Да брось… — отмахнулся Никита. — Наверное, я даже с тобой соглашусь: большой и синий.

Мысленно Арина поблагодарила его за понимание и вернулась к ваттбраслету.

Но любопытство Никиты не отступало. Он взял один из стульев, сел прямо напротив неё и полушёпотом спросил:

— А Захваченные Земли… ты же была там, верно?

Перед глазами быстрыми кадрами пронеслись разрушенные города, сотни брошенных машин, дремучие леса севера…

— Да, — выдавила она.

Никита сел на корточки, чтобы лучше видеть её лицо.

— А ты видела их? Жуков?

Она посмотрела в его глаза, блестящие и большие.

— Видела.

— И какие они? Страшные?

— Люди пострашнее будут, — непроизвольно вырвалось у Арины. Она это осознала, но не стала себя поправлять.

И снова это молчание — тягучее, робкое, неприятное.

Никита долго и неподвижно смотрел на неё, словно намереваясь своим взглядом выжечь дыру у неё на лбу. Сама же Арина, будто и не было рядом с ней собеседника, погрузилась во внутренности ваттбраслета.

— Слушай, Арин… — он осторожно взял устройство из её рук, — мне так и не довелось отблагодарить тебя за то, что ты вступилась за меня тогда.

Арина вопросительно посмотрела на него, не припоминая ничего такого.

— Ну сразу после пожара, помнишь?

— Ах это… — Арину посетило расплывчатое воспоминание, как десятки ещё живых восточников окружили Никиту, собираясь чуть ли не на месте линчевать за воровство. Всё это происходило на глазах как будто бы другой Арины Крюгер, с которой нынешняя не имела ничего общего. — Это тебе не меня надо благодарить, а Матвея.

— Ага, как же… — фыркнул парень и наморщил нос. — Тоже мне оказал услугу, дерьмо заставил убирать за всей станцией.

Арина промолчала, только подумала: «Дурак ты, Савин. Совсем как твой американский коллега, шастающий где-то неподалёку. Но у того вроде бы мозги на место встали, хоть и не сразу».

— Всё равно, я тебе благодарен, Ариш… — его холодные руки коснулись её пальцев. — Матвей и слова в мою защиту не сказал бы, не вступись ты за меня.

Его голова стала медленно наклоняться к ней.

— Ты знаешь, я сильно скучал по тебе…

Он прикрыл глаза, его губы коснулись её шеи.

— Нет, не надо.

Арина слегка отпихнула его и поднялась со стула. Почему-то ей сделалось мерзко, она и сама толком не понимала отчего, и Никита здесь был совершенно ни при чём. В её глазах он по-прежнему оставался симпатичным парнем.

— Арин, я не понимаю…

— Прости, я хочу уйти.

Никита поднялся, перегородил ей путь.

Арина поклялась себе, что если он сейчас к ней прикоснётся, то её кулак отправится прямиком в адрес по адресу «Нос Никиты Савина». Рука за спиной уже сжалась в кулак.

— Я сделал что-то не так? — растерянно проговорил парень.

— Нет, всё нормально. Дело во мне. — «На самом деле в тебе. Просто ты как был мальчишкой, так им и остался, ясно? Наивным, мечтательным и вдобавок ко всему тупым!» — Извини, я… я пойду.

— Арин! Подо…

Его голос утонул вслед за хлопком двери.

Она быстро зашагала по коридору, надеясь, что в спину не ударят мольбы вернуться. Если это произойдёт, она выскажет ему всё здесь, в этом самом коридоре, всё то, что вертелось на языке минуту назад, сдерживаемое элементарной вежливостью.

А может всё же она не права, и вся проблема заключается в ней? Что если эта экспедиция окончательно покалечила её, лишив человечности? Искромсала её сердце на мелкие части, а затем сшила по кусочкам грубой нитью, оставив только возможность дышать?

Она чувствовала себя уродом.

Все эти размышления представились ей плавающими рыбками на дне глубокого колодца. И вот она стоит, склонившись над ним, и бросает в непроглядную темень ведро, пытаясь выловить оттуда ту самую Золотую Рыбку, которая обязательно расскажет ей правду. Так длилось до тех пор, пока чёрный круг не превратился в лицо Тихона.

— Эй, ты чего? — Мальчик едва удержался равновесие, когда она случайно толкнула его всем телом.

— Смотри, куда прёшь! — прикрикнула на него Арина, почувствовав прокатившуюся в груди волну испуга.

Губы парня поджались, костяшки пальцев побелели от стиснутых кулаков.

— Да иди ты…

Он чуть толкнул её в плечо и пошел дальше.

Арина вновь почувствовала себя виноватой, вот уже второй раз за последние минуты. Если Бог и есть, он решил свалить проблемы на её голову разом, целой кучей.

— Погоди… — окликнула она его.

Тихон остановился, запрокинул голову набок и лениво обернулся к ней с недовольной физиономией.

— Я не права, извини. Задумалась, вот и не заметила… — сказала она.

— Как скажешь… — пробормотал парень и вновь развернулся.

— Тихон!

— Ну? Чего тебе?

Произнести это было намного труднее, нежели выводить карандашом на бумаге, но она всё же попыталась:

— Я всё хотела тебе сказать… ты храбро поступил там, на «Палмере». Без тебя мы все были бы уже покойники.

Губы Тихона сжались в тонкую линию. На лице: ни радости, ни злобы, ничего — только пустота и отрешенность. И прямо сейчас этот пятнадцатилетний мальчишка показался ей в разы мудрее того двадцатилетнего лба, с которымона общалсь несколько минут назад.

— Ну не мог же я вас бросить там… — ответил он с заметкой ноткой печали.

И Арина догадывалась об источнике этой самой печали.

— Надеюсь, твой брат однажды осознает, что ты поступил правильно, — подбодрила она его.

— Это вряд ли…

Сказанное повисло в воздухе. Арина не знала, как ещё подбодрить парня.

— Ладно, меня там Надя звала, помочь с ребёнком.

— Угу.

Он повернулся, сделал несколько шагов, потом бросил через плечо:

— Ещё увидимся, да?

— Конечно.

И Тихон медленно ушел прочь.

Проводив его взглядом, Арина ощутила небольшое облегчение. Она подошла к иллюминатору, откуда открывался вид почти на всю станцию, а расставленные тут и там жилые модули, после рассказа Гюго, теперь навивали образы пустых гробов, где некогда кипела жизнь — трудная, идущая рука об руку с неустанной войной, с холодом, голодом, но всё-таки жизнь.

И вдруг её взгляд выцепил бредущую наперекор ветру фигуру, облачённую в толстую шубу из шерсти. Неизвестный двигался к входу северного мини-комплекса станции. Арина пригляделась к незнакомцу и увидела на его шее знакомый шарф — такой с самого начала экспедиции носил на себе Матвей.

Стало быть, это и был он — Матвей.

Интересно, что ему нужно в северном комплексе?


***


Матвей крепко обхватил руками штурвал гермодвери и попытался её повернуть против часовой стрелки. Не поддалась.

— Ну… давай же…

Холод покусывал пальцы даже сквозь утеплённые тремя слоями кожи перчатки. В линзы защитных очков ударяли крошки снега, заставляя его непроизвольно морщиться. Тепло шло лишь от собственного дыхания, обогревая закрытые шарфом губы, бороду и нос.

Он навалился на заледенелый штурвал всем весом, мышцы напряглись от очередной попытки повернуть неподатливый механизм. Наконец, сквозь завывание ветра послышался треск льда, штурвал поддался, и с тягучим, протестующим скрипом закрутился.

Матвей ввалился внутрь тамбура, дал себе несколько секунд передышки и налёг на гермодверь. Закрыв её и сделав пару оборотов, заметил, как пол у входа успело запорошить мягким снегом.

Небольшое расстояние от главного зимовочного комплекса досюда измотало его как следует.

Тьма вокруг смешалась с глубоким холодом — не таким, как снаружи, но всё ещё заставляющий стучать зубы и украшающий ресницы инеем. Гюго сказал, что они вырубили электричество во всех четырёх нижних комплексах ещё давно, перенаправив его в основной.

Матвей нащупал во мраке ваттбраслет, нажал на экран и включил фонарь. Яркий луч упал на ведущую из тамбура гермодверь.

Ну, с этой проблем возникнуть не должно.

Штурвал поддался, и дверь открылась, приглашая его в «кишку». Сквозь окна сочился бледный свет полярного солнца, освещая мёртвое пространство. Тишина стояла пронзительная, как в вакууме, где слышались только собственные мысли…

Он сделал шаг, услышал хруст под ногой. Наледь. Видимо, что-то пролили.

Дошёл до середины коридора, посмотрел в окно — два мира: смертоносно-белый внизу, и недосягаемо-серый сверху.

В одной из комнат раздался детский смех.

Матвей дёрнулся, вытянул руку с фонарём перед собой, направив кружок света в чёрную комнату. Осторожно приблизился к дверному проёму, шагнул через порог…

Никого. Лишь пыльная мебель, распахнутые настежь шкафчики и разбросанные на полу книги, лежат словно подстреленные охотником птицы.

— Опять сходишь с ума, Матвей…

Надо было идти дальше.

Собиратель вышел в коридор, пройдя мимо четырёх комнат. Возле одной из них остановился, отчётливо услышав чей-то шёпот.

Ускорил шаг.

Он всё перебирал в памяти, где именно находилась её комната, но мысли путались. В каком из этих четырёх коридоров? Какая дверь? Какой номер?

Проклятье…

А потом на стенах появились тени, одна за другой они пролетали мимо него, будто спеша по своим делам напрочь его не замечая.

Скрипнули двери. Загремела посуда. Послышались будничные голоса, приказывающие принести ведро, нож, перчатки; починить вентиляцию, помыть коридор. Слышалась музыка, смешались в сплошной гул…

И вот на станции «Восток» снова закипела жизнь. Безобидные призраки плыли по коридорам, погруженные в свои будничные рутины. Стучал молоток, рвалась ткань, щелкали замки. Неустанно гремело в коридоре, пока вдруг всё это не прервал хриплый возглас Олега Викторовича:

— Матвей!

Собиратель вздрогнул. Никого. Одна только брошенная кишка коридора, и никаких призраков-восточников.

Отец перед смертью, лёжа в койке, часто говорил ему, что видел и слышал всякое. Бывало, Матвей кормил его с ложечки, а тот рассказывал, как ночью беседовал с мамой, которая лежала рядом. И всё это отец говорил с такой блаженной улыбкой, с трепетным от волнения голосом, что Матвей не прерывал его, хоть и знал, что всё это было воображением его воспалённого мозга.

И теперь болезнь добралась до него. Сначала Йован в том вагоне близь Северодвинска, затем сова у шахты Шпицбергена, а теперь вот это…

— Надо идти, — прошептал он себе.

Нужная ему комната нашлась в дальнем коридоре. Коснувшись дверного косяка, Матвей, не заходя, осторожно заглянул внутрь, словно боясь нарушить покой жильцов, которых — он прекрасно это знал — теперь уже здесь не обитали. Ныне в этих десяти квадратных метрах, хозяйствовала только пустота: спала на этой покрытой толстым слоем пылью койки и садилась за стол, наблюдая за суровым пейзажем снаружи.

Матвей сделал неуверенный шаг вперёд. Указательный палец скользнул по ровному стеклу, погребённому под ковром пыли. Он смахнул грязь и увидел рамку-планшет, разряженный. Быстро извлёк несколько зарядных проводков из ваттбраслета и вставил в ёмкость для зарядки рамки.

Исцарапанный экран вспыхнул тёплым светом. Оттуда на Матвея смотрели два лица: Валерии Анатольевны и её сына Максима. Оба сидели за столиком «Полярного переполоха», что-то праздновали. Столпившаяся вокруг юноши кучка его сверстников сверкала улыбками.

Матвей снял с плеч шарф и положил его возле рамки, словно подношение богу мёртвых, а затем долго смотрел в лицо Валерии Анатольевны и Максима, своего бывшего ученика.

И вдруг его пробрало, сил держаться больше не осталось.

— Я не справился… — сдавленно пробормотал он.

Собиратель крепко стиснул шарф, упал головой на собственные руки и горько зарыдал, коснувшись коленями пола. Тело дрожало от тяжелых вздохов. Перед глазами проносились образы всех знакомых ему восточников, всех друзей, коллег и просто хороших людей. Почти все они теперь были мертвы.

— Матвей?

Он резко повернулся и увидел в дверном проёме Арину. Мерещится? Очередное видение?

Но нет, вот она — стоит, одета в толстую парку, пахнет холодом и смахивает ресницами бисеринки влаги.

— Арина? — Матвей быстро вытер тылом руки нос. — Ты чего здесь делаешь?

Она неуверенно шагнула внутрь.

— Я видела, как ты заходишь сюда, и подумала… — Её взгляд обнаружил фотографию и положенный возле неё шарф. Она замолчала.

Матвей поднялся на ноги.

— Тебе не следует здесь находиться, — сказал он.

— Может быть, — развела она плечами и села на стул, предварительно отряхнув его от пыли. — А может, я сама решу: где мне находиться, а где нет. Тем более на территории моей родной станции.

Уголок его рта дёрнулся вверх. Ну до чего упрямая девчонка! Однако, Матвей это признал, от появления Арины в непроглядной бездне, образовавшейся в его груди, прорезался луч света.

Оба некоторое время упорно сохраняли тишину, будто соревнуясь, кто дольше протянет, не проронив ни единого слова.

Проиграла Арина:

— Да, помню я этот день…

Матвей лениво повернулся к ней, вопросительно приподнял брови.

— День рождения Макса, — кивком она указала на фото, — внимательнее приглядись, вон там справа. Не узнаешь?

Собиратель всмотрелся в изображение и за спиной одного из мальчишек выцепил счастливое девичье лицо: краснощекое, с улыбкой до ушей, и длинными, каштановыми волосами, спадающие ниже плеч. Арину он совсем не узнал — так сильно изменила её эта экспедиция.

— Я ему тогда подарила навороченный ваттбраслет, сама собирала. — Присела на пол рядом с Матвеем, их плечи соприкоснулись. — Мощный фонарь на тысячу люменов, защитное стекло на экран, ремешки из тюленьей кожи.

Матвей помнил этот ваттбраслет и завистливые взгляды макмердовцев, разбойничьими глазами поглядывающими на дорогую вещицу на руке шестнадцатилетнего парня.

А ещё он помнил…

Как эта окровавленная рука Максима лежит возле бордюра — пережеванная и выплюнутая мерзляком, словно застрявшая в зубах рыбья кость. Осталось только три пальца: указательный, большой и мизинец. Из-под разорванной рваными ранами кожи сверкает кровью плоть. А в двух шагах от конечности лежит целехонький ваттбраслет, испачканный слизью и кровью, — разве только ремешки немного потрепались.

— Матвей? Ты чего?

Голос Арины вытащил его из кошмара.

— Ничего, ничего, я… — он тряхнул головой, пытаясь прогнать жуткие образы.

— Уверен? Выглядишь не очень…

«Тут такое дело, моя дорогая… кажется, я схожу с ума, совсем как отец. Эти видения, голоса…»

Но столь желающее вырваться на свободу убеждение так и осталось при нём. Будет ли он жалеть об этом? Возможно. Но выказывать слабость, особенно перед Ариной, он не мог себе позволить. Нельзя упасть в грязь лицом перед тем, кого поклялся защищать до последней капли крови.

— Всё нормально, просто задумался…

Оправдание прозвучало весьма неубедительно, но Арина не стала его допытывать. Зато Матвей почувствовал, как холодные и нежные руки стиснули его пальцы, а карие глаза взглянули на него с каким-то странным блеском. Бледные щеки его спутницы зардели, во взгляде проскользнула неуверенность: как если бы она намеревалась сказать нечто важное, но так и не решилась.

— А у тебя, всё хорошо? — с настороженностью поинтересовался он.

Ответила она не сразу.

— Да. — А затем почти сразу, будто в намерении избежать лишних расспросов: — Пойдём отсюда? Здесь жуть как холодно.

И вскоре они покинули эти десять квадратных метров, так и оставив хозяйничать здесь пустоту и смерть.

Что же ещё им оставалось делать?


***


Дэн Шутер никак не мог отделаться от накрепко засевшего в его голове убеждения: «Чего-то неладное с этими восточниками».

Прошло несколько часов с окончания их разговора в кают-компании, с выжившими, из которого, ввиду своего небогатого познания русского языка, он не понял ровным счётом ничего. С тех самых пор Дэн себе места не находил, всё блуждал по унылым коридорам зимовочного комплекса, почёсывая ногтями заскорузлое горло, в надежде на внезапное озарение. В такие моменты он всё представлял, как над его головой из воздуха образуется ярко-горящая лампочка — совсем как у героев старых комиксов, когда тем приходили идеи.

Пока что единственное, что бросилось ему в глаза — отсутствие среди восточников женщин. Дэн понятия не имел, сколько их проживало здесь, на «Востоке», и каким здоровьем они могли похвастаться. Возможно, женщин в этом дьявольски холодном местечке проживало не так уж много. Или, кто знает, все они и впрямь погибли, не выдержав голода.

В последнее, правда, верилось с натяжкой.

Нужно отыскать Матвея, попросить его подробнее пересказать историю Гюго (по-английски, пожалуйста!), но тот куда-то запропастился, а вместе с ним и Арина — оба были единственными, кто говорил на его родном языке.

Хотя нет, есть ещё один человек, да только не было сил ему в глаза заглянуть, куда уж там до разговоров…

Мучительный стон. Послышался за дверью, спереди. Дэн по старой привычке потянулся к кобуре за револьвером, напрочь позабыв, что в барабане пусто.

Послышалось?

— Эй?

Он почувствовал, как сердце стало биться чаще. По-прежнему прикладывая ладонь к рукоятке револьвера, он сделал несколько настороженных шагов к двери, над которой висела табличка с русской надписью «МОДУЛЬ А», коснулся железной ручки, потянул вниз.

Заперто. Разумеется.

Приложил ухо к холодному металлу, прислушался… ни звука.

— Эй, меня слышит кто…

— Ты чего там делаешь?

Раздавшийся за спиной голос заставил его вздрогнуть, и, увидев, кто к нему обращается, Дэн вмиг ощутил паскудное чувство стыда за подобную реакцию. Раньше, до всех событий в «Мак-Мердо», ничто не могло его заставить так испугаться, а теперь он, видите ли, шарахается от самого обыкновенного голоса, пускай и заставшего его врасплох.

Это был один из восточников с заячьей губой. Его грузная фигура походила на шкаф, а морда на квадрат.

— Я… — Дэн стал перелистывать в голове воображаемые страницы своего возмутительно тонкого англо-русского словаря. — Ходить… искать… — Он поднял над собой руку и чуть приподнялся на цыпочках. — Друг.

— А… ты же этот… американец, по-нашему не понимаешь, — снисходительно произнёс Заячья Губа. — Так чего, говоришь, друга ищешь? Это здоровенного такого, рыжего?

Дэн услышанное разобрал и быстро закивал.

— Да, да, его искать.

— Я вроде как его в лазарете видел. — Он поманил его к себе. — Пойдём, провожу.

— Спасибо, — ответил по-английски шериф. Потом вновь спешно зашуршал страницами невидимого словаря и, указав большим пальцем на дверь, спросил: — Что там?

— Там-то? Да ничего такого, — объяснил Заячья Губа ему как человеку, прекрасно понимающему по-русски. — Выход в энергоцентр. Мы туда редко захаживаем, только на случай, если с электричеством проблемы.

Дэн смог разобрать часть сказанного и предположил, что услышанный им «стон», вероятно, не что иное, как работающий генератор или ещё какое-нибудь из тех устройств, в которых он ничегошеньки не смыслил.

— Так, нам в ту сторону, — указал Заячья Губа.

Вскоре они подошли к входу в медблок, где восточник оставил его, пробормотав что-то нечленораздельное по-русски, и указал на Эйгирсона, сидевшего на стуле возле барокамеры. Голова исландца наклонена, глаза закрыты, видимо, дремал.

— Ну, пойду я, — пробормотал Заячья Губа и пошёл дальше по коридору.

Дэн проводил взглядом внезапного спутника, и когда тот скрылся за поворотом, посмотрел на Эйгирсона. Всё нутро шерифа, каждая клеточка его тела до сих пор не могла примириться с непричастностью этого громилы в убийстве Кольтеров, несмотря на неопровержимые доказательства.

На протяжении всех последних месяцев ненависть к исландцу росла как огромная гора — пожелания смерти, горения в аду и прочие страшные проклятия — и разрушить её одним махом задачка не из лёгких. Но вот гора по имени «Обида на Матвея» возле «Сдохни Эйгирсон» уже начала трескаться. Может, и в эту настала пора забить клин?

Дэн нарочито громко прочистил горло, но исландец никак не отреагировал. Тогда он подошёл к нему поближе, собираясь растолкать, но на полпути вдруг замер.

До ушей донёсся шёпот. Приглядевшись, шериф заметил, как губы исландца едва шевелятся, выпуская потоки воздуха и непонятные слова. Во сне он, что ли, разговаривает? А может быть, это те самые странности, о которых судачили путешествующие с исландцем собиратели и работающие бок о бок с ним моряки?

Пускай Эйгирсон и не убийца, но в глазах Дэна он по-прежнему оставался загадочным психом.

Дэну стало не по себе.

— Эйгирсон?

По-прежнему шёпот в ответ: быстрый, непонятный и убаюкивающий.

— Эйгирсон!

Исладнец медленно открыл глаза и повернулся в его сторону.

— Мистер Шутер… — голос его звучал как сминаемая бумага. — Что-то случилось?

— Нет, ничего. Ты, кажется, говорил во сне.

Эйгирсон странно хмыкнул, как бы вопрошая «да неужели?» и посмотрел в сторону барокамеру, сквозь стекло. Грудь Эрика (ведь так звали этого старика, да?) тяжело вздымалась от глубоких и сиплых вздохов. Синева на теле не отступала. Морщинистые веки лениво трепетали, словно сломанные крылья бабочки, пытающейся оторваться от земли.

— Как он? — Не этот вопрос хотел задать Дэн, но при виде пациента как-то вырвалось само собой.

Эйгирсон ответил не сразу.

— Не важно.

Дэн молчал, ожидая подробностей, однако исландец, судя по всему, продолжать не собирался. Несговорчивый.

— Думаешь, выкарабкается? — спросил Дэн и стал рыскать взглядом по кабинету в поисках стула. Нашёл один в углу и сел рядом.

Эйгирсон снова ответил не сразу. Разговор наедине с бывшим шерифом, едва не ставшим его палачом, явно давался ему непросто.

— Доктор сказал: пятьдесят на пятьдесят.

— Доктор? Это тот-то дёрганный? Я бы ему на слово не верил. Ты глянь на него, ему самому доктор не помешает.

Их взгляды встретились, и Дэн ухмыльнулся, пытаясь разрядить тревожную обстановку. Не получилось. На угрюмом лице исландца и мышца не дрогнула. Как будто бы Господь, рисуя его физиономию там, на небесах, ограничился лишь изображением одной хмурой рожи, поленившись поработать с остальными эмоциями.

Дэн ощутил укол неловкости, нервно поёрзал на стуле, уставился на барокамеру.

Не говорили.

— Возможно, это связано с сердцем, — вслух произнёс Дэн возникшее у него в голове предположение.

Лейгур оглянулся. Его жирная бровь-гусеница, кажется, едва приподнялась в вопросительном жесте.

— Причина, по которой он так быстро свалился, — он кивнул в сторону Эрика. — Людей с больным сердцем гипоксия скашивает одними из первых.

— Тебе то это откуда известно?

— Да это всё моя мать… — в голове всплыл её образ: черноволосая, с острым, словно клюв, носом, и милой сеточкой морщин возле уголков губ. — До Вторжения она увлекалась альпинизмом, даже Эверест покоряла. — Он почувствовал зуд на щеке, почесал. — Она всё думала, что пришельцы сами передохнут, как в какой-нибудь «Войне Миров» Уэльса, и, как только это случится, она возьмёт и меня на одну из этих гигантских гор, увидеть мир. Чуть ли не каждое утро меня готовила к восхождению, как будто оно должно было состояться вот уже завтра и часто любила говорить, что на высоте нет места трусам, дураками и людям с больным сердцем.

Воспоминания о матери заставили его расплыться в улыбке. Жаль, что ей так и не довелось ещё раз покорить одну из этих гор.

— Гм, — хмыкнул Эйгирсон.

Пауза.

— А ты чего здесь сидишь? — больше всего Дэн ненавидел это стесненное молчание, вызывающее неприятный гул в ушах.

— Хочу дать ему обещание.

Дэна от услышанного аж передёрнуло.

— Какое?

Исландец кивнул.

— Что я позабочусь о его людях там, на Шпицбергене. Перевезу их сюда любой ценой.

Дэн вспомнил рассказ Матвея про двести дней на далёком, северном архипелаге. Поверить в это он поначалу наотрез отказывался, но вскоре пришлось — заставили совершенно серьезные, не терпящие возражения, взгляды остальных участников этой сумасшедшей спасательной экспедиции, начавшейся в январе.

— Думаю, именно поэтому боги оставили меня в живых, — задумчивым голосом произнёс Эйгирсон, наблюдая за борьбой между жизнью и смертью гостя с далёкого севера. — Хотят переложить его бремя на мои плечи.

Боги? Какие ещё, к чертовой матери, боги? Нет, всё же этот Эйгирсон недаром заслужил репутацию сумасшедшего.

— Говоришь так, словно он уже покойник, — произнёс Дэн, не скрывая подозрительного тона.

Эйгирсон на мгновение поймал его взгляд — и голубые глаза исландца спокойно, чётко и уверенно как будто сказали: «Он умрёт, и я это точно знаю». Потом молча перевёл взгляд на своё смутное отражение в стекле барокамеры.

Дэн пресытился компанией с этим странным человеком и подумывал было уходить, как вдруг услышал в его адрес вопрос:

— Ну а что вы, мистер Шутер? Что собираетесь делать, когда мы доберёмся до «Прогресса»?

Дэн развёл плечами.

— Не знаю, я пока ещё не думал. Быть может… напрошусь к ним в шерифы? — несерьезность этого намерения он подчеркнул коротким хихиканьем.

— В таком случае, — глаза исландца так и смотрели на барокамеру, — прежде чем проходить там собеседование, вам следует набрать форму.

— К твоему сведению, Эйгирсон, я в охренительно прекрасной форме. Работа говночистом, конечно, чуть подпортила моё здоровье, но…

— Я не об этом, — прервал его исландец и ущипнул себя за живот, — вам стоит немного жирку поднабрать, иначе первым же порывом ветра сдует. А тамошние ветра в разы сильнее, чем на полуострове или в том же «Мак-Мердо».

— Ну так это плёвое дело, — отмахнулся Дэн, — осталось только отыскать щедрого…

Дэн неожиданно замолчал и почувствовал, как в мозгу словно искорки закололи, и он даже как будто услышал над головой гудение той самой лампочки из комиксов.

Его вдруг озарило, что же не так было со всеми выжившими здесь восточниками.