Вячеслав Гот
Империя мрака

Пролог: Кровавый князь

Глава I. Тень над Трансильванией

1456 год. Замок Поэнати, Валахия.

Туман, густой и липкий, как запёкшаяся кровь, обволакивал холмы Валахии с наступлением сумерек. Он не рассеивался даже под утренним солнцем – словно земля сама дышала страхом. В этом краю, где горы смыкались с небом, а реки несли в своих водах пепел сожжённых деревень, даже вороны молчали. Их крики, казалось, были поглощены чем-то большим – чем-то древним, что проснулось вновь.

В полуразрушенной сторожевой башне замка Поэнати, затерянной среди лесов и болот, дрожащими пальцами старый монах выводил на пергаменте слова, которые, по его убеждению, могли спасти души будущих поколений. Его имя – брат Мирча – давно стёрлось из памяти братства. Он бежал из монастыря Скиту, спасая не только свою жизнь, но и правду. Правду, которую церковь предпочла бы сжечь, а народ – забыть. Но он знал: если не запечатлеть это сейчас, то легенда поглотит реальность, и из чудовища сделают героя. А из героя – святого.

Перо скрипело по пергаменту, как крик осуждённого на колу. Каждое слово давалось с болью. Не от холода – хотя в башне было ледяно, – а от воспоминаний. Он видел то, что не должен был видеть. Слышал то, что не должен был слышать. И теперь, в одиночестве, среди гниющих балок и крыс, он пытался вырвать из своей души ту тень, что преследовала его с тех пор, как он впервые увидел его.

«Его зовут Влад. Влад III, сын Влада Дракулы, князь Валахии. Но это лишь оболочка. За ней – не человек. Не зверь. Не демон, как полагают простолюдины. Нет. Это нечто иное. Сила, рождённая из боли, крови и клятвы, что была дана не Богу и не дьяволу, а чему-то… старше их обоих.»

Мирча сделал паузу, вытирая пот со лба. Его руки тряслись не от старости – ему едва перевалило за сорок, – а от ужаса, что не покидал его ни днём, ни ночью. Он слышал шаги. Не за дверью. Не снаружи. Внутри головы. Тихие, мерные, как будто кто-то шёл по коридорам его разума, проверяя, насколько глубоко проник страх.

Он снова взял перо.

«Я видел его в Тырговиште. Город, что стал кладбищем под открытым небом. Тысячи колов – лес из плоти и костей. На каждом – живой или умирающий. Некоторые кричали. Некоторые молились. Большинство просто смотрели в небо, ожидая, когда боль станет милосердием. А он… он ехал верхом между ними, как пастырь среди стада. Без гнева. Без жалости. С холодной улыбкой на губах. И в его глазах… там не было души. Только голод. Голод, что не утоляется ни кровью, ни властью, ни местью.»

Ветер ударил в ставни с такой силой, что одна из них сорвалась с петель и с грохотом распахнулась. Ледяной воздух ворвался в комнату, задув свечу. Мирча вскрикнул, инстинктивно прикрывая пергамент рукой, будто защищая его от невидимого врага. В темноте он услышал – не воображение, не шелест крыльев летучей мыши, а дыхание. Медленное. Глубокое. Ритмичное, как прибой у берегов ада.

Он не обернулся. Не мог. Знал: если посмотрит – увидит его. А тот, кого видят однажды в темноте, уже никогда не остаётся один.

«Говорят, он убил собственную жену, когда она бросилась с башни, поверив ложному слуху о его смерти. Говорят, он проклял Бога за то, что тот допустил падение его отца и позор его брата. Но я знаю больше. Я видел, как он стоял в руинах древнего капища, что скрыто под замком Поэнати. Там, где ещё до римлян приносили жертвы богу, чьё имя нельзя произносить. Там он заключил сделку. Не с дьяволом. С Тьмой. С Той, что ждёт под землёй, пока мир не истечёт кровью.»

Мирча почувствовал, как по шее стекает капля – не пот, не дождь. Кровь. Он не знал, откуда она взялась. Возможно, из носа. Возможно, из глаз. Возможно, это была кровь его – того, кто стоял за спиной.

Он писал быстрее, почти судорожно.

«Он больше не человек. Он – воплощение страха, что правит Валахией. Он не спит. Он не ест. Он не молится. Он пьёт. И когда он пьёт, земля дрожит. Даже турки, что не боятся смерти, шепчутся в палатках, что лучше умереть от меча, чем попасть в руки Кровавого Князя. Потому что смерть от меча – это конец. А смерть от него… это начало чего-то худшего.»

Внезапно перо выскользнуло из его пальцев и упало на пол. Мирча почувствовал, как его тело сковывает ледяной паралич. Он не мог пошевелиться. Не мог кричать. Мог только дышать – коротко, прерывисто, как загнанная в угол жертва.

И тогда он услышал голос.

Тихий. Мягкий. Почти ласковый.

– Ты пишешь обо мне, брат Мирча?

Монах не ответил. Не мог. Но в темноте раздался смех – тихий, как шелест черепов в ветру.

– Пиши. Пусть мир узнает. Пусть боятся. Страх – единственная молитва, которую я принимаю.

Свеча вспыхнула сама собой. Пламя было не жёлтым, а тёмно-алым, почти чёрным. В его свете на стене отразилась тень – высокая, с острыми плечами, с глазами, горящими, как угли из преисподней. Но когда Мирча обернулся, за его спиной никого не было.

Только открытая дверь. И следы на пыльном полу – босые, глубокие, как будто шагал не человек, а нечто, чей вес превосходит плоть.

Мирча опустил голову на пергамент. Слёзы смешались с чернилами. Он знал: его хроника будет найдена. Возможно, через столетия. Возможно, завтра. Но тот, о ком он пишет, уже не нуждается в тайне. Он хочет, чтобы его боялись. Чтобы его помнили. Чтобы его звали.

Ибо имя его – Дракула.

А дракон, как известно, не умирает. Он лишь засыпает… чтобы проснуться голоднее.

Монах поднял перо. Его рука больше не дрожала. Страх уступил место отчаянию – а в отчаянии рождается последняя смелость.

«Если ты читаешь эти строки – беги. Не ищи его замок. Не повторяй его имя. Не верь легендам, что он мёртв. Он жив. Он всегда жив. И он ждёт… тех, кто осмелится заглянуть в бездну его глаз.»

За окном ветер стих.

Но дыхание – осталось.

Глава II. Дитя Дракона

1431 год. Замок Сигишоара, Трансильвания.

Ночь над Сигишоарой была необычной. Не от холода – хотя февраль в Карпатах всегда приходил с ледяным дыханием, – а от тишины. Даже волки замолкли. Даже ветер, что обычно выл в узких улочках города, будто пытаясь вырвать камни из стен, теперь лишь шелестел по черепичным крышам, как крадущийся шпион. Над замком нависла луна – полная, но странно тусклая, будто её свет поглощала невидимая пелена.

В башне Ордена Дракона, где герб с крылатым змеем вился над входом, как живой, раздавался крик женщины. Не от боли – хотя роды были тяжёлыми, – а от ужаса. Княгиня Евдокия, жена Влада II, чувствовала: то, что рождается в эту ночь, не от мира сего. Она видела сны – недели напролёт. В них младенец не плакал, а смеялся. Его глаза были чёрными, как бездна. А из его пуповины сочилась не кровь, а тень.

Внизу, в зале совета, Влад II Дракул стоял перед алтарём, на котором лежал меч и пергамент с клятвой. Его лицо было сурово, но в глазах – тревога. Сегодня он официально вступал в Орден Дракона, тайное братство рыцарей, созданных папой для защиты христианства от османской угрозы. Знак дракона – змей, обвивающий крест, – будет вышит на его плаще, вырезан на его мече, запечатлён в его имени. Отныне его будут звать Дракул – Дракон. А его сыновья унаследуют это имя как проклятие… или как судьбу.

– Он родился, – прошептал капеллан, входя в зал. – Мальчик. Здоров. Громко кричит.

Влад II кивнул, но не двинулся с места. Что-то в его сердце сжалось. Не радость. Предчувствие.

– А мать? – спросил он.

– Жива. Но… странная. Говорит, что ребёнок слушает.

В ту же ночь, когда первый крик младенца пронёсся над Сигишоарой, в лесах Карпат, за рекой Тырнава, старая женщина подняла голову от костра. Её лицо было изборождено морщинами, как кора древнего дуба. Волосы – седые, спутанные, украшены косточками птиц и засушенными корнями. Её звали Мара из Быстрицы, и народ боялся её больше, чем турецких рейдов. Говорили, она помнила времена, когда римляне строили дороги через эти горы, и даже раньше – когда здесь шептались боги, чьи имена стёрлись из памяти людей.

Она встала, подошла к краю обрыва и посмотрела на замок вдалеке. Ветер принёс ей запах – не дыма, не снега, а крови новорождённого. Но не простой. Эта кровь пела. Пела песню, что слышали лишь те, кто стоял на границе миров.

– Пришёл, – прошептала она. – Сын Дракона… и сына Тьмы.

Через три дня после рождения младенца Мара пришла в Сигишоару. Никто не остановил её. Стражники, увидев её, отступили, будто перед ней стояла не старуха, а сама смерть. Она вошла в покои княгини без стука, без поклона. Подошла к колыбели, где спал ребёнок, и склонилась над ним.

Малыш не плакал. Он смотрел на неё. Глаза его были серыми, как утренний туман, но в глубине – что-то двигалось. Что-то древнее.

– Ты слышишь их, да? – прошептала ведьма. – Те голоса под землёй. Те, что ждали тебя.

Ребёнок не ответил. Но его пальчики сжались в кулачок, и на губах мелькнула тень улыбки.

Мара подняла руку и провела по лбу младенца. На коже остался след – не царапина, а символ: перевёрнутый крест, обвитый змеей.

– Кровь его станет рекой, – произнесла она, глядя в глаза княгине, которая стояла в дверях, бледная как снег. – А тень – вечной. Он будет править не мечом, а страхом. Не законом, а болью. И когда придет его час, он выберет между Богом и Бездной… и отвергнет обоих.

– Кто ты?! – выдохнула Евдокия, дрожа.

– Тень твоего рода, – ответила Мара. – Та, что хранит память о тех, кто был до вас. И о тех, кто придёт после.

Она повернулась и вышла. Никто не последовал за ней. В замке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием младенца.

Годы шли. Влад рос молчаливым, проницательным ребёнком. Он не играл с другими детьми. Не смеялся. Но часто исчезал в лесу, возвращаясь с пеплом на ладонях и странными словами на губах – на языке, которого не знал никто в замке. Его отец, ставший всё более озабоченным политикой и войной с Османами, не замечал странностей сына. Или не хотел замечать.

Но однажды ночью, когда Владу было семь, он подошёл к отцу и спросил:

– Отец… кто говорит со мной, когда я сплю?

Влад II замер. Взглянул на сына – и впервые почувствовал страх. Не перед врагом. Перед собственным ребёнком.

– Никто, сын мой. Это лишь сны.

– Нет, – тихо сказал мальчик. – Они зовут меня. Говорят, что я их князь.

В ту ночь Влад II велел запереть сына в комнате с иконами и святой водой. Но наутро дверь была открыта. А на стене, написанное пальцем в пепле, стояло одно слово:

«Жди».

Время шло. Орден Дракона слабел. Османы наступали. А в душе мальчика, рождённого под знаком дракона, всё громче звучал шёпот из глубин земли. Он не знал, кто он – защитник христианства или наследник древней тьмы. Но однажды он выберет. И в этот день мир узнает, что Дракон не защищает.

Он пожирает.

Глава III. Годы в плену

1442–1448 годы. Османская империя.

Когда цепи сняли с их рук, Владу было одиннадцать. Его брату Раду – девять. Они стояли на мраморной площади дворца в Адрианополе, босые, в рваных одеждах, с лицами, выжженными солнцем и слезами. Их привезли сюда не как гостей. Не как союзников. А как заложников – живые гарантии верности их отца, Влада Дракула, перед лицом султана Мурада II.

Османская империя была не просто государством. Это был механизм, отточенный веками, где каждая деталь – от стражника у ворот до придворного поэта – служила одной цели: власти. И власть эта строилась не на законах, не на чести, а на страхе. Влад видел это с первого дня.

Он видел, как паша приказывает отрубить руку мальчику за кражу хлеба.

Как янычары смеются, наблюдая, как пленный христианин молится перед казнью.

Как султан, не поднимая глаз от шахматной доски, говорит: «Повесьте его на воротах. Пусть другие увидят цену предательства».

Всё здесь дышало смертью. Но не хаотичной, не дикой – упорядоченной. Смерть была инструментом. Как молот. Как плеть. Как меч.

Раду быстро приспособился. Он учил турецкий язык с жадностью, играл с сыновьями визирей, улыбался, кланялся, молился в мечети. Его глаза, некогда тёплые и доверчивые, стали гладкими, как лакированный камень. Он начал носить тюрбан. Пил кофе с мёдом. Шептал стихи Руми. Османы полюбили его. Назвали Раду Красивым.

Влад же молчал.

Он не учил стихов. Не кланялся. Не улыбался. Он наблюдал.

Каждую ночь он лежал на узкой циновке в общей комнате для заложников и слушал. Не шаги стражи. Не шелест шелков. А другой звук – глубже, тише, древнее. Шёпот, идущий не из улиц или дворцов, а из-под земли. Из тех самых глубин, что звал его ещё в колыбели.

«Ты видишь их игру, сын Дракона?» – звучал голос, холодный, как лезвие кинжала в полночь.

«Они думают, что власть – в мече. В золоте. В страхе. Но истинная власть – в крови. В той, что не течёт… а правит.»

– Кто ты? – шептал Влад в темноте, прижимаясь лбом к каменному полу.

«Тот, кто ждал тебя. Тот, кто помнит твоих предков – не тех, что носили короны, а тех, что приносили жертвы в пещерах, когда мир был моложе. Ты – последний из рода, что не боится тьмы. Прими меня – и ты будешь сильнее султана. Сильнее папы. Сильнее смерти.»

– Я христианин, – отвечал Влад. – Я – сын Дракона. Защитник веры.

«Защитник?» – голос рассмеялся, и смех его был похож на скрежет костей. «Твой отец уже предал тебя. Твой брат – уже их. А ты? Ты – ничто. Пока не выберешь.»

Влад молчал. Он отказывался. Каждую ночь. Каждый раз.

Но всё изменилось в 1447 году.

Посланец пришёл в сером плаще, с лицом, скрытым под капюшоном. Он принёс письмо. Не от отца. От валахских бояр.

«Влад Дракул убит. Предан. Его тело брошено в болото под Бухарестом. Его голова – на кольях у городских ворот.»

Влад не заплакал. Он не закричал. Он просто остановился. Как будто внутри него что-то перестало биться.

В ту же ночь он подкрался к окну Раду. Его брат спал, обняв подушку, на лице – улыбка. На шее – золотая цепь, подарок от самого султанского сына Мехмеда. Раду не спрашивал, как умер отец. Он даже не выглядел опечаленным. Он принял новую жизнь. Новую веру. Нового господина.

– Ты предал нас, – прошептал Влад, стоя в тени.

Раду открыл глаза. Взглянул на брата – и не узнал.

– Я выжил, – ответил он. – А ты? Ты всё ещё мечтаешь о мёртвом отце и мёртвой земле?

Влад ушёл. В ту ночь он впервые не отказался от голоса.

Он вышел в сады дворца, где фонтаны журчали, как слёзы. Опустился на колени у чёрного пруда, где отражалась луна, искажённая водой.

– Что ты хочешь взамен? – спросил он.

«Твою веру. Твою душу. Твоё имя.»

– И что я получу?

«Власть. Не такую, как у султана. Не такую, как у короля. Власть над жизнью и смертью. Ты будешь тем, кого боятся даже демоны. Ты будешь пить кровь врагов и строить трон из их костей. Ты будешь править не годами… а веками.»

Влад поднял глаза. В отражении воды он увидел не мальчика. А тень – высокую, с острыми плечами, с глазами, горящими алым.

– Я принимаю, – сказал он.

И в ту же секунду луна погасла.

Не закрылась тучей.

Просто погасла.

Когда на следующее утро стража пришла за ним, Влад стоял у окна, одетый в чёрное. Его лицо было спокойно. Но в глазах – пустота, в которой отражалась вечность.

Он больше не был заложником.

Он стал охотником.

И первая его добыча – будет Валахия.

А потом – весь мир.

Глава IV. Возвращение с мечом и колом

1456 год. Тырговиште, Валахия.

Он вернулся не на коне. Не с армией.

Он пришёл в тишине, как приходит чума.

Первым его шагом по родной земле стал не вход в княжеский дворец, а прогулка по улицам Тырговиште. Город, некогда цветущий, теперь пах плесенью и страхом. Бояре, убившие его отца, правили здесь как короли, деля между собой земли, налоги и чужие жизни. Они думали, что Влад мёртв – или сломлен.

Они ошибались.

В ту же ночь, когда он ступил на землю Валахии, исчезли трое бояр. Не убиты. Не арестованы. Просто исчезли. Наутро их нашли – пронзённых колом у ворот города. Не вниз головой, как обычно казнили предателей, а вверх ногами, чтобы страдания длились дольше. Чтобы каждый, кто проходил мимо, слышал их хрипы и знал: князь вернулся.

Правление Влада III началось не с указов. Не с реформ.

Оно началось с крови.

Он не различал виновных и невинных. Для него все были виновны – в трусости, в молчании, в предательстве. Вор, укравший хлеб? – кол. Купец, поднявший цену на соль? – кол. Боярин, посмевший возразить? – кол, самый высокий, самый острый, самый медленный.

Дороги Валахии превратились в аллеи ужаса. Лес из кольев тянулся от Тырговиште до Брашова. На каждом – человек. Живой. Умирающий. Мёртвый. Некоторые висели днями, пока вороны не выклевали им глаза. Дети плакали, проходя мимо. Жёны молились. Мужчины молчали – потому что знали: следующий можешь быть ты.

Но Влад не наслаждался этим.

Он совершал ритуал.

Каждую ночь, когда луна скрывалась за тучами, он выходил из дворца один. Без стражи. Без оружия. Только в чёрном плаще, с лицом, скрытым капюшоном. Он шёл между кольями, как священник между могилами. Останавливался у каждого, касался лба умирающего и шептал:

«Sanguis meus, sanguis tuus. Mors mea, mors tua. Regnum meum – per sanguinem aeternum. »

Слова были не на латыни. Не на греческом. Не на языке людей. Это был язык Тьмы – тот, на котором молились древние жрецы, когда ещё не существовало ни Рима, ни Иерусалима. Язык, забытый даже дьяволами, потому что он старше падения.

И с каждой смертью, с каждой каплей крови, пролитой на землю Валахии, Влад чувствовал, как в нём растёт сила. Не человеческая. Не божественная. Иная. Его тело перестало стареть. Его раны заживали за час. Его сердце билось всё медленнее – пока не стало биться лишь раз в день, на закате.

Он больше не спал.

Он ждал.

Однажды к нему пришёл монах – тот самый, что позже станет братом Мирчей. Он осмелился подойти к князю в поле, где сотни кольев поднимались к небу, как искажённые молитвы.

– Господин, – дрожащим голосом сказал он, – вы убиваете невинных. Это грех. Бог вас осудит.

Влад медленно повернулся. Его глаза были не серыми, как раньше, а чёрными, с алым отсветом в глубине, будто в них горел уголь из преисподней.

– Бог? – прошептал он. – Тот, кто позволил убить моего отца? Тот, кто молчал, пока мой брат становился игрушкой турок? Нет, монах. Я больше не верю в Бога.

Я верю в кровь.

Он подошёл ближе. Монах почувствовал, как воздух вокруг стал тяжёлым, как будто дышать стало труднее.

– Ты хочешь спасти их души? – спросил Влад, указывая на колы. – Тогда молись. Но знай: каждая капля их крови – не просто месть. Это жертва. И однажды… она откроет мне врата, за которыми нет ни смерти, ни суда, ни света.

Монах упал на колени. Не от благоговения. От ужаса.

– Кто вы? – прошептал он.

Влад улыбнулся. Впервые за годы – по-настоящему.

– Я – Дракула.

Сын Дракона.

Господин Тьмы.

И скоро… я стану вечным.

В ту ночь монах бежал. Он не оглянулся. Не молился. Он бежал, пока не упал в реку и не потерял сознание. А когда очнулся – знал: он должен записать всё. Пока ещё может. Пока он не пришёл за ним.

А Влад стоял среди мёртвых.

Ветер несёт запах разложения.

Но он вдыхал его, как благовония.

Потому что в этом запахе – его будущее.

И в тишине ночи, под чёрным небом, он поднял руки к звёздам и прошептал последнее заклинание перед Великим Переходом:

«Per sanguinem, in tenebris, ego renascor. Non homo. Non daemon. Sed Dominus. »

(«Через кровь, во тьме, я возрождаюсь. Не человек. Не демон. Но Владыка.»)

Где-то в глубине земли что-то проснулось.

И оно жаждало.

Глава V. Пир среди мёртвых

1459 год. Тырговиште, Валахия.

Послы прибыли на рассвете.

Три турецких эмиссара, облачённые в шёлк и золото, с гордыми лицами и холодными глазами, въехали в Тырговиште под звон серебряных уздечек. За ними – отряд янычар, чьи мечи не были обнажены, но чьи взгляды говорили яснее любого клинка: «Ты вассал. Ты платишь. Ты повинуешься».

Султан Мехмед Завоеватель, некогда детский друг Раду и тайный враг Влада, прислал ультиматум:

– Ежегодная дань – удвоена.

– Тысяча валашских юношей – в янычары.

– Влад лично – в Стамбул, чтобы подтвердить верность.

Они ожидали страха. Колебаний. Хотя бы вежливого отказа.

Они получили приглашение на пир.

Когда солнце село, послы, облачённые в парадные одежды, были препровождены за городские ворота – не во дворец, а в поле. То самое поле, что народ теперь называл Долиной Теней.

Их кони заржали, встав на дыбы. Янычары схватились за мечи. Послы замерли.

Перед ними простирался лес.

Но деревья были не из древесины.

Они были из плоти.

Тысячи кольев поднимались к небу, как искажённые шпили ада. На каждом – человек. Турки. Валахи. Пленники. Предатели. Некоторые уже мертвы, с пустыми глазницами и ртами, раскрытыми в беззвучном крике. Другие – ещё живы. Их груди вздымались судорожно. Руки дёргались. Губы шептали молитвы на десятках языков.

Запах был невыносим: гниль, испражнения, кровь, смешанная с медом и специями – последние ароматы жизни, уходящей в землю. Мухи жужжали, как хор падших ангелов. А в этом кошмаре, посреди всего, стоял длинный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью. На нём – бокалы из горного хрусталя, блюда с жареным фазаном, виноград, мёд, вино в кувшинах, инкрустированных серебром.

За столом, в высоком кресле из чёрного дуба, сидел он.

Влад Дракула.

Он был одет в княжеский пурпур, но плащ его был подбит вороньими перьями. На шее – цепь из серебряных черепов. В руке – бокал с тёмной жидкостью, густой, как смола.

– Добро пожаловать, – сказал он, и его голос был тише шелеста червей под землёй. – Садитесь. Пир только начинается.

Послы не двинулись. Один из них, старший, по имени Халил-паша, с трудом выдавил:

– Это… это безумие! Ты оскверняешь законы гостеприимства! Ты…

– Я? – Влад усмехнулся. – Я лишь показываю вам цену неповиновения. Эти люди – ваши союзники. Ваши шпионы. Ваши данники. Они думали, что могут торговать с Валахией, как с рынком. Теперь они – часть моего двора.

Он поднял бокал.

– Пейте. Вино – из виноградников, политых кровью турецких солдат. Мясо – от фазанов, выкормленных на червях из их глазниц. Всё здесь – ваше наследие.

Янычары стояли, как статуи. Их лица были каменными, но в глазах – страх. Первобытный, животный. Потому что они понимали: перед ними не человек. Это – явление.

Послы, дрожа, сели. Ели. Пили. Молчали.

А вокруг них стонали умирающие.

А над ними кружили вороны.

А под столом ползали крысы, обгладывая пальцы тех, кто упал с кольев.

Влад не ел. Он смотрел.

Его глаза, чёрные, как безлунная ночь, скользили по лицам послов, будто впитывая их ужас.

И вдруг он почувствовал… странность.

Сердце его, обычно бьющееся раз в час, теперь едва шевелилось.

Он поднёс руку к свече – и не увидел тени.

Он вдохнул – и не ощутил запаха гнили, только сладость крови.

Он посмотрел на умирающего турка в десяти шагах – и услышал пульс его последней минуты.

В ту ночь, среди мёртвых и умирающих, Влад впервые осознал:

Смерть больше не властна надо мной.

Он не боялся её. Он превзошёл её.

Он был не живым. Не мёртвым.

Он был между – и потому сильнее обоих миров.

Когда пир закончился, послы поднялись, чтобы уйти. Их лица были бледны, как мел. Один из них вырвал на улице всё, что съел.

Влад проводил их до ворот.

– Передайте Мехмеду, – сказал он мягко, почти ласково, – что я не плачу дань.

Я беру.

И когда они уехали, он вернулся в поле. Подошёл к самому высокому колу, на котором висел предатель-боярин, всё ещё живой.

– Скоро, – прошептал Влад, касаясь его лба. – Скоро я не буду нуждаться даже в тебе.

Он поднял лицо к небу. Луны не было. Только звёзды – холодные, далёкие, безразличные.

Но он знал:

Он уже не один.

Где-то в глубине его крови, в тишине между ударами сердца, что больше не было человеческим, проснулось бессмертие.

И оно голодало.

Глава VI. Проклятие крови

1460 год. Подземелья замка Поэнати, Валахия.

Легенды гласили, что под замком Поэнати, в самом сердце Карпат, зияет рот земли – пещера, ведущая не в ад, не в преисподнюю, а в нечто старше. Туда не ступала нога христианина. Ни мусульманина. Ни язычника. Потому что то, что там обитало, не нуждалось в поклонении. Оно требовало жертвы.

Влад знал об этом месте с детства. Ещё мальчиком он слышал шёпот из глубин, когда бродил по развалинам замка. Теперь, став князем, он вернулся – не за властью, не за местью.

За вечностью.

Подвалы Поэнати были завалены обломками, но Влад знал, где искать. За алтарём в заброшенной часовне, под плитой с вырезанным перевёрнутым крестом, скрывалась лестница. Она уходила вниз – не в погреб, не в темницу, а в бездну.

Спуск длился час. Воздух становился тяжелее, плотнее, будто дышать приходилось чужой волей. Стены покрывали руны – не славянские, не римские, не шумерские. Их вырезали те, кто знал землю до появления имён. Каждый шаг отзывался эхом… но эхо приходило раньше, чем он делал шаг.

Наконец, он оказался в зале.

Огромном. Круглом. Своды терялись во тьме. В центре – алтарь из чёрного базальта, покрытый засохшей кровью, слоями, наслоившимися веками. Вокруг – статуи. Не людей. Не зверей. Существ с множеством глаз, с руками вместо крыльев, с пастью, где должны быть груди. Их лица были стёрты временем, но взгляды – живы.

И там, у алтаря, стояли они.

Трое. В рваных саванах, с лицами, скрытыми под масками из обожжённой глины. Их пальцы были длинны, как кости мертвецов. Они не дышали. Не моргали. Но Влад знал: они ждали его.

Ждали столетиями.

– Сын Дракона, – прошелестел один, и голос его был похож на треск рассыпающихся костей. – Ты пришёл принять Кровавый Завет?

– Я пришёл стать тем, кем мне суждено, – ответил Влад, и в его голосе не было страха. Только голод.

Жрецы кивнули. Один из них поднёс чашу – не из золота, не из серебра, а из цельного куска человеческого черепа, инкрустированного рубинами, похожими на застывшие капли крови.

– Чтобы стать вечным, – сказал второй жрец, – ты должен пролить столько крови, сколько капель в реке Арджеш. Каждая капля – жизнь. Каждая жизнь – молитва Тьме. И когда река твоих жертв станет шире моря, ты перестанешь быть плотью. Ты станешь тенью, что правит тенями.

– Я согласен, – сказал Влад.

– Но есть цена, которую ты должен заплатить сейчас, – добавил третий. – Ты должен принести в жертву того, кто владеет твоей душой. Того, кого ты любишь больше жизни. Иначе Тьма не примет тебя. Она знает ложь.

Влад замер.

Он знал, о ком речь.

Его жена, княгиня Илона, была дочерью венгерского барона. Красивая. Умная. Верная. Она не боялась его репутации. Говорила, что видит в нём не Кровавого Князя, а человека, раненного миром. Она молилась за него. Плакала, когда он уходил в походы. Ждала. Любила.

В ту ночь он пришёл к ней в покои. Она спала, озарённая мягким светом лампады. На её шее – крест, подаренный матерью. На губах – имя его, произнесённое во сне.

Он сел рядом. Погладил её волосы. Впервые за годы – с нежностью.

– Прости меня, – прошептал он.

Она открыла глаза. Улыбнулась.

– Влад? Что случилось?

– Ничего, – сказал он. – Просто… я не хочу, чтобы кто-то владел мной. Даже ты.

И прежде, чем она успела понять, он перерезал ей горло.

Кровь хлынула тёплой волной. Она не кричала. Только смотрела на него – сначала с болью, потом с пониманием, а в конце… с прощением.

Он собрал её кровь в чашу из черепа. Каждую каплю. Ни одна не пролилась на пол.

В полночь он стоял у алтаря. Жрецы пели на языке, от которого трескался камень. Стены дрожали. Из щелей сочилась тьма – густая, как смола, живая, как змей.

Влад поднял чашу.

«Sanguis innocentis. Animus purus. Cor meum – tibi, Tenebris Aeternis! »

(«Кровь невинной. Душа чистая. Моё сердце – тебе, Вечной Тьме!»)

Он выпил.

Вкус был не металлическим. Не горьким.

Он был пустым.

Как будто он пил саму смерть.

Тело его содрогнулось. Кости хрустнули. Кожа побледнела до мраморной белизны. Глаза вспыхнули алым. Сердце сделало последний удар – и остановилось.

Но он не упал.

Он встал выше.

Из его уст вырвался вздох – не человеческий, а звук, похожий на вой ветра в пустых гробницах.

Тьма в зале сжала его, как мать обнимает сына.

И в этот миг он понял:

Он больше не Влад III.

Не князь.

Не человек.

Он – Дракула.

Владыка Крови.

Сын Тьмы.

Бессмертный.

Когда он вышел из подземелья, рассвет уже касался вершин Карпат.

Но его тень не отбрасывалась на снег.

Потому что тень теперь была внутри.

И она росла.

Глава VII. Рождение Дракулы

Первая ночь бессмертия.

Тишина.

Не та, что бывает после бури или в глубоком сне.

Это была абсолютная тишина – та, что наступает, когда сердце перестаёт биться, когда дыхание исчезает, когда душа покидает тело… или отказывается уходить.

Влад лежал в гробнице под замком Поэнати, на каменном ложе, вырезанном из цельной плиты базальта. Его тело было холодным, как мрамор. Глаза закрыты. Губы – синие. Руки сложены на груди, будто он уже мёртв. И, по сути, так оно и было.

Человек умер.

Но не то, что жило внутри него.

Кровь, что он выпил из чаши, не исчезла. Она распространилась – по венам, по костям, по самой ткани его существа. Она не питала. Она преображала. Каждая клетка его тела распадалась и собиралась заново, но уже не по законам плоти, а по воле Тьмы. Его плоть стала прочнее стали, его чувства – острее клинка, его разум – глубже бездны.

Время текло иначе.

Минуты растягивались в часы.

Часы – в вечность.

Он не спал. Он проваливался – сквозь сны, сквозь память, сквозь границы миров. Он видел города, что ещё не построены. Видел корабли, что плавают по небу. Видел людей, пьющих из стеклянных трубок и говорящих с невидимыми духами. И во всём этом будущем – он был. Не как легенда. Не как миф. А как сила, что не умирает.

Потому что смерть больше не имела над ним власти.

Рассвет пришёл не с пением птиц, а с первым лучом, коснувшимся вершин Карпат. Свет, обычно несущий надежду, теперь был для него ядом. Он чувствовал, как тепло солнца жжёт кожу, как огонь невидимый. Но он не отпрянул. Он встал.

Медленно. Величественно.

Как восстаёт бог из праха.

Его глаза открылись – и в них не было зрачков. Только алый огонь, пылающий в глубине, как угли под пеплом. Кожа его была белее снега, гладкая, без единой поры, без единой морщинки – не молодая, а неподвластная времени. Волосы, некогда тёмные, теперь отливали серебром, как лунный свет на лезвии кинжала.

Он поднял руку. Посмотрел на неё.

И услышал.

Не мысли. Не слова.

Пульс.

Пульс слуги, что спал в башне над ним.

Пульс вороны, сидящей на крыше.

Пульс реки Арджеш, текущей вдалеке.

Пульс мира.

И в каждом ударе – кровь.

Сладкая. Горячая. Живая.

Голод накрыл его, как волна. Не голод плоти. Не голод желудка. Это был голод бытия – потребность в том, что делает его реальным. Без крови он – тень. С ней – властелин.

Он вышел из гробницы. Ступил на землю.

И земля дрогнула.

В замке его ждал слуга – старый воин по имени Борек, верный ещё со времён отца. Увидев Влада, он упал на колени, думая, что это призрак.

– Господин… вы… вы мертвы?

Влад посмотрел на него. Не с жалостью. Не с гневом.

С голодом.

– Я больше, чем жив, – сказал он. – И больше, чем мёртв.

Он подошёл. Коснулся шеи Борека. Пальцы его были ледяными. Слуга не сопротивлялся. Не мог. Взгляд Влада парализовал его – не страхом, а волей, древней и неоспоримой.

Клыки прорезали плоть без усилия.

Кровь хлынула – тёплая, солёная, полная жизни.

Влад пил.

И с каждой каплей он становился сильнее.

Когда он отстранился, Борек был мёртв. Но не измождён. Не иссушен. Просто… пуст. Как сосуд, из которого вылили всё содержимое.

Влад вытер губы тыльной стороной ладони.

В его глазах не было раскаяния.

Только ясность.

Он поднял лицо к небу, где солнце уже поднималось над горами, и прошептал:

– Я больше не князь.

Я – Владыка.

Я – Дракула.

И в этот миг ветер в Карпатах изменил направление.

Птицы замолчали.

Волки завыли – не от страха, а в поклонении.

Потому что в мире появилось новое божество.

Не из света.

Из тьмы.

В ту ночь он покинул Поэнати.

Не вернулся в Тырговиште.

Не искал трон.

Он ушёл в леса, в горы, в пещеры, где никто не осмелится искать его.

Там он будет ждать.

Учиться.

Расти.

Пока мир не забудет Влада III.

Пока легенда не станет реальностью.

Пока каждый, кто произнесёт его имя в темноте, не почувствует его дыхание за спиной.

Потому что Дракула не умирает.

Он всегда возвращается.

Эпилог-пролога: Последнее дыхание человека

Тишина в башне стала плотной, как гробовая плита.

Брат Мирча больше не дрожал. Страх выжег его изнутри, оставив лишь пепел и ясность. Он знал: каждое слово, написанное им, – не просто предупреждение. Это призыв. И тот, кого он призвал, уже здесь.

Перо скользнуло в последний раз по пергаменту, выводя завершающую фразу:

«Если ты читаешь это – беги. Не ищи его замок. Не повторяй его имя. Не верь легендам, что он мёртв. Он жив. Он всегда жив. И он ждёт… тех, кто осмелится заглянуть в бездну его глаз.»

Монах отложил перо. Оно упало на стол с глухим стуком – слишком громким для такой тишины. Чернильница покачнулась, и капля тёмной жидкости упала на страницу. Она не растеклась сразу. Сначала застыла, как слеза. Потом медленно, почти с живым упорством, расползлась – не в стороны, а вниз, как будто впитывалась в саму плоть пергамента. Цвет её изменился: из чёрного в тёмно-алый. Как кровь.

За окном – снова стук.

Не ветер. Не ветка.

Пальцы.

Три удара. Медленных. Уверенных.

Тук. Тук. Тук.

Мирча не обернулся. Он не мог. Не потому, что боялся увидеть лицо смерти. А потому что знал: если он посмотрит – потеряет душу. Не в переносном смысле. Буквально. Его сущность будет вырвана из тела, как корень из земли, и поглощена той тенью, что стоит за дверью.

Он слышал дыхание.

Тихое. Ритмичное.

Но не человеческое.

Оно не шумело в груди. Оно вибрировало в воздухе, как струна, натянутая между мирами.

– Ты написал правду, брат, – раздался голос.

Тот самый. Холодный. Гладкий. Без эха, но заполняющий всё пространство.

– Но правда – не спасает. Она лишь приглашает.

Мирча сжал кулаки. На губах – молитва. Но слова не шли. Язык будто прилип к нёбу. В горле – ком из страха и покаяния.

– Я… я лишь хотел предостеречь, – прохрипел он.

– Ты предостерёг, – согласился голос. – И тем самым вызвал меня. Каждое имя, произнесённое в страхе, – клич. Каждая строка, написанная в ужасе, – заклинание. Ты не записал хронику. Ты открыл врата.

Монах закрыл глаза. Слёзы катились по щекам, но не от горя. От осознания. Он понял: он был нужен не как свидетель.

Он был нужен как жертва.

Последняя капля в реке крови, что должна была пробудить Владыку окончательно.

– Зачем? – прошептал он. – Ты уже бессмертен.

– Бессмертие – не цель, – ответил голос. – Это инструмент. А я… я строю царство. И для него нужны не только колья. Нужны голоса, что будут рассказывать обо мне. Нужны души, что будут бояться меня даже после смерти. Ты – одна из них.

Тишина.

Потом – шаг.

Один.

Босой.

По каменному полу.

Мирча почувствовал холод за спиной. Не от воздуха. От присутствия. Оно стояло прямо позади него. Так близко, что он ощущал, как его собственное дыхание возвращается обратно – отражённое от чего-то, что не дышит.

Он не кричал. Не молился.

Он лишь прошептал последние слова, которые навсегда останутся на пергаменте – не чернилами, а кровью из разорванного сердца:

«Он пришёл. И он помнит меня.»

Перо упало.

Свеча погасла.

А в темноте – всхлип плоти, разрываемой на части.

Наутро башню нашли пустой.

Стол – завален пергаментами.

Чернильное пятно – высохшее, чёрное, но с алым отливом.

А на последней странице – ни подписи, ни даты.

Лишь два слова, написанные не пером, а ногтем, впившимся в бумагу до дыр:

«Он помнит».

И с этого дня в Валахии перестали произносить имя Влада III вслух.

Потому что, как гласит новая легенда,

если ты назовёшь его – он услышит.

А если услышит – придёт.

Книга I – Замок Дракулы

Глава I. Письмо из Бистрицы

Лондон, 1897 год

Туман, густой и жёлтый от угольного дыма, окутывал Лондон, как саван. Он полз по улицам, проникал в щели окон, стелился по коврам в кабинетах и библиотеках, будто пытался стереть грань между реальностью и кошмаром. В такую погоду даже часы на Биг-Бене казались не механизмом времени, а сердцем города, бьющимся в лихорадке.

В крошечном кабинете на верхнем этаже Королевского исторического общества, за заваленным бумагами столом, сидел Эдгар Уэллс – тридцати двух лет от роду, с лицом, выточенным из упрямства и интеллекта, и глазами, в которых ещё не погас огонь юношеского пыла. Он был не просто историком. Он был охотником за правдой – той, что прячется под слоями легенд, церковных фальсификаций и народного суеверия.

Его последняя работа – «Влад Цепеш: человек за мифом» – вызвала скандал. Церковь назвала её богохульной. Академики – бездоказательной. Но именно это письмо, пришедшее сегодня утром, заставило его сердце забиться быстрее обычного.

Конверт был сделан из грубой, почти монастырской бумаги, запечатан воском с оттиском перевёрнутого креста, обвитого змеей. Адрес написан дрожащей рукой, чернила местами размазаны, будто писавший плакал… или кровоточил.

Эдгар разломал печать с осторожностью, не свойственной ему. Внутри лежали три предмета:

1. Письмо на латыни и румынском, написанное старческим почерком.

2. Обугленный фрагмент пергамента, хрупкий, как пепел, с надписью: «Он помнит».

3. Маленький кусочек чёрной ткани – похоже, от монашеского облачения, пропитанный запахом ладана и… гнили.

Он перевёл письмо, и каждое слово будто впивалось в кожу:

«К брату в науке, Эдгару Уэллсу, от брата Мирчи, последнего хранителя истины.

Ты пишешь о Владе, как о человеке. Ошибаешься. Он – не человек. Он – сила, что вышла из тьмы, чтобы править ею. Я видел его. Я слышал его дыхание в стенах замка Поэнати. Я записал всё. Но хроника моя – не для глаз живых.

Не ищи замок Поэнати. Он не пуст. Он ждёт.

Если ты всё же пойдёшь – знай: он уже знает твоё имя. И он помнит тех, кто произносит его вслух.

Да помилует тебя Бог. Хотя… Бог давно отвернулся от этих земель.»

Эдгар отложил письмо. Его рациональный ум сразу выстроил объяснения:

– Старый монах сошёл с ума от одиночества.

– Это мистификация – возможно, даже розыгрыш коллег, недовольных его статьёй.

– Обугленный пергамент – театральный реквизит.

Но… почему тогда у него мурашки? Почему в комнате стало холоднее, хотя камин горел ярко? Почему, когда он взял обрывок пергамента, тот тёплый – как будто только что вынут из огня?

Он поднёс его к свету. Надпись «Он помнит» была сделана не чернилами. Это была кровь. Засохшая, но всё ещё тёмно-алая под определённым углом.

– Бред, – пробормотал он, но голос дрогнул.

Эдгар Уэллс не верил в призраков. Не верил в вампиров. Он верил в архивы, в документы, в логику. И именно поэтому он видел в этом письме не угрозу, а ключ.

Если где-то в Трансильвании сохранились подлинные записи о Владе III – не османские пропагандистские хроники, не церковные клеветы, а глазами очевидца, – это перевернёт всю историю. Это докажет, что за легендой стоит не монстр, а жестокий, но реальный правитель, исказившийся в народной памяти.

Он представил, как стоит на кафедре в Оксфорде, держа в руках найденную хронику. Как опровергает мифы. Как возвращает Владу его человеческое лицо.

– Замок Поэнати, – прошептал он, впервые произнося это имя вслух.

В тот же миг свеча на столе погасла, хотя в комнате не было сквозняка.

Эдгар вздрогнул.

Он посмотрел на окно.

Туман за стеклом, казалось, сгустился в силуэт – высокий, с острыми плечами.

Он резко встал, подошёл к окну – и ничего не увидел. Только лондонскую мглу.

Но в ушах ещё звучал шёпот, которого не было:

«Иди…»

На следующий день Эдгар подал заявку на грант от Общества. Написал письмо в Британское посольство в Бухаресте. Заказал билеты до Вены, а оттуда – до Бистрицы. Он читал путеводители, карты, дипломатические отчёты. Всё указывало на то, что замок Поэнати – руины, заброшенные с XV века. Никаких жителей. Никаких монахов. Никаких хроник.

«Значит, кто-то их спрятал», – решил он.

Его коллега, профессор Хартли, предостерёг его за обедом в клубе:

– Уэллс, вы же не верите в эти сказки? Трансильвания – край суеверий. Там до сих пор считают, что мёртвые встают из могил!

– Именно поэтому я и еду, – ответил Эдгар, поправляя очки. – Чтобы доказать, что мёртвые – мертвы. А живые – просто боятся темноты.

Но ночью, лежа в постели, он впервые за годы не мог уснуть. Ему снились колья. Тысячи кольев. И на каждом – не тело, а его лицо.

За неделю до отъезда он получил последнее письмо – без конверта, под дверь его квартиры. Внутри – один лист:

«Ты уже его. Ты просто ещё не знаешь.»

Подпись отсутствовала.

Но почерк…

Был его собственный.

Эдгар сжёг письмо.

Огонь горел чёрным.

12 мая 1897 года, в 6 утра, Эдгар Уэллс сел на поезд до Дувра. В кармане – паспорт, деньги, карта Карпат и обугленный пергамент с надписью «Он помнит».

Он не знал, что в этот момент, за тысячи миль, в глубине замка Поэнати, в гробнице из чёрного базальта, открылся саркофаг.

И Владыка Тьмы улыбнулся.

Потому что его гость уже в пути.

Глава II. Дорога в никуда

Бистрица, Трансильвания. Май 1897 года.

Город встретил Эдгара Уэллса не колокольным звоном и запахом свежего хлеба, как он ожидал, а молчанием.

Бистрица лежала в долине, окружённая холмами, будто прижавшимися к земле в страхе. Дома – низкие, с черепичными крышами и ставнями, плотно закрытыми даже днём. На улицах – ни торговцев, ни гуляющих детей. Лишь изредка мелькала фигура в чёрном платке, быстро перебегающая от двери к двери, будто боясь, что тень схватит её за пятку.

Эдгар сошёл с дилижанса, держа в руке чемодан и карту. Его английский костюм и цилиндр вызвали не любопытство, а ужас. Женщина у колодца роняет ведро. Мужчина, чинивший крышу, замирает с молотком в руке. Ребёнок, игравший с деревянной лошадкой, визжит и убегает, будто увидел привидение.

– Простите, – обратился Эдгар к старому мужчине у таверны. – Где здесь гостиница?

Тот медленно поднял глаза. Взглянул на него – и перекрестился. Не один раз. Трижды. Потом что-то прошептал на румынском и скрылся за дверью, не сказав ни слова.

Эдгар почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от холода. От внимания. Он оглянулся – и увидел, что из окон, из-за заборов, из тени аллей за ним наблюдают. Глаза – тёмные, настороженные, полные не враждебности, а предвестия.

Гостиница «Золотой Олень» оказалась полупустой. Хозяин – толстый мужчина с лицом, изборождённым морщинами тревоги, – принял Эдгара без улыбки.

– Вы… из Англии? – спросил он, не глядя в паспорт.

– Да. Историк. Приехал изучать местные легенды.

Хозяин побледнел.

– Легенды? Какие легенды?

– О князе Владе. О замке Поэнати.

В комнате стало тихо. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать.

– Этой комнаты нет, – сказал хозяин, отводя взгляд. – Все заняты.

– Но я видел, что на вывеске…

– Нет, – резко перебил он. – Но… есть чердак. Там… тихо. И вы ничего не услышите.

– Что я не услышу? – нахмурился Эдгар.

Хозяин не ответил. Просто протянул ключ – старый, железный, покрытый ржавчиной, будто его только что выкопали из могилы.

– Спите крепко, господин англичанин. И… не задавайте вопросов ночью.

Чердак оказался низким, с покосившимися балками и единственным окном, выходящим на лес. Воздух пах плесенью и сухой травой. На стене висел портрет – не святого, не героя, а женщины с пустыми глазами, держащей в руках ребёнка, лицо которого было выцарапано.

Эдгар распаковал вещи, зажёг керосиновую лампу и достал дневник. Начал записывать впечатления:

«Бистрица – город, застывший во времени. Население явно живёт в страхе, но не перед бандитами или болезнями. Перед чем-то… другим. Упоминание имени Влада вызывает панику. Интересно: неужели суеверие сохранилось в такой чистоте спустя 400 лет? Или здесь есть что-то большее?»

Он не успел дописать фразу.

Тук. Тук. Тук.

Три удара. Чёткие. Медленные.

Снаружи. Под окном.

Эдгар замер. Сердце заколотилось. Он подошёл к окну, осторожно отодвинул занавеску.

Ничего. Только лес. Только тьма.

Он вернулся к столу. Решил, что это ветка. Или сова.

Но через минуту – снова:

Тук. Тук. Тук.

Теперь – изнутри стены.

Он приложил ухо к деревянной панели. Тишина. Потом – шёпот. Не на румынском. Не на латыни. На языке, который он узнал – из хроники брата Мирчи.

«Он идёт…»

Эдгар отпрянул. Впервые за всю жизнь он почувствовал настоящий страх – не интеллектуальный, а животный, первобытный. Тот, что заставляет бежать, даже если разум кричит: «Это невозможно!»

Он задул лампу. Лёг в постель, натянув одеяло до подбородка.

Ночь тянулась бесконечно.

Где-то вдалеке выл волк.

А в стенах – шептались голоса.

Утром он спустился вниз. Хозяин стоял за стойкой, бледный как мел.

– Вы… переночевали? – спросил он, дрожащим голосом.

– Да. Слышал странные звуки.

Хозяин закрыл глаза.

– Значит, он знает, что вы здесь.

– Кто?

– Тот, кого вы ищете.

Эдгар потребовал лошадь и проводника до гор.

Хозяин покачал головой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.