Джон Диксон Карр
Клетка для простака

Серия «Классика детектива. Большие книги»

John Dickson Carr

THE PROBLEM OF THE WIRE CAGE

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1939

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

Перевод с английскогоНиколая Тихонова

© Н. Тихонов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

Глава первая
Любовь

Она сидела на диване в дальнем конце темной гостиной. Рядом с ней на столе стоял чайный сервиз с уже остывшим чаем и почти нетронутым печеньем. Хью Роуленд навсегда запомнил, как она выглядела в это мгновение: густые светлые волосы, чуть прикрывающие мочки ушей, голубые глаза, живые и игривые, прекрасные линии стройного тела, – она, хоть и была небольшого роста, все же не казалась толстушкой. В белой блузке без рукавов, теннисных шортах и теннисных туфлях, она сидела на обитом ситцем диване, поджав под себя голые ноги. Хью Роуленд постоянно чувствовал на себе ее пристальный, предостерегающий взгляд.

Возможно, оттого, что день стоял знойный, чувства тоже постепенно накалялись. Высокие окна были открыты в заросший сад. В гостиной царил полумрак, но за стенами дома сияло солнце. Сам предвечерний свет, казалось, дышал жаром; яркий и вместе с тем слегка приглушенный, он словно просачивался сквозь стекло. В раскаленном сверкающем мареве не чувствовалось ни малейшего движения воздуха, листья деревьев застыли в полной неподвижности. Трава отливала неправдоподобно яркой зеленью; внезапно пролетевший воробей нарушил незыблемый покой омертвелого сада. Внизу, где терраса спускалась к деревьям, окружавшим теннисный корт, каждый лист ярко сверкал на фоне темнеющего неба.

Хью Роуленд отвернулся от окна.

– Послушай… – резко начал он.

Девушка знала, что он сейчас скажет. После продолжительного молчания, которое наступило, когда были исчерпаны все дежурные темы, ему просто не оставалось ничего другого.

– Приближается гроза, – поспешно заговорила Бренда Уайт. Она быстрым движением опустила ноги на пол и села подчеркнуто прямо. Кровь прилила к ее лицу, и румянец ярко светился под нежной кожей. – Еще чаю?

– Нет, благодарю.

– Боюсь, что этот остыл. Хочешь, я позвоню, чтобы принесли свежего.

– Нет, спасибо. Почему ты улыбаешься?

– Я не улыбаюсь. Просто у тебя такой вид. Профессиональный молодой адвокат, собирающийся с силами.

«Да, – с горечью подумал он, – молодой адвокат с жалованьем восемьсот фунтов в год. Молодой адвокат, живущий подачками отца. Молодой адвокат, чей единственный выходной – суббота, которая сегодня проходит так бездарно».

– Несмотря на мой профессиональный вид, – сказал он, – сейчас я должен переговорить с тобой по личному вопросу.

Он подошел и остановился перед ней. Стараясь не смотреть на него, девушка заговорила четко и отрывисто.

– Ты не знаешь, почему остальные задерживаются? – спросила она, взглянув на часы. – Я велела Фрэнку прийти в пять часов, а сейчас уже двадцать минут шестого. Он должен был захватить Китти и двигаться прямо сюда. Слышишь? Кажется, это гром. Если мы не поспешим, то у нас не хватит времени даже на гейм, не говоря уже про сет.

Хью не сводил с нее глаз:

– Ты о Фрэнке Доррансе?

– В том-то и беда с теннисом, – пожаловалась Бренда, встряхнув часы у самого уха. – Всякий раз, когда у тебя выдается свободная минутка для игры, другой никак не может, или наоборот. Понимаешь? И тебе ни за что не поиграть. Вот здорово было бы, если бы Ник изобрел теннисный робот, как он обещал, – механизм или куклу, все равно, лишь бы отбивал удары, – тогда можно играть одной.

– Не знаю, так ли уж это здорово.

– Конечно здорово. Обычные «возвратки» не так уж и хороши, правда? Я имею в виду те, у которых мяч прикреплен к резиновому шнуру. Ты ударяешь и…

– Я просто упрямая свинья, – мрачно сказал Хью и сел рядом с ней на диван.

Пружины заскрипели. Несмотря на душную, чреватую грозой погоду, он был в твидовом пиджаке, с шелковым шарфом вокруг шеи. Прикидываясь совершенно безразличной, Бренда слегка отодвинулась, но ее рука по-прежнему касалась рукава его пиджака. Даже этот эфемерный контакт приводил Хью в смятение и мешал высказать то, что он собирался.

Однако, хотя ситуация, начинавшая приобретать сугубо личный характер, и могла затуманить его сознание, он все же сохранил способность к аналитическому мышлению. Бренда вовсе не кокетничала. Кокетство было чуждо ее природе – она, скорее, презирала кокеток. Она, конечно, знала, что Хью ее любит. Каждый ее жест, каждый взгляд, каждое, казалось бы, ничего не значащее слово подтверждали это. Но сколь бы неинтересным, отталкивающим или даже комичным ни находила она данное обстоятельство, это еще не причина такого ее отношения ко всему, что касается Фрэнка Дорранса, и Хью всеми способами пытался понять, что за этим кроется.

– Я всего лишь хочу задать тебе один вопрос, – сказал он. – Невесте на него нетрудно ответить. Ты намерена пойти до конца и выйти замуж за Фрэнка Дорранса?

– Разумеется.

– Так ты в него влюблена?

– Что за вопрос!

– Ладно, пойдем дальше. Он тебе нравится?

Вместо ответа, Бренда лишь слегка повела плечом. Сложив руки на коленях, она смотрела мимо него на солнечное сияние за окнами.

– Начнем с того, – упрямо продолжал он, – что моим признанием я никого не предаю. Фрэнк знает, что я терпеть его не могу, и этот факт доставляет ему явное удовольствие. Я его предупредил, что намерен признаться тебе…

– Хью!

– Значит, все решено. А теперь взвесим все за и против этого замечательного брака. Полагаю, следует признать, что Фрэнк привлекательный молодой человек…

– Ужасно привлекательный, – согласилась Бренда.

Она лгала. Распознавать ложь входило в его профессиональные обязанности, поэтому Хью сразу понял, что ничего подобного она не чувствует. В ее голосе прозвучала едва уловимая нотка, которая тут же пропала, – но Хью ее услышал.

Хью Роуленд почувствовал такое облегчение, что едва не задохнулся. Ведь именно это его и тревожило. До сих пор он не был полностью уверен в Бренде. Пожалуй, девять девушек из десяти сочли бы Дорранса неотразимым. Фактически Фрэнк и сам подчеркивал это с мальчишеским высокомерием и нахальством, которые большинству кажутся столь привлекательными. Что бы Фрэнк ни говорил, он всегда улыбался, и потому любые выражения сходили ему с рук. Фрэнк – двадцатидвухлетний баловень судьбы, никогда не попадавший в глупое положение.

Бренда… сколько же ей? Двадцать семь? Хью Роуленд полагал, что так, хотя никогда особо не задумывался: во всяком случае, года на два, на три меньше, чем ему самому. Двадцать семь. Очаровательная девушка, которую двадцатидвухлетний Фрэнк Дорранс всячески старается поставить на место.

Именно это последнее обстоятельство и побудило Хью перейти в наступление.

– Значит, ты выходишь за него замуж по той же причине, по которой он женится на тебе, – из-за денег Нокса.

– Возможно, и так.

– А возможно, и нет?

Ее ответ последовал с такой поразительной быстротой, что он в недоумении подумал, не заготовила ли Бренда его заранее.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что я не верю тебе.

Бренда опять заговорила, но как-то нерешительно:

– Ах, пожалуйста. Не иначе как погода привела нас обоих в такое настроение. Ноты не должен делать из меня идеал, прежде всего ты.

– Идеал здесь ни при чем, совсем ни при чем. Боже мой, конечно же нет! Ладно, забудем об этом и посмотрим на вещи с практической точки зрения. Почему я должен осуждать тебя, если ты выходишь замуж за деньги? Вполне разумная причина для замужества – но лишь при том условии, что женщине хотя бы нравится ее будущий муж.

– Конечно. – Она слегка повернула голову и поспешно добавила: – Ты этому веришь?

– Да. – И все же он решил высказаться начистоту: – Нет, будь я проклят, если верю. Как ни странно, я разделяю старомодное убеждение, что для замужества необходима хоть малая толика великой страсти. Ладно, бог с ней, со страстью, она не всегда подчиняется разуму, я готов признать, что деньги – более чем достаточная причина для замужества, но при условии, что будущий муж по крайней мере нравится тебе и вы сумеете поладить. Но в том-то и дело – мне начинает казаться, что Фрэнк тебе абсолютно безразличен. Ты его вовсе не любишь.

– Неправда. Но продолжай.

– Так вот, условия тебе известны. Если ты примешь деньги по завещанию Нокса, то исключен не только развод, но даже раздельное проживание. Разве можешь ты, такая практичная, рассчитывать на счастливую семейную жизнь?

– Навряд ли, – спокойно призналась Бренда. – Но я никогда и не надеялась на счастливый брак, если такие вообще существуют.

Она посмотрела на него через плечо. В ее голосе не было ни капли цинизма. Она всего-навсего констатировала то, что, по ее убеждению, являло собой непреложную истину.

– Наверное, жара виновата, – сказал Хью после некоторой паузы, во время которой она не дрогнув выдерживала его взгляд. – Все это вздор, слышишь?Вздор! Что на тебя нашло?

– Возможно, в девяти случаях из десяти это действительно вздор. Но не в моем. К тому же, если я не выйду за Фрэнка, все очень усложнится. Ник страшно расстроится. Даже Фрэнк расстроится.

– И все же я не понимаю, – сказал Хью после еще одной паузы. – Ты ведь не выходишь замуж лишь затем, чтобы не испортить настроение честной компании?

– Мне и самой хотелось бы это знать.

Бренда повернулась и посмотрела в лицо Хью. Казалось, она мучительно старается что-то объяснить не только ему, но и себе самой. Ее голова была на уровне его плеча, взгляд устремлен куда-то вдаль, но никогда прежде не ощущал он ее близость столь остро.

– Да, хотелось бы мне знать, сколько людей женились и выходили замуж, чтобы не испортить настроение честной компании. Впрочем, не важно. Хью, тебе следует кое-что знать. Я понимаю: ты считаешь меня взбалмошной дурой. И если бы ты был похож на Ника, – она обвела взглядом гостиную доктора Николаса Янга, которого в данный момент здесь не было, – то принялся бы рассуждать о комплексах, депрессии, неврозах и посоветовал бы мне обратиться к психоаналитику. Странно, но сейчас я ощущаю в себе нечто подобное. Не могу от этого избавиться, не могу. Тебе обо мне что-нибудь известно?

– Нет.

Бренда кивнула.

– Спасибо, – выпалила она, словно бросаясь в воду. – Спасибо за то, что ты не произносишь слов типа: «Известно все, что мне надо знать» – или других, столь же приятных и бессмысленных. Терпеть не могу эти фальшивые любезности. Во всяком случае, когда они неуместны. Я их вдоволь наслушалась.

– Ты понимаешь, что говоришь как желчная восьмидесятипятилетняя старуха?

– Ах нет, я имею в виду вовсе не собственный опыт. Не бойся! Ко мне это не относится. Я имею в виду, что видела фальшь практически во всех, с кем встречалась начиная с шестилетнего возраста. Так ты ничего про меня не знаешь?

Лицо ее так напряглось, что Хью ощутил неловкость.

– Ну, я знаю, что твои родители умерли, что ты живешь здесь, в доме Ника, ожидая, пока зазвонят свадебные колокола.

– Мой отец застрелился в одном нью-йоркском отеле, – сказала Бренда, – а мать умерла в пансионе в Борнмуте, перебиваясь на тридцать шиллингов в неделю. Нет-нет, подожди, теперь это уже не важно. Я вовсе не хочу, чтобы ты думал, будто я делаю из всего этого трагедию. Я хотела рассказать о их жизни. Все их друзья были похожи на них. Ну, знаешь – Красавец Джек и Прелестница Салли.

– Продолжай.

– Красавец Джек и Прелестница Салли, – повторила Бренда. – Меня таскали по всему миру, когда мне еще не было и семи. Мои самые ранние воспоминания – оглушительный гам и ослепительное сияние континентальных отелей и липкие от косметики лица, которые мелькают вокруг. Меня либо баловали напропалую, либо вовсе не замечали. Я слишком многое слышала, слишком много размышляла, слишком много видела. Страшнее всего было лежать без сна в темной комнате, когда все думали, будто я сплю, и слышать, как отец оправдывается в соседней спальне, а мать кричит на него, как рыночная торговка.

Красавец Джек и Прелестница Салли. Десятки и десятки подобных им – и все похожи на нас. Люди с мизерными доходами и безграничными запросами; и все думают, что хоть они и бедны как церковные мыши, но имеют право на все лучшее. Либо проводить сезон в самых фешенебельных местах, либо умереть. Они развлекаются, залезая в долги и придумывая бесконечные оправдания, но, по сути своей, они лживы, ничтожны, лицемерны и, оставаясь наедине с себе подобными, изливают друг на друга накопившуюся желчь. И все потому, что снаружи они «очаровательны». О, как я ненавижу это слово! А мужчины, которые ухаживают за матерью… я вдруг узнаю, что «дядя Джо» пришел лишь затем, чтобы подарить мне игрушечного медвежонка, но не перестаю гадать, о чем они разговаривают в соседней комнате, пытаюсь хоть что-то понять, но только запутываюсь и пугаюсь, сама не зная почему.

Бренда ненадолго замолкла.

Она выпрямилась на диване, обхватила колени руками и тряхнула головой, словно останавливая себя. Когда она снова заговорила, голос ее звучал, как обычно, холодно и бесстрастно:

– Прости, что я говорю обо всем этом. Ты прав, виной всему жара. И если меня оставили наедине с человеком, с которым так легко разговаривать, то ничего не поделаешь. – Она улыбнулась.

– Бренда, послушай…

– Пожалуйста, не надо.

– Тебе необходимо выговориться, необходимо освободиться от этого груза. Сбрось его.

– Да, – сказала Бренда и снова улыбнулась. – Я всегда строила из себя своего парня, разве не так? Делала вид, будто на уме у меня один теннис. Фрэнк очень бы удивился. Но право, больше рассказывать не о чем. – Она помедлила, слегка сжав губы. – Но одна вещь настолько запала мне в душу, что я долгие годы не могла забыть о ней. Это продолжалось до тех пор, пока я не повзрослела и не поняла. Я называла это «сном про темную комнату», только то был не сон, – во всяком случае, я никогда не была уверена, что это сон. Я находилась в том неопределенном состоянии, когда не знаешь, спишь ты или бодрствуешь. Я лежала в своей комнате, дверь в соседнюю освещенную спальню была открыта, и до меня вдруг начинал доноситься разговор родителей. Я просыпалась от их голосов. Из ночи в ночь я слышала эти тонкие, призрачные голоса. Всякий раз я знала, что услышу что-то новое и очень страшное для ребенка, но всегда об одном и том же. «Что с нами будет? Что с нами будет?» Всегда про деньги, деньги, деньги, деньги – и в конце концов я возненавидела само слово «деньги».

Она вновь овладела собой.

– Как правило, дети слышат достаточно. Я же слышала слишком много. Даже сейчас иногда… Ну да ладно, оставим это. Какова же мораль моей истории, Хью? Ты говоришь о любви…

– Я пока не говорил о любви, – возразил Хью, – хоть и собирался.

Она слегка покраснела:

– Не говорил? А я думала, говорил. Как ты полагаешь, какую толику чувства, которое ты называешь любовью, питали друг к другу мои родители? Или все эти Красавцы Джеки и Прелестницы Салли? Предположим, когда-то они любили друг друга. Но кончили тем, что возненавидели и умерли от жалости к самим себе. А почему? Из-за денег, денег, денег, денег, которые я считаю отравой, но не осмеливаюсь пренебрегать ими. Я выхожу за Фрэнка Дорранса по той же причине, по какой он женится на мне: чтобы получить деньги старика Нокса и навсегда избавиться от опасности. Теперь тебе все известно. Ты меня осуждаешь?

Бренда соскользнула с дивана, мелкими шажками торопливо подошла к одному из окон и остановилась, глядя на пламенеющий в лучах солнца сад. К востоку, в стороне Хампстед-Хита, прокатились глухие раскаты грома. Казалось, Бренда хочет сменить тему. Но не может – разговор слишком волнует ее.

– Итак? Ты ничего не хочешь сказать? Ты меня осуждаешь?

– Нет. Но я по-прежнему считаю, что ты собираешься сделать глупость.

– Почему?

Хью внимательно изучал свои ладони, сжимая и разжимая пальцы.

– Это похоже на краткое резюме судебного дела: надо найти единственно нужные слова, – сказал он. – Если твои родители были именно такими, какими ты их описала, деньги были для них превыше всего. Для тебя же деньги не главное. И ты это знаешь.

– В самом деле?

– Да. Фактически деньги не играют здесь никакой роли. Ты сделала насилие над собой, убедила себя в том, что должна выйти за Фрэнка. Я много бы дал, чтобы узнать почему. Неужели ты не понимаешь, что, выйдя за Фрэнка Дорранса, ты станешь женой очередного Красавца Джека?

– Возможно.

– Другими словами, ты свяжешь себя именно с тем, что ненавидишь больше всего?

– Возможно.

– Так зачем же, во имя разума, ты это делаешь? Ты не можешь так поступить, Бренда. Клянусь Богом, это недостойно!

Он поднялся с дивана, толкнув при этом стол, отчего чайный сервиз громко задребезжал. Бренда по-прежнему стояла у окна спиной к Хью; яркое солнце освещало ее волосы и гладкую перламутровую кожу. С каждой секундой они приближались к неизбежному.

Однако, ударившись локтем о стол, Хью вдруг спросил себя, почему доктор Николас Янг не вышел к чаю и почему их оставили наедине в столь опасное время. В любую минуту в гостиную мог приковылять старый Ник и разразиться потоком полушутливых обвинений в том, что Хью пытается разрушить счастливый брак. И Ник был бы вправе так говорить, поскольку лелеял Фрэнка Дорранса как зеницу ока. Старый Ник вообще любил окружать себя молодежью. Гордился, что его дом всегда полон молодых людей, а стол ломится от блюд, которых не съесть и в три года, – но при этом каждый должен был подчиняться его прихотям, в противном случае рисковал подвергнуться суровому наказанию. «Торопись, – мелькнуло в голове Хью Роуленда, – торопись, торопись, надо спешить».

– Уже все улажено, – начала Бренда.

– Да. Я знаю. Китти Бэнкрофт будет посаженой матерью, Ник станцует сарабанду, а призрак Нокса благословит вас, даже если шафером буду я.

– И что же мне делать?

– Например, ты могла бы выйти замуж заменя, – сказал Хью.

Они замолкли, словно натолкнулись на неожиданную преграду. Хью ждал: шарф на его шее вдруг сделался слишком тугим и горячим.

– Я не собираюсь плакаться и жаловаться на бедность, – сказал он. – Во всяком случае, у нас будет на что жить, если тебя это беспокоит. Я люблю тебя уже четыре месяца и восемнадцать дней. Полагаю, тебе это известно?

– Да, известно, – кивнула Бренда, не оборачиваясь.

– Если господа присяжные заседатели желают удалиться для вынесения приговора, – продолжал Хью, и шелковый шарф горячим жгутом жег его шею, – слушание дела откладывается до их возвращения. Однако, если есть возможность вынести приговор, не покидая зала…

– Спасибо, Хью, но я не могу этого сделать.

– Ну что же, значит, так тому и быть. – Он неожиданно почувствовал гнев и резкую боль, словно от удара. «Сам напросился, – сказал он себе, – пришел, напросился и получил. Что ж, поделом». Но смириться он не мог. – Всегда полезно знать, на каком ты свете. Сказать тебе правду? Больше всего меня беспокоило, что в глубине души ты все-таки любишь Фрэнка…

– Ах, Хью, не будь таким дураком!

– Я? Дурак? Пожалуй, да. Но это действительно Фрэнк? Я только… хм… думал, нет ли другого кандидата на твои милости в случае…

Их разделяла комната. Он обернулся и увидел, как вспыхнуло ее лицо. Она прикрыла глаза от солнца и быстро направилась в его сторону.

– Ты такой ужасный дурак, какого трудно себе представить, – четко проговорила Бренда глухим, низким голосом.

Она опустила глаза, но Хью чувствовал, что все ее существо дышит гневом.

Он так никогда и не понял, как это произошло. Через мгновение она оказалась в трех футах от него: ее голова и плечи четким силуэтом рисовались на фоне солнечного сияния. Он видел выражение ее глаз, видел горевшее в них упрямство. Через несколько секунд, не отдавая себе отчета, он уже целовал ее. Тело Бренды дышало теплом, губы были прохладными, но поцелуй настойчив и страстен.

Ее голова находилась на уровне его плеча. Примерно через минуту он поднял глаза и увидел Фрэнка Дорранса, который стоял у окна и смотрел на них.

Глава вторая
Ненависть

Под мышкой правой руки Фрэнк держал ракетку в футляре, а на указательном пальце левой крутил сетку с теннисными мячами.

– Немного жарковато для таких дел, не правда ли, старина? – спросил он, разражаясь смехом.

Фрэнк Дорранс выглядел моложе своих двадцати двух лет. Его светлые вьющиеся волосы тугими кольцами облегали голову; румяное лицо с тонкими точеными чертами было красивым без женственности, а это встречается нечасто. Среднего роста, стройный, он был безукоризненно одет: на шее – сине-белый шарф, концы которого скрывались под лацканами спортивного пиджака, белые фланелевые брюки по последней моде. С первого взгляда становилось ясно: перед тобой рано созревший молодой человек, абсолютно уверенный в себе, склонный без обиняков говорить все, что у него на уме, обладающий манерами сорокалетнего. Его взгляд обладал одной особенностью: в нем сквозил самодовольный, скучающий скептицизм, что весьма многих приводило в ярость. Он вошел в комнату, рухнул в кресло и беззастенчиво уставился на Бренду и Хью.

– Вы увидели, – с трудом выдавил из себя Хью, – вы увидели что-то смешное?

– Да, весьма смешное.

– Что именно?

– Вас, старина, – критически оглядел его Фрэнк. – Свалять такого дурака со старушкой Брендой. Повторяю, у вас был крайне глупый вид.

Лениво крутя на пальце сетку с теннисными мячами, он из всех троих имел самый безмятежный вид. Его чистый, высокий голос разносил веселье по всему саду и, казалось, по всему белому свету.

– Ах,лично я не возражаю, – холодно добавил он. – Только не позволяйте себе повторять это слишком часто, старина, иначе я буду вынужден оскорбиться. И вам не поздоровится.

– Премного благодарен.

– Видимо, в вашем замечании следует усмотреть сарказм, да, старина? Но боюсь, со мной этот номер не пройдет. И не стройте из себя невозмутимого законника. Видите ли, вы поставили себя в крайне невыгодное положение, и я намерен этим воспользоваться. Кроме того, вы, кажется, хотели продолжать, разве нет? – И он снова залился смехом.

Хью Роуленд старался вести себя непринужденно. Перед таким умным молодым человеком нельзя терять голову, иначе окажешься в еще худшем положении, чем он не преминет воспользоваться.

– Хватит об этом, я просто просил Бренду…

– Выйти за вас замуж. Да, знаю.

– Вы подслушивали?

– Чепуха! Не будем ходить вокруг да около, – невозмутимым тоном сказал Фрэнк. – Конечно, я не упустил своего. Но видите ли, вы не можете ее получить.

– Не могу? И почему же?

– Потому что она нужна мне, – дружелюбно заявил Фрэнк.

– И вам это представляется достаточной причиной?

– Спросите саму старушку Бренду. Вы выпалили свой вопрос – и, между нами говоря, Роуленд, попали пальцем в небо. Что она вам ответила?

– Я ответила «нет», – вмешалась Бренда, пересекла комнату и устроилась на подлокотнике кресла, в котором сидел Фрэнк.

К горлу Хью Роуленда подступила тошнота, которая постепенно усиливалась, – наконец он даже испугался, что не сумеет с ней совладать.

– Понятно, – сказал он. – Все правильно!

Но страсти в комнате накалились еще сильнее.

– Извини, Хью, – пробормотала Бренда, улыбаясь.

Ни по выражению ее лица, ни по всему прочему он не мог заключить ничего определенного. Лицо ее по-прежнему пылало, но не осталось и следа замешательства, волнения или какого-либо интереса к нему. Словно ничего не произошло. Возможно, так оно и было.

– Подожди, – сказал Хью так резко, что Бренда подпрыгнула. – Я знаю, что мне следует сказать «все правильно» и на том покончить. Но я не намерен этого делать. Нельзя отрубить человеку руку и затем отправиться веселиться, ничего не объяснив. Нам надо во всем разобраться.

– Видите ли, боюсь, что я не могу продолжать обсуждение этой темы, – сказал Фрэнк.

– Боюсь, что вам придется его продолжить.

– Послушайте, старина, – проговорил Фрэнк со всей рассудительностью. – Вы уже сваляли дурака, а если станете продолжать, то сваляете еще большего. Я не держу на вас зла, хотя другой на моем месте поступил бы иначе. Однако если вы намерены упорствовать в намерении увести от меня Бренду, то это просто глупо.

– Неужели?

– Да. Во-первых, Бренда ко мне по-своему привязана. Ведь так, старушка? Во-вторых, даже если бы это было не так, то дело прежде всего.

– Ах, разумеется, – пробормотала Бренда.

– Да. И я надеюсь, вы не думаете, что я позволю кому-то встать мне поперек дороги. Повторяю, старина, я не держу на вас зла, но не зарывайтесь и не вынуждайте меня счесть себя оскорбленным. Когда меня задевают, я могу доставить массу неприятностей.

– Ты согласна, Бренда? – спросил Хью.

– Согласна, Хью.

– Тогда все в порядке, – просиял Фрэнк. Он вдруг сделался оживленным и приветливым. – Итак, коль скоро мы все выяснили, идемте на корт и сыграем хоть один сет, пока не началась гроза. Я буду в паре с Брендой, а вы… Боже мой! Совсем забыл! Китти! – Он выпрямился в кресле и нагнулся к окну. – Все в порядке, Китти. Можешь заходить.

– Что такое! – воскликнула Бренда, вскакивая.

Хью показалось, что за окнами стояла половина округи. Но против Китти Бэнкрофт он ровно ничего не имел, она ему даже нравилась.

Китти буквально ворвалась в комнату. Она явно переборщила в своем законном стремлении сгладить острые углы.

– Всем привет, – сказала Китти, сверкая белоснежными зубами. – Фрэнк, юный дьявол, ты ушел, так и не взяв книгу. Я специально для тебя положила ее на столик в холле, а ты про нее забыл. Привет, Бренда. Привет, Хью. Веселитесь?

Фрэнк снова залился смехом.

– Молодой негодяй, – сказала Китти, бросая на Фрэнка снисходительный взгляд. – Не обращайте на него внимания. Я недавно купила эту книгу, он попросил ее у меня и забыл. Но с кем не бывает? Отличная погода для тенниса. Готовы разбить нас наголову, Хью?

Фрэнка обуял еще больший восторг. Хью подошел к столу за своей ракеткой. Вынимая ее из футляра, он так резко дернул его, что комнату наполнил звон струн.

– Скажите-ка, – резко проговорил он, поворачиваясь к Фрэнку. – Вы всегда добиваетесь того, чего хотите?

Фрэнк усмехнулся:

– Да, почти всегда.

– Как вам это удается? Я спрашиваю чисто из академического интереса.

– Я пускаю в ход природное обаяние, старина. К чему отрицать, что я наделен природным обаянием? Но я все расскажу вам. Впервые я испробовал свое обаяние еще ребенком. Когда оно оказывалось бессильным, я ложился на пол и колотил ногами до тех пор, пока не добивался того, чего хотел. Я был упрямей других и поэтому всегда настаивал на своем. Теперь, когда я достиг более зрелых лет, техника несколько изменилась, стала, знаете ли, тоньше, но принцип остался прежним.

– Понятно. Вас никогда не пороли?

– Бывало. Но тогда я бушевал еще сильнее, и они сдавались. Как вам нравится мой метод?

– Меня от него тошнит, – сказал Хью.

– Чепуха! К чему притворяться? – Фрэнк усмехнулся. – Просто вы недостаточно умны, чтобы им воспользоваться. Вы из тех, кто любит спокойную жизнь. Вы готовы на все что угодно, лишь бы избежать волнений и неприятностей. А я люблю неприятности и волнения, я упиваюсь ими. Я и сейчас настойчивее других и по-прежнему неизменно добиваюсь своего. Не правда ли, просто? Как сказал бы Ник… – Его глаза сузились. – Кстати, где Ник? Почему он не вышел к чаю?

На вопрос ответила Бренда:

– Он не смог, Фрэнк. К нему пришел офицер полиции, он сейчас в кабинете Ника.

Порыв теплого ветра всколыхнул листву в саду. Не будь Хью слишком занят своими мыслями, он бы заметил, что Фрэнк слегка вскинул брови.

– Офицер полиции, старушка? – переспросил он. – Ах! Наверное, это по поводу автомобильной аварии, в которую попал Ник?

– Не думаю.

– Почему не думаешь, старушка?

– Потому что я видела визитную карточку, когда Мария принесла ее, – ответила Бренда. – Это суперинтендант отдела уголовного розыска.

Китти Бэнкрофт широко раскрыла глаза:

– Ты не ошиблась, Бренда? Как замечательно! Ты имеешь в виду, что он из Скотленд-Ярда? Я всегда думала, что это место существует только в книгах. Настоящий сыщик под твоей крышей! Ведь это не менее интересно, чем Санта-Клаус, Гитлер или кто-то в этом роде. Ты уверена?

– Я знаю лишь то, что видела.

– Но что ему нужно? – Китти издала легкий смешок. – Ведь не приехал же он разыскивать здесь кого-нибудь?

– Чепуха! Кого ему здесь разыскивать? – холодно спросил Фрэнк. – Должно быть, у тебя нечиста совесть, моя девочка. Вероятно, он пришел по поводу подоходного налога или другого вздора. Во всяком случае, Ник сумеет поговорить с ним должным образом. Если он позволит себе лишнее, Ник вышвырнет его вон. Если хотите, мы можем вернуться и посмотреть на него, когда он будет уходить, а сейчас я намерен немного поиграть в теннис, и никто не остановит меня. Может, мы все-таки пойдем, пока не начался дождь?

– Ах, я надеюсь, что он сейчас начнется! – воскликнула Бренда с такой неожиданной яростью, что все посмотрели на нее. – Надеюсь, он будет лить и лить не переставая!

И она внезапно выскочила в сад.

Хью последовал за ней, предоставив Фрэнку привести Китти. Но ему удалось догнать Бренду лишь у самого теннисного корта. От дома до конца террасы по прямой было около ста ярдов. Дюжина каменных ступеней вела с террасы на поросшую травой лужайку, которая примыкала к окруженному деревьями и невысокой живой изгородью корту.

Это была задумка старого Ника. Проявив свою всегдашнюю предусмотрительность, он спланировал корт таким образом, чтобы глаза игроков в любое время дня были защищены от прямых солнечных лучей. Корт имел твердое покрытие, и его окружала высокая проволочная сетка. Ярдах в пятнадцати от сетки плотные ряды карликовых тополей образовывали вытянутый прямоугольник, повторявший форму корта. Но даже карликовые тополя достигали высоты футов в двадцать и заслоняли солнце. И наконец, все это окружала густая, выше человеческого роста, тисовая ограда с калиткой.

Сперва проходя через калитку в живой изгороди, затем через просвет в стене тополей, можно было подумать, будто входишь в потаенный сад, огражденный от всего мира. Середину корта нещадно жгли палящие лучи солнца, и белая разметка четко выделялась на коричневом фоне. Но его края покрывали густые длинные тени. Несмотря на тяжелый, душный запах зелени, здесь было прохладнее.

Бренда уже стояла около корта. Она тяжело дышала и одной рукой держалась за проволочную ограду.

– Мне была необходима такая пробежка, – сказала она, быстро взглянув на Хью. – Ужасная погода. Ты на меня злишься?

Итак, все начиналось сызнова.

– О боже мой, Бренда, разве мы уже не выяснили все?

– Но ты побежал за мной сюда. Зачем ты побежал за мной?

– Не знаю. Полагаю, так было угодно судьбе. Но дальше я не побегу, ясно?

Вокруг корта тянулся ровный бордюр подстриженной травы футов в двенадцать шириной. Немного восточнее, рядом с дверью в проволочной ограде, стоял маленький павильон с крылечком и застекленными окнами, выкрашенный, в соответствии с художественным вкусом старого Ника, в ярко-красный и ядовито-зеленый цвета. Он помещался как раз между кортом и стеной тополей; в нем имелись шкафы и несколько скамеек. Хью остановил на нем взгляд.

– Почему ты побежал за мной? – упорствовала Бренда.

– Ты хочешь, чтобы я повторил все с самого начала? Покорно благодарю, ответ я уже слышал. И все же мне хотелось бы знать, что сегодня на нас нашло. Все мы немного не в себе, и, если не будем осторожны, до исхода дня не миновать убийства.

– Знаю.

– Ты знаешь?

Он постарался сказать это как можно беззаботнее, но Бренда и не думала притворяться.

– Да, знаю, – упрямо повторила она. – Во всяком случае, я не это хотела тебе сказать. Тебе кажется, что ты понимаешь, но ты ничего не понимаешь. Я имею в виду то… другое.

И вновь опасность.

Она потупила взгляд, шаркая по траве ногой, обутой в теннисную туфлю.

– Я сделала то, что должна была сделать, Хью. Я сделала,что должна была сделать; не важно, что именно я при этом сказала, понимаешь? Есть причины, по которым я должна выйти замуж за Фрэнка и угодить всем. Я не собиралась тебе про них рассказывать; просто не могла, боялась, что кто-нибудь подслушает, но я не могу удержаться и расскажу сейчас. Хью, причина…

– Ну-ну-ну, – прервал ее высокий, звонкий голос, долетевший через просвет в тополях. – Бренда и я против вас и Китти, – продолжал Фрэнк, вращая ракеткой в воздухе. – Что выбираете? Орел или решка? Орел. Вы, старина, проиграли. У нас южная сторона. Если хотите, можете подавать первым. – И он снова прыснул.

– Идем, партнер, – весело позвала Китти Бэнкрофт.

Когда Хью бросил пиджак на ступени маленького красно-зеленого павильона и толкнул проволочную дверь корта, он пребывал в расположении духа, которое озадачивало и тревожило его самого. В таком состоянии не следует ни с кем состязаться, но об этом он как-то не подумал.

Перед ним расстилался большой, пустой, пыльный корт – клетка с белым проволочным ограждением, так и ждущим неточных ударов. Фрэнк раскрыл сетку с мячами, и они рассыпались по корту; пока Хью старался собрать их, пот заливал ему глаза.

В тот день он намеревался не проиграть Фрэнку ни одного очка.

Это превратилось в своего рода наваждение. И, делая ногой упор перед первой подачей, он подумал, что на этом наваждение не кончится. Своих соперников по другую сторону сетки он видел как в тумане: белую блузку и белые шорты Бренды, кремового цвета фланелевый костюм Фрэнка и его улыбку. Фрэнк был отличным теннисистом. Его невозможно было заставить побегать. Куда бы вы ни послали мяч, Фрэнк оказывался именно в том месте. Он не умел сильно бить и никогда этого не делал, но каждый удар был рассчитан с неторопливой, механической точностью и попадал туда, куда Фрэнк метил. Хью, чьим единственным достоинством была скорость, казалось, что Фрэнк шествует по теннисному корту так же, как он шествует по жизни. Когда воздух сгустился и потемнел перед грозой и солнце скрылось за тополями, Китти Бэнкрофт заняла позицию перед сеткой.

–Готов?

– Подавай.

Хью высоко подбросил мяч.

Он и рукой и плечом почувствовал силу удара. Мяч, крутясь, просвистел над сеткой, взбил белую пыль – и вернулся прежде, чем Хью успел сдвинуться хоть на фут. Фрэнк, бесформенное белое пятно, без труда отбил мяч. Парируя удар, Хью едва не упал, но устоял на ногах. Он вернул мяч Фрэнку, тот, как всегда, оказался на месте и снова послал мяч не Китти, а Хью. Хью снова отбил, и звон прокатился в замкнутом пространстве; за чертой взметнулась белая пыль. Фрэнк подошел и проверил результат:

– Извините, старина, – аут.

Бренда уставилась на него во все глаза:

– Но, Фрэнк…

– Аут, – повторил Фрэнк. – Не повезло. Пятнадцать – ноль в нашу пользу.

Глава третья
Снисходительность

Когда начался этот сет между смешанными парами, доктор Николас Янг сидел в своем кабинете с суперинтендантом отдела уголовного розыска Хэдли.

Кабинет находился на втором этаже в задней части дома и представлял собой длинную комнату с низким потолком; два его окна выходили в сад, а еще два – на тенистую подъездную дорогу, ведущую к гаражу. Здесь было прохладней, поскольку с одного из низких книжных шкафов доносилось жужжание электрического вентилятора. На письменном столе доктора Янга стояли небольшие часы, стрелки которых показывали без десяти минут шесть; на часовом календаре значилась дата: «Суббота, 10 августа».

Суперинтендант Хэдли, высокий плотный мужчина, похожий на гвардейского полковника, еще не докурил предложенную ему дорогую сигару. Он сказал:

– Могу я говорить откровенно, доктор Янг?

– Это называется удар ниже пояса, – проворчал джентльмен, известный под именем Ник. – Ладно! Ладно! Ладно! Продолжайте.

– Я только что получил послание сэра Герберта. Но я испытываю сильное искушение добавить кое-что от себя. Поверите ли вы мне, если я представлю доказательства, что мистер Фрэнк Дорранс, ваш безупречный воспитанник, не более чем первостатейный молодой подлец и мерзавец.

Ник выпятил нижнюю губу:

– А не слишком ли много вы на себя берете?

– Похоже, так. Но мои слова не произвели на вас должного впечатления.

Раздражение Ника все возрастало.

– И что же, по-вашему, я должен сделать? – спросил он недовольным тоном. – Отчитать мальчика? Хорошо. Не возражаю. Но что еще? Не можете же вы сказать, что он совершил нечто подсудное.

В эту минуту Ник и выглядел, и чувствовал себя далеко не лучшим образом. Поскольку он плохо видел на один глаз – одно из стекол в его очках было затемнено, что придавало лицу этого джентльмена мрачное и даже зловещее выражение, – ему не следовало искушать судьбу и гнать спортивную машину с такой же скоростью, как Фрэнк Дорранс. Всего неделю назад он умудрился расплющить новый «даймлер», как театральный цилиндр, врезавшись в дерево в Хайгейте, в результате чего сломал себе правую руку, правую ключицу и левую ногу и не мог более владеть столь жизненно необходимыми частями тела. В этот день, сидя за своим письменным столом, словно косный истукан, он весь состоял из повязок и шин.

Старый Ник был записным щеголем. При невысоком росте и коренастой фигуре он тем не менее имел внушительный вид. На его широком лице с бульдожьей челюстью, уткнувшейся в воротник, выражался вызов. Бездействие бесило его. Он не мог танцевать. Не мог ездить верхом или играть в теннис. Он не мог даже зажечь спичку или смешать коктейль. Его неколебимая решимость никогда не стареть могла бы даже показаться отвратительной, если бы его потрясающая активность не проявлялась в умственной сфере так же, как и в физической.

В то время, когда психоанализ в Англии был почти неизвестен, он избрал его своей профессией и заработал целую кучу денег. Он не бездельничал даже в нынешнем плачевном состоянии: составлял кроссворды, изобретал игры, такие сложные, что в них никто не мог играть, и разрабатывал чистые, с медицинской точки зрения, способы убийства людей. Сунув костыль под мышку здоровой руки или сидя в инвалидном кресле, он довольно свободно передвигался. Но кости должны были окончательно срастись только через месяц, а тем временем гипсовый кокон причинял ему страшную боль и служил постоянным источником раздражения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.