Леонова Наталья
Москва в судьбе Сергея Есенина. книга 3

Дарственные надписи С.А.Сергея Есенина цитируются по книге Н.Г.Юсова «С добротой и щедротами духа…». Литературно-издательская артель «Алексей Казаков со товарищи». Челябинское полиграфическое объединение «Книга». Челябинск, 1996.

Текст публикуется в авторской редакции

© Леонова Наталья,2025

От автора

Тяжко и горько мне…
Кровью поют уста…
Снеги, белые снеги —
Покров моей родины —
Рвут на части.
На кресте висит
Ее тело,
Голени дорог и холмов
Перебиты…
Волком воет от запада
Ветер…

1918

Ну, кто мог бы еще так сказать? Лишь Есенин. Есенин – душа России. Сегодня только простодушные или равнодушные люди принимают на веру версию самоубийства большого русского поэта Сергея Александровича Есенина, хотя тайна его страшного ухода до сих пор не разгадана. Есть категория читателей и даже почитателей поэта, предпочитающих не вникать в сложные жизненные обстоятельства покойного: мол, личность – это одно, а талант – другое. Пил, хулиганил, бил своих жен, но писал чудесные стихи, и пусть его тайны останутся тайнами…

Считаю такой подход к творчеству С. Есенина ошибочным. Если в течение столетия на известную личность возводится напраслина, то в этом нужно разбираться: изучать факты, сопоставлять, опровергать.

Наш современник, выдающийся композитор Георгий Свиридов, не раз обращавшийся в своем творчестве к поэзии Есенина и высоко ценивший его дар, писал: «Сергей Есенин – это колоссальная фигура в мировой поэзии, он был принижен ниже всякой меры сознательно. И мы с этим, к сожалению, смирились».

Задолго до Георгия Васильевича поэт есенинского круга Рюрик Ивнев утверждал:

«Есенина знают оболганным и урезанным<…>».

27 декабря 2025 года исполняется 100 лет со дня гибели Сергея Есенина. В течение ста лет в публикациях о поэте проскальзывают сомнительные характеристики: «алкоголик», «с ужасным психиатрическим диагнозом»… Последнее выражение из книги Ольги Кучкиной «Зинаида Райх» (неплохая в целом книга). Все несуразности, все загадки последних часов жизни поэта исследователи уверенно объясняют состоянием его психики.

Официальное есениноведение упорно не признает никаких, даже самых убедительных, доводов в пользу версии убийства. Остается надеяться на следы, оставленные в архивах, которые обещали открыть через сто лет… Валентина Пашинина в книге «Неизвестный Есенин» пишет: «Есенинская комиссия ищет документы о последних днях поэта. И, скорее всего, напрасно. Большевистские руководители научились не оставлять компрометирующие документы. Это было не в их интересах. Искать нужно не документы, а следы и мотивы, побудившие к насилию. Анализировать факты».

В том-то и дело, что особо никто ничего не ищет. Для официального есениноведения самоубийство поэта – дело доказанное окончательно. Есенинская группа Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН занята другими проектами. Успешно завершен фундаментальный труд «Летопись жизни и творчества С.А. Есенина» в 5 томах и 7 книгах, замечательное справочное издание. В разгаре работа над «Есенинской энциклопедией». Старший научный сотрудник ИМЛИ Максим Владимирович Скороходов отрапортовал журналистам о новом открытии Есенинской группы (хотя, по его словам, – «о Есенине известно очень многое»): «В этом году(2024) я опубликовал неизвестную ранее дарственную надпись Есенина издательскому работнику Иосифу Вениаминовичу Аксельроду – копию автографа прислал из США один из дальних родственников адресата». Да, Иосиф Вениаминович – известная личность – начинал свою трудовую деятельность уборщиком в Книжной лавке Есенина и Мариенгофа, потом перешел в типографию.

Тема гибели С. Есенина не обсуждается. Все фотографии по делу и документы хранятся в ИМЛИ. Почти все документы порченые. Все протоколы допросов с оборванными концами.

Подводя итоги деятельности Есенинского комитета Союза писателей по выявлению обстоятельств смерти С.А. Есенина (еще в XX веке), ныне покойный председатель комиссии Юрий Львович Прокушев констатировал: «Прямых, неопровержимых данных пока нет. Подчеркиваю: пока. Как нет их и в публикациях с версией об убийстве поэта» (Цитирую по «Летописи», т.5–2). В архиве ИМЛИ имеются документы, подтверждающие проживание поэта в 5-м номере гостиницы «Англетер» с 24 по 29 декабря 1925 года: счет на оплату проживания на общую сумму 27 руб. 06 коп. и за гостиничную простыню, утраченную при транспортировке тела поэта в морг, на сумму 6 руб. Копии этих документов представлены гл. редактору «Летописи» Наталье Игоревне Шубниковой-Гусевой племянницей поэта Светланой Петровной Есениной для публикации в «Летописи».

Поддерживая версию самоубийства, Есенинский комитет все-таки разумно оставил себе «лазеечку» на тот случай, если будет доказана версия убийства…

Почему-то принято считать, что все окружение С.А. Есенина безоговорочно приняло версию самоубийства. Это утверждение – одно из основных в копилке доказательств самоубийства – ошибочно.

На самом деле версии убийства были. Старожилы Ленинграда рассказывали, что 28 декабря у гостиницы, вход в которую охраняла конная милиция, собралась толпа. Шепотом произносилось слово «убийство». Во весь голос слово «убийство» не произносилось, но многие сомневались в версии самоубийства.

Василий Наседкин, который ездил с Софьей Толстой-Есениной в Ленинград и сопровождал гроб с телом поэта в Москву, сказал жене Кате, что Сергея убили. А вдова, уезжая в апреле 1926 года в Ленинград с целью сбора материалов для будущего Музея Сергея Есенина, зачем-то написала завещание в пользу своих ленинградских подруг И. Карнауховой и Е. Николаевой: в случае ее смерти все собранные материалы следовало передать подругам для продолжения начатого дела. Завещание датировано 11 апреля 1926 года. Что заставило молодую здоровую женщину, Софью Андреевну Толстую-Есенину, писать завещание?

А вот что цитируется в «Летописи», т. 5–2 —выдержка из газеты «Postimees». Tartu, 6 gaan, N5 (перевод С. Субботина): «<…> Судебному следователю Семеновскому, который был сторонником версии убийства, а не самоубийства, продолжение следствия запрещено, и на его место назначен другой следователь.

Из кругов близких усопшему писателю, сообщается, что Есенин в последнее время очень досаждал советским властям своими острыми сатирами на коммунистических заправил. Эти сатиры тайно размножались и ходили из рук в руки».

О том, что следствие изначально рассматривало версию убийства, в Ленинграде шептались многие. Но вскоре и следственные действия и слухи прекратились.

Валентина Пашинина, автор книги о Есенине, написала об изображении тела покойного работы художника Сварога, одним из первых оказавшегося в 5-м номере гостиницы:

«Этот рисунок, по моему глубокому убеждению, следует рассматривать как одну из главных улик, главный документ, составленный не подневольным участковым надзирателем, а художником. И этот документ опровергает ложь участкового».

Рисунок художника В. Сварога

«Записка, написанная кровью, – единственная, если так можно выразиться, улика самоубийства». А. Яковлев, режиссер. «Жертва вечерняя». Кстати, Есенинский комитет по выявлению обстоятельств смерти С.А. Есенина вопрос о группе крови поэта и ее соответствия группе крови, которой написана предсмертная записка, перед собой не ставил.

Взрослый сын Сергея Есенина Константин Сергеевич Есенин, вспоминая последнюю встречу с отцом, тоже, видимо, чувствовал странности версии самоубийства:

«Последний приход отца, как я уже сказал, состоялся за несколько дней до рокового 28 декабря. Этот день описан многими. Отец заходил к Анне Романовне Изрядновой, еще куда-то. Уезжал в Ленинград всерьез. Наверное, ехал жить и работать, а не умирать. Зачем иначе ему было возиться с огромнейшим, тяжеленным сундуком, набитым всем его скарбом. Эта деталь, по-моему, существенная.

Отчетливо помню его лицо, его жесты, его поведение в тот вечер. В них не было надрыва, грусти. В них была какая-то деловитость». Добавлю к сказанному: известно, что огромный сундук был набит яркими модными галстуками и обувью!

Духовный пастырь села Константиново, крестный Есенина отец Иоанн, до самой своей смерти отпевал крестника. Отпевала «самоубийцу» и истово верующая мать. А спустя годы говорила: «Сына убили, внука убили, зятя убили…»

Мать сына Сергея Александровича Есенина Александра – Надежда Вольпин, склонная верить в самоубийство поэта, все же отмечала: «Однако, никогда, даже вскользь, не бросал он слов о прямой готовности покончить с собой. Только в стихах Есенина, в давних его стихах, прозвучало это памятное:

И вновь вернусь я в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.

Сам же Есенин говорил Василию Наседкину, что поэту необходимо чаще думать о смерти и что, только помятуя о ней, поэт может особенно остро чувствовать жизнь.

Близкий приятель последних лет поэта – писатель Всеволод Иванов – удивлялся: «С. Есенин никогда не казался мне мрачным, обреченным. Это был человек, который пел грустные песни, но словно не его сочинения. Казалось, он много сделал и был доволен».

Считается, что находясь за границей в обществе Дункан, поэт только беспробудно пил и скандалил. На всех известных мероприятиях присутствовала Л.Е. Белозерская (Булгакова), жена журналиста Василевского. О пресловутом «алкоголизме» Есенина очень важно свидетельство беспристрастного человека. Любовь Евгеньевна видела Есенина в день его приезда в Берлин, видела в гостях у профессора Ю.В. Ключникова, видела за столом у А.Н. Толстого и Н. Крандиевской, приходил к ним Есенин с «неразлучным» А.Б. Кусиковым. Видела Есенина Любовь Евгеньевна и после возвращения поэта из Америки и написала: «Мне повезло – я ни разу не видела Есенина во хмелю».

Известны воспоминания Ивана Васильевича Евдокимова, технического редактора Собрания стихотворений С. Есенина, кочующие из сборника в сборник. В этих воспоминаниях Есенин часто предстает в подпитии. Словно невидимый режиссер следит, чтобы все воспоминания работали в едином ключе: освещали путь поэта к последней черте – самоубийству (без капли сомнений). А вот что Иван Васильевич записал в свой дневник, который находится в РГАЛИ (Сообщено С. Субботиным): «Пытаюсь объяснить смерть – почему этот земной счастливец, первый поэт нашей гигантской страны, общий любимец, красивый, прекрасный, заласканный женской и мужской любовью, с поднимающеюся все выше и выше славой, вдруг так внезапно кончает свою жизнь? Ведь было же внешнее полное земное счастье! Вскрытие дало нормальный мозг. Кончил с собой, будучи трезвым. И всего-навсего прожил 31 год. Пытаются объяснить смерть – и не могут, пишут жалкие слова».

Уж коль коснулись алкоголизма, вот еще воспоминания из 1925 года Лидии Белуччи-Гриневой, записанные москвоведом Ниной Молевой: «Была в Сергее Александровиче удивительная ловкость и непринужденность. Все, что он делал: подвинет за спинку венский стул, возьмет из рук чашку, откроет книгу (обязательно пересматривал все, что было в комнате), – получалось ладно.

Ладный он был и в том, как одевался, как носил любую одежду. Никогда одежда его не стесняла, между тем заметно было, что она ему не безразлична. И за модой он следил, насколько в те годы это получалось. Особенно запомнилось мне его дымчатое кепи. Надевал он его внимательно, мог лишний раз сдуть пылинку. Мне этот жест всегда потом вспоминался в связи со строкой: «Я иду долиной, на затылке кепи…»

Читали у нас свои произведения многие, читал и Сергей Есенин. От всех поэтов его отличала необычная сегодня, я бы сказала, артистическая манера чтения. Он не подчеркивал ритмической основы или мысли. Каждое его стихотворение было как зарисовка настроения. Никогда два раза он не читал одинаково. Он всегда раскрывался в чтении сегодняшний, сиюминутный, когда бы ни было написано стихотворение. Помню, после чтения «Черного человека» у меня вырвалось: «Страшно!» Все на меня оглянулись с укоризной, а Сергей Александрович помолчал и откликнулся как на собственные мысли: «Да, страшно». Он стоял и смотрел в окно». Это и есть портрет горького пьяницы?!

А как быть со свидетельством замечательного современного поэта Григория Калюжного, которому посчастливилось общаться с Натальей Михайловной Дитерихс, в замужестве Полуэктовой, дочерью генерала М.К. Дитерихса, двоюродной сестрой Софьи Андреевны Толстой-Есениной?

Григорий Петрович пишет: «Готов выступить как свидетель, если будет наконец открыто уголовное дело по факту гибели Сергея Есенина в связи с новыми открывшимися обстоятельствами, на которые так и не обратили внимание советские есениноведы во главе с Ю.Л. Прокушевым.

Да. Наталья Михайловна Дитерихс в ночь с 27 на 28 декабря 1925 года стала свидетельницей телефонного звонка из Ленинграда, после которого Соня Толстая упала в обморок, а потом, придя в себя, сказала: «Сергея застрелили». Об этом она мне рассказывала не раз, поскольку я был потрясен ее воспоминаниями. А память у нее была отличная».

Снимки Наппельбаума – плохие свидетели. Есенина в петле он почему-то не фотографировал…

Кстати, о фотоснимках… Снимок Есенина с подписью «Поэт за работой. 1920-е г.г.» я впервые увидела в книге Захара Прилепина «Есенин» из серии ЖЗЛ. Все снимки поэта известны наперечет. Этот – явно постановочный. Некий актер, в образе Есенина, снят в декорациях гостиницы «Англетер», в наброшенном на плечи пальто – каким увидел поэта Вольф Эрлих, вернувшийся в номер за забытым портфелем вечером 27 декабря, и описал его на следующий день в свидетельских показаниях. Снимок гуляет по интернету. Снимок, которого быть не могло: не Эрлих же притащил в 5-й номер гостиницы «Англетер» треногу и тяжеленный ящик фотоаппарата!

Поэт за работой. 1920-е г.г.

Как недавно стало известно дотошным исследователям, «Акт» вскрытия тела покойного поэта патологоанатомом Гиляревским, скорее всего, фикция. У каждого патологоанатома имелся личный журнал, в который заносились результаты после каждого вскрытия рукой ассистента патологоанатома под диктовку, в отличие от «Акта», который заполнял сам патологоанатом. Так вот, личный журнал Гиляревского не найден: либо утерян, либо конфискован.

Неспроста заключительная часть моей книги озаглавлена строчкой известного стихотворения Сергея Есенина: «Я с собой не покончу. Иди к чертям».

В народе говорят: «Все, кто провоцирует или покрывает убийство – находятся в союзе с чертями».

Глава 1
«В развороченном бурей быте»

К.Д. Бальмонт и С.А. Есенин

Светло запомнился поэту Сергею Алексеевичу Соколову Константин Дмитриевич Бальмонт: «Иду по Козицкому, еще не растаявший грязный снег, падает что-то вроде дождя. Вижу, идет в своей крылатке Бальмонт и что-то кидает. Подхожу, у него корзинка с фиалками, и он их раскидывает по пути. Увидел меня, страшно смутился: «Не смейся, Гриф, Благовещение – праздник весны, а видишь, какая скверность вокруг, вот я и решил…» Близкие считали, что Бальмонт выразил себя верно следующими строками:

Не кляните, мудрые,
Что вам до меня?
Я ведь только облачко,
Полное огня.
Я ведь только облачко,
Видите, плыву.
Я зову мечтателей,
Вас я не зову.

У символистов это называлось «ловить миги», выражаясь современным языком, очевидно, «жить на полную катушку». В кругу символистов предпочитали мадеру и коньяк. После «принятия», даже всегда молчаливый Юргис Казимирович Балтрушайтис становился интересным собеседником. Но у Бальмонта быстро наступал «кризис». Он, часто надменный и заносчивый, становился просто невыносимым. Балтрушайтис тогда говорил о нем: «В нем непоправимо сидит провинциальный трагик!» Иван Алексеевич Бунин выражался более поэтично: «У Бальмонта в мозгах хризантемы распустились».

1903 год. Когда поэт Сергей Алексеевич Соколов (псевдоним С.А. Кречетов, прозвище «Гриф») задумал открыть собственное издательство, и пригласил в качестве «лица фирмы» К.Д. Бальмонта, тот согласился. Соколов и его тогдашняя жена Нина Петровская, тоже поэтесса, жили на Знаменке, 20 – в доме причта Храма Бориса и Глеба. И дом, и Храм не сохранились. В 1906 году они переедут в Большой Николопесковский переулок, 1/28. Там тоже у них будет бывать Бальмонт. С «благоговейным трепетом» ожидала Нина Ивановна знакомства с известным поэтом. И вот он явился:

«Невысокий господин с острой рыжей бородкой и незначительным лицом, непохожий на портрет Бальмонта, показался мне совсем незнакомым. «Я Бальмонт!» – сказал он и быстро сбросил пальто. Верно, растерянно потопталась я в прихожей, прежде чем догадалась пригласить гостя в кабинет. Он вошел, беглым прищуренным взглядом скользнул по стенам, потом, оглядев меня с головы до ног, сказал: «Вы мне нравитесь, я хочу Вам читать стихи. Только постойте…» Он стоял посреди комнаты точь-в-точь в той же позе, как на ехидном портрете Серова, краснея кончиком носа, вызывающе выдвинув нижнюю губу, буравя блестящими остриями маленьких глазок. Петух или попугай.

К.Д. Бальмонт

«Спустите шторы… зажгите лампу…»

Спустила, зажгла.

«Теперь принесите коньяку…»

Принесла.

«Теперь заприте дверь…»

Не заперла, но плотно затворила.

«Теперь… (он сел в кресло) встаньте на колени и слушайте…»

Я двигалась совершенно под гипнозом. Было странно, чего-то даже стыдно, но встала на колени.

Будем как солнце всегда молодое
Нежно ласкать огневые цветы.
Счастлив ли? Будь же счастливее вдвое,
Будь воплощеньем внезапной мечты.

Читать Бальмонта одно, слушать совершенно другое. Он читал с вызовом, своеобразно ломая ритм, в паузах нервно шурша листочками из записной книжки (с ней он не расставался), крепко закусывая нижнюю губу необыкновенно острым белым клыком.

Пауза – и опять звенящие, рвущиеся нити, шуршание крыльев, журчание весенних ручьев. Через мою голову время от времени рука поэта тянулась к рюмке. Я, сохраняя неудобную позу, едва успевала ее наливать. И бутылка пустела…

Вернулся Кречетов, в недоумении посмотрел, протер пенсне, опять посмотрел и скромно присел на диван. Цельность этого прекрасно-нелепого действия нарушилась, к тому же подошел час обеда. «Пойдем обедать, Бальмонт, – радушно пригласил Гриф».

Бальмонт посмотрел на него уничтожающим взглядом и залился фальцетным саркастическим смехом.

«Я хочу пить, а не есть! Пить!.. еще!» Он произносил «пть» <…>

«Ах, тебе жалко!.. Тогда вот…монеты, позови прислугу!»

«Здесь не кабак, дорогой Бальмонт», – мягко, но решительно ответил Гриф. И тут началось…

Пришлось уйти и оставить Бальмонта с самим собой. Мне не было ни жалко, ни грустно, ни противно. С того же первого дня мне уяснилось, что Бальмонт страдает самым обыкновенным раздвоением личности <…>».

Большой Николопесковский переулок, дом 1/28

В период с 1905 по 1913 годы К.Д. Бальмонт много путешествовал. А в 1920 году уехал из России навсегда. Последний адрес «рыжекудрого сына Солнца» – так называл поэта имажинист Вадим Шершеневич, – Большой Николопесковский переулок, дом 15. В наши дни здание принадлежит Театральному институту им. Б. Щукина. А до 1920 года на двери квартиры первого этажа сверкала начищенная медная табличка:

«ПОЭТ

Константин Бальмонт»

Большой Николопесковский переулок, дом 15

Вадим Шершеневич был хорошо знаком с Константином Дмитриевичем, и своей язвительной «кистью» нарисовал потомкам его портрет:

«Золотые, годами немытые кудри, усиленно сдобренные перхотью, высокопарное произношение в нос, словно у человека полипы в носу или сифилис, выводок стилизованных девиц в модных платьях «реформ», уткнувшихся в лицо Бальмонта влюбленными глазками и гладивших его руки, стаканы, разбиваемые по-юнкерски после тоста, невнятные речи и плохие стихи, нарочито старомодный сюртук, траур из-под ногтей – словом, вид того самого поэта, не потребованного к священной жертве Аполлоном и погруженного в забавы суетного света, который так мне противен».

Забавно, что критик и поэтесса Серебряного века Ольга Мочалова в неопубликованной рецензии на книгу стихов Шершеневича «И так итог», оказавшуюся действительно последней его поэтической книгой, назвала Вадима Габриэлевича «Воскресшим Бальмонтом»…

Кстати, яростнее всех символистов Бальмонт нападал на футуристов (вспомним начало поэтической карьеры Шершеневича в рядах футуристов), а вот имажинизм считал чрезвычайно интересной поэтической задачей», – так и говорил на закрытом заседании Всероссийского союза поэтов.

Константин Дмитриевич Бальмонт высоко оценивал творчество Сергея Есенина: «Есенин – большой талант, почитайте его, послушайте его лучше». Особенно поэт-символист отмечал стихотворение «Шел господь пытать людей в любови»… Когда Есенину передали лестную похвалу, тот «покраснел, как мальчик».

Хорошо, что забияка Есенин узнал, как Бальмонт ценил его творчество. В гибели Сергея Есенина Константин Дмитриевич винил советскую власть. М. Горький был другого мнения. Он писал из Соренто Ромену Роллану: «Бальмонт обвиняет Советскую власть в самоубийстве Есенина? Для меня Бальмонт – человек слишком далекий от действительности для того, чтобы судить о ней более или менее правильно. Драма Есенина – это драма глиняного горшка, который насмерть разбился о город <…>».

В одном из своих стихотворений Бальмонт написал: «Нам нравятся поэты, похожие на нас». Литераторы старшего поколения сравнивали Сергея Есенина с Константином Бальмонтом. Из дневника К.И. Чуковского: «Я говорю Тынянову, что в Есенине есть бальмонтовское словотечение, графоманская талантливость, которая не сегодня-завтра начнет иссякать». И он же о Бальмонте: «галантерейный, романсовый стиль», «дешевизна», «затасканные штампы», «ужимка и пошлость».

Еще пример сравнения Сергея Есенина с Константином Бальмонтом – цитата из письма Максимилиана Волошина Ольге Константиновне Толстой, уже бывшей теще Есенина, из Коктебеля 18.03.26: «Бальмонта знаю очень близко и очень люблю его. Поэтому мне кажется, что я понимаю Соню. Бальмонт страдает запоем, и один глоток алкоголя часто искажает всю его внутреннюю сущность и заставляет его говорить про самых близких ему и дорогих людей отвратительные вещи: обвинять, клеветать, жаловаться первому встречному. Точно так же его жизнь полна кабацких скандалов и безобразий. Но те, кто хоть однажды видел его подлинный лик, всегда будут связаны жалостью к больному. Этот заносчивый, хвастливый, на публике всегда рисующийся и манерный поэт – в сущности, очень скромный и застенчивый ребенок, совершенно исковерканный переменным душем то успеха, то презрения. Судьба Есенина мне представляется именно такой. И чем больше унижения и позора, искажения человеческого ЛИКА, тем крепче вяжет любовь к таким потерянным. Эта жалость, думается мне, и связала Соню так крепко». Письмо Волошина попало к Софье. По поводу письма С. Толстая-Есенина написала матери, Ольге Константиновне, т. к. именно матери и адресовал письмо Волошин: «Оно меня очень возмутило. <…> Макс не понял меня, не понял Сережу.<…> Бог с ним».

Давайте и мы попробуем сравнить этих, столь несхожих на первый взгляд, поэтов…

Константин Дмитриевич Бальмонт (1867–1942) по происхождению из мелкопоместных дворян. Родился и первые 10 лет прожил в селе Гумнищи Владимирской губернии. Стихи начал писать в раннем детстве. Говорил, что учителями его в поэзии были «усадьба, сад, болотные озерки, шелест листвы, бабочки, птицы и зори». Любовь к литературе у него от матери. Бальмонт ничем, кроме поэзии, жить не мог. Своими обширными знаниями, прежде всего, обязан самообразованию, т. к. в 1890 году исключен из лицея, и оставил попытки получить «казенное образование». Войти в круг поэтов помог Бальмонту В.Г. Короленко, обратившись к редактору журнала «Северный вестник» с просьбой приглядеться к стихам одаренного юноши. Как видим, многие события жизни юного Бальмонта схожи с путем Есенина в мир поэзии. И Бальмонт, и Есенин читали лекции в «Школе стихосложения», организованной В.Я. Брюсовым, выступали в кафе «Домино» Всероссийского союза поэтов (СОПО), состояли в правлении «Дворца искусств».

Непродолжительный роман с Бальмонтом дает право Нине Ивановне Петровской слегка приоткрыть завесу над взаимоотношениями Константина Бальмонта с женщинами: «Прежде всего, нужно было выбрать в поведении с ним определенный стиль и такового держаться. То есть или стать спутницей его «безумных ночей», бросая в эти чудовищные костры все свое существо до здоровья включительно, или перейти в штат его «жен-мироносиц», говорящих хором только о нем, дышащих только фимиамом его славы и бросавших свои очаги, возлюбленных и мужей для этой великой миссии. Или же оставалось холодно перейти на почву светского знакомства, то есть присутствовать в назначенные дни на пятичасовых чаях, которыми сам триумфатор тяготился безмерно <…>»

Нина Серпинская, поэтесса, современница Бальмонта и Есенина, дополняет Петровскую, иллюстрируя выше сказанное о «женах-мироносицах»: «Внутри его квартиры захлопали все двери: из каждой выглянула настоящая, будущая и бывшая жена. Все заахали, заохали – да как же Константин Дмитриевич поедет в такую даль (Спасопесковский— Сухаревская-Садовая), может простудиться, может случиться автомобильная катастрофа…» И для сравнения – эпизод, описанный Надеждой Вольпин, подсмотренный ею в коммунальной квартире Галины Бениславской: «И вот он возлежит калифом среди сонма одалисок. Дубины стоеросовые!

Различаю среди «стоеросовых» стройную Соню Виноградскую и еще одну девушку, красивую, глазастую, кажется, Аню Назарову.

Идет глупейшая игра. «А он не бешеный?», «Пощупаем нос. Если холодный. Значит, здоров!» И девицы наперебой спешат пощупать – каждая – есенинский нос. «Здоров!», «Нет, болен, болен!», «Пусть полежит!»

Есенин отбивается от наседающих ценительниц поэзии».

Бальмонт был женат 3 раза. Есенин 4. Еще пример. Две женщины были последовательно увлечены сначала Бальмонтом, потом Есениным. Первая – влюбчивая внучка Льва Николаевича Толстого, юная Соня Толстая. В 1916–1917 она брала уроки музыки у горячего поклонника Л.Н. Толстого, музыканта и композитора А.Б. Гольденвейзера, и посещала его уроки на Пречистенке, 9. В гостях у музыканта познакомилась с Константином Дмитриевичем Бальмонтом, влюбилась сначала в его стихи, а потом и в самого поэта. А в 1925 году вышла замуж за Есенина. Вторая – Агнесса Рубинчик. Бальмонт посвящал стихи и ей и ее сестрам. Был влюблен в каждую из них. Потом у Агнессы был небольшой роман с Есениным.

Есть у Есенина и Бальмонта общее в искренности, исповедальности творчества. Надежда Петровская написала: «Бальмонт творил из жизни поэмы по кабакам и канавам арбатских переулков». О том же, но о Есенине, по сути, написала и Соня Виноградская: «Каждая строка его говорит о чем-то конкретном, имевшем место в его жизни».

Благодаря поддержке своего друга, поэта и литовского дипломата Юргиса Казимировича Балтрушайтиса в июне 1920 года Константин Дмитриевич Бальмонт получил разрешение на временный выезд за границу. На родину Бальмонт уже не вернулся. Ни политической, ни административной карьеры в России Бальмонт, конечно, не сделал. Он бедствовал в большевистской России, бедствовал и вне Родины. Его письма из заграницы удивительно напоминают письма Есенина друзьям из поездки по миру. Поэту пришлось задержаться в Ревеле, ожидая немецкой визы (он ехал в Париж, через Берлин). В письме бывшей жене от 19.07.20 Константин Дмитриевич написал: «Ревель – красивый старинный город. Но жизнь здесь пустая и ничтожная. А вид толстых обжор и пьяных грубиянов столь противно необычный, что хочется проклинать буржуазию, – занятие бесполезное. Русские, которых встречаю, беспомощно слепы. Они ничего не понимают в современной России». Для несчастного Бальмонта пути назад уже не было. Он умер в нищете, потеряв рассудок, от воспаления легких в богадельне под Парижем.

Когда-то юный Есенин, работая в Типографии И.Д. Сытина, восхищался тем, как поэт Бальмонт оформляет свои рукописи, сдавая их в набор. Собирал сборники поэта в свою личную библиотеку. Потом, под влиянием времени, стал относиться к К.Д. Бальмонту с иронией. Сетовал, что назвал сына Константином. Но похвала поэта-символиста его порадовала… Бальмонт и Есенин – поэты милостью Божией… Оба очень любили свою Родину. Ранний Есенин похож на раннего Бальмонта. У вас есть возможность сравнить.

Безглагольность Есть в русской природе усталая нежность,
Безмолвная боль затаенной печали,
Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
Холодная высь, уходящие дали.
Приди на рассвете на склон косогора, —
Над зябкой рекою дымится прохлада,
Чернеет громада застывшего бора,
И сердцу так больно, и сердце не радо.
Недвижный камыш. Не трепещет осока.
Глубокая тишь. Безглагольность покоя.
Луга убегают далеко-далеко.
Во всем утомленье – глухое, немое.

Константиново. Рассвет на Оке

Войди на закате, как в свежие волны,
В прохладную глушь деревенского сада, —
Деревья так сумрачно-странно безмолвны,
И сердцу так грустно, и сердце не радо.
Как будто душа о желанном просила,
И сделали ей незаслуженно больно.
И сердце простило, но сердце застыло,
И плачет, и плачет, и плачет невольно.

1900 Константин Бальмонт

Константиново. Рассвет на Оке

* * *

Есть светлая радость под сенью кустов Поплакать о прошлом родных берегов И, первую проседь лаская на лбу, С приятною болью пенять на судьбу. Ни друга, ни думы о бабьих губах Не зреет в ее тихомудрых словах, Но есть в ней, как вера, живая мечта К незримому свету приблизить уста. Мы любим в ней вечер, над речкой овес, – И отроков резвых с медынью волос, Стряхая с бровей своих призрачный дым, Нам сладко о тайнах рассказывать им.

Константиново. Рассвет на Оке

Есть нежная кротость, присев на порог,
Молиться закату и лику дорог.
В обсыпанных рощах, на сжатых полях
Грустит наша дума об отрочьих днях.
За отчею сказкой, за звоном стропил
Несет ее шорох неведомых крыл…
Но крепко в равнинах кобыльих лугов
Покоится правда родительских снов.

1917 Сергей Есенин

Брюсовские «Среды»

Константин Бальмонт с горячностью утверждал, что у Брюсова «лицо нераскаявшегося грешника» и «неестественно красные губы вампира». Юлий Айхенвальд, умнейший, обладавший редким поэтическим чутьем, во всеуслышанье заявлял: «Не талант – а преодоление бездарности». Корней Чуковский бесцеремонно подливал масла в огонь: «От Белого моря до Черного – ни одной корявой строчки, хоть со свечой ищи, не найдешь. Все правильно, по стандарту. А поэзии и в помине нет».

Несмотря ни на что, поклонение Брюсову было прочным и длительным: толпы учеников, подражателей, обожание девушек, писавших восторженные письма с просьбами принять, выслушать и посоветовать. Раз в месяц по средам у Брюсова за чайным столом собирались поэты, и читали по очереди свои произведения. Право критики принадлежало лишь Валерию Яковлевичу. Если стихотворение ему совсем не нравилось, он молчал несколько секунд, а потом давал слово следующему. Критиком он был строгим, безапелляционным, но очень толковым. Всякий, кто хотел у него кое-чему научиться, проводил это время с большой пользой для себя. Брюсов настойчиво призывал начинающих гениев работать неустанно, не полагаясь на вдохновение.

Сначала встречи проходили на Цветном бульваре, 24 (современный адрес 22). В доме семьи Брюсовых было 8 квартир, 6 из них сдавали внаем. С 1910 года поэты приходили уже на Мещанскую, 32 (Проспект Мира, 30).

Андрей Белый вспоминал дом Брюсовых на Цветном бульваре: «Поминается белый домик на Цветном; синий номер: <…> здесь бывал я у него; я не помню устройства и цветов; мне бросалось в глаза: чистота, строгость, точный порядок; стояли лишь необходимые вещи; в столовой, малюсенькой, – белые стены, стол, стулья; и – только: в смежной комнате, вблизи передней (с дверями в столовую и кабинетик) – седалища: малый диванчик, – и полки, полки, полки, полки, набитые книгой, его кабинетик».

Цветной бульвар, дом 22

Проспект Мира, дом 30

Брюсов был, прежде всего, талантливым педагогом. Он обладал редким даром зажигать учеников своим восторженным горением. Он любил русский язык бережной любовью и страдал, когда встречал в стихах явные погрешности.

На «Средах» Брюсова бывали преимущественно поэты-москвичи. В разные годы здесь встречались и выступали: С. Соловьев, Андрей Белый, В. Гофман, Муни, Н. Асеев, Ю. Балтрушайтис, К. Бальмонт, К. Большаков, М. Волошин, И. Грабарь, Ф. Сологуб, А.Н. Толстой, И. Рукавишников, С. Есенин, А. Кусиков, В. Шершеневич, А. Крученых, И. Северянин, В. Ходасевич, А. Чеботаревская, В. Маяковский и др.

Из имажинистов чаще всех приходил Вадим Шершеневич. Он считал себя учеником Валерия Яковлевича. В «Великолепном очевидце» он описал свою первую встречу с мэтром символизма: «Я шел по Воздвиженке. Среди прохожих, среди ленивых извозчиков, среди падающего снега и похрустывающего от мороза воздуха навстречу мне мелькнуло ненастоящее лицо. Шел человек среднего роста, в бобровой шапке, с поднятым воротником. Лицо сплошь ассиметричное, спрыгнувшее с портрета кубиста, резкие скулы, замороженные усы, рысьи глаза и тросточка в руках.

Я узнал его, но не поверил. Не может быть, чтоб вот так просто, по той же Воздвиженке, на которой я жил и по которой я сейчас шел, около Офицерского общества и дома Шереметева проходил и «он»».

«Среды» Брюсова посещали и С. Есенин, и А. Кусиков, и Рюрик Ивнев. Есенина подозревали в намеренных опозданиях: в целях привлечения к себе внимания. Владислав Ходасевич описывал «среды», позволяя себе критику: «Брюсов тщательно разбирал то, что ему читали. Разбор его был чисто формальный. Смысла стихов он отнюдь не касался и даже как бы подчеркивал, что смотрит на них как на ученические упражнения, не более.

Разбирать стихи самого Брюсова, как я заметил, было не принято. Они должны были приниматься как заповеди.

Чувство равенства Брюсову было совершенно чуждо.<…> «Всяк сверчок знай свой шесток», «чин чина почитай»: эти идеи заносились Брюсовым в литературные отношения прямо с Цветного бульвара. Брюсов умел командовать или подчиняться. Проявить независимость – означало раз и навсегда приобрести врага в лице Брюсова. Молодой человек, не подошедший к Брюсову за оценкой и одобрением, мог быть уверен, что Брюсов никогда ему этого не простит».

Возможно, этим объясняется тот факт, что на «Средах» Брюсова Есенин был не частым гостем.

Валерий Брюсов

В 20-е годы жизнь в доме Брюсовых протекала тревожная, неуютная, «похожая на нищету». Но Валерий Яковлевич не разделял возмущение семьи наступившей хозяйственной разрухой. Родным казалось, что все это его даже занимало.

В кабинете Валерия Яковлевича была замечательная библиотека с редкими изданиями. Однажды в квартире раздался звонок, и в переднюю ввалилась группа с ордером из местного Совета рабочих депутатов на реквизицию: «Завтра пришлем грузовик за всеми книгами. А пока… чтоб ни одного листочка не пропало. Иначе придется вам отвечать перед революционным трибуналом!»

Когда горничная закрыла дверь за непрошенными гостями, сказала оцепеневшим хозяевам: «Барыня, а вы бабу-то узнали? Да ведь это прачка Дарья. Помните, у ней всегда столько белья пропадало? Еще покойная Матрена Александровна хотели на нее в суд подавать! А вы, барин, не убивайтесь. Неужели на такую прачку не найти коммуниста покрупней? Да я бы на вашем месте к самому Ленину пошла!» После обеда Брюсов позвонил Луначарскому. «На следующий день – ни жуткой бабы, ни страшного грузовика», – вспоминала Бронислава Матвеевна Рунт, свояченица Брюсова. Брюсов старался «слиться с жизнью». Он владел техникой стиха, но стихи того времени порой переставали быть брюсовскими и начинали подозрительно напоминать стихи Маяковского (по словам его остроумной свояченицы).

В 1921 году у Валерия Яковлевича состоялись две судьбоносные встречи: и Троцкий, и Луначарский звали его работать. Троцкий, очевидно, хотел доказать Европе, что коммунисты не такие варвары, как их изображают, Луначарский же предложил основать кафедру поэзии и стихосложения – это было заветной мечтой Брюсова. Он возглавил Литературно-художественный институт, ставший им. В.Я. Брюсова еще при его жизни, в связи с юбилеем в декабре 1923 года.

Большую часть зимы 1923–1924 Брюсов провел в постели, мучаясь тяжелым бронхитом с частыми приступами кашля. В.Я. Брюсов скончался в 1924 году. Институт просуществовал с 1921 по 1925 год, и был расформирован.

Сонет к форме Есть тонкие властительные связи
Меж контуром и запахом цветка.
Так бриллиант невидим нам, пока
Под гранями не оживет в алмазе.

Так образцы изменчивых фантазий,
Бегущие, как в небе облака,
Окаменев, живут потом века
В отточенной и завершенной фразе.

И я хочу, чтоб все мои мечты,
Дошедшие до слова и до света,
Нашли себе желанные черты.

Пускай мой друг, разрезав том поэта,
Упьется в нем и стройностью сонета,
И буквами спокойной красоты.

1895 Брюсов В.Я.

Свояченица В.Я. Брюсова

Было бы несправедливостью обойти молчанием незаурядную личность Брониславы Матвеевны Рунт – свояченицы Валерия Яковлевича Брюсова, сестры его жены Жанны (Иоанны) Матвеев- I ны, переводчицы, тонкой, ' остроумной мемуаристки, литературного критика, «надсмешницы» – по выражению Андрея Белого.

В 1996 году коллекцию Государственного музея В.В. Маяковского пополнил «Альбом автографов поэтов Серебряного века Брониславы Рунт» в изящном коричневом, натуральной кожи переплете, с замочком и тройным золотым обрезом – бесценный объект изучения. В альбоме 88 листов, на 27 страницах – рукописные автографы 10-20-х годов XX века – Д.Д. Бурлюка, В.Ф. Ходасевича, И.В. Северянина, Ф.К. Сологуба, К.А. Большакова, А.Б. Кусикова, В.Г. Шершеневича и других поэтов. От поэтического наследия Константина Большакова почти не осталось ничего, а в альбоме Брониславы – 3 стихотворения! На нескольких страницах— автографы Брюсова: 8 кратких комментариев в стихах, экспромтов. В 2006 году на основе этого альбома мизерным тиражом издана книжечка «Автографы из старого альбома». Составитель и автор сопроводительного текста – М.А. Немирова, хранитель музея. Эта книжечка позволила немного расширить сведения о Брониславе Рунт.

Бронислава Рунт

Рунт, как оказалось, – фамилия второй жены австро-венгерского подданного Матвея Францевича Сладека. Матвей Францевич и трое его старших детей – Иоанна, Бронислава и Юлиус, после смерти матери переехав в Москву, взяли эту фамилию. Всего в семье было шесть детей – Иоанна, Бронислава, Юлиус, Мария, Ядвига и Петр. Иоанна родилась в Праге, Бронислава – в Варшаве. В Москве Матвей Францевич работал литейным мастером на заводе братьев Бромлей («Красный пролетарий»). Все дети получили прекрасное образование.

Жанна (Иоанна) Брюсова

Жанна (Иоанна) Матвеевна (1876–1965) и Бронислава Матвеевна(1885–1983) блестяще владели французским языком. Обе учились в католическом французском пансионе Сен-Пьер и Поль в Милютинском переулке близ Мясницкой. Несмотря на разницу в возрасте, были очень близки. В феврале 1897 года Жанна Матвеевна поступила гувернанткой в семью старообрядцев, купцов второй гильдии Брюсовых (Цветной бульвар,22) для занятий французским языком с младшими братом и двумя сестрами студента Университета, любимца родителей, Валерия Яковлевича Брюсова, умника и ловеласа. 28 сентября того же года Иоанна (Жанна) Матвеевна и Валерий Яковлевич обвенчались в Храме Иконы Божией Матери «Знамение» в Ховрине (Фестивальная улица, д 77а).

Когда старшая сестра вышла замуж, Броничке было 12 лет. В 14 она получила от Валерия Брюсова первый урок. Однажды мимо гуляющих парами по Мясницкой воспитанниц пансиона проехали санки, в которых, нежно обняв даму в красной ротонде, сидел Валерий Яковлевич. Броня радостно поклонилась ему, он не ответил. За чайным столом Бронислава весело рассказала при всех об этом происшествии. Сестра вспыхнула и вышла из комнаты. Раз и навсегда девочка запомнила укоризненные слова зятя: «Разве о таких встречах рассказывают?»

Французский лицей в Милютинском переулке, дом 7А

Поэт встал и пошел объясняться с женой. Страстная натура Брюсова всегда жаждала новизны. Жанна стоически переносила увлечения мужа и напоминала сестре: он – символист.

Музыковед Л.Л. Сабанеев об увлечениях Валерия Яковлевича писал: «В нем был научный дух и научная усидчивость – я думаю, что он мог быть хорошим ученым. Даже те «миги», которые символисты любили «ловить», он ловил как-то «по-научному», словно предмет исследования».

Видимо, глядя на брак любимой сестры, Бронислава стала феминисткой. Говорила, что Брюсов «высушил Жанну, как цветок для гербария». Клялась, что никогда не выйдет замуж, и очень не любила детей…

Она писала о Брюсове: «Брюсов, вероятно, умел быть и задушевным, и внимательным с теми дамами, за которыми ухаживал. Иначе как объяснить те бесконечные телефонные звонки, настойчивые письма, которые приводили в отчаянье несчастную Иоанну Матвеевну? Не одними же стихами (порой замысловатыми и не каждой понятными) привлекал Брюсов женские сердца, не перестававшие трепетать еще долго после того, как поэт остывал».

Одна из его жертв, Нина Петровская поэтично написала: «В ту осень В. Брюсов протянул мне бокал с терпким вином, где как жемчужина Клеопатры растворена его душа <…>».

В журнале «Русская мысль» Валерий Яковлевич заведовал литературно-критическим отделом, в главном журнале символистов «Весы» был редактором, и в обоих изданиях к тому же – постоянным автором. Из-за нехватки технического персонала Брюсову приходилось отвлекаться на утомительные обязанности корректора, что отнимало у него уйму времени. В письме Вячеславу Иванову он сообщает: «Я решил найти для редакции лицо, которое могло бы делать всю неответственную работу: читать непоследние корректуры, переводить не столь важные отрывки и письма корреспондентов, ездить в типографию, вести корреспонденцию и т. д. Это, вероятно, сократит мне работу».

На роль секретаря Брюсов выбрал свою повзрослевшую свояченицу. Бронислава оказалась энергичной и ответственной. Год спустя, он, уезжая из Москвы, оставлял на нее даже важные дела и вел с ней переписку.

Окна заднего фасада гостиницы «Метрополь» смотрят на Китайгородскую стену, именно здесь располагались комфортные, дорогие квартиры. В одной из таких квартир находилось книгоиздательство «Скорпион», существовавшее на средства щедрого мецената Сергея Александровича Полякова. Здесь и работала Бронислава. Она вошла во вкус, и фактически возглавила журнал «Женское дело» на Большой Дмитровке, 26 (дом не сохранился), хотя официально редактором был некто Попов. На книге «Венок Stefanos», подаренной свояченице, Брюсов написал: «Дорогой сопутнице в звездном мире между созвездьями «Скорпиона» и «Весов» Брониславе Матвеевне Рунт. Декабрь 1905. Валерий Брюсов».

Одаренная от природы, Бронислава многому научилась у Валерия Яковлевича. «Должна сказать, что в области русского языка и литературы он долгое время был моим учителем, очень требовательным и столь же сведущим», – писала свояченица. Благодаря учителю она и сама стала писать не только рецензии и статьи, но и рассказы, повести, киносценарии. Бронислава Матвеевна посещала «Среды» Брюсова, Литературно-художественный кружок, «Свободную эстетику». При поддержке Валерия Яковлевича выступала как переводчик французских романов, серьезный и добросовестный.

В 1910 году по сведениям адресно-справочной книги «Вся Москва» Бронислава еще проживает с семьей Брюсовых на Цветном бульваре. В том же году Брюсовы переезжают на Мещанскую (современный адрес: Проспект Мира, 30). Доподлинно известно, что Бронислава Матвеевна постоянно жила в этом доме с 1918 по 1923 годы. Где-то в середине 10-х годов XX века снимает (согласно справочнику «Вся Москва» за 1916 год) подвальную квартирку в доме 10 по Дегтярному переулку. Этот период ее жизни ознаменован открытием здесь «Кружка Брониславы Рунт». Кружок был очень популярен, о чем свидетельствует Дон-Аминадо (Аминодав Пейсахович Шполянский, критик, поэт, журналист), сравнивая «Кружок» с наипопулярнейшими местами встреч творческой молодежи: с «Десятой музой» (Камергерский переулок,1), со «Стойлом Пегаса» (Тверская, 37, дом не сохранился), с рестораном «Риш» в Петровском пассаже (Петровка,10), с Кафе-кондитерской Сиу в Пассаже братьев Джамгаровых (Кузнецкий Мост,12).

Об уютной квартирке Брониславы Рунт Дон-Аминадо вспоминает с ностальгией:

«Никакого художественного беспорядка, ни четок, ни кастаньет, ни одной репродукции Беллестриери на стенах, ни Льва Толстого босиком, ни Шаляпина с Горьким в ботфортах, ни засушенных цветов над фотографиями молодых людей в усиках.

– Если б я всех кавалеров на стенку вешала, да еще засушенными цветочками их убирала, то у меня уже давно был бы целый гербариум. А уж сколько моли развелось бы, можете себе представить! – с обезоруживающей откровенностью заявляла хозяйка дома».

Эту милую хозяйку и ее квартирку в Дегтярном переулке, 10 посещали: адвокат М.Л. Мандельштам, Е.В. Выставкина, В.В. Маяковский, Анна Мар (Леншина (Бровар) А. Я.), В. Ф. Ходасевич, В.Г. Шершеневич, Г.Б. Якулов, С.Я. Рубанович, Нина Заречная (Софья Абрамовна Кочановская), Маша Каллаш (религиозный публицист) и многие другие.

Дон-Аминадо: «До поздней ночи, до слабого утреннего рассвета кричали, шумели, спорили, превозносили Блока, развенчивали, защищали Брюсова, читали стихи Анны Ахматовой, Кузмина, Гумилева, говорили о «Железном перстне» Сергея Кречетова, глумились над Маковым, Меем, Апухтиным, Полонским.

Дегтярный переулок, дом 10

Маяковский рычал, угрожая, что с понедельника начнет новую жизнь и напишет такую поэму, что мир содрогнется.

Ходасевич предлагал «содрогнуться всем скопом и немедленно, лишь бы не томиться и не ждать». <…> А милая наша насмешница Броня Рунт, «председательница оргий», могло ли ей прийти в шалую ее голову, замученную папильотками, обрамленную завитушками, что много, много лет спустя, где-то в угловом парижском кафе, на бульваре Мюра, два когдатошних аборигена, два усердных посетителя ее Вторников или Сред в Дегтярном переулке будут не без печали, смешанной с благодарностью, – вспоминать далекое прошлое <…> и на экземпляре «Счастливого домика», подаренного поэтом Ходасевичем автору настоящей хроники, будут написаны последние, грустным юмором овеянные гекзаметры?

Общею Музой была Бронислава когда-то,
Помню остроты ее, и черты, к сожалению, помню.
Что ж? Не по-братски ли мы сей девы дары поделили?
Ты унаследовал смех, а мне досталось уродство».

С приходом большевиков книгоиздательство «Скорпион» выселили из комфортной квартиры в «Метрополе», весь запас бумаги и мебель реквизировали. Бронислава Матвеевна вернулась в квартиру на Мещанской, к сестре и зятю. Давала уроки иностранных языков детям. Уставала ужасно. В отсутствие хозяйки, принимала гостей, угощала чаем.

В 1923 году приняла решение переехать в Чехословакию, где у них жили родственники. Октябрьскую революцию она не приняла. Смерть близкого человека, музыканта Михаила Круглова, могла ускорить это решение. В РГБ хранится удостоверение «Чешского комитета» в Москве, полученное еще в 1915 году, подтверждающее, что она чешка по национальности. (Чехословакия была создана 28 октября 1918 года, просуществовала до 1993). Получив в июне 1923 года в Чехословацкой миссии в Москве паспорт, в июле Бронислава приехала в Чехословакию. Приехала без знания языка, без средств. По всей видимости, положение ее было непростым, т. к. она писала прошение за прошением о ссуде. Обращалась к Министру иностранных дел Чехословакии Доктору Гирса. Писала в Комитет по улучшению быта русских писателей и ученых, проживающих в Чехословакии. Откликнулся Комитет, назначив 600 крон. Остановилась в Братиславе, там жил брат Юлиус. К тому времени в Братиславе собралось около тысячи русских эмигрантов. У них была довольно активная культурная жизнь. Бронислава говорила на четырех языках (кроме чешского) и вскоре познакомилась с лингвистом Валерием Александровичем Погореловым (1872–1955). Это был крупный ученый, филолог-руссист. Он переехал в Братиславу в 1922 году по приглашению кафедры русского языка и литературы Университета им. Я. Коменского. Он тоже не принял революцию, уехал в 1919 году из России в Болгарию. Встретились в Братиславе. Так Бронислава Матвеевна стала спутницей и другом вдовца, от первого брака имевшего шестерых детей (двух совсем маленьких) и взяла на себя семейные обязанности. В РГБ хранится письмо В. Погорелова от 14 апреля 1934 года Жанне Матвеевне Брюсовой, где Валерий Александрович пишет: «Я счастлив признаться перед Вами, что чем дальлыне мы живем с Броничкой, тем больше я понимаю и ценю ее редкие свойства и дарования». Из переписки сестер видно, что Бронислава не забывала своих родственников в России, посылала деньги и продуктовые посылки. Связь прервалась в период оккупации Чехословакии немцами. Перед освобождением Братиславы Советской Армией, супруги уехали на Запад, с приходом американских войск

В мае 1945 года супруги были определены в лагерь для перемещенных лиц. В 1949 году он был ликвидирован. С тех пор Погореловы проживали в домах престарелых в пригородах Мюнхена. Профессор ушел из жизни в 1955 году, Б.М. Погорелова в 1983. Оба похоронены в Мюнхене на Северном кладбище, в одной могиле. В Мюнхене Брониславой Матвеевной написаны лучшие ее работы, появившиеся в «Новом журнале» (Нью-Йорк). – «Валерий Брюсов и его окружение» (1953) и «Скопион» и «Весы» (1955). Замечательны портреты ее современников, с которыми доводилось близко общаться. Своеобразны, подчас, неожиданны ее характеристики.

Бронислава Матвеевна хорошо была знакома с Маяковским: он бывал на «Средах» Брюсова и посещал ее литературный кружок: «Этаким бесцеремонным верзилой шатался он целыми днями по Москве. Из кафе – в редакции, оттуда – по клубам и знакомым. Своими стихами пугал обыкновенных слушателей. Основным его занятием, и, как говорили, единственным средством к существованию была «железка». Производил впечатление не вполне сытого человека. Придя в гости, он жадно и без разбора поглощал все, что стояло на столе. Бросал в огромный беззубый рот пирожное, а за ним тут же – кусок семги, потом горсть печенья, а вслед за ним – котлету и т. д. Его друзья рассказывали, что одно время никакого постоянного места жительства у него не было. <…> Сыпал дерзостями направо и налево. Очень часто острил удачно, но с неизменной наглостью. <…>

Однажды зимой на улице мне привелось с ним встретиться. Он прямо изумил меня.

И не столько роскошной шубой, уверенным и спокойным выражением побелевшего и пополневшего лица, сколько улыбкой блестящих, великолепных зубов.

Вероятно, он подметил это мое изумление, так как сразу брякнул:

– Вас изумляют мои новые зубы? Да… революция тем-то и хороша: одним она вставляет новые, чудесные зубы, а другим безжалостно выбивает старые!»

А следующим воспоминанием Бронислава Рунт невольно опровергает сведения о том, что Ося Брик в ЧК был лицом незначительным и недолго:

«Таким мы знали Маяковского до большевистского переворота, после которого он, с целым рядом молодых писателей, учредил культурно-просветительную комиссию при московской чрезвычайке. <…> О Маяковском поговаривали, что у него крепкая, романтическая связь с молодой художницей, женой крупного чекиста. <…>

В самый разгар террора один старый друг моей семьи, накануне отъезда в Германию со специальным эшелоном, пошел проститься с друзьями. У них в квартире попал в облаву и был уведен в тюрьму. Все дело было в ведении МЧК, одним из главных воротил был тот самый следователь, у которого проживал Маяковский. <…>Я решилась отправиться к Маяковскому. <…>Кругом слякоть, понурые, убого одетые люди. Мерзли мы в ту пору и на улице и еще больше – в нетопленных квартирах. <…> Когда передо мной открылась дверь в квартиру следователя Б-ка, я очутилась в совершенно ином мире. Передо мной стояла молодая дама, сверкающая той особой, острой красотой, которую наблюдаем у блондинок евреек. Огромные ласковые карие глаза. Стройный гибкий стан. Очень просто и изысканно одета. По огромной, солидно обставленной передней носился аромат тонких духов.

– Володя. Это к тебе, – благозвучно позвала блондинка

Вышел Маяковский. В уютной, мягкой толстовке, в ночных туфлях. Поздоровался довольно величественно, но попросил в гостиную. Там, указав мне на кресло и закурив, благосклонно выслушал меня. Причем смотрел не на меня, а на перстень, украшавший его мизинец. <…>

С большим достоинством, без малейшего унижения или заискивания Маяковский прибавил от себя:

– Очень прошу, Ося, сделай что возможно.

А дама, ласково обратившись ко мне, ободряюще сказала:

– Не беспокойтесь. Муж даст распоряжение, чтобы вашего знакомого освободили.

Б-к, не поднимаясь с кресла, снял телефонную трубку <…>

С этого острова счастья, тепла и благополучия я унесла впечатление гармонически налаженного menage en trios.

Особенно выиграл, казалось, в этом союзе Маяковский. И поэтому весть о самоубийстве Маяковского поразила меня».

Вернемся к «Альбому» Рунт Брониславы Матвеевны. Заполнение альбома было бессистемным, об этом говорит несоблюдение хронологии, отсутствие автографов многих известных личностей, с которыми подолгу общалась Бронислава Рунт – возможно, сказался импульсивный характер свояченицы Брюсова: в какие-то периоды она забывала про альбом, потом вновь о нем вспоминала.

Когда я работала над первой частью своей книги «Москва в судьбе Сергея Есенина», то искала доказательства посещения Есениным «Сред» В.Я. Брюсова, прямых не нашлось, только косвенное. У Шершеневича в «Великолепном очевидце» прочитала фразу: «Если Есенин говорил Кусикову, что он идет к Брюсову, то это всегда значило, что Сережа к Брюсову и не собирался, а хотел узнать: будет ли Сандро у Брюсова?» Потом нашлось и более верное подтверждение.

У Брониславы Рунт есть воспоминание о том, что в одном из литературных кафе в переулке близ Тверской она встречала, среди прочих, Есенина и Кусикова. Поскольку она посещала «Среды» Брюсова, которые посещали и эти два поэта, и особенно наличие автографов друзей Есенина в альбоме Б. Рунт – К. Большакова, В. Шершеневича, А. Кусикова и упоминание Георгия Якулова как завсегдатая «Кружка Рунт» в Дегтярном переулке,10, можно предположить более близкое ее знакомство и с Есениным, не зафиксированное, к сожалению, в ее альбоме.

Наслышанная о безмерном тщеславии А.Б. Кусикова и его желании прославиться «любой ценой» и «по блату», смею предположить, что он сам инициировал появление своего автографа в альбоме Брониславы:

Кони безногие Отзвук ночи и звон зари
Полусон переломанных линий
С неба сыпались звезд глазыри
В дали кони безногие плыли.
Липкий взгляд сквозь ресничный пробуд
Ввысь арканом – о, стойте кони!..
Но безногие в дали плывут
Их никто, никто не нагонит

А. Кусиков. 24.07.20

Я не сожалею о потраченном времени на долгие поиски номера дома в Дегтярном переулке подвальной квартирки Брониславы Матвеевны Рунт, я сожалею о том, что не удалось визуально доказать знакомство поэта Сергея Есенина с такой интересной личностью, как свояченица В.Я. Брюсова Бронислава Рунт. Все впереди.

Иван Сергеевич Рукавишников

«Отщепенец» и «Белая ворона», отпрыск одной из самых влиятельных семей Нижнего Новгорода второй половины 19 – начала 20 века – богатейших купцов Рукавишниковых – Иван Сергеевич Рукавишников явно недооценен современниками. И Вадим Шершеневич, и Владислав Ходасевич иронизируют над его косноязычием, словно других, более достойных черт в его характере нет.

Острит Шершеневич: «Рукавишников всегда говорил трезво, но стоило вам прислушаться к тому, что он говорит, а не к тону его речи, и вы немедленно понимали, что это бред сумасшедшего. За всей этой трезвой логикой его рассуждений была какая-то грань попадания вникуда». Думаю, это не так. Поэт и писатель, написавший 20 томов стихов и прозы, говорил: «В России три категории людей: гении, жулики и лентяи. Гениям не хватает жуликоватости, жуликам – гениальности, а лентяи же надеются на гениев и жуликов». По-моему, вполне трезвая мысль.

И.С. Рукавишников

Шершеневичу вторит «муравьиный спирт», мой любимый поэт Владислав Ходасевич: «Отдуваясь и сопя, порой подолгу молча жуя губами, Рукавишников «п-п-п-а-а-азволил п-р-редложить нашему вниманию» свой план того, как вообще жить и работать писателям. Оказалось, что надо строить огромный дворец на берегу моря, или хотя бы Москвы-реки… м-м-дааа… дворец из стекла и мррррамора… и аллюмии-ния… м-мдааа… и чтобы всем комнаты и красивые одежды… эдакие х-х-хитоны, – и как его? это самое… – коммунальное питание. И чтобы тут же были художники. Художники пишут картины, а музыканты играют на инстр-р-рументах, а кроме того, замечательная тут же библиотека, вроде Публичной, и хорошее купание. И когда рабоче-крестьянскому пр-р-равительству нужна трагедия или – как ее там? – опера, то сейчас это все коллективно сочиняют з-з-звучные слова и рисуют декорации и все вместе делают пластические позы и музыку на инструментах».

Луначарскому, видимо, было неловко, он смущенно на нас поглядывал, но у нас лица были каменные. Когда Рукавишников затих, мы встали и ушли, молча пожав руку Луначарскому. С Рукавишниковым не попрощались».

А ведь идея создания Дворца Искусств, возникшая еще в Нижнем Новгороде у юноши-мечтателя, художника и поэта, и воплощенная в жизнь (с некоторыми поправками) при поддержке А.В. Луначарского в Москве 1919 года, в самом прямом значении этого слова поддержала, а кого-то и спасла, в суровые будни военного коммунизма.

Поварская, дом 52

Например, вечно голодную, бесприютную поэтессу Нину Яковлевну Серпинскую: «Анфилада дивных комнат со штофными обоями, старинным фарфором; концертные белые залы с мягкими креслами и золочеными диванами; уютнейший мезонин из нескольких низеньких комнатушек с расписными кафельными печками и лежанками; правое крыло полуподвала – были отданы Наркомпросом в распоряжение содружества людей искусства. Для приюта приезжающим писателям и художникам, для концертов, вечеров и лекций, наконец, для ежедневной трапезы, горячих завтраков и обедов, приготовляемых и подаваемых членам общества Дворца Искусств. <…> Все дерзкие и робкие, прославленные и начинающие соединялись за длинными столами в каменной, сводчатой, продолговатой, полутемной «трапезной», а летом – во дворе, под вьющимся виноградом, образующим чисто итальянские дворики. Дарья Тимофеевна, в монашеском темном платье, вышколенная и аккуратная, раздавала торжественно порции чечевичного супа с воблой и пшенную кашу. В пору военного коммунизма – это царский обед.

Вечерами в полутемной гостиной на мраморном мозаичном столе сервировали чай с карамельками и бутербродами с повидлом. Бывший граф Сергей Сергеевич Шереметев, сын Сергея Дмитриевича Шереметева, которому принадлежал целый квартал домов в Москве, ряд имений, подмосковных усадеб (а так же в Петербурге), проживал в левом крыле Дворца Искусств, по соседству с художником Николаем Вышеславцевым». Да-да. Граф Шереметев морщился, глядя на бутерброды с повидлом, но к чаю выходил ежедневно.

Дворец Искусств имел еще летнюю дачу в бывшем имении чаеторговцев Некрасовых. Питались и здесь неплохо. Еду добывали в соседских деревеньках. И расходились по живописным уголкам хвойного леса с этюдниками и альбомами.

Весной того же 1919 года открылась Книжная лавка «Дворца Искусств», им выделили здание на углу Газетного переулка и Тверской улицы (на этом месте сейчас стоит дом 9 по Тверской). В лавке трудились Андрей Белый, Федор Сологуб, Матвей Ройзман, журналист НФ. Барановский, Дир Туманный (Н.Н. Панов) и другие члены Дворца Искусств. Заслуга Ивана Сергеевича Руковишникова в создании Дворца Искусств вне сомнений.

Иван Сергеевич с юных лет страдал туберкулезом (от него и скончался в 1930 году). Из-за этой проклятой болезни он и учился с перерывами. А мечтал стать художником! Неплохо рисовал. Свои первые стихи опубликовал в «Нижегородском листке» в 1896 году.

Максим Горький, прочитав стихи молодого человека, пригласил его на разговор. Рукавишников вспоминал встречу с писателем: «Я был белым вороном, вернее вороненком. Таким же Белым вороном, только из другой стаи, был и Горький. Общество не ожидало писателей из той среды, куда забросила судьба меня, и из той среды, куда забросила Горького. И много еще лет потом доводилось мне слышать за спиной: «Это тот, отец которого… Это тот, дед которого… Это тот, дом которого…» Юноша понравился писателю, и Алексей Максимович рекомендовал его редактору популярного «Журнала для всех» в апреле 1898 года: «Имею в виду одного мальчика, который тоже хочет стать литератором и имеет для этого данные. Первый рассказ его – очень задушевная штука! – пошлю Вам. Денег автору не требуется, ибо у него папашка – миллионщик».

С легкой руки Горького Рукавишников отправился в Санкт-Петербург, где в 1911 году опубликовал свой роман «Проклятый род», в 1914-м роман был переиздан. Роман высоко оценил А.В. Луначарский: «Представляет собой значительную художественную и историческую ценность».

Надо отметить, что и в наши дни роман «Проклятый род» не потерял своей художественной и исторической ценности. Его и сейчас читают и советуют прочитать своим знакомым эту занимательную историю трех поколений рода Рукавишниковых – роман, вызвавший злобу и проклятия всех сородичей Ивана Сергеевича.

Талантливого юношу приветил М. Горький, но он же, по легенде, и сыграл неприглядную роль в жизни начинающего писателя – посоветовал лечить туберкулез водкой. Парень пристрастился к этому «снадобью»… С тех пор, мягко говоря, часто бывал нетрезв. За два месяца до отъезда из страны в длительное путешествие с Айседорой Дункан, Есенин жаловался Иванову-Разумнику:

«Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без пристанища, потому что домой стали ходить и беспокоить разные бездельники, вплоть до Рукавишникова. Им, видите ли, приятно выпить со мной. Я не знаю, как отделаться от такого головотяпства, а прожигать себя стало совестно и жалко».

Несмотря на столь резкую характеристику и насмешки современников над Иваном Сергеевичем Рукавишниковым, Сергей Есенин высоко ценил творчество поэта. Из воспоминаний Ивана Грузинова: «Иван Рукавишников выступает в «Стойле Пегаса» со «Степаном Разиным». Есенин стоит близ эстрады и внимательно слушает сказ Ивана Рукавишникова, написанный так называемым напевным стихом.

В перерывах и после чтения «Степана Разина» он повторяет:

– Хорошо! Очень Хорошо! Талантливая вещь!»

Ивану Сергеевичу не везло с женами, которых, как истинный поэт, он, словно, выбирал в рифму:

«Первая жена его была Ирина Дусман, вторая – Нина Зусман». Первая родила ему сына Данила, но он умер за год до смерти отца. Молоденькую вторую жену Нину он привез из Балаклавы. Ее описала Нина Серпинская: «<…>у богатого еврейского купца нашел поэт жгучую красавицу, которая, попав в необычную атмосферу московской богемы, вообразила себя сразу пушкинской Татьяной, египетской Клеопатрой, Мадам де Помпадур и современной просветительницей». Девушка пользовалась благосклонностью ближайшего помощника Троцкого – товарища Склянского и наркома А.В. Луначарского. Луначарский, скинув лет десять, дарил ей свои фотокарточки с игривыми надписями «От короля духов», «Царь магов»…

Когда Рукавишников со второй женой приехал в Москву, сначала жили во 2-м Доме Советов (гостиница «Метрополь»), в номере 432, потом недолго в Хлебном переулке, 16 (дом не сохранился), потом во Дворце Искусств. В адресносправочной книге «Вся Москва» за 1929 год адрес все еще оставался прежним – улица Воровского (Поварская), 52, кв.9.

Вскоре Нина Рукавишникова стала «наркомом цирков» и вышла замуж за циркача Дарлея. Фамилию не сменила, что позволило Вадиму Шершеневичу острить в газетной статейке: «Дела в цирках идут «спустя рукавишки»…». Эта шутка чуть не стоила ему жизни. Поэт переходил улицу, и еле увернулся от мчавшегося на него автомобиля, в котором усмехались Нина и ее новый муж.

После закрытия Дома Искусств в 1921 году Иван Сергеевич Рукавишников в качестве профессора в Литературно-Художественном институте им. В.Я. Брюсова преподавал стиховедение, том же особняке на Поварской.

В родительском доме Рукавишниковых в Нижнем Новгороде по инициативе Ивана Сергеевича и его брата Митрофана создан Музей. Митрофан Сергеевич стал скульптором, его сын – Иулиан Митрофанович продолжил дело отца. Стал известным скульптором и Александр Иулианович…

Памяти Сергея Есенина Не расцвел-отцвел. Повалился-сгиб.
И пошла расти крапива-бурьян,
Пушкин, Лермонтов, Кольцов, да мало ли
В полчаса не сосчитать.
Стариками нас судьба не баловала.
Двадцать, тридцать, тридцать пять.
Скоро сказка русская катится,
А концов поди – ищи.
Трахнет в темя гнилая матица,
И никто не виноватится.
Рыскай по полю, свищи.
Пропадай ты, святая родина,
Чудо-тройка, чудо-птица.
Ров да кочка да колдобина.
Кто сказал, что тройка мчится.
По грязи осенней хлюпая,
Ты куда шажком везешь…
…Эх ты родина, баба глупая,
Соловьев своих почто не бережешь.
В ночи, зорями улыбчивые,
Хороши твои соловьи заливчатые, хороши.
Попоет соловей да повалится,
Об пень головенкой ударится.
Иль что шибко пел от души.
Эх ты мать, баба корявая,
Хороша твоя панева дырявая,
Хороша твоя кривая клюка.
Только жизнь с тобой тяжка.
Ночью осеннею над полями встал сон.
Видится зайцам, волкам, соснам да странникам:
Встали вкруг мудрецы-певцы-старцы
Всех сто сот.
Бороды седые длинны, посохи высоки.
Встали вкруг сто сот.
Затаилась земля: ждет-молчит.
Посмотрели на звезды старцы и запели враз.
Запели они от мудрости своей, от полноты дней,
От пережитых горей радостей, от улыбок внуков своих,
От великого раздумья, от красы-истины.
Ах и песня ж то.
Расцвели в полях цветы лазоревые и рдяные.
Пали на землю звезды-огоньки.
Видят волки да зайцы сосны да странники:
Стал рай на земле.
Жизнь-любовь-красота. А смерть не смерть.
Родина, родина, слепица юродивая…
Красен сон, только сон не явь.
Эх ты мать, дурища корявая,
Задавила ты всех сто сот мудрецов во младенчестве.
Задавила, темная, только начали петь по-соловьиному.
Видно не нужны тебе мудрецы-певцы.
И так, мол, проживу… – Проживешь, ленивица
И городу башня великая.
На башне колокол бьет, ведет счет.
Александр, Сергей. Кто там еще. Проходи.
В лесу дремучем пещерка малая
В месте неведомом.
Старик замшонный, не понять, где одежа, где тело,
По старине Яриле молится.
Книга у него берестяная лежит.
Что ни час угольком вписывает не по-нашему.
В землю лбом бьет.
– Имена же их ты веси.
Окрай неба зарево новых дней.

1926 Иван Рукавишников

«Соловьиный дом»

Круглолицую, черненькую Надю Павлович, вечно озабоченную своими нарядами, которые она шила сама «вкривь и вкось», «одному Богу известно из чего» в это суровое время, белокурый Сережа часто провожал домой, сюда, на Никитский бульвар, к дому 6. Они познакомились в литературном кружке при журнале «Млечный путь» (Садовническая, дом 9). Оба были начинающие… Сереже очень нравилось здание, где жила Надя: оно называлось «Соловьиный дом» (Никитский бульвар, дом, 6). Как поэтично звучит! В прошлом веке дом принадлежал директору императорских театров. Здесь постоянно звучала музыка. Репетировали актеры Большого и Малого театров. Распевались… Сюда приходили Пушкин, Грибоедов, Гончаров… Дом перестраивали и надстраивали… И теперь в квартире 23 жила его кокетливая подружка…

Никитский бульвар, дом 6

Надя родилась в Лифляндской губернии, окончив псковскую гимназию, приехала в Москву. Поступила на Высшие женские курсы. Их дороги с Сережей Есениным постоянно пересекались. В 1918 году Надя Павлович уже являлась секретарем Пролеткульта, где приятель жил на чердаке (Воздвиженка, 16). Все поголовно пролеткультовцы бредили стихами Сережи и думали: «Как он все-таки похож на свои стихи!»

Надю Павлович, Сережу Есенина, Сергея Клычкова и Мишу Герасимова еще больше сблизила работа над киносценарием «Зовущие зори».

Лекции Андрея Белого по антропософии одинаково интересовали и Надю и Сережу. Позже Надя служила секретарем внешкольного отдела под началом Надежды Константиновны Крупской, там же служила и Зинаида Райх, жена Сережи.

Жизнь девушки резко изменилась, когда в июне 1920 года Надя Павлович приехала в Петроград с поручением организовать Петроградское отделение Союза поэтов и просьбой к Александру Александровичу Блоку – возглавить созданное отделение.

Надя давно увлекалась поэзией Блока. Восхищалась поэмой «Двенадцать»: «Я страстно принимала его поэму «Двенадцать» и она сыграла большую роль в моем собственном признании революции и сближении с пролетарскими поэтами». С тем же трепетом и холодеющими руками, как ее приятель Сережа Есенин, Надя показала свои стихи А. Блоку. И Блок во многом определил ее судьбу. Они часто и много беседовали. Разговоры с поэтом Надежда запомнила навсегда. Она любила Блока – поэта, в разговорах же узнала и полюбила Блока-человека. Блок укорял девушку за ее рассеянность: «Я все всегда могу у себя найти. Я всегда знаю, сколько я истратил. Даже тогда, когда кутил в ресторанах, я сохранял счета…» Надежда смущенно поинтересовалась, неужели он никогда не терял своих записных книжек? Александр Александрович ответил: «У меня их 57. Я не потерял ни одной».

Когда интеллигенция покидала Родину, Блок говорил Надежде: «Я могу пройти незаметно по любому лесу, слиться с камнем, травой. Я мог бы бежать. Но я никогда не бросил бы Россию. Только здесь и жить и умереть».

Блоку нравилось четверостишие Нади:

У сада есть яблони.
У женщин есть дети.
А у меня – только песни,
И мне – больно.

Великий поэт написал в ответ на своем сборнике, подаренном ей:

Яблони сада вырваны,
Дети у женщин взяты,
Песню не взять, не вырвать,
Сладостна боль ее.

В 1921 году Блок неожиданно умирает… Потрясенная Надежда Александровна пишет: «Умер близкий мне человек…» В тот же год в тяжелейшей депрессии Надежда отправляется в Оптину пустынь, где становится послушницей отца Нектария – последнего старца Оптиной пустыни.

В 1923 году Оптину пустынь закрыли, отца Нектария тяжелобольного отвезли в тюремную больницу. Надежда, представившись внучкой старца, воспользовалась близким знакомством с Н.К. Крупской, и добилась смягчения приговора: старца отправили на поселение.

Надежда Александровна часто посещала духовного отца, написала воспоминания о его удивительной жизни, учениях и беседах с ним. Старец почил в 1928 году, завещав Надежде Александровне помнить Оптину и трудиться на ее благо. Все эти годы Павлович писала духовные стихи, которые нашли читателей лишь в 1991 году. Много сочиняла для детей.

В годы Великой Отечественной войны поэтесса издала сборники патриотических стихов «Шелка победы» в 1943 году и «Бранные кони» в 1944 году.

В 1962 году вышла книга Н.А. Павлович «Думы и воспоминания» о М. Горьком, С. Есенине, В. Маяковском, В. Брюсове и А. Ахматовой. Надежда Александрова писала и о А. Блоке, рецензировала первый том его Собрания сочинений. Поэтесса прожила яркую жизнь, наполненную общением с величайшими людьми своего отечества. Скончалась в 1980 году. Похоронена на Даниловском кладбище.

«Соловьиный дом» был безжалостно снесен в 1997-м. На его месте появилась прозаическая автостоянка…

Еще в 1939 году Надежда Александровна написала стихотворение, посвященное своему опальному другу юности – Сереже Есенину, в которого была чуточку влюблена. В этом стихотворении – вся нехитрая история их отношений: взаимная симпатия, рожденная юностью и любовью к поэзии, их прогулки по ночному городу и рассказы его о деревенском детстве, и ее размышления о трагическом уходе Сергея…

Сергей Есенин Голубоглазый, озорной мальчишка,
С ребятами по стежке полевой
Ходил он в школу, ночь не спал за книжкой,
Но иногда бывал он сам не свой.
В родной деревне все казалось странно,
Как будто жил в ней чародейный дух:
Рожком, дрожащим на волне тумана,
Сзывал коров седеющий пастух;
У бабки пузырями шла опара
Под мудрое мурлыканье кота…
Уже дыханье песенного дара,
Как уголь, обожгло ему уста.
Он затуманился от первой боли;
Вся красота его родной земли
Раскрылась в нищенском рязанском поле,
Где древние дороги пролегли.
Кровь Коловрата, видно, не остыла
В тяжелых красных ягодах рябин,
И, голос пробуя, о вечно милой —
О Родине запел крестьянский сын.

* * *

В синей поддевочке, с барашковым воротником,
Встал молодой на пороге моем.
Волосы русые – в два кольца,
Бледность безусого его лица.
– Дай на крылечке в Москве посидим! —
Вижу в глазах его хмель и дым.

* * *

«Стойло Пегаса»… Кабацкий уют.
Здесь спекулянты, отчаявшись, пьют,
Дамы накрашены дочерна,
А за окном – снег и луна;
Мчатся последние лихачи…
Выстрел далекий…Молчи! Молчи!
Вот он – рязанский родной паренек

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.