# Невидимые друзья

Артем Котельников

Почему дети плачут по ночам, утверждая, что "под кроватью кто-то есть"? Отчего собаки воют на пустоту? Почему подсознание кричит "беги", когда вы остаетесь в темноте наедине с тишиной?

Доктор Семенов был уверен, что найдет истинную причину человеческих страхов. Но его исследование привело к открытию, которое лучше было бы никогда не совершать. Оказывается, даже самые иррациональные фобии – боязнь темноты, шорохов, пустых помещений – имеют вполне реальную основу.

Миллионы лет эволюция защищала человечество, ограничив наше восприятие. Она сделала нас слепыми к тому, что всегда жило рядом с нами.

Но что произойдет, когда миллиарды людей одновременно увидят своих "невидимых друзей" во всем их "великолепии"?

> Эволюция – заботливая мать. Она закрыла нам глаза на то, что могло бы свести с ума.

> Неизвестный автор

## 1 глава

Студия размещалась в полуподвале старого офисного здания на окраине Москвы. Максим Воронин затянулся электронной сигаретой и проверил время на телефоне. Половина седьмого. Гость должен был появиться с минуты на минуту.

Еще один псих, – думал он, поправляя микрофон на стойке. — Господи, до чего я докатился… Три года назад брал интервью у политиков и звезд на Первом канале, а теперь… «Доктор Семёнов, исследователь человеческих страхов». Какая чушь… что должно твориться у человека в голове, чтобы он сам, добровольно, хотел выставить себя на посмешище…

Но чтобы не творилось в голове у Семенова, деньги, которые он перевел, были вполне реальными. Двести пятьдесят тысяч за одно интервью – больше, чем канал «Воронье гнездо» зарабатывал в «хороший» месяц. А «хороших» месяцев не было уже давно…

Телефон пикнул утром, подтверждая зачисление. Живем! Этот Семенов подвернулся очень вовремя, теперь не придется съезжать из студии. Да и с командой можно будет рассчитаться. Публиковать это интервью Воронин, конечно, не собирался – репутация и так трещала, как мартовский лед. Но это не повод отказываться от денег. Послушает очередного сумасшедшего, покивает в нужных местах, задаст пару вопросов, все довольны.

– Макс, всё готово, – сообщила Лена, потирая виски. Ассистент выглядела измотанной.

– Камеры включены. Идёт тестовая запись, – буркнул Сергей, коренастый, в свитере, пережившем не один сезон. – Не понимаю, зачем писать то, что не выйдет.

– По звуку – всё ок, – кивнул Дима, худощавый парень в массивных наушниках. Затем снял их и потёр уши. – Но микрофоны старые, возможен фон. Иногда кажется, будто в тишине какой‑то шум пробивается – скорее всего, наводки по экранировке.

– Да, не помешали бы новые, – протянул Воронин. – Ладно, выше нос. Может, материал окажется интересным.

В дверь постучали – три коротких, уверенных удара.

Воронин ожидал увидеть типичного конспиролога – взлохмаченного, в мятом костюме, с горящими глазами. Вместо этого в студию вошёл вполне респектабельный мужчина лет пятидесяти: аккуратно подстриженные седеющие волосы, качественный темно‑синий костюм, кожаная сумка. Скорее успешный врач, чем сумасшедший ученый.

– Максим Воронин? – голос приятный, глубокий. – Андрей Семёнов. Спасибо, что согласились на встречу.

– Проходите, – Воронин приглашающе махнул. – Честно говоря, вы совсем не такой, каким я вас представлял.

Семёнов улыбнулся с пониманием.

– Позвольте угадать – ожидали увидеть сумасшедшего профессора с горящими глазами?

– Что-то в этом роде, – признался Воронин.

– Понимаю. К сожалению, в наше время развелось много самозванцев, – добавил Семёнов. – Но все необходимые документы у меня с собой.

Семёнов окинул взглядом студию, затем выбрал место, поставив сумку так, чтобы она была в пределах досягаемости.

Воронин уселся напротив и скрестил руки на груди.

– Ладно, доктор, давайте без церемоний, – голос стал жестче. – Камеры пока не пишут, так что можно поговорить начистоту. Сколько таких, как вы, я уже повидал… В чем причина нашего страха? НЛО? Призраки? Рептилоиды? Это хотя бы будет интересно?

Лена поморщилась – знала, что Макс может быть резким, но сейчас он явно переходил границы.

Может, специально провоцирует гостя?

Семёнов весело засмеялся.

– Максим, я вас прекрасно понимаю. На вашем месте реагировал бы точно так же, – он открыл сумку и достал красную корочку. – Вот моё служебное удостоверение сотрудника НИИ нейрокогнитивных исследований.

Воронин взял документ, внимательно изучил. Голограммы, печати, подписи – всё выглядело подлинным.

– Диплом доктора биологических наук, МГУ, – Он протянул следующий документ. – Сорок одна публикация в рецензируемых журналах, участие в двадцати двух международных конференциях.

Он развернул планшет к Воронину, не задерживаясь на одной странице, пролистывая внушительный список.

Воронин чувствовал, как почва уходит из‑под ног. Этот человек явно не самозванец. Напряжение последних часов, смешанное с недосыпом и растерянностью, отозвалось тупой болью в висках. Он машинально потер лоб.

Повисла неловкая пауза.

Пока Воронин собирался с мыслями, гость достал металлический термос и неторопливо открутил крышку. Изнутри повалил густой пар, и по помещению разлился удивительно тёплый, густой аромат. Пахло не просто травами и мёдом – пахло спокойствием. Чем‑то из далёкого детства, безопасностью и уютом.

– Не возражаете, – спросил из вежливости Семенов, наливая чай в крышку от термоса. – Привычка. Много работаю, сильно устаю. Этот чай помогает привести мысли в порядок. Рецепт моей покойной жены. Говорила, что он снимает любую хворь – телесную и душевную.

Он налил себе чаю и отпил. Запах стал еще сильнее. Воронин, боровшийся с подступающей мигренью, невольно потянул носом.

– А что это? – не удержался он. – Очень… вкусно пахнет.

– Травы, – улыбнулся Семёнов. – Мята, ромашка, липовый цвет, немного мёда. Ничего особенного – просто правильные пропорции.

– Можно попробовать? – попросил Воронин, чувствуя, что проникается симпатией к этому человеку.

– А нам можно? – поинтересовался Сергей, всё ещё настраивая камеру.

– Конечно, – радушно кивнул Семенов. – На всех хватит.

– Лена, принеси, пожалуйста, чашки. И себе тоже возьми – пахнет потрясающе. – скомандовал Воронин.

– Сейчас, – Лена быстро принесла четыре чашки.

– Значит, начнём как цивилизованные люди, – Он аккуратно разливал золотистый чай. – Выпьем, познакомимся, а потом решите, стоит ли устраивать публичную порку или обойдетесь с моим самолюбием «понежнее»…

Чай оказался превосходным – с тонким травяным ароматом. Воронин почувствовал, как напряжение и головная боль отпустили.

– Неплохо, – признался Воронин, допивая чай. – Но хватит прелюдий. Сергей, включай камеры.

Запись началась.

## 2 глава

– С вами Макс Воронин, канал «Воронье гнездо». Сегодня у нас необычный гость – человек, который утверждает, что сделал важное открытие в области изучения человеческих страхов. Знакомьтесь – доктор Андрей Семёнов.

Камера холодно смотрела, фиксируя каждое слово.

– Итак, доктор, давайте сразу к делу. Вы утверждаете, что наши страхи имеют научное обоснование. Расскажите об этом подробнее.

– Конечно, – Семёнов достал папку и помедлил. – Представьте: вечер, темный переулок, вы идете один. Слышите шорох за спиной. Что происходит с организмом?

– Сердце бьётся быстрее, мышцы напрягаются, – ответил ведущий.

– Именно. Реакция «бей или беги». Но почему мозг решил, что шорох – это опасность? Ведь это мог быть ветер, кошка…

– Ну да, лучше перестраховаться.

– Правильно! – кивнул Семенов, поправляя очки. – Эволюционно выгоднее принять кошку за тигра. Но откуда мозг знает, что именно тьма, шорохи, странные звуки опасны?

Ученый подвинул диаграмму с цветными секторами.

– Мы проанализировали массивы данных сотен тысяч пациентов. По нашим данным, две трети пациентов называют темноту и непонятные шорохи главными причинами тревоги. Больше половины испытывают ощущение «наблюдения» в пустых помещениях.

– Ну, это же нормальные человеческие реакции, – пожал плечами журналист.

– Понимаете, каждый человек – это ходячая библиотека древних страхов. – Семенов посмотрел на Воронина изучающе. – Вот вы, Максим, наверняка тоже носите в себе пару-тройку таких «программ». Что вас по-настоящему пугает?

– Если честно… высота. Терпеть не могу высокие здания, мосты. – хмыкнул Максим. – Даже балкон и то… брррр…

– Интересно, – Семёнов что‑то записал в блокнот. – Акрофобия… Все?

– Ну… – Воронин почувствовал неловкость. – И еще замкнутые пространства, если нет быстрого выхода.

– Клаустрофобия, – отметил доктор и внимательно посмотрел на Воронина.

– Вы в узком коридоре, свет гаснет – выхода нет. Сердце начинает колотиться, воздуха не хватает…

На долю секунды Воронин словно увидел этот коридор – серые стены, мерцающую лампочку, тупик впереди. Он резко моргнул, и видение исчезло.

Воронин поежился.

– Всё в порядке? – участливо спросил Семёнов, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

– Видите? – продолжал ученый, не дожидаясь ответа. – Высота, замкнутое пространство – реальные эволюционные угрозы. Наши предки, которые их боялись, выживали чаще. У этих страхов есть реальная причина. А что насчёт остальных страхов? У них тоже есть причина?

– И что же? – Воронин усмехнулся. – Причина была?

– Да, Максим, – тяжело вздохнул Семёнов. – Причина действительно была, именно её мы и исследовали.

– Подождите, доктор. Прежде чем мы углубимся в ваши открытия, расскажите – как вы вообще пришли к изучению страхов?

– Довольно традиционный путь, – Семёнов пожал плечами. – После университета работал в различных исследовательских институтах, изучал механизмы работы нервной системы. Двадцать с лишним лет посвятил фундаментальной науке. А три года назад… не стало моей жены Люды. Я был убит горем. Депрессия… хотел покончить с собой. Наверное, не сильно покривлю душой, если скажу, что «из петли» меня вытащил мой друг и коллега Василий Петрович Кравцов. – Семёнов помолчал. – В государственном НИИ нейрокогнитивных исследований открывался новый отдел. Василий Петрович убедил меня найти новую цель в жизни, продолжить развивать науку, если не ради себя, то хотя бы ради Люды… Я согласился. Привёл себя в порядок. Мою кандидатуру рассмотрели и утвердили. Я возглавил отдел. Работа занимала всё моё время и постепенно вытеснила скорбь и депрессию. А Василий Петрович стал моим замом.

– Несомненно печальная история. А что, говорите, это за отдел? – заинтересовался Воронин.

– Отдел прикладной нейропсихологии. Мы занимались изучением практических аспектов человеческого поведения в стрессовых ситуациях, – ответил Семёнов. – Работа была интересная, команда подобралась отличная – двенадцать первоклассных специалистов, достойное финансирование.

– А почему вы говорите в прошедшем времени? Вы там больше не работаете?

Ученый задумался, подбирая правильные слова.

– Мы получили результаты, которые… скажем так, не очень понравились заказчику. – Семёнов на мгновение сжал губы, явно удерживая гораздо более резкие слова. – Оказалось, что некоторые научные истины людям знать не хочется.

Воронин почувствовал, что разговор принимает интересный оборот – здесь может быть действительно любопытная история. Но что‑то настораживало.

– Подождите, – он наклонился вперёд. – Вы говорите о государственном заказе, серьёзном финансировании, команде из двенадцати специалистов. И вдруг – бац! – вас увольняют за «неправильные» результаты. Это же огромный скандал для научного сообщества. Где публикации об этом? Где утечки в СМИ? Почему о таком деле не трубят все научные журналы?

Он медлил, взвешивая ответ.

– Максим, а вы знаете, сколько «неудобных» исследований закрывается ежегодно? – поинтересовался он тихо. – Сколько ученых молчат, боясь потерять карьеру?

– Но вы же не молчите. Вы здесь, даёте интервью…

– У меня больше нет карьеры, которую можно потерять, – горько усмехнулся Семенов. – А вот предупредить людей о том, что мы обнаружили… это я ещё могу успеть… Хотите знать, к каким выводам мы пришли в наших исследованиях?

Семёнов сделал паузу. Затем подался вперед.

– К очень неожиданным, – произнёс он тихо, но так, чтобы каждое слово было отчетливо слышно. – И именно поэтому я здесь, а не в лаборатории.

Воронин поймал себя на мысли, что эта фраза звучала слишком… отрепетированно. Как будто Семёнов уже давал подобные интервью. Но где? И кому? Он следил за коллегами, подобный материал еще никто не публиковал.

– Хорошо, – Воронин откинулся в кресле, оценивающе глядя на гостя. – Допустим, я вам поверил. Но для моих зрителей нужны факты, а не эмоции. Расскажите простыми словами – что конкретно вы обнаружили?

Семенов кивнул, соглашаясь.

– Мы предположили, что страхи основаны на реальном опыте. Не нашем личном, а генетическом. Опыте всего человеческого вида за миллионы лет эволюции.

Он показал схему человеческого мозга с выделенными областями.

– Наш мозг работает в два этапа, – Семёнов показал на схему. – Сначала древняя часть мозга мгновенно оценивает: «опасно или безопасно». И только потом включается сознание с анализом «а что это вообще было».

– То есть сначала пугаемся, потом думаем?

– Именно! Но откуда древняя часть мозга знает, что считать опасным? У неё есть готовый список угроз, записанный генетически. Тьма – опасно. Шорох за спиной – опасно. Чувство, что за тобой наблюдают – опасно.

– Список составили наши предки?

– Те, кто этого списка не имел, просто не выжили. Мы – потомки самых пугливых и осторожных.

– То есть генетическая память? – уточнил Воронин.

– Не совсем. Скорее врожденная «подготовленность» выделять опасные сигналы. Биологические программы, которые могут активироваться или подавляться эпигенетически – но об этом чуть позже.

– И как вы это проверили?

Доктор отвел взгляд.

– Вот здесь начались наши проблемы. Для проверки гипотезы нам нужно было… активировать те участки восприятия, которые эволюция заблокировала.

– То есть?

– Наш мозг намеренно ограничивает восприятие, отфильтровывая «ненужную» информацию. Мы решили временно снять эти фильтры. Посмотреть, что там, за границами нормального человеческого восприятия.

Воронин нахмурился. Что-то в тоне Семёнова его насторожило – слишком театрально, слишком многозначительно.

– Заглянуть куда? Давайте без загадок.

– Максим, позвольте вопрос, – Семёнов наклонился вперёд. – Вы когда‑нибудь чувствовали, что за вами наблюдают, хотя вокруг никого не было?

– Наверное, каждый испытывал подобное.

– А внезапное желание оглянуться без причины? Мурашки от едва слышного звука? Беспокойство в пустой комнате?

– Да, конечно бывает. Нервы, наверное, усталость…

– А что, если нет? – голос Семенова стал тише. – Что если наши органы чувств улавливают что‑то реальное, но сознание не может правильно интерпретировать?

В студии стало заметно тише. Лена перестала листать блокнот. Дима замер над пультом. Даже Сергей на секунду отвёл глаз от видоискателя, чтобы посмотреть на Семенова поверх камеры.

– Вы хотите сказать, что наши страхи основаны на чём‑то реальном?

– Именно это мы и решили выяснить, – подтвердил Семёнов. – Представьте: миллионы лет назад наши предки боялись темноты не просто так. Они пугались шорохов, потому что те означали опасность.

– Но сейчас‑то этих опасностей нет…

– А вы уверены? – Семёнов посмотрел прямо в глаза Воронину. – Мы нашли способ расширить человеческое восприятие. Увидеть то, что всегда было рядом, но оставалось невидимым.

– И что же вы увидели?

– То, что объясняет все наши древние страхи, – тихо ответил Семёнов. Он на секунду замолчал, словно борясь с собой. – То, от чего эволюция научилась нас защищать, ограничив восприятие.

Он сжал кулаки.

– Знаете, иногда я жалею, что мы это обнаружили.

– Максим, главный вопрос, – Семёнов впился взглядом в Воронина, и в его голосе прозвучала странная настойчивость. – Вы действительно готовы узнать, почему дети плачут по ночам, говоря, что «под кроватью кто-то есть»? Готовы понять, отчего собаки воют на пустоту? – Его взгляд стал почти гипнотическим. – Почему ваше подсознание кричит «беги», когда вы остаетесь в темноте один на один с тишиной?

Воронин почувствовал, как по спине пробежал холодок. В студии стало заметно тише – даже кондиционер словно затих.

## 3 глава

– Итак, – Воронин пытался вернуть контроль над ситуацией. История была жутковатой, но скорее благодаря мастерству Семенова-рассказчика, а не по сути, – давайте перейдем к делу. Вы утверждаете, что работали над каким-то секретным проектом. Покажите документы.

Семенов невозмутимо открыл кожаную сумку и достал несколько папок с официальными печатями. Поразительная педантичность.

– 2031 год, – сказал он спокойно, раскладывая документы на журнальном столике. – Министерство обороны Российской Федерации выделяет грант на исследование «Психофизиологических механизмов страха у военнослужащих». Официальная цель – создать методики подавления страхов в боевых условиях.

Воронин наклонился к столику, изучая документы.

– Триста миллионов рублей, – прочитал он. – Солидная сумма.

– Неофициальная цель была значительно шире, – Семенов поправил очки нервным жестом. – Понять природу страха как такового, научиться им управлять.

Лена подняла взгляд от блокнота, где записывала интервью.

– Представьте себе: солдаты, не знающие страха смерти. Хирурги, не нервничающие во время операций, – продолжал Семенов.

– Армия бесстрашных зомби? – фыркнул Воронин. – Где я это уже слышал… В каждом втором фантастическом фильме.

– Максим, – мягко произнес Семенов, – а что если я скажу вам, что мы действительно нашли способ управлять этим чувством?

Семенов выложил групповую фотографию – двенадцать человек в белых халатах.

– Мы собрали команду из лучших специалистов страны. Государство не экономило на финансировании.

– А вы правда думали, что сможете убрать страх совсем? – не выдержала Лена.

Воронин бросил на нее недовольный взгляд, но вопрос был действительно любопытным.

– Отличный вопрос, – улыбнулся Семенов. – Изначально мы планировали именно это. Но очень быстро поняли, что задавали неправильный вопрос.

– Какой же правильный?

– Не «как убрать страх», а «почему мы боимся именно этого», – ответил Семенов, и его взгляд на секунду скользнул в темный угол студии. – Мы работали на стыке нейрофизиологии и клинической психологии. Не подавлять реакцию, а понять, почему нервная система выбирает именно эти триггеры.

– Серега, – тихо позвал Дима, не отрывая взгляда от пульта. – Ты слышишь этот гул?

Сергей надел запасные наушники, прислушался и покачал головой.

– У меня чисто, – прошептал он. – Может, контакт отходит.

Дима кивнул, но гул становился отчетливее.

– И с чего же вы начали? – спросил Воронин.

– С самого очевидного – систематизировали человеческие страхи. Создали базу данных всех известных фобий.

Он пролистал планшет – сплошные диаграммы, таблицы, печати.

– Десять тысяч пациентов, полгода работы, – Семенов вдруг замолчал, уставившись в пространство. – Василий тогда шутил, что мы собираем «каталог человеческих кошмаров». Он еще не знал, как близко к истине…

Семенов тряхнул головой, выныривая из воспоминаний:

– В общем, данные собрали.

Лена отложила ручку. Десять лет в журналистике научили ее замечать, когда собеседник мастерски уводит разговор. Семенов отвечал на все вопросы – охотно, подробно, подкрепляя свои слова документами. Но несколько раз, когда разговор заходил в определенном направлении, он элегантно переключался на другую тему. Не отказывался отвечать, не запинался – просто задавал встречный вопрос или начинал новую мысль.

Интересно, где он мог этому научиться? Опыт участия в конференциях?

– И что обнаружили? – Воронин задумался, массируя виски.

– Поразительную вещь, – Семенов снова поправил очки. – Все пациенты с так называемыми «иррациональными» страхами показывали абсолютно одинаковые реакции мозга. Словно их нервная система реагировала на совершенно реальную угрозу.

– Угрозу, которую обычные приборы не фиксируют? – уточнил Воронин, ощущая странную тяжесть в животе.

– Не совсем так. Приборы что-то ловят, но это выглядит как технический шум – случайные всплески, помехи. при большой выборке в этих «помехах» видны четкие закономерности. Поэтому мы решили проверить наши данные самым объективным способом.

– Каким же?

– Мы обратились к искусственному интеллекту.

– Искусственному интеллекту? – Воронин покачал головой. – Анализ человеческих страхов – это же не обработка статистики. Слишком много субъективных факторов, которые ИИ просто не учтет.

– Это был не просто ИИ, мы подключили систему «Аргус» – терпеливо пояснил Семенов. – У нас был доступ к расширенной версии «Аргус», предоставленный напрямую разработчиками. Сами понимаете – государственный проект. Система работала три месяца: анализировала паттерны и искала корреляции.

– Продолжайте, – кивнул задумчиво Воронин. «Аргус» являлся самым мощным ИИ в России на текущий момент. Действительно, отличная нейронка, которая помогала и в его работе.

Семенов на мгновение замолчал… и перед его глазами встал тот день: он и Кравцов в лаборатории, уставившись в экран ноутбука. Три месяца и четыре дня ожидания, и вот – уведомление о завершении анализа. Василий Петрович первым открыл файл с результатами. Несколько строк сухого текста, которые перечеркивали все их представления о человеческой психике. Кравцов побледнел и прошептал: «Быть не может…»

Семенов развернул длинную распечатку.

– Пики страха объяснялись не психотипом и не очевидными триггерами вроде темноты. Модель находила корреляцию с едва уловимыми факторами – инфранизкие шумы, микровибрации, колебания освещенности за порогом обычного восприятия. Приборы фиксируют это как помехи, но для нервной системы это четкий сигнал.

– А можно вопрос? – не выдержал Дима. – Это правда такие сложные вычисления?

– Представьте задачу: найти закономерность в поведении десяти тысяч человек, учитывая сотни параметров для каждого, – объяснил Семенов.

– А ваш «Аргус» справился за три месяца? – скептически уточнил Воронин.

– За три месяца и четыре дня. И мы тоже сначала не поверили. Поэтому я настоял на независимой проверке.

– И что это за проверка?

– Мы продублировали анализ на нескольких зарубежных академических кластерах, – Семенов поспешно добавил, заметив скептический взгляд Воронина. – Естественно, только обезличенные матрицы признаков – физиология, поведенческие маркеры, параметры среды. Никаких персональных данных.

Воронин взял папки, чувствуя нарастающее недомогание.

– И что, все дали одинаковый ответ?

– Нет, что вы. Ответы отличались, но все системы пришли к выводу: человеческие фобии имеют рациональную основу.

– Но ведь это всего лишь статистика, – возразил Воронин. – Корреляция не означает причинно-следственную связь.

– Именно этот вопрос мы и задали системам, – улыбнулся Семенов. – Результат оказался еще более интригующим. ИИ обнаружил, что наши страхи слишком специфичны для простых погрешностей.

– В каком смысле? – заинтересовался Сергей.

– Например, почему мы боимся шорохов больше, чем громких звуков? – пояснил Семенов. – С точки зрения выживания это абсурд – громкие звуки сигнализируют о реальной опасности. Или почему нас пугает пустая комната собственного дома, хотя статистически опаснее толпа незнакомцев? Наши страхи направлены не туда, где логично ожидать угрозу. ИИ дал нам карту таких нелогичных закономерностей. Но чтобы проверить гипотезы, требовалось кое-что еще.

– Что именно? – Воронин наклонился вперед.

– Временно расширить диапазон человеческого восприятия. Позволить испытуемым увидеть то, что обычно фильтрует мозг.

Лена невольно поежилась. В углу за спиной Семенова тень показалась плотнее обычного – наверное, от усталости и напряжения.

Дима снял наушники – гул не исчез.

Наверное, давление поднялось. Надо заканчивать хлестать кофе литрами…

– Что-то с вентиляцией, – пробормотал Сергей, расстегивая рубашку.

Лена машинально глянула на термометр в углу студии. Двадцать два градуса. Как и полчаса назад.

А воздух действительно стал тяжелым, словно перед грозой.

## 4 глава

Воронин почувствовал озноб.

Походу шаурма была не самой свежей…

– А можно еще чаю? – попросил Максим. – Если остался.

– Остался, – кивнул Семенов, потянувшись к термосу.

Воронин протянул чашку.

– И что вы решили делать дальше? – спросил он, отпивая глоток.

– Кравцов был заинтригован результатами, но и обеспокоен одновременно. Он сказал: «Это может кардинально изменить наше понимание человеческой психики. Мы не имеем права остановиться на полпути.» Я сомневался, но он убедил меня углубить исследования в этом направлении, несмотря на очевидные риски.

– Попахивает очередным «величайшим открытием»? – фыркнул Воронин. – Ваш коллега страдал манией величия.

– Подождите, – Лена подняла руку, изучая лицо Семенова. – Доктор, вы рассказываете поразительные вещи. Они… пугают. Не знаю, как Макс и ребята, но мне откровенно не по себе. Но вы настолько отстранены и безэмоциональны, что возникает вопрос. А вы действительно участник тех событий? Пока выглядит так, будто вы рассказываете страшилку, которую сами придумали…

Семенов не растерялся. Наоборот, его лицо на мгновение стало жестким, а в глазах блеснул холодный огонь.

– Когда повторяешь одно и то же сотни раз, пытаясь достучаться до слепых, речь становится отточенной, – произнес он тихо, но с такой страстью, что в студии повисла тишина. – Это не заученность, юная леди. Это отчаяние.

Лена и Максим переглянулись. Что-то в этой внезапной перемене пугало больше, чем сама история. Воронин почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Да, он же псих…

– Если этот вопрос исчерпан, позвольте продолжить. – Семенов успокоился, но глаза его остались колючими.

Воронин разрешающе кивнул. Подозрение – не повод прерывать интервью. В конце концов, что бы ни было на уме у Семенова он заплатил за свою «минуту славы». Пусть вещает…

– Кравцов, после долгих раздумий, предложил найти способ увидеть то, на что реагирует наш организм, – Семенов достал новую папку. – «Если человеческие страхи действительно имеют реальную основу, то мы обязаны это выяснить.»

– Получается, эволюция отняла у нас суперспособности? – насмешливо поинтересовался Воронин, массируя виски.

– Нет, эволюция так не работает. Она не удаляет, но может подавить. Спящий ген остается, вдруг когда-то он пригодится.

Семенов показал результаты генетических анализов.

– Мы изучали людей с обостренными фобическими реакциями. Тех, кого психиатры классифицируют как больных паранойей.

– Теперь понятно. – оживился Воронин. – Вы решили, что сумасшедшие на самом деле самые здоровые?

– Мы обнаружили эпигенетическую активацию ряда участков ДНК, – уточнил Семенов, – не изменение последовательности, а «включение» спящих регуляторных блоков.

Максим невольно отвлекся от рассказа Семенова. Ему показалось, он слышит, как тонкая струйка воды ударяется о металлическую раковину. Он помотал головой, прислушался – тишина.

– …участки, отвечающие за чувствительность определенных рецепторов, – Семенов показал схему ДНК. – Теоретически, они должны расширять спектр человеческого восприятия.

– Теоретически, – повторил Воронин. – А практически?

– Практически люди с активными генами попадают в психиатрические больницы, – мрачно ответил Семенов. – Потому что рассказывают о том, что видят вещи, которых «не существует».

Он помолчал.

– Хотя… может, мы просто хотели в это верить. Может, искали подтверждения там, где их не было. Так или иначе, параллельно мы запустили прототип НейроВизуала – системы декодирования образов по данным фМРТ.

Лена почувствовала легкую тошноту.

Неприятный мужик… страху нагнал, теперь не усну.

– Так в чем состояла суть исследования? – Воронин начал терять нить повествования.

– Попытаться активировать эти гены искусственно. В контролируемых… – Семенов сделал паузу, тщательно подбирая слова. – В условиях, которые мы считали контролируемыми.

– Вы говорите об экспериментах над людьми? – взорвался Воронин. – Вы с ума сошли!

– Это не эксперименты. Это эпигенетические исследования, – спокойно поправил Семенов. – которые мы в первую очередь провели на животных. Что же касается людей, добровольцы подписывали информированное согласие.

Голос Семенова едва заметно дрогнул.

– Мы следовали всем необходимым протоколам и правилам. Никакого вмешательства в ДНК – только активация существующих последовательностей.

Он достал стеклянную ампулу и протянул Воронину. Стекло оказалось неожиданно теплым, словно его недавно держали в руках. Он покрутил ампулу – жидкость была прозрачной как вода, но почему-то не плескалась, а перетекала медленно, вязко.

– И что? Вот «это» действительно работает? – скептически спросил он, возвращая ампулу.

## 5 глава

– Процесс длится от нескольких минут до суток, в зависимости от дозировки препарата – объяснил Семенов, забирая ампулу. – Но да, «это» работает. И одной дозы достаточно для активации.

Сергей поежился. Глядя в видоискатель, он вдруг почувствовал приступ клаустрофобии – ему показалось, что объектив камеры сужается, превращаясь в длинный темный тоннель, а студия за его пределами сжимается.

– А вы сами пробовали этот препарат? – спросил он.

Семенов замер, ампула дрогнула в его руках.

– Да. Я был одним из первых добровольцев среди коллег.

– И что вы увидели? – заинтересовался Воронин.

– Инъекция была… – Семенов сжал кулаки так, что побелели костяшки, и несколько секунд просто дышал, собираясь с силами. – Болезненной. Первый прототип – что поделать. Препарат жег вены, словно кислота. Мы потом доработали формулу, добавили буферные системы. Но тогда… первые полчаса я методично записывал ощущения, цеплялся за научную объективность. А потом…

Голос дрогнул.

– Потом объективность кончилась. Сперва мир поплыл, а затем словно обрел глубину, словно я стал центром черной дыры… И наконец, все замерло… я увидел пылинки, парящие в луче света, с невероятной четкостью. Услышал, как за стеной в соседнем кабинете коллега отхлебывает чай. А затем я перевел взгляд в угол комнаты. И увидел одно из них.

Семенов дернул уголком рта.

– Оно не было похоже ни на что земное. Длинное, сегментированное тело, как сороконожка, но размером с собаку. Существо медленно ползло по стене, перебирая десятками мощных лапок. Оно было реальным. Настолько реальным, что мой мозг отказывался в это верить. Я встал, чтобы подойти ближе, и оно повернуло голову.

Семенов замолчал, тяжело дыша.

– Выглядит как побочка от препарата. Я навскидку могу назвать несколько препаратов, которые могут вызвать подобный эффект: Ципрофлоксацин, Атропин, Амитриптилин. Продолжать? – Воронин не впечатлился.

– Галлюцинации так не работают! – впервые Семенов повысил голос, и научная сдержанность дала трещину. – Мы проверяли, проверяли десятки раз… Трое «видящих» изолированные друг от друга описывали одно и то же существо. – Он тяжело сглотнул. – Я знаю, что такое коллективные галлюцинации, но они так не работают. Просто не могут.

– Значит существо? Серьезно? – усмехнулся Воронин, но голос дрогнул.

– Мы не одни, Максим, – тихо сказал Семенов. – Мы никогда не были одни…

И словно в подтверждении его слов, кондиционер изменил тональность. Теперь он словно шептал, тихо и ненавязчиво, будто через шерстяной плед.

– Стоп-стоп-стоп, – Воронин поднял руку, прерывая Семенова. – Где доказательства? Где фотографии, видеозаписи?

– Прямых записей нет и быть не может, – ответил Семенов, и в голосе прорезались нотки отчаяния. – Понимаете, технические устройства слепы… – Он потер переносицу. – Они ловят только искажения… инфразвуковые колебания, микровибрации. Но собрать из этих искажений образ, увы, не способны.

– Как удобно! – фыркнул Воронин, но как-то неуверенно, без прежнего задора – мешала нарастающая слабость.

– Мы научились реконструировать образы только по мозговой активности «видящих», – добавил Семенов. – Препарат сдвигает пороги сенсорных фильтров, и мозг начинает «дорисовывать» контуры там, где приборы фиксируют только искажения.

Семенов развел руками.

– Как вы верно заметили, это создает серьезные проблемы для научной верификации.

– То есть только «избранные» могут видеть правду? – скривился Воронин.

– Не избранные, Максим. Проклятые, – мрачно ответил Семенов. – Потому что увидев однажды, уже нельзя развидеть.

– Те, кого вы назвали «избранными», практически не спят. Они боятся выключать свет и оставаться одни, потому что в темноте начинаешь видеть… движение. По углам, вдоль плинтусов. Тени оживают…

Лена заметила, что гость избегает смотреть в определенные углы студии, словно там что-то есть. Но теперь, она ловила себя на том, что проверяет те же углы – сначала украдкой, потом все чаще.

Семенов помолчал, глядя в темное окно.

– Представьте, что всю жизнь вы считали себя единственным обитателем своей комнаты. А потом обнаружили, что рядом постоянно находятся другие… существа.

– И что, они враждебные? – не выдержал Сергей, невольно оглядываясь.

– Не враждебные. Но и не дружественные. Они просто… другие. И вид их способен свести с ума.

В студии как будто стало холоднее. Дима снял наушники – шум нарастал. Он покосился на пульт, но все индикаторы были в норме.

– Вы сказали «видящие». Значит вы не один такой? Кто еще? Вы говорили про добровольцев и коллег… – Воронин заерзал, чувствуя нарастающую тревогу.

Семенов повернулся к нему, и в его глазах Воронин увидел что-то, что заставило его поежиться.

– Три дня назад в нашем НИИ произошла трагедия, – глухо сказал Семенов. – Возможно, я единственный, кто может рассказать правду о том, что мы обнаружили.

Воронин нахмурился, что-то всплыло в памяти.

– Постойте… Вы же говорили, что вас просто попросили из-за результатов, которые «не понравились заказчику». – Он подался вперед. – А теперь вдруг трагедия? Что случилось на самом деле?

– Можно сказать и так… – уклончиво ответил Семенов.

– Нет, нельзя! – Воронин почувствовал, как пересыхает горло. – Между «неугодными результатами» и «трагедией» пропасть.

За окном студии давно стемнело. В углах помещения сгустились тени. Рассказ Семенова сделал свое дело и Воронин невольно оглянулся, проверяя, не движется ли что-то в темноте. Лена поймала себя на том, что делает то же самое. Сергей отвернулся от камеры – снимать через видоискатель стало невыносимо. Видоискатель казался черным колодцем, из которого вот-вот что-то выползет. Ему нужно было успокоиться и передохнуть, хотя бы пару минут.

И всё-таки Макс попытался усмехнуться себе под нос.

Ну доктор… Нагнал жути! Ему бы книжки писать, заткнул бы за пояс самого Кинга с Лавкрафтом.

## 6 глава

Семенов помолчал, массируя переносицу усталым жестом.

– Извините, Максим. Я… когда вспоминаю те события, мысли путаются. Перескакиваю с темы на тему, – он глубоко вздохнул. – Позвольте рассказать все по порядку. Иначе вы ничего не поймете.

– Конечно, – кивнул Воронин, почувствовав странный металлический привкус во рту, будто лизнул батарейку.

Лена незаметно потерла виски: головная боль усилилась. Сергей вернулся к камере, неприятное ощущение прошло.

– Кстати, доктор, – Лена подняла взгляд от блокнота, – вы сказали… три дня назад произошла трагедия, верно? Но в новостях об этом ничего не было.

Семенов на мгновение замер, как будто не ожидал такого вопроса.

– Информацию засекретили, – ответил он, нервно поджав губы. – Государственная тайна. Но люди должны знать правду, пока…

– Доктор, – перебила Лена, побледнев, – может, лучше остановимся? Это же… вы нарушаете закон…

В студии повисла тяжелая тишина.

– Мы прекращаем эфир, – решительно произнес Воронин, потянувшись к микрофону.

– Подождите. Вы ничем не рискуете. Вы, в отличие от меня, не подписывали «секретку». Вся ответственность лежит на мне. – тихо остановил его доктор. – Дослушайте до конца. А потом сами решите: опубликовать или стереть запись.

Макс замер, рука зависла над выключателем. Сергей и Дима переглянулись. Лена вцепилась в блокнот.

За единственным окном наступила зимняя ночь, и редкие уличные фонари бросали длинные тени на стены помещения. Воронин включил дополнительное освещение, но свет почему-то не хотел проникать в углы комнаты.

Семенов достал новую папку – на этот раз с техническими схемами и молекулярными формулами.

– 2032 год, – начал он спокойно, раскладывая документы на журнальном столике.

Дата на одной из справок мелькнула перед глазами Воронина – декабрь 2033 года.

– Стоп… – рефлекторно остановил его Макс, – в справке 2033-й? Вы сказали, события были в 2032-м.

– Эти бумаги печатали уже после Инцидента, – невозмутимо ответил он, быстро переворачивая лист. – В спешке хватало опечаток. Так вот, мы потратили полгода на разработку теоретической базы.

Воронин хотел переспросить, но Семенов уже перешел к следующей теме, и момент был упущен.

– И как вы собирались это делать? – спросил он, стараясь сохранить скептический тон. – Генная терапия? Вскрывать черепа и ковыряться в мозгах?

– Надеюсь, вы шутите… – терпеливо ответил Семенов, показывая схему молекулярной структуры. – Мы использовали двухфазную схему, – объяснил он, указывая на диаграмму. – Сначала… как бы это попроще объяснить… мы сдвигали пороги чувствительности. Использовали РНК-модуляторы… ну, вы же не биологи, поэтому скажу проще: специальные молекулы-носители. Эффект проявлялся в течение часа: пациенты начинали слышать и видеть в расширенном диапазоне.

– Затем CRISPR-активация регуляторных кластеров. Пик активности – через 24-48 часов. Это давало устойчивость эффекта. Носители проходили через ГЭБ методом рецептор-опосредованной трансцитозы – модифицированные липиды с таргетингом на нейроны.

– Постойте, – Воронин потер лоб, словно пытаясь что-то вспомнить. – Я как-то брал интервью у врача… кажется, онколога. Он говорил, что главная проблема в лечении опухолей мозга – как доставить лекарство через какой-то барьер… КЭП? НЭП?

– ГЭБ, – мягко поправил Семенов. – Гематоэнцефалический барьер. И да, мы решили эту проблему.

– LNP-носители – те же, что применяются в мРНК-вакцинах нового поколения. Стабильность при температуре тела. Окно активации – от двух до восьми часов, в зависимости от дозировки.

– Звучит как научная фантастика, – пробормотал Воронин.

Он помолчал, обдумывая услышанное.

– Даже если предположить, что вы говорите правду… – медленно продолжил он, – это полностью меняет наше понимание реальности. Получается, мы живем в мире, где…

Он не договорил, но все поняли.

– Начинаете понимать… – горько усмехнулся он. – Как я говорил, сначала мы протестировали препарат на животных.

Следующие документы.

– В нашем распоряжении был полноценный исследовательский виварий – от грызунов до приматов – и круглосуточная дежурная бригада ветеринаров.

Лена поежилась, животных ей всегда было жаль больше чем людей. Ведь их не спрашивают, хотят они принять участие в исследовании или нет…

– И что животные? – спросила она, нервно покусывая губу.

– Еще до применения препарата некоторые животные демонстрировали странное поведение.

Он показал видеозаписи с камер наблюдения.

– Собаки лаяли на пустые углы – всегда на одни и те же места. Кошки шипели на что-то невидимое, выгибая спины. Иногда животные синхронно поворачивали головы в одну сторону, следя взглядом за чем-то движущимся.

Семенов помолчал, массируя переносицу.

– Самое странное – приматы. Часами сидели неподвижно, уставившись в определенные точки пространства. А потом внезапно с воем бились о прутья, как будто спасаясь от чего-то невидимого. Позже выяснилось: они смотрели именно туда, где пациенты после препарата видели… существ.

– Бешенство? Или какой-то вирус? – предположил Сергей, чувствуя нарастающую тревогу.

– Все стандартные тесты – вирусологические, токсикологические – были отрицательными, – кивнул Семенов. – Животные были абсолютно здоровы. Да и поведение было слишком последовательным. Кошки и собаки реагировали чаще остальных – будто обладали повышенной чувствительностью к чему-то, что мы не могли обнаружить.

– Ладно, допустим, ваша технология работает, – сказал Воронин, делая глоток остывшего чая. – Но как вы вообще узнали, какие именно гены нужно активировать? Методом тыка?

– Отличный вопрос, – одобрительно кивнул Семенов. – Мы потратили месяцы на анализ генетических различий между людьми с обостренными фобическими реакциями и контрольной группой. Искали активные участки ДНК, которые у обычных людей находятся в «спящем» состоянии.

– Но самое интересное открытие мы сделали при анализе наших испытуемых, – добавил он, доставая следующую стопку бумаг.

– Проект проводился под строгим контролем: этический комитет института, независимые наблюдатели от Минздрава и обязательные информированные согласия. Для пациентов с ограниченной дееспособностью дополнительно требовались согласия опекунов и заключение врачебной комиссии.

– И сколько человек участвовало? – спросила Лена.

– Изначально набрали сто добровольцев из различных психиатрических учреждений.

Воронин почувствовал легкое покалывание в пальцах, но не придал этому значения.

– Сто человек? – Лена подняла взгляд от блокнота. – Это же огромная ответственность.

– Поэтому мы развернули полноценное клиническое отделение: врачи-психиатры, медицинские сестры, клинические фармакологи и невролог для мониторинга побочных эффектов, даже анестезиолог-реаниматолог на случай осложнений.

Сергей поежился, заметив, как тени в углах стали подвижнее.

– И что показал анализ? – спросил Воронин хрипло.

– Четкую закономерность, – отозвался Семенов. – Выборка из ста субъектов четко стратифицировалась на две группы. Первая категория – индивиды с верифицированными психиатрическими диагнозами: шизофренический спектр, биполярные расстройства, рекуррентные депрессивные эпизоды.

Он показал медицинские карты с диагнозами.

– А вторая группа – это было открытием – состояла из людей, которые были абсолютно психически здоровы.

– Как это возможно? – Лена почувствовала приступ дурноты, голос дрожал. – Это же ужасно… лечить здоровых людей…

– Рабочая терминология – «субъекты с активированными сенсорными генными кластерами», – Семенов говорил ровным, почти механическим тоном.

Дима дрожащими руками поправил наушники.

– То есть их лечили от болезни, которой у них не было? – ужаснулся он.

– Именно, – мрачно кивнул Семенов. – Шестьдесят два человека из ста оказались совершенно здоровыми. Их «галлюцинации» были результатом естественной генетической вариации.

– А как вы это поняли? – спросил Воронин. – Ну, что они действительно что-то видели?

– НейроВизуал, – коротко ответил Семенов. – Революционная технология. Прибор считывает нейронную активность зрительной коры и переводит образы из мозга в изображения. Мы подключали его к пациентам во время приступов.

Он достал из папки несколько распечаток и разложил на столе.

– Вот что они видели.

Воронин наклонился и похолодел. На снимках были изображены черные, вытянутые силуэты с множеством конечностей. Их формы искажались, но основные черты повторялись от снимка к снимку.

Сергей отодвинулся от снимков, словно они могли его укусить.

– Это… это же невозможно, – прошептал он.

– Все пациенты видели именно… это? – уточнил Воронин, склоняясь к столу. Он изучал снимки с профессиональным интересом журналиста, но руки слегка дрожали.

– Все шестьдесят два человека, – подтвердил Семенов. – С минимальными вариациями.

Он показал распечатку с результатами генетического анализа.

– SENS-7 и PERC-3 – наша внутренняя номенклатура кластеров, – пояснил Семенов. – Публиковать ее нам не разрешили. SENS-7 на двенадцатой хромосоме отвечает за чувствительность фоторецепторов – расширенный спектр световых волн. PERC-3 на четвертой хромосоме связан с обработкой ультра и инфразвуковых сигналов.

– Получается, эти люди действительно что-то видели и слышали? – сердце Воронина забилось быстрее.

– Мы так и предположили, – ответил Семенов. – И решили это проверить.

Семенов достал карту памяти и подключил к планшету.

– Согласно протоколу безопасности, мы записывали все, что происходило в лаборатории, – сказал он. – Каждое слово, каждый звук.

– Вы хотите чтобы мы это прослушали? Время интервью ограничено… – Воронин попытался отказаться от столь сомнительного предложения.

– Небольшой отрывок, – негромко ответил Семенов. – Пять человек из категории «лиц с повышенной сенсорной чувствительностью». Те, кто уже обладал активными генами.

У Лены закружилась голова и она крепче сжала ручку.

– Послушайте. – добавил Семенов. – Так вы поймете, что мы пережили.

Воронин посмотрел на команду. Лена едва заметно кивнула. Сергей пожал плечами – мол, твое решение. Дима нервно барабанил пальцами по пульту.

– Хорошо, – медленно проговорил Максим. – Мы послушаем. Но после этого… мы обсудим, что делать с записью.

– Справедливо, – кивнул Семенов.

Он нажал на кнопку. Из динамиков зазвучали голоса.

ГОЛОС ВРАЧА (спокойно): 15:32. Стандартная реакция – пульс учащен, зрачки расширены. Мария Петровна, как самочувствие?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (Мария): Нормально, доктор. Немного кружится голова, но не критично.

ГОЛОС ВРАЧА: Алексей Сергеевич?

МУЖСКОЙ ГОЛОС (Алексей): Все хорошо. Даже странно… обычно я бы уже паниковал в такой обстановке.

ГОЛОС ВРАЧА: Время 15:47. Активность мозга продолжает расти. Елена Владимировна, опишите ваши ощущения.

ДРУГОЙ ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (Елена): Доктор… освещение изменилось? Мне кажется, стало… по-другому.

Сергей замер, глядя в монитор камеры. Ему показалось, что цветовой баланс сбился. Он моргнул – эффект пропал.

ГОЛОС ВРАЧА: Освещение не менялось. Что именно вы видите?

ЕЛЕНА: Не знаю… цвета стали ярче. И… подождите… (Тишина. Только гудение оборудования)

ЕЛЕНА (встревоженно): Доктор, там что-то движется.

Лена замерла. Краем глаза она уловила резкое движение в темном углу за спиной Семенова.

ГОЛОС ВРАЧА: Где именно?

ЕЛЕНА: В углу… за вашей спиной… что-то большое…

МАРИЯ (внезапно): Я тоже вижу! Господи, что это такое?!

ГОЛОС ВРАЧА (обеспокоенно): Опишите, что вы видите.

МАРИЯ (дрожащим голосом): Оно… оно ползет по стене. Черное, скользкое… глаза… оно смотрит на меня!

Сергей почувствовал удушающую волну тошноты. В воздухе появился запах – мускус, смешанный с металлическим привкусом свежей крови. Дикий, первобытный запах, от которого инстинкты кричали «беги».

АЛЕКСЕЙ (в панике): Доктор! Доктор, их много! Они повсюду!

ГОЛОС ВРАЧА (пытается сохранить спокойствие): Коллеги, фиксируйте. Визуальные галлюцинации.

Галлюцинаааацииии… – эхом отозвалось в голове Димы, но голос был не его. Тихий, шипящий шепот произнес это слово с насмешкой, растягивая слоги. На записи такого не было.