# Пешка тени

Юрий Злобин

Он был вором, чей дар открывал любые двери. Стал оружием в чужих руках, когда его сделали козлом отпущения.

Его заставили воровать артефакты, способные погрузить город в хаос. Но, превратив вора в пешку, его враги совершили роковую ошибку. Тот, кто чувствует боль этого мира, способен обратить её против самих основ реальности.

Его последнее дело – не кража. Его последнее дело – месть.

## ПРОЛОГ. УЛИЧНЫЙ ЩЕНОК

Холод – это первое, что я помню. Он всегда внутри, и он всегда снаружи. Он впитывается в кости через дыры в башмаках, которые на два размера больше, чем нужно. Он выедает изнутри, когда живот скручивает от пустоты, напоминая, что я тощий, как щепка. С ним можно договориться. Если прижаться спиной к трубе в пекарне в Нижнем Ярусе, он ненадолго отступает, оставляя на коже влажную плёнку, пахнущую хлебом и золой.

Мне было восемь зим. Возможно, девять. В Каменном Мешке счёт ведётся не по зимам, а по порезам, синякам и удачным кражам. Я был невелик даже для своих лет, и это было моим преимуществом – я мог пролезть куда угодно, стать ещё незаметнее, ещё тише. Мои волосы, цвета мокрой соломы, всегда были всклочены и припачканы сажей, а глаза – слишком большие и внимательные для ребёнка – запомнили каждый тёмный уголок этого Города.

Город – это второе. Он большой, злой и громкий. Он рычит телегами, скрипит вывесками и вечно что-то роняет. Он пахнет потом, тухлой рыбой со Смрадного причала и чужими духами из Золочёного квартала. Этот запах бьёт в нос, когда ветер дует с севера. Я научился читать Город по запахам и звукам. Вой пса на помойке – значит, Дозорные где-то далеко. Резкий визг тормозов – карета богача, можно попытаться ухватить что-то, пока кучер ругается.

Тени – мои друзья. Они тихие и глубокие. В них можно спрятаться, когда за тобой гонятся, или просто посидеть, наблюдая. Взрослые их боятся. Они жмутся к фонарям, к своим жалким островкам света, будто свет их спасёт. Они не понимают, что самое интересное всегда происходит там, где темно.

В тот день пахло грозой. Воздух был тяжелым и влажным, обманывая легкие. Я три дня ничего не ел, и это делало меня злым и острым, как стекло. Цель была проста – старик-торговец на Торгушечьем ряду. Он был толстый, медлительный и вечно отвлекался, разгружая бочки с сельдью. Его кошель жирно оттопыривал полу камзола.

Я был тенью. Шаг. Пауза. Еще шаг. Я слился со стеной, выжидая, пока он повернется спиной. Его дыхание было хриплым и громким. Сердце стучало у меня в ушах, но это был хороший стук. Стук охоты.

Пальцы уже потянулись к кошелю, тонко и уверенно, как учила жизнь. Еще пара секунд…

И вдруг всё изменилось.

Воздух сгустился. Звуки рынка – крики торговцев, визг чаек – ушли куда-то далеко, будто кто-то заткнул мне уши. Я почувствовал… взгляд. Он был тяжелым, как свинец, и пронизывающим, как игла. Он был направлен прямо на меня. Из теней.

Я резко обернулся, сердце теперь колотилось уже не от азарта, а от страха. У стены, в глубокой нише, куда не падал свет ни от одного фонаря, стоял Человек.

Он был весь в черном. Плащ цвета ночи без единой звезды. Он не двигался. Он просто смотрел. Я не видел его глаз, но чувствовал их на себе. Меня, кого никто и никогда не видел, если я того не хотел.

Инстинкт кричал: бежать! Но ноги стали ватными. Любопытство оказалось сильнее страха. Кто он? Почему он видит меня?

– Эй, малец! – просипел я, пытаясь выдать голосом злость, а не дрожь. – Уставился чего?

Человек сделал шаг вперёд. Без единого звука. Ни скрипа камня, ни шороха ткани. Так не ходят люди. Так ходят… призраки. Или кошки.

Он оказался прямо передо мной. Высокий, прямой. От него пахло не Городом. Пахло старыми книгами, холодным камнем и чем-то ещё, чего я не знал. Чем-то древним.

– Ты… видишь меня? – его голос был тихим, но каждое слово врезалось в память, как резцом по камню. Он звучал не как голос из живота. Он звучал… прямо в голове.

Я отпрянул, наткнувшись на стену. Бежать было некуда.

– Вижу, что кошелёк у тебя толстый, – выпалил я первое, что пришло в голову. Моя старая, уличная броня из наглости. – И что?

Уголки его губ дрогнули. Это не была улыбка. Это было что-то вроде… печали.

– Кошелёк? – он тихо покачал головой. – Это всё, что ты видишь? Всё, на что ты готов променять свою жизнь? Будешь шнырять по чужим карманам, пока однажды тебя не прибьют к стене, как надоедливую муху?

Его слова обожгли больнее пощёчины. Потому что это была правда. Я выдержал его взгляд, сжав кулаки.

– А что мне ещё делать?

– Видеть, – сказал он просто. – Не просто смотреть. А видеть. Понимать. Ты чувствуешь тени. Чувствуешь Город. Он говорит с тобой, а ты в ответ тыришь кошельки. Это всё равно что использовать меч великана, чтобы колоть орехи.

Он снова сделал шаг, и теперь нашелся между мной и всем остальным миром.

– Меня зовут Мастер Силуан. Мы… наблюдаем. Мы слушаем. Мы следим, чтобы слишком большая жадность не сожрала этот Город, а слишком большая вера – не спалила его дотла. Мы – Служители Безмолвия. И сейчас тишина кричит о грядущей буре.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни голода, ни расчета. Была усталая тяжесть.

– Твой путь ведёт в петлю или на виселицу. Но в тебе есть дар. И его можно направить. Не для того, чтобы брать. А для того, чтобы сохранять равновесие. Чтобы видеть правду, скрытую во тьме, и не дать ей уничтожить всё.

Я молчал. Его слова были слишком большими, слишком непонятными. Но в них была правда про петлю и виселицу. И была надежда. На что-то большее, чем вонючая похлёбка и холодный пол.

– Я могу предложить тебе крышу над головой. Еду. Тепло. И знание.

– За что? – прошептал я, уже почти не веря.

– За труд. За послушание. И за обещание когда-нибудь выбрать самому – продолжить наше дело или уйти. Но уйти уже другим человеком.

Он протянул руку. Рука была в перчатке, но в этот раз я почувствовал не силу, а тяжесть выбора.

Я посмотрел на его руку. На свою – грязную, с синяками и в царапинах. На кошель торговца, который теперь казался такой мелкой, детской, жалкой добычей.

Холод снаружи и голод внутри вдруг стали невыносимыми. А он пах теплом и знанием, и в его словах была тайна, ради которой хотелось жить.

Я сделал шаг. Не назад. Вперёд.

Это был самый тихий шаг в моей жизни. И самый громкий. Моя рука легла на его руку.

## ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 1. ПОСЛАНИЕ ИЗ ПРОШЛОГО

Просыпаться всегда больно.

Сознание возвращается обрывками. Холодный пол под босыми ногами. Резкий запах старого камня, пыли и металла. Скупой серый свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях.

Сон отступал, оставляя во рту привкус пепла. Тот сон. Снова. Мастер Силуан. Его протянутая рука. Голод. Холод. Глупая, дрожащая рука уличного щенка, которая потянулась к теплу.

Я сжал пальцы в кулак. Глупость. Слабость. Я давно перестал быть тем мальчишкой. Теперь у меня есть только это: башня старого колокольного мастера на отшибе, купленная за наличные без лишних вопросов. Четыре голые стены, голод по-прежнему внутри, но теперь совсем другого свойства.

Мозг, уже проснувшийся, сам собой обшарил комнату. Всё на месте. Замки не вскрыты. Ловушки не срабатывали. Тишина.

И тут глаз зацепился за него.

Белый прямоугольник. Контрастный. Чужой. Лежал на полу, прямо у щели под дверью.

Записка.

Адреналин, горький и знакомый, ударил в виски. Никто не должен был знать, где я живу. Никто.

Я не бросился к ней. Не стал. Я замер, вжавшись в тень у стены, и просто слушал. Шум Города снаружи был обычным. Ни затаившегося дыхания за дверью, ни скрипа половиц на лестнице.

Только тогда я скользнул по комнате бесшумной тенью и подобрал бумагу. Грубая, дешёвая. Пахла чужими пальцами.

Почерк был неровным, торопливым, но буквы выводили старательно.

«Есть работа. Лорд Замогильный. Его опал. Камень не простой, будь осторожен. Жду в старом месте у полуночи. Силуан».

Я перечитал текст ещё раз. Имя заставило что-то едко сжаться под рёбрами. Старое место. Только один человек мог так назвать ту винную лавку у канала.

Силуан? На это не было похоже. Старик никогда не стал бы так светиться, использовать грубую бумагу и торопливый почерк. Значит, подделка. Но… Кто-то знал наше с ним кодовое словечко – «старое место». Значит, кто-то из внутреннего круга. Или кто-то, кто этого круга коснулся. Ловушка? Вполне вероятно. Но если это не ловушка, а реальный заказ на опал Замогильного… Это слишком крупная рыба, чтобы пройти мимо. А если ловушка… что ж, давно не разминался. Интересно, кто так жаждет со мной повидаться.

Опал лорда Замогильного. Я слышал слухи. Размером с курагу, чище утренней росы. Состояние.

И ещё кое-что. Фраза «камень не простой». В мире, где Молотоборцы молятся своему Механическому Богу, а Лесовики шепчутся с деревьями, это могло означать только одно. Неприятности. Большие неприятности.

Я медленно разорвал записку на мелкие клочки и поднёс к свече. Бумага свернулась в чёрный пепел.

Глупая, опасная затея. Лезть в поместье маниакально помешанного на безопасности аристократа из-за безделушки, которую заказал кто-то, прикрываясь именем моего старого наставника.

Я посмотрел на потолок. Рассвет ещё не наступил. Город за стенами ещё спал, копил силы для нового дня вранья, краж и грязи.

Уголки моих губ дрогнули. Не в улыбку. Скорее в оскал.

Идеальная ночь для работы.

## ГЛАВА 2. АРСЕНАЛ ТЕНИ

Нервы – это роскошь. Дорогая и смертельно опасная. Я давно отучил себя от них. То, что во мне копилось, пока я готовился, было не нервной дрожью. Это был холодный расчёт. Предстартовая проверка. Та самая, что отделяет живого вора от мёртвого.

Я стоял посреди своей голой комнаты, и она преображалась в арсенал.

Первым делом – одеяние. Чёрное, без единой застёжки, сшитое на заказ из ткани, которая не шелестит, не цепляется и поглощает свет. Я провёл рукавом по грубой поверхности стены – лишь лёгкий шорох, не громче дыхания спящей мыши.

Потом – инструменты. Я выложил их на грубый деревянный стол, как хирург перед операцией. Каждый предмет был осмотрен, проверен, доведён до идеала.

Дубинка. Моя верная подруга. Просто кусок твёрдого, идеально отполированного дуба, с удобной выемкой для руки и кожаным ремешком на запястье. Никаких изысков. Тихий, надежный удар по затылку – и очередной болван отправляется в сладкий сон. После этого – обязательная процедура: перетащить тело в тень. Никаких тел на виду. Правило простое: если нет тела – нет и проблемы.

Кинжал. Холодная, злая сталь. Он висел на поясе с другой стороны, как немое напоминание. Не для нападения. Для последней линии обороны. Для того, чтобы отрезать верёвку, вскрыть упрямый ящик или… отбиться, если всё пойдёт к чертям и придётся продираться с боем. Я провёл пальцем по лезвию – острота была безупречной.

Стрелы. Я пересчитал их, проверяя оперение и наконечники. Мой лук – это не орудие убийства, это универсальный инструмент.

Водяные. Со стеклянными колбами вместо наконечников. Для тушения факелов и фонарей. Основа основ. Без света нет и глаз, что могут тебя увидеть.

Шумовые. С крошечными погремушками внутри. Отвлечь, обмануть, заставить охрану пойти проверять ложный шум в противоположном конце коридора.

Огненные. С тряпичными головками, пропитанными смолой. Поджечь что нужно, устроить диверсию или просто… для света в непроглядной тьме. Опасная игрушка, пахнущая серой.

Обычные. Просто острый наконечник. Для верёвок, мешков, а в крайнем случае – чтобы пригвоздить чью-то руку к стене.

Отмычки. Целый веер из закалённой стали разной толщины и изгиба. Я прошептал им старую воровскую считалку, втирая в металл тёмное масло, чтобы они не скрипели в замках.

Не стрела и не клинок. Стеклянный шарик в мешочке из чёрного бархата, туго стянутый кожаным шнурком. «Слеза Феникса». Моя палочка-выручалочка на случай тотального провала. Половина гонорара за последнюю работу. Слишком дорогая, слишком яркая игрушка, чтобы использовать её без крайней нужды. От её слепящего света нет спасения, а шипящий вой на миг оглушает всё живое. Пахла она серой и отчаянием. Я сунул мешочек в потайной карманчик на груди. Надеялся, что сегодняшняя авантюра не опустится до этого.

Последнее – капюшон. Глубокий, из той же поглощающей свет ткани, что и всё одеяние. Я натянул его на голову, и мир сузился до узкой полоски обзора. Посторонние звуки притихли, собственный вздох стал глуше и ровнее. Я – уже не Ворон. Я – тень. Призрак. Ничто.

Я замер и прикрыл глаза. Внутренним взором я уже видел особняк Замогильного. Высокие заборы. Охранников у ворот. Окна с переплётами. Где-то там, в сердце этого каменного чудовища, спал тот самый опал. «Не простой камень». Фраза отдавалась в висках назойливым звоном.

Я мысленно прошёл маршрут. Он был отпечатан в голове ещё до получения записки. Карты всех главных особняков Города давно лежали у меня в ящике – одни я срисовал из муниципального архива, подкупив писца, другие составил сам, в те дни, когда развлекался, проникая в дома богачей не ради наживы, а ради самого процесса. Слуги в тавернах – неиссякаемый источник болтливой информации о «дырявой крыше» или «скрипящем замке в кладовке». Особняк Замогильного был изучен вдоль и поперёк. Стоки с Смрадного причала. Забор со стороны старой кузницы. Высота, выступ, карниз. Третье окно справа – слуховое, ведущее в кладовую. Самый слабый замок во всём доме – это не сплетня, а подтверждённый факт.

Риски? Охранники с тяжёлыми шагами. Сторожевые псы во дворе. Возможные магические ловушки, которые могли установить Молотоборцы по просьбе лорда.

План был прост. Тишина. Тень. Никакой крови. Только камень.

Я открыл глаза. Всё было готово.

Я потушил свечу. Комната погрузилась в абсолютную тьму. И в этой тьме я улыбнулся.

Нервы? Нет. Это был голод. Острый, знакомый, животный голод дикого зверя, учуявшего добычу.

Я сделал шаг к двери. Начиналась охота.

## ГЛАВА 3. ГОРОДСКОЙ ХИЩНИК

Ночь приняла меня в свои объятия. Она была прохладной и влажной, пахла мокрым булыжником, дымом из тысяч печных труб и далёким, едким дыханием Смрадного причала.

Крыши – вот мои настоящие улицы. Я бежал по ним, чувствуя под ногами неровную, шаткую текстуру старой черепицы, скользя по покатым скатам и отталкиваясь от грубых каменных карнизов. Лёгкий толчок – и вот уже вес тела переносится на другую ногу, уже пальцы вцепляются в щель между кирпичами на противоположной стене, уже пятка находит опору на узком водосточном желобе, который с скрипом прогибается под весом. Это был не бег – это был танец. Танец со смертью, где партнёршей была гравитация, а музыкой – стук собственного сердца.

С высоты Город был другим существом. Более честным. Видны были его язвы: дымящиеся трубы Заводского квартала, где Молотоборцы днюют и ночуют, поклоняясь своему дымному божеству. Видны были и его украшения – купола храмов в Золочёном квартале, сверкающие тусклым блеском в лунном свете.

Я двигался почти бесшумно, останавливаясь лишь чтобы прислушаться. Внизу, на мостовой, гремели тяжёлые сапоги Дозорных. Я замер, вжавшись в трубу, пока их каблуки не стихли за поворотом. Попасться им – последнее дело.

Крыши – моя стихия. Воздух, скорость, обзор. Но старый купеческий квартал, что вплотную подступал к Кремнепаду, был уродливым нагромождением низких, покатых крыш, прерываемых глухими стенами соседних зданий. Дальше пути по верху не было.

Пришлось спуститься вниз. Я нашёл слепой, никому не нужный дворик-колодец, заваленный битыми ящиками, и бесшумно соскользнул по стене, как тень по отвесной поверхности. Под ногами хрустнула гнилая древесина, и в нос ударил знакомый коктейль из запахов – помои, плесень, пыль. Другая стихия. Более тесная, более грязная, но не менее знакомая. Здесь правили другие законы: не прыжков в пустоте, а бесшумного скольжения от одной тёмной ниши к другой.

Маршрут мой был продуман. Пришлось дать широкий крюк вокруг Кремнепада уже по земле, петляя по узким, вонючим переулкам. Тюрьма возвышалась над ним всем, огромная и давящая. Она дышала холодом и отчаянием, и вот сейчас, внизу, это чувствовалось особенно остро. И именно здесь я почти поплатился за невнимательность…

Из-за угла её стены внезапно вывалился патруль. Неуклюжий молодой стражник, нервно теребящий алебарду, чуть не прошёлся по мне. Я в последний момент отпрыгнул, затаившись в глубокой тени. Сердце колотилось не от страха, а от ярости на собственную небрежность. Хорошее напоминание – не косячить.

Я ускорил шаг, покидая открытое пространство. Мой путь лежал через Старый район, лабиринт узких улочек и переулков. И вот он – мой маленький личный ориентир. Лавка «У Слепого Скупщика».

Забитое досками окно, кривая вывеска. Я уже мысленно прикидывал, сколько старик Кошерд даст за опал Замогильного, как вдруг краем глаза заметил движение в тени напротив. Кто-то стоял неподвижно, наблюдая за лавкой. Слишком прямо, слишком терпеливо для простого прохожего. Я замер, слившись с силуэтом горгульи на крыльце соседнего дома. Не мои проблемы. По крайней мере, сегодня.

И наконец, перед самым поворотом на улицу Замогильного, я её увидел. Чаша Слепой Судьбы.

Старый, полуразрушенный фонтан на крошечной, заброшенной площади. Скульптура в центре – женщина с завязанными глазами, из кувшина в её руках сочилась мутная вода, наполняя заросшую тиной чашу. Говорят, если бросить в неё монету, Судьба исполнит желание. Но слепо. Я всегда обходил это место стороной. Сегодня же горький привкус во рту и злость на странные загадки шептали: «Плюнь в эту грязную воду, плюнь в её слепую веру». Рука даже дёрнулась, но я подавил этот глупый, уличный порыв. Шум привлекает внимание, а плеваться – значит опускаться до уровня суеверных болванов. Я лишь сжал кулаки и ускорил шаг, оставив фонтан позади. В эту ночь у меня был только один клиент.

Я прижался к стене последнего дома на улице. Впереди, за высоким кованым забором, высился особняк. Тёмный, молчаливый, с редкими освещёнными окнами. Как спящий сторожевой пёс.

Воздух сгустился. Шум Города остался где-то позади, за спиной. Здесь и сейчас существовал только я, холод камня под пальцами и дом, который предстояло обокрасть.

Я сделал последний глубокий вдох. Пахло пылью, водой из фонтана и опасностью.

Пора приниматься за дело.

## ГЛАВА 4. ПЕРВЫЙ УРОК

Особняк Замогильного стоял впереди, тёмный и безмолвный. Я прижался к шершавой стене соседнего дома, сливаясь с тенями. Сердце билось ровно и глухо, как барабан, завёрнутый в бархат. В голове проносились обрывки плана: водосток, карниз, слуховое окно в кладовую…

И вдруг запах. Едва уловимый, призрачный. Сладковатый дымок сожжённой травы, смешанный с чем-то старым, плесневелым. Знакомый. До тошноты знакомый.

Этот запах витал в коридорах обители Служителей Безмолвия – в тех самых глухих, безоконных тоннелях, куда меня впервые привёл Силуан. Запах глифов, крови и тайны.

Память, острая и нежданная, ударила в висок, словно отточенное лезвие. Не та, что снится. Та, что живёт в теле. В мышечной памяти.


Тот день тоже пах дымом. Но не от трав, а от печей, где Молотоборцы ковали своё бесконечное железо. Мне было десять зим. Моё новое имя – Ворон – ещё не обросло кожей, не стало мной. Оно было как чужая, слишком просторная одежда.

Мы шли с Силуаном по Каменному Мешку, и он вёл меня не в обитель, а в обход – через старые, полуразрушенные катакомбы под Городом.

– Куда мы? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– На первый урок, – его голос был спокойным, высеченным из льда. – Ты научился видеть тени. Теперь научишься слушать тишину.

Он остановился у ржавой решётки, вросшей в камень. Замок на ней был не простой – не железный, а костяной, покрытый мелкими резными знаками.

– Это Печать Молчания, – сказал Силуан. – Её не взломать отмычкой. Её можно только… услышать.

Он положил мою руку на холодную кость. Под пальцами что-то шевельнулось. Не физически. Где-то в костяной глубине, будто кто-то прошептал прямо в суставы.

– Они повсюду, – прошептал Силуан. – Служители ставят их на всё, что должно остаться скрытым. На двери, на книги, на умы. Мы охраняем равновесие. Следим, чтобы жадность одних не сожрала Город, а вера других не спалила его дотла.

Я попытался отдернуть руку – инстинкт кричал об опасности. Но его пальцы сжали моё запястье с силой стального капкана.

– Слушай, – приказал он. И в его голосе впервые прозвучала сталь. Не та, что учит. Та, что заставляет.

Я закрыл глаза. И услышал. Шёпот. Не слова, а ощущения. Холод. Голод. Одиночество. Тысячи лет тишины, вмурованной в этот костяной замок. Это было не просто заклинание. Это была боль. Кто-то когда-то заплатил за эту печать своей жизнью, своей душой.


Тогда я не знал, как это работает. Это было не заклинание в привычном смысле. Это была… боль. Чужая агония, вмурованная в кость. Позже Силуан скажет, что каждый такой замок – это душа. И чтобы открыть его, нужно не подобрать ключ, а убедить душу тебе подчиниться. Жестоко. Но эффективно. И у каждого такого "убеждения" есть своя цена, которую платишь ты сам.


– Он хочет войти, – выдохнул я, не понимая, как я это знаю.

– Все они хотят войти, – ответил Силуан. – Они ждут того, кто их услышит. И того, кого они посчитают… достойным. Ты чувствуешь боль, запертую в материи. Это дар. Но его можно использовать по-разному. Можно стать ключом. А можно – отмычкой. Первое служит Балансу. Второе – только себе.

Замок с глухим щелчком расщёлкнулся сам. Решётка со скрипом отъехала в сторону.

– Хорошо, – Силуан кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, что я тогда не понял. Не гордость. Не одобрение. Голод. Тот самый голод, что я чувствую сейчас, подкрадываясь к особняку лорда.

– Что это было? – спросил я, чувствуя, как дрожь пробирается по спине.

– Правда о нас, мальчик, – он положил руку мне на плечо, и его прикосновение внезапно показалось ледяным. – Служители не хранят знания. Они пожирают их. А что не могут сожрать – запечатывают. И ты только что доказал, что у тебя есть вкус к такой пище. Но есть знание, которое невозможно ни поглотить, ни запереть. Главный Глиф. Первый и последний. Ключ ко всем дверям и замок для всех ключей. Мы ищем его веками. Он где-то здесь, в Городе. И тот, кто найдёт его… сможет переписать всё. Даже саму судьбу. Возможно, именно ты…

Он не договорил, но в его глазах я увидел нечто, от чего стало одновременно страшно и безумно интересно. Не просто украсть кошелёк. Украсть саму судьбу.

Тогда я не понял. Я думал, что речь о метафорах. Только много позже, найдя в архивах свиток о первых ритуалах, я осознал, что те «голоса» в замках – не метафора. Это души. Вырванные и вмурованные в камни души тех, кто посмел противостоять Служителям. И Силуан не учил меня «слышать тишину». Он проверял, есть ли во мне та же способность – чувствовать боль, запертую в материи, и использовать её как ключ. И всё это время он искал того, кто сможет найти величайшую реликвию – Главный Глиф.


Я дёрнулся, отшатнувшись от стены. Ладонь, которую я инстинктивно прижал к холодному камню особняка, горела, будто снова касалась той костяной печати.

Запах рассеялся. Или это ветер переменился?

Сердце теперь билось чаще. Не от страха перед охраной. От другого страха – того, что я принёс с собой из прошлого. Силуан научил меня вскрывать чужие секреты, в том числе и те, что запечатаны кровью и болью. И всё это время он надеялся, что я стану тем, кто найдёт Главный Глиф.

А что, если опал Замогильного – не просто драгоценность? Что, если это ключ? Часть головоломки, ведущей к Глифу? Печать. Ловушка.

Я посмотрел на тёмный силуэт особняка. Он внезапно казался не спящим псом, а притаившимся пауком. И я уже чувствовал на своей коже липкие нити прошлого, что тянулись ко мне из его глубины.

Охота только началась. Но уже пахло не добычей. Пахло расплатой. И возможностью найти то, что искали все – Главный Глиф.

## ГЛАВА 5. ЦЕНА ОШИБКИ

Особняк поглотил меня, как вода поглощает камень. Движение было моей молитвой, тишина – причастием. Я миновал кухню, где храпел, развалясь на столе, толстый повар, и проскользнул в столовую. Воздух был густой от запаха дорогого вина и жареного мяса.

Я – призрак. Я – тень. Я – сама тишина, что шепчет в уши спящим. Мысленно я уже торжествовал. Эти богачи, эти Замогильные – они все думают, что их каменные стены и железные замки что-то значат. Они играют в свою игру богатства и власти, не понимая, что настоящая власть – это возможность взять любое их сокровище, пока они спят. А я – её воплощение.

Кабинет лорда Замогильного был следующим. Дубовая дверь поддалась моим отмычкам с тихим, почти ласковым щелчком. Я был внутри.

Комната была такой, какой и должна быть комната алчного аристократа: тёмное дерево, кожа, блеск золота на корешках книг, которые явно никогда не открывались. И в центре – пустой пьедестал из тёмного мрамора. На бархатной подушечке лежал лишь отпечаток камня.

Опала не было.

Что за чертовщина? Миг растерянности сменился холодной яростью. Меня опередили? Кто? Кто мог…

И тут я услышал голоса. Приглушённые, доносящиеся из-за потайной двери-стенки, что была приоткрыта на волосок. Я затаил дыхание, превратившись в слух.

– …МОЙ СОБСТВЕННЫЙ БРАТ… – это был не крик, а низкий, ядовитый, шипящий звук, полный абсолютной, леденящей кровь ненависти. Голос лорда Замогильного. – ДУМАЕТ, ЧТО МОЖЕТ ИГРАТЬ СО МНОЙ В ЭТИ ИГРЫ? ОН УКРАЛ НЕ ПРОСТО КАМЕНЬ. ОН УКРАЛ МОЁ ДОВЕРИЕ. МОЮ МИЛОСТЬ. ЭТО… НЕПРОСТИТЕЛЬНО.

– Милорд, он, несомненно, одумается… – заискивающе вторил ему другой, жидкий голос.

– ОДУМАЕТСЯ? – голос Замогильного стал тише, но от этого лишь страшнее. – Он уже сделал свой выбор. И я сделаю свой. Сигнал будет прежним. Когда факел у ворот погаснет – ты открываешь потайной ход. Мы навестим моего дорогого братца. И мы заберём не только опал. Мы заберём всё. А на утро его имя станет синонимом позора. Нищий вор, обокравший собственную семью. Поэтично, не правда ли?

– Но повар… он же…

– Повар получит свою долю и навсегда исчезнет в Каменном Мешке. Его жалкое существование – ничтожная плата за восстановление порядка.

Их тихий, похожий на шипение смешок заставил меня содрогнуться. Всё встало на свои места. Не я первый. Опал украл родной брат лорда. А сам Замогильный теперь собирался под прикрытием ночи устроить тотальный разгром, чтобы раз и навсегда утвердить свою власть в семье. Великолепно.

План изменился. Теперь нужно было идти не сюда, а к брату. И сделать это нужно было до полуночи, до сигнала с факелом.

Мысленный триумф ослепил меня. Я уже держал тот опал в воображении, парил над этими жалкими интриганами. И это стало роковой ошибкой.

Я сделал шаг назад, и старый пол скрипнул под моим весом.

В обычном состоянии я бы заметил эту половицу. Запомнил её. Обошёл бы, как десятки других скрипучих досок в этом доме. Моё внимание, всегда острое как бритва, было притуплено ядовитым нарциссизмом.

Тихий, древесный скрип прозвучал в гробовой тишине кабинета с оглушительной ясностью. Как щелчок взведённого курка. Воцарилась тишина.

И только тогда до меня дошло – голоса за дверью смолкли!

Я замер, превратившись в статую. Сердце заколотилось где-то в горле. Глупость. Непростительная, детская глупость.

Дверь распахнулась. На пороге возникла фигура лорда Замогильного. Он не был багровым от ярости. Его лицо было бледным, как мрамор, и абсолютно неподвижным. Только глаза горели холодным, мертвенным огнём. Он медленно обвёл взглядом комнату, остановившись на злополучной царапине на глобусе, а затем на мне.

– Кажется, у нас завёлся грызун, Арто, – его голос был тихим, почти ласковым, и от этого мурашки побежали по спине. – И какой же невоспитанный. Является без приглашения и портит антиквариат.

Из коридора, ведомые его спокойным тоном, послышались тяжёлые, уверенные шаги. В дверном проёме возникла мощная фигура стражника с обнажённой алебардой. Его взгляд, уже трезвый и профессиональный, метнулся по комнате и…

Уперся прямо в меня.

Всё замерло. Его глаза встретились с моими. В них не было ни пьяного тумана, ни удивления. Лишь холодная готовность выполнить приказ.

Лорд Замогильный медленно улыбнулся. Это была самая неприятная улыбка, что я видел в своей жизни.

– Возьмите его. Живым. Мне интересно, что он знает о визитах моего брата.

## ГЛАВА 6. ПЕРВАЯ ПРОБА ПЕРА

Взгляд стражника был тупым и злым. Его пальцы сжали древко алебарды. Из горла вырвался хриплый крик, который должен был поднять на ноги весь особняк.

Мысль пронеслась быстрее, чем свист клинка: Дубинка слишком медленна. Кинжал – слишком шумно. Стрелы – нет времени.

Я рванулся в сторону, к окну. Алебарда со свистом рассекла воздух у моего уха и вонзилась в дубовую дверь, вырвав щепки.

Замогильный отступил вглубь комнаты, его бледное лицо исказила та же мертвенная улыбка. Его глаза блестели не страхом, а диким, хищным азартом.

Я отскакивал от ударов, чувствуя, как тяжелое дыхание стражника опаляет лицо. Где-то вдали залаяли псы. Послышался грохот закрывающихся ставен и скрежет запоров. Ловушка захлопывалась.

Я сделал отчаянный выпад, подсек стражника, и он, рухнув, увлек за собой столик с дорогим фарфором. Грохот битой посуды на секунду оглушил всех.

Этой секунды мне хватило. Моя рука рванулась не к раме, а в складку плаща. Пальцы нащупали холодный, обточенный стеклянный шарик. Моя единственная, последняя надежда. «Слеза Феникса». Фосфорная бомбочка. Я всегда надеялся только на тишину и тень, но идиотские мысли о неприятностях сегодняшнего вечера заставили меня прихватить её на всякий случай. Этот случай настал.

Я резко отвернулся, зажмурился и швырнул шарик на паркет между собой и лордом. Он разбился с тихим, почти нежным хрустом.

И тут же мир взорвался в ослепительно-белом огне, который я всё равно увидел сквозь сомкнутые веки. Резкий, режущий болью свет. Оглушительный, шипящий звук выжег все другие шумы – и мой собственный стон, и яростный вопль Замогильного, и слепое, бешеное рычание стражника. На миг воцарилась идеальная, оглушительная тишина.

Но я знал, на что иду. Я был готов. Я не видел. Я не слышал. Я лишь чувствовал жар на лице и действовал на чистой мышечной памяти. Я развернулся и бросился к окну, к тому самому большому витражному окну, в которое пять минут назад любовался своим отражением.

Я не стал искать защелку. Не было времени. Я сгруппировался, поднял руку, защищая лицо тканью рукава, и прыгнул навстречу стеклу.

Удар был оглушительным. Мир взорвался тысячей осколков. Они впились в руку, в плечо, заскрежетали по коже. Холодный ночной воздух ударил в лицо, смешавшись с адской болью. Я кувыркнулся в пустоте, пролетел несколько футов и с глухим стуком приземлился на мягкую, влажную землю клумбы.

Сзади, из освещённого проёма окна, повалил едкий белый дым и донесся нечеловеческий, полный ярости и боли рёв лорда Замогильного.

Я не помнил, как вскочил. Ноги сами понесли меня вперед, через сад, к высокой ограде. Адреналин заглушал боль, превращая её в далекий фоновый гул. Я перелетел через забор, зацепившись плащом за наконечник, с грохотом сорвал его и рухнул в грязную, вонючую лужу на другой стороне.

И я бежал. Бежал, не разбирая дороги, прижимаясь к стенам, сердце колотилось как бешеное. Я был жив. Цел. Но я провалился. Провалился из-за собственной небрежности. Из-за того, что позволил жадности и самомнению затмить осторожность.

Город встретил меня спящими переулками. Из темноты внезапно возникла пара пьяных гуляк. Увидев мою чёрную, стремительную тень, несущуюся на них с развевающимся плащом и, вероятно, с лицом, искажённым болью и яростью, они с испуганными вскриками шарахнулись в сторону, прижавшись к стене. Я пронесся мимо, не оборачиваясь, оставив их перепуганные возгласы позади. Я был не вором. Я был пугалом, чёрным призраком, несущимся по ночному городу и сеющим панику.

Я свернул в узкую, мёртвую щель между двумя складами, заваленную гнилыми ящиками. Только тут, в абсолютной темноте, я остановился, прислонился к холодному, шершавому камню и попытался перевести дух. Воздух обжигал лёгкие. По руке струилась тёплая кровь, смешиваясь с грязью и потом.

И в этот миг, когда текла кровь, а в ушах звенело от адреналина, память, острая и безжалостная, вонзилась в висок. Она утащила меня на несколько лет назад, в то самое место, откуда я сбежал, – в сердце цитадели Служителей Безмолвия.


Мне тогда было двенадцать. Я уже освоился среди немых арок и уставших от времени свитков. Я выучил правила, познал дисциплину, научился читать Письмена Теней. Но внутри всё ещё жил тот голодный щенок из Каменного Мешка, который верил, что всё вокруг можно утащить, если хорошо постараться.

В Зале Безмолвного Созерцания хранилась реликвия – Хрусталь Мигов. Говорили, если прикоснуться к нему, можно увидеть всплеск возможных будущих. Не настоящее гадание, а лишь намёк, туманный сон. Он лежал на бархатной подушке под стеклянным колпаком. И он манил меня. Не своей ценностью. Своей запретностью.

План был безупречен. Ночью, во время смены караула, когда даже тени засыпают. Я прополз по вентиляционной шахте, чьи заслонки я подпилил за неделю до этого. Я знал ритм патрулей, знал, куда падает свет от вечных факелов. Я был тенью, я был ветерком.

Колпак не был запечатан. Глупость. Самоуверенность. Я с лёгкостью сдвинул его, и мои пальцы потянулись к холодному, переливающемуся кристаллу. Сердце пело. Я обвёл их всех вокруг пальца! Я, уличный сорванец, смог обмануть саму цитадель Служителей!

Я прикоснулся к кристаллу. И в тот же миг из глубины зала раздался тихий, спокойный голос.

– И что ты увидел, мальчик мой?

Я обернулся, сердце упало в сапоги. В арочном проёме стоял Силуан. Он не выглядел ни злым, ни удивлённым. Он смотрел на меня с бесконечной, всепонимающей усталостью, как смотрят на ребёнка, в сотый раз наступающего на одни и те же грабли.

– Я… я просто хотел посмотреть, – выдавил я, чувствуя, как горит лицо.

– Нет, – он мягко, но неумолимо покачал головой. – Ты хотел взять. Потому что не можешь иначе. Потому что для тебя весь мир – это вещь, которую можно утащить в свою норку. Ты смотришь на Хрусталь Мигов и видишь не знания, а добычу. Ты слушаешь тишину нашего Зала и слышишь не мудрость веков, а слабость охраны. Ты не украл вещь. Ты продемонстрировал глубочайшее неуважение – к знанию, к традиции и к нам.

Он подошёл ко мне и взял кристалл из моих оцепеневших пальцев. Его прикосновение было ледяным.

Он не наказал меня телесно. Не запер в келье. Его наказание было хуже. Чистить его, переписывать свитки о нём, сидеть в Зале и «созерцать» свой провал. Это был месяц жгучего унижения. Каждый взгляд другого Служителя казался мне укором. Я понял главное: здесь тебя наказывают не болью. Тебя заставляют смотреть на последствия своих поступков. Это в тысячу раз больнее.

В последний день он сказал: «Запомни это чувство самонадеянности. Эту веру в то, что тебе всё сойдет с рук. Это единственное, что однажды встанет между тобой и гибелью. Если, конечно, ты его не проигнорируешь, как и всё остальное».


Я сбросил оцепенение. Память отступила, оставив во рту знакомый привкус пыли, крови и горечи. Я бежал, но теперь уже не слепо.

Слова Силуана висели в воздухе: «Твоя природа. И твоя самонадеянность».

И тут до меня дошло. Провал у Замогильного и провал в цитадели – это одно и то же. Одна и та же ошибка. Самонадеянность. Вера в то, что я умнее всех. Что правила для других, но не для меня.

Тогда меня спасло лишь то, что я был ребёнком и моим судьёй был Силуан. Теперь моим судьёй был Замогильный. И его приговор был бы куда менее милосердным.

Я не чувствовал стыда. Я чувствовал холодную, чистую ярость на самого себя. Урок, который я не усвоил тогда, жизнь преподала мне сейчас. И на этот раз я его выучу.

Я выбрался из щели, прислушиваясь к топоту погони, которая пронеслась мимо по соседней улице.

Охота только начиналась. Но теперь я знал, с кем буду иметь дело в первую очередь. С самим собой.

## ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 7. ПРОТОКОЛ ВЕРБОВКИ

Воздух в «Гнилом Якоре» был густой, как бульон из старой кожи и прокисших надежд. Пахло забродившим винным камнем, влажным деревом и пылью, что впитала все запахи за последнюю сотню зим. Я сидел в дальней кабинке, ворошил пальцами липкую поверхность стола и ждал. Каждый вздох отдавался в ребрах глухой болью – прощальный привет стражника. Я сжал кружку так, что костяшки побелели, пытаясь выдавить из себя унижение. Провал. Чистый, оглушительный провал.

Я не видел, как он вошел. Просто воздух на противоположной стороне стола сгустился и похолодел, и вот он уже сидел там, вплетенный в тень колонны. Силуан. Его плащ был цвета мокрого камня, лицо – высеченное из старого дерева.

– Жив, – констатировал он. Его голос был плоским, как точильный камень.

– Пока что, – я отхлебнул из кружки. Бурда была горькой, как и всё в этот вечер. – Твой заказ провалился. Опал у того торгаша. А я… меня чуть не скормили кладбищу.

Он молча кивнул, будто так и должно было быть. Его спокойствие обжигало хуже крика.

– Это был тест? – спросил я, и голос прозвучал хриплее, чем хотелось. – Твой очередной урок-проверка?

– Не мой, – поправил он тихо. Его пальцы сложились в замок на столе. – Нас проверяли. И мы провалились.

– Внутренние разборки Служителей? – я выдавил, чувствуя, как ярость поднимается к горлу. – Вы будете драться за кости, а меня разорвут псы? Замечательный план! Я в восторге!

– Псов прикормили специально, чтобы найти слабых, – его взгляд стал тяжелее. – Тебя втянули в игру, мальчик мой. Помощью или против воли – неважно. Теперь ты на доске. Опал был лишь разминкой. Приманкой. Теперь они идут за настоящей добычей. И она лежит в том же логове.

– И что? Бежать спасать ваш прогнивший орден?

– Орден? Нет. Спасать свою шкуру. Если они возьмут первый Ключ, твой Город, вся эта гнилая конструкция из камня и отбросов, рухнет. И тебя придавит в первых рядах. Ты для них мусор. Расходный материал. Как и я.

Он сделал паузу, дав мне прочувствовать вес этих слов. Не угрозу апокалипсиса, а личное оскорбление.

– Мне плевать, – соврал я.

– Врешь, – Силуан покачал головой. – Ты зол. Унижен. Ты хочешь доказать им, и прежде всего себе, что ты не пешка. Что ты лучший в этом проклятом городе.

Он попал в цель. Точнее некуда.

– Ко всему прочему, – он продолжил, смягчив голос, – я знаю, что тебя гложет. Знаю, почему ты слышишь шепот камней. Сделаешь это – получишь ответы. Не все. Но первые.

Тишина повисла между нами, густая и тягучая. Он играл на самой старой, самой глубокой ноте.

– Половина от того, что дадут у Слепого, – выдавил я. – И ответы. После.

– После, – согласился он.

Я поднялся, поставил кружку ровно, аккуратно. Боль в боку притупилась, ее вытеснила знакомая жажда. Охоты. И мести.

– Ладно. Я сделаю это.

Я вышел из «Гнилого Якоря», не оглядываясь. В голове уже строился план. Особняк. Охрана. Подступы. «Сердце Древа».

А еще… еще там был тот самый опал. Лежал на бархате, словно ни в чем не бывало. Безделушка. Причина всего этого ада.

Рациональная часть мозга, вышколенная годами выживания, тут же подняла бунт. Оставь. Бери главное и уходи. Риск без смысла. Глупость.

Но под спудом логики копошилось другое. Не бравада. Не желание доказать. Тот самый глухой, старый голод, который Силуан тронул своим ядовитым обещанием ответов. Голод, который требовал свою цену здесь и сейчас. Не потом, не когда-то.

Этот камень был началом и концом всей этой истории. Моим личным провалом. Забрав его, я не просто крал безделушку – я замыкал круг. Сводил счёт. Это был мой трофей. Плата за пережитый ад.

А ещё… ещё старик Кошерд, мой скупщик, всегда интересовался такими диковинками. Говорил, что у них странная история. И старик знает о странностях больше, чем показывает. Возможно, цена за этот камень окажется куда выше, чем просто монеты. Возможно, он купит мне немного тех самых ответов, что пообещал Силуан.

Сперва – артефакт для старика. Затем… быстрый заход. Не потому что могу. Потому что должен. Потому что это – единственная вещь в этом особняке, которая по-настоящему моя.

Настоящий профессионал так не поступает. Но я уже давно не просто профессионал. Я был голоден.

А голод – лучший повар для приготовления оправданий. И самый веский довод против здравого смысла.

Это будет не просто работа. Это будет закрытие счёта.

## ГЛАВА 8. ПРОТОКОЛ ПРОНИКНОВЕНИЯ

Перебежки от «Гнилого Якоря» до фешенебельного квартала были адским марафоном по леденящим кровь крышам. Каждый прыжок через проулок, каждый скользящий шаг по мокрой черепице отдавался в боку тупой, навязчивой болью – старая подружка-алебарда напоминала о себе. Я глушил её чётким, как часовой механизм, мысленным повторением плана: факел, сигнал, повар, дверь… План был прост. А значит, обязательно пойдёт наперекосяк.

На мгновение прижавшись к трубе, я нащупал колчан. Под пальцами угадывались жалкие остатки былого арсенала: пара стрел, выживших после того проклятого особняка. Но одна из них – с толстостенной стеклянной капсулой – была именно тем, что нужно. Хватит одной капли, чтобы утопить солнце в стакане. Хватит и этой одной стрелы, чтобы утопить факел.

Тьма в переулке была густой, как деготь. Я прицелился, ощущая гладкую шелковую нить тетивы. Водяная стрела – тихий шелест, хруст стекла, и факел у ворот захлебнулся, плюнув в лицо ночи клубами шипящего пара. Сигнал подан. Теперь – ждать.

Из щели в стене, там, где камень притворялся монолитом, послышался скрежет железа. Калитка отъехала, выплюнув в ночь прямоугольник тусклого света и волну запахов: пережаренного лука, жира и едкого, животного страха.

– Быстро! Пока старший ключник не вернулся с обхода!..

Голос захлебнулся, увидев меня. Не лорда Замогильного, не его доверенного слугу – тень в потертом плаще. Повар. Толстый, запыхавшийся, с глазами, полными такого ужаса, что его можно было резать ножом.

Я шагнул вперёд, движением резким и чуть скованным – старая травма, полученная в схватке с охранником Замогильного, тут же отозвалась колющей болью в ребре. Глубокий вдох дался с трудом, но я подавил его, вдавил повара в сырую стену подвала уже не силой – одним холодом взгляда

– Тихо. – Одно слово, обездвижившее его вернее кандалов. – Ты увидел сквозняк. Понял?

Он закивал, заморгав часто-часто. Я отпустил его, и он отшатнулся, судорожно вытирая фартуком лицо. Я скользнул внутрь, оставив его трястись в его страхе. Дверь закрылась за моей спиной с тихим щелчком.

Воздух внизу был спертым и тяжелым. Пахло землей, моющими средствами и затхлостью – запах служб, которые должны быть невидимыми. Я замер, давая глазам привыкнуть к полумраку, кожаными подушечками пальцев читая шероховатость камня на стене. Тишина. Выждать. Послушать. Сердце отбивало дробь. Ровно, мерно. Стук голодного зверя в клетке грудной.

Я двинулся наверх. В жилые этажи.

Дом обнял меня новыми запахами. Вощеное дерево. Пыль на портретах предков. Кисловатый аромат дорогого портвейна. Деньги. Они всегда так пахнут – стараясь скрыть свою вонь под слоями мишуры. Фальшивый аромат. Я знал запах настоящих денег – пот, кровь и страх.

Я стал призраком. Тенью.

Мои глаза, привыкшие к нищете Нижнего Яруса, с презрением цеплялись за безвкусицу: позолоту на рамах, кричащий бархат, самодовольные рожи бюстов. Пальцы сами потянулись к дурацкой табакерке. Привычка. Я отдернул руку, будто обжегся. Память о слепящей вспышке «Слезы Феникса» и яростном рыке Замогильного была свежа. Нет. Не сегодня. Сегодня я не вор. Сегодня я – что-то другое.

Лестница на второй этаж скрипнула под ногой, и я замер, вжавшись в стену. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, послышались приглушенные голоса служанок. Я не слышал слов, только интонацию – испуганную, поспешную. «…зеленые… опять здесь… в Западном крыле…» Лесовики. Значит, Силуан не соврал.

Планов этого особняка у меня не было, но все дома здешней пресыщенной аристократии строились по одному шаблону: показная роскошь на виду и все настоящие секреты – подальше от посторонних глаз. Кабинет хозяина нашелся легко – самая большая дверь на втором этаже, щедро украшенная дубом и позолотой, с накладными замками. Я прикоснулся к холодной латуни ручки. Механизм щелкнул с почти неслышным звуком – детская забава после решеток Кремнепада.

Комната встретила меня запахом дорогой кожи, сухой бумаги и… одиночества. Большой, пустой кабинет. Лунный свет падал из высокого окна, выхватывая из мрака массивный стол.

И на нем. Опал.

Он лежал среди разбросанных бумаг, как ни в чем не бывало. Холодный, остекленевший взгляд, смотрящий в потолок. Безделушка. Стекляшка. Из-за которой меня чуть не перемололи в жерновах городской стражи.

Я подошел, взял его. Гладкий, холодный, бесполезный камешек. В груди что-то едко сжалось – не триумф, не месть. Горькая, ядовитая насмешка. Вот оно, сокровище, ради которого я чуть не сложил голову.

Я сжал кулак, ощущая, как острый край впивается в кожу. Счет был закрыт. Кровью и потом, но закрыт. Дело о позорном провале было завершено. Пора было уходить из комнаты.

Но я не ушел. Потому что почувствовал другое.

Не звук. Не запах. Другое. Сначала – едва уловимая вибрация в костях, словно где-то глубоко под домом проехал тяжелый воз. Потом – тихий, настойчивый зов. Не в ушах. В крови. Тоскливый, пульсирующий, полный боли. Он исходил от стены за портретом самого хозяина – упитанного мужчины с лицом, на котором застыла вечная гримаса самодовольства.

Я отодвинул тяжелую раму. За ней была не стена. За ней была… стена из сплетенных корней и темного дерева, грубая, живая, дышащая. Воздух вокруг нее гудел, пахнул хвоей, прелью и чем-то металлическим – страхом и болью.

Я прикоснулся к шершавой поверхности. И ко мне хлынуло воспоминание этой стены.

Топор. Острый, холодный укус стали в бок. Грохот. Тьма. Тихий, протяжный вопль земли, на которую я падаю.

Боль. Чужая, древняя, нечеловеческая.

Я отдернул руку, как от огня. Сердце Древа было здесь. За этой дверью.

Мой внутренний взор привычно пробежался по арсеналу. Огненная стрела? Сожжет эту скорбную плоть дотла, поднимет на ноги весь квартал. Водяная? Усмирит ненадолго, но это как плевать на лесной пожар. «Слеза Феникса» – слишком громко, слишком грубо, на крайний случай.

Этот вызов требовал не грубой силы. Точности. Изящества. Умения слышать тишину и боль.

Я замер у двери, слушая её зов. Он был полон боли. И обещания ответов.

Охота продолжалась.

## ГЛАВА 9. ПРОНИКНОВЕНИЕ

Боль. Она всегда была моим самым верным компасом. Не та, что причиняли мне – к той я давно привык. Та, что я слышал. Чужая. Она говорила на языке куда более честном, чем слова. И сейчас эта дверь из сплетенных страданий кричала на самом своем дне тихим, прерывистым стоном – тем самым, что выдает сломанный замок, треснувшую душу.

Грубая сила здесь была бы молитвой Молотоборцев – глупой и прямолинейной. Это был узор, ковер, сплетенный из нитей агонии. И чтобы его распустить, нужно было найти кончик. Самую слабую нить.

Я снова прижал ладонь к шершавой поверхности. Снова – удар топора, обжигающий холод смерти, вопль земли. Я впустил его в себя, позволил этой древней боли пройти насквозь, как игле. За ней – другая. Более свежая, острее. Отчаянный шепот мужчины… брата Замогильного. Мольба, обращенная к темным, древесным силам, пахнущим прелью и стариной. Лесовикам. Он просил, умолял, покупал. Ценой, которая пахла медяками и кровью.

И за этим – она. Тоненькая, как паутинка, ниточка. Ее боль была тихой и бесконечной, как падение пера в глубокий колодец. Антея.

Ее жизнь была той самой щелью в двери. Ключом, который не ломает, а просит позволения.

Я сконцентрировался на этой нити, на этом тихом, угасающем биении. Я не стал ее утешать – я стал ее отражать. Я позволил собственной пустоте, тому холодному голоду, что глодал меня изнутри, зазвучать в унисон с ее угасанием. Я не притворялся спасителем. Я был таким же, как она – изгоем, запертым в собственной гниющей оболочке, жаждущим тишины.

Дверь вздохнула.

Корни с тихим, слизистым шепотом поползли в стороны, образуя проход, обжигающе влажный и тесный. Он пах не землей, а болью. Разложившейся надеждой.

Я проскользнул внутрь.

Комната была маленькой, круглой, как кокон. Воздух густой, сладковатый и тяжелый – дышалось так, словно легкие наполнялись не воздухом, настоем на умирающих цветах. В центре, на пьедестале из переплетенных корней, пульсировало Сердце Древа. Оно было похоже на окаменевшее сердце какого-то гигантского зверя, пронизанное прожилками холодного, изумрудного света. Билось медленно, лениво, и с каждым ударом свет гас, чтобы через мгновение вспыхнуть вновь.

А у его основания, в кресле, сплетенном из живых, темных ветвей, сидела она.

Антея.

Кожа – пергамент, натянутый на хрупкие кости. Глаза закрыты. Длинные, почти белые волосы сливались с древесными волокнами, что оплетали ее руки, ноги, шею, тонкими, почти невесомыми усиками, вплетаясь в нее и питаясь ее угасанием. Она не дышала. Она просто была. Сосуд. Горючее.

Воздух звенел от ее боли. Пронзительно, как стекло по зубам. Слушать это было хуже, чем двигать ржавой пилой по кости.

«Возьми его, и она умрет», – прошептал во мне голос, холодный и четкий, голос выживания. Голос Ворона. – «Она и так почти мертва. Ты лишь ускоришь неизбежное. Сделаешь милость».

Я сделал шаг к пьедесталу. Пол под ногами был мягким, живым.

«Силуан не говорил о ней. Ему нужен артефакт. Только артефакт. Она – побочный эффект, статистика».

Еще шаг. Зеленая пульсация Сердца отбрасывала на стены прыгающие тени. Они изгибались, как когти.

«Ты чего ждал? Нежности? Благословения? Ты – вор. Твоя добыча ждет. Бери и уходи».

Я протянул руку к холодному, вибрирующему камню. Пальцы уже почти коснулись шершавой поверхности…

И она открыла глаза.

Они были нечеловечески зелеными, точно такими же, как свет Сердца. В них не было страха. Не было вопроса. Только глубокая, бездонная усталость и тихое, безмолвное понимание. Она не смотрела на меня. Она смотрела сквозь меня. В бесконечность, в которую уже почти шагнула.

Ее губы дрогнули. Шепот был тише шелеста листьев, но я его услышал. Не ушами. Костями.

«…отпусти…»

Это был не крик о пощаде. Это была просьба. Мольба того, кто устал держаться.

«Сделай милость, – подсказал холодный голос выживания. Она уже мертва. Ты лишь включишь свет в пустой комнате.»

Моя рука сама потянулась к Сердцу. Взять его – было бы просто. Правильно. По-воровски чисто.

Но я не мог.

Не потому что жалко. Из жалости здесь никто ничего не делает. Жалость – для сытых и теплых.

Я смотрел на нее, вплетенную в дерево, и видел не несчастную девушку. Я видел клетку. Такую же, как моя. Ее приковал сюда отец, пытавшийся обмануть смерть. Меня – мой голод и ярость. Разные цепи, но один замок. Система. Та самая, что считает нас расходным материалом, пешками в своей вечной игре.

И моя ярость, та самая, что глодала меня изнутри, внезапно нашла новый выход. Не украсть. Не играть по их правилам. Сломать.

Убить ее – значит признать их право распоряжаться ее жизнью. Выполнить их план. Стать последним винтиком в их механизме.

А вот освободить… Это уже не воровство. Это – диверсия. Это значит ограбить их всех разом. У Замогильного – украсть дочь-символ. У лесовиков – украсть Бога. У Силуана – украсть чистоту его хитрого плана. Это не благодеяние. Это – акт вандализма против всей их прогнившей системы.

Самый циничный и личный в моей жизни.

И от этой мысли что-то едко и сладко зажглось внутри. Не благородство. Злорадство. Да, именно. «Нате вам, ублюдки. Ваш план «Б? Сломан!».

Но я слышал не только слова. Я слышал ту самую нить, что провела меня сюда…

Моя рука дрогнула и сжалась в кулак. Я отвел взгляд от ее бездонных глаз и снова посмотрел на Сердце. Не как на артефакт. Не как на добычу. Как на замок. Замок на ее клетке.

Мне был нужен не камень. Мне была нужна связь.

Я схватился не за Сердце. Я вцепился пальцами в тонкие, почти невесомые древесные усики, что связывали его с девушкой. Они были живыми, они были частью чары.

И я позволил всему голоду, всей своей боли, всей той тьме, что я годами копил в себе, хлынуть наружу. Не для того, чтобы забрать. Чтобы разорвать.

Комната взревела.

Свет Сердца Древа вспыхнул ослепительно-ярко, бело-зеленым, обжигающим взрывом. Антея вскрикнула – коротко, хрипло, впервые за долгие годы издав звук, полный настоящей, живой муки. Корни взметнулись, как бичи, хлеща по стенам, по мне, по воздуху. Глухой гул наполнил голову, сдавил виски.

Я не отпускал. Я впивался в эту связь, рвал ее, впиваясь в память дерева, в боль земли, в отчаяние отца, в тихий ужас дочери. Я вбирал это все в себя, эту гремучую смесь, чувствуя, как трещат швы моей собственной души.

С хрустом, который отдался во всем теле, усики лопнули.

Свет погас. Полностью. Абсолютно. На одно слепящее мгновение воцарилась тишина.

Потом слабый, прерывистый вздох.

Я открыл глаза. Сердце Древа лежало у моих ног – темный, безжизненный кусок окаменевшего дерева. Теперь просто артефакт. Просто добыча.

В кресле Антея медленно, как будто скрипуче, выдохнула последнюю каплю воздуха из своих легких. И замерла. На ее лице не было муки. Только облегчение. Пустота. Мир.

Стена из корней агонизировала. Дерево сжалось в последнем, судорожном спазме умирающей магии – и щель захлопнулась, наглухо, с тихим стоном трущейся древесины. Отрезав меня от мира. Заперев в склепе с моим «актом вандализма» и его прямым результатом.

Где-то внизу, в особняке, поднялась тревога. Приглушенный крик. Глухой топот сапог по мрамору.

Они уже знали.

Я наклонился, поднял Сердце. Оно было холодным и мертвым. И очень тяжелым.

Охота завершилась. Начиналось бегство.

## ГЛАВА 10. ПОБЕГ ПО ПРАВИЛАМ ВОЙНЫ

Тяжёлое, безжизненное Сердце Древа в котомке било меня по спине с каждым шагом, словно пытаясь вырваться обратно. Оно было моей добычей. Моим проклятием. И теперь – моей самой большой проблемой.

Я замер у двери, прислушиваясь. Замок щёлкнул, но не с той стороны. Снаружи.

Щелчок. Скрип.

Дверь из сплетённых корней, ещё секунду назад бывшая непробиваемой стеной, с тихим стоном подалась. Её магия умерла вместе с девушкой, оставив после себя лишь судорожный спазм агонии.

На пороге стоял он. Брат Замогильного. Его лицо, обычно холодное и надменное, было серым от предчувствия. Его взгляд скользнул по мне, по пустой нише, где пульсировало Сердце, и упал на кресло. На хрупкую, бездыханную фигуру его дочери.

Тишина.

Она длилась всего одно сердцебиение. Ровно столько, чтобы его мозг осознал то, что видели его глаза.

И потом всё оборвалось.

Его крик не был человеческим. Это был рёв раненого зверя, полный такой вселенской, невыносимой боли и ярости, что воздух в комнате задрожал. Он не смотрел на меня. Он смотрел на неё. А потом его взгляд, остекленевший от горя, поднялся на меня.

– Убейте его, – его голос был хриплым шёпотом, но он нёсся по коридорам, как удар хлыста. – РАЗОРВИТЕ ЕГО НА КУСКИ!

Это был сигнал. Из-за его спины в дверь хлынули стражи. И не только они. Из теней за спинами стражников выползли другие фигуры. Высокие, сухопарые, одетые в сплетённую из коры и кожи броню. Лесовики. Их лица были разукрашены охрой в узоры сучьев и спящих глаз. Их глаза – те самые глаза – пылали холодной древней ненавистью. Для них я был не просто вором. Я был осквернителем. Тем, кто похитил их бога.

«Прекрасно. Просто замечательно. Опять. Из тихого воришки я окончательно превращаюсь в уличного головореза. Может, мне сразу начать ломать двери плечом и орать боевой клич?» – ярость пульсировала в висках, холодная и острая. Но под ней – леденящая ясность. Выбора не было.

Первый стражник, воодушевлённый яростью хозяина, ринулся на меня с мечом. Я не стал ждать. Дубинка. Моя верная, простая, не магическая дубинка со свистом рассекла воздух и нашла его висок. Он рухнул, словно мешок с костями, преградив путь другим.

Это было всё, что мне было нужно. Мгновение задержки.

Я рванулся не к главному выходу, а к большому арочному окну в глубине комнаты. Из толпы преследователей поднялся посох, увенчанный скрученными корнями. Лесовик-шаман. Воздух затрепетал и загудел, запахло гниющим буреломом и озоном.

Я не видел полёт зелёного сгустка энергии. Я почувствовал его – волну сковывающего холода и чистой ненависти. Рванулся вбок. Магический заряд прожёг край моего плаща, и ткань не сгорела, а почернела и рассыпалась в труху, пахнущую прахом.

«Вот черт. Магия. Я ненавижу магию».

Мой лук был уже в руках. Не чтобы убить шамана – его уже прикрыли двое его сородичей с топорами из тёмного дерева и обсидиана. Шумовая стрела. Я послал её в дальний угол зала, за спины набегающей толпе. Стеклянная погремушка с треском разбилась о каменную статую, заливая пространство на секунду хаотичным, грохочущим эхом.

Стражи среагировали мгновенно – они развернулись на звук. Даже лесовики на мгновение дрогнули.

Мгновения мне хватило. Я подбежал к окну, отщёлкнул старую, проржавевшую защёлку и выбил раму плечом. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и влажный. Позади – рёв брата Замогильного, шелестящий щебет лесовиков, топот сапог.

Внизу – в трёх этажах подо мной – брусчатка двора. Прямо передо мной – узкий декоративный карниз. Узкий, покрытый скользким мхом.

Безумие.

Я вылез, прижавшись спиной к холодному камню, и начал боком, мелкими шажками, двигаться вдоль стены. Ветер рвал за полы плаща. Снизу послышался крик: «На карнизе! Он на карнизе!»

Свист. Но не стрелы. Из окна, которое я только что покинул, вылетело нечто вроде живого узла из колючих лоз. Оно пролетело в сантиметре от моего лица и впилось в стену, оставив на камне тлеть полосу смолы. Магия Лесовиков. Они не стали бы стрелять – они боялись повредить Сердце в моей котомке. Они хотели взять меня живьём. Чтобы сделать то, что они делают с осквернителями.

Я заставил себя ускориться, почти побежал по этому проклятому каменному уступу, чувствуя, как каждый неверный шаг отзывается в боку тупым, рвущим болью. Баланс изменился, я стал неуклюжим, опасным для самого себя. Впереди – водосточная труба, массивная, чугунная, но древняя. Собрав волю в кулак, я оттолкнулся от карниза – и пролетевшая полтора метра пустоты показалась вечностью. Удар о трубу отозвался в ребрах огненным взрывом. Я едва удержался, пальцы судорожно впились в ржавый металл, скользя по нему. Металл заскрипел, подался, но выдержал. Я стал спускаться, почти не цепляясь ногами, больше падая, обжигая ладони о ржавый металл, игнорируя тошнотворную волну боли, накатывавшую с каждым движением.

Ещё одна колючая лоза впилась в трубу рядом, обдав лицо едким дымом.

Больше я не мог держаться. Сорвавшись, я полетел вниз. Мир превратился в ослепительную полосу света и тени. Мне не хватило сил сгруппироваться – я ударился о груду мокрых мешков с мусором всем весом, наотмашь. Что-то хрустнуло в плече с отвратительным, глухим звуком. Воздух вырвался из легких с хриплым стоном, мир уплыл в багровый туман, пронзенный острой, рвущей болью в боку и плече. От удара моя котомка расстегнулась, а поясная сумка отлетела в сторону. Содержимое – различные виды стрел – с тихим шелестом рассыпалось по грязи. Что-то звякнуло, что-то безнадёжно утонуло в чернозёме. Подбирать не было ни секунды, ни сил. Весь мой арсенал, вся моя подготовка – остались там, под кустами роз.

Я лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как знакомое, ненавистное жало впивается глубоко в бок, туда, где когда-то угодила алебарда, а новая, свежая агония пылала в правом плече. Вывих. Или перелом. Идиот. Самый настоящий идиот. Но я был жив. Черт возьми, я был на земле. Ценой, которая будет долго напоминать о себе.

С трудом подняв голову, я увидел, как из боковой калитки на меня уже бежали двое стражников. А сверху, из окна, свешивались тёмные фигуры лесовиков, готовые спуститься по стене, как пауки. Адреналин перебил боль – инстинкт выживания заставил меня подняться.

Время грубых решений.

Я выкатился из кучи, на ходу выхватывая лук. Обычная стрела. Не чтобы убить. Чтобы снять с дистанции. Я выстрелил почти не целясь. Стрела впилась первому стражнику в бедро. Он с криком рухнул, держась за рану. Второй замер – и этого мгновения хватило мне, чтобы подняться и броситься в узкий проулок между особняком и соседним зданием.

Тень. Мрак. Мои владения.

Я бежал, не оглядываясь, прижимаясь к стенам, прижимая больную руку к груди. Каждый толчок ноги о булыжник отдавался в боку тупым, рвущим ударом, а в плече вспыхивал новый огонь, заставляя стискивать зубы. Крики и странные, щёлкающие звуки погони позади постепенно стихали. Они не оставляли надежду, просто теряли мой след в лабиринте задворок.

Впереди – пожарная лестница, ведущая на крышу. Ржавая, но прочная. Я почти вполз на нее, хватая ртом воздух и чувствуя, как ребро пылает огнем. Взбираться пришлось медленнее, чем хотелось, переступая, а не перепрыгивая через ступеньки, оберегая бок. Даже сквозь адреналин я чувствовал, как ноет каждый мускул, горят легкие, а в боку пульсирует одна сплошная боль.

И вот он. Простор. Ветер. Тишина.

Я обернулся на мгновение. Особняк брата Замогильного стоял, освещённый факелами, как раненый зверь, вокруг которого суетятся муравьи. И что-то тёмное и быстрое карабкалось по его стенам. Лесовики не сдавались.

Но я был уже далеко. Я сорвал с головы капюшон, давая ветру остудить пылающее лицо. В котомке мертвым грузом било Сердце. Я его достал. Я выжил.

Где-то внизу, в городе, рыдал от безумия и горя человек, чью дочь я… освободил. А по крышам уже ползла тёмная, шелестящая месть, которой не было конца.

Спасибо, Силуан. Отличная миссия. Ничего, что меня чуть не убили, не превратили в удобрение и не списали в расход эти зеленые людишки.

Я глубоко вздохнул, заставляя дрожь в руках утихнуть. Адреналин отступал, оставляя после себя знакомую, ёмкую пустоту. И голод. Всегда голод.

Мои ноги сами понесли меня вперёд по верёвочным мосткам и скатам черепичных крыш. Это был тот самый танец с гравитацией, который я знал наизусть. Единственное, что никогда меня не предавало. Куда надёжнее людей и их пророчеств.

В кармане моей котомки, рядом с мёртвым грузом Сердца, лежал тот самый Опал. Бесполезный, глупый камушек, ради которого всё и началось. Мой личный трофей. Теперь он пах не победой, а горькой иронией. Самое время превратить его во что-то полезное. Во что-то съедобное и, может быть, пару бутылок дешёвого вина, чтобы стереть из памяти этот вечер.

Лавка у слепого Скупщика была как раз по пути. Старик всегда был на связи, всегда готов скупить краденое, не задавая лишних вопросов. Половина выручки Силуану… Непомерная цена за информацию, которая едва не стоила мне жизни. Горькая усмешка сама собой сорвалась с губ. Но договор есть договор. Чёрт с ним, сначала я получу своё, а там посмотрим.

Я свернул с высоких крыш на более пологие, спускаясь в сторону Тряпичного ряда, где вонь канализации смешивалась с запахом жареных каштанов и человеческой безысходности. Пора было возвращаться с небес на грешную землю. К моим правилам. К моей игре.

Я прыгнул на последний козырёк и спустился по водосточной трубе в грязный, тёмный переулок. Ветер донёс отдалённый, яростный щебет. Лесовики всё ещё искали. Но их бог был уже далеко.

Поправив плащ, я вышел на людную улицу и растворился в толпе, шагая в сторону лавки. Пора было заключать сделку.

## ГЛАВА 11. ШЁПОТ МИРА И ШУМ ЯРОСТИ

Город встретил меня своим привычным равнодушием. Влажный ветер гнал по мостовой обрывки афиш и шелуху от семечек, перемешанную с уличной грязью. Каждый шаг отдавался в боку тупым, нытьём, напоминая о падении с трубы и о том, что я уже далеко не так молод и неуязвим, как хотелось бы думать. Во рту стоял вкус крови – то ли прикусил щеку, то ли это просто привкус сегодняшнего дня. Ярость. Горькая, бесполезная ярость, которую не на кого выплеснуть.

Я шёл, не скрываясь, плащ был рваный и в подпалинах, на мне пахло дымом и смертью. Прохожие шарахались, чувствуя исходящий от меня животный жар злобы. И это лишь злило меня ещё сильнее.

Сжечь. Всех. До тла.

Мысль была детской, глупой, оттого ещё более сладкой. Рука сама потянулась к пустому колчану. Стрел не было. Нечем было даже погасить наглый, весело полыхающий фонарь на углу.

И тогда я увидел его. Толстого торговца в бархатном камзоле, который с самодовольным видом отсчитывал монеты из кошеля, хвастаясь перед своим приятелем. Его пальцы, унизанные перстнями, с любовью перебирали серебро.

Без мысли, без плана – чистое движение. Два шага, легкий толчок плечом в его соседа, якобы извиняясь за неловкость, и уже готовый кинжал в рукаве скользнул по ремню кошеля. Ещё мгновение – и тёплый, туго набитый мешочек исчез у меня в ладони, а я уже отошёл на несколько шагов, растворяясь в толпе.

Торговец орал что-то, хватаясь за пустой пояс. Его визгливый голос резал слух.

Шум.

И вдруг в голове всё перевернулось. Не здесь. Тогда. Воспоминание накрыло волной – не картинкой, а ощущением.

Прохлада каменных стен цитадели Служителей после уличной жары. Не уют, а чувство ловушки. Я, тощий пацан с ещё не зажившими после побега ссадинами, стоял посреди тренировочного зала, дрожа от унижения и гнева. Мои кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Они отобрали. Снова. Тот самый амулет, что я принёс с улицы, мою первую удачу. Не украли – «изъяли». Для моего же блага. Чтобы не марать душу.

– Верни! – моё эхо грубо било по сводам зала. – Это моё!

Силуан стоял неподвижно, наблюдая. Его лицо не выражало ни гнева, ни одобрения.

– Твоё? – его голос был тихим, но резал, как лезвие. – Вещь, украденная у другого? Ты называешь это своим?

– Я её добыл! Я её заработал! – я рванулся к нему, не для атаки, слепой от ярости, готовый толкать, бить, кусать эту каменную неподвижность.

Он не стал уворачиваться. Он просто принял мой удар, позволил моим слабым кулакам молоть воздух у его груди, пока я не выдохся, задыхаясь от злости и бессилия.

– Гнев – это огонь, – сказал он наконец, и в его голосе не было упрёка. Была констатация. – Он может осветить путь или спалить тебя изнутри. Ты чувствуешь жар в жилах? Слышишь стук в висках? Это не сила. Это шум. Ты оглох от собственной ярости и не слышишь, как мир шепчет тебе о сотне иных путей. Ты слышишь только себя. А этого никогда недостаточно.

– Они… они забрали моё! – я выдохнул, почти плача от ярости.

– Они забрали вещь, – поправил он холодно. – И показали тебе, что сила без контроля – ничто. Ты можешь потратить всю жизнь, чтобы отнимать. И всю жизнь будешь чувствовать себя так, как сейчас – обокраденным и униженным. Или можешь перестать шуметь. Услышать тишину. И найти силу, которую у тебя нельзя отнять.

Воспоминание отпустило так же внезапно, как и нахлынуло. Я стоял посреди улицы, сжимая в кармане сворованный кошелёк. Тот самый шум всё ещё стоял в ушах. Я горел. Я не слышал ничего, кроме собственного тяжёлого дыхания и стука крови в висках. Он пытался научить меня тишине. А я так и остался громким, уличным мальчишкой, который всего лишь наловчился красть тише.

Я продолжил путь, уже не замечая окружающих, но теперь спина почувствовала привычный холодок слежки. Только это был не одиночный взгляд. Это было ощущение, будто за мной наблюдает сам город. Деревянные ставни на окнах казались прищуренными глазами. Ворона на карнизе замерла, повернув голову именно в мою сторону. Воздух, пахнущий гниющими овощами, вдруг потянул сладковатым душком преющей листвы, хотя до ближайшего парка было полчаса ходу. Шёпот лесовиков, казалось, не просто висел в воздухе – он исходил из щелей в мостовой, из скрипа вывесок на ветру. Они не просто шли по моему следу. Они наполняли собой пространство, делая его своим.

Это ощущение, знакомое до боли, заставило меня двигаться быстрее, почти бежать через грязные переулки, пока внезапный порыв отвращения ко всему этому не заставил меня остановиться. Пальцы нащупали в кармане тёплый, отяжелевший от монет кошель. Украденный. Чужой. Ещё одно ничтожное доказательство моего мастерства, которое не приносило ничего, кроме пустоты. Та самая, что разъедала изнутри. Я так хотел доказать всем и вся, что я лучший вор этого проклятого города. А в итоге – я всего лишь лучшая пешка в чужих играх. Злость, внезапная и ослепляющая, ударила в виски. Не на них. На себя.

Рука сама выдернула кошелек – и я швырнул его в сточную канаву, в самую густую, вонючую жижу. Награбленное серебро с тихим, чавкающим плеском утонуло в грязи.

«Вот тебе, Город. Забирай своё. Всё равно оно ничего не стоит».

И на миг сквозь шум в собственной голове я услышал другой – тонкий, обиженный визг. Краткий всплеск чужой боли и потери, которую я причинил. Он тут же угас, задавленный тяжелой, равнодушной грязью.

От этого жеста не стало легче. Ярость никуда не ушла, она просто упёрлась в глухую стену, обратилась внутрь. А в котомке у меня за спиной, прижавшись к мёртвому грузу Сердца, леденящим холодком отдавался тот самый Опал. Каждый нерв чувствовал его чужеродное присутствие – навязчивое, неумолчное, словно упрёк. Он ныл тихой, настойчивой нотой, вопреки всем моим фантазиям о нём. Я так хотел его когда-то, как символ, как доказательство. А теперь эта глупая безделушка стала лишь очередным грузом, от которого я жаждал поскорее избавиться. Вырвать и вышвырнуть, как занозу, впившуюся в самое сердце былой обиды. Ещё одно напоминание, что все мои жесты бунта в итоге приводят к одному – к новой ноше на спине и горькому послевкусию. Он напоминал, что ни одна из этих вещей по-настоящему мне не принадлежит.

Я продолжил путь, уже не замечая окружающих. Моей единственной целью теперь была дверь в конце улицы. Низкая, покосившаяся, с вывеской в виде старого, слепого глаза. Лавка у слепого Скупщика.

Я дошёл. Остановился перед дверью. Дерево было шершавым, испещрённым зарубками и годами грязи. Я занёс руку, чтобы постучать. Сжать в кулак всю свою злость и выбить ею эту дверь.

И замер.

Потому что из глубины узкого, вонючего переулка сзади меня прозвучал голос. Тихий, плоский, без единой ноты приветствия.

– Неужели ты всё ещё шумишь, мальчик мой?

Я обернулся. Силуан стоял в тени, его плащ цвета мокрого камня сливался со стеной. Он смотрел на меня. И ждал.

## ГЛАВА 12. ХОЛОДНЫЙ РАСЧЁТ

Голос за спиной был не громким, но он прорезал городской шум и звон в моих ушах точнее любого клинка. Я обернулся. Силуан стоял в тени подворотни, его плащ цвета мокрого камня сливался с сырой кладкой. Он не выглядел триумфатором. Он выглядел… уставшим. Такого я у него ещё не видел.

– Неужели ты всё ещё шумишь, мальчик мой? – повторил он. В его голосе не было насмешки. Была констатация. Констатация моего провала.

– А ты всё ещё подкрадываешься, как кот на цыпочках, – парировал я, не скрывая раздражения. Рука сама потянулась к рукояти ножа, но я заставил её опуститься. Это было бы бесполезно. – Пришёл за своей долей? Или просто полюбоваться на последствия твоего гениального плана?

Он вышел из тени. Его глаза скользнули по моей рваной одежде, задержались на подпаленном плаще, будто считывая всю историю моего побега.

– Я пришёл убедиться, что ты жив. И что Сердце в безопасности.

– О, оно в безопасности, – я с силой стряхнул котомку с плеча. Свёрток, ударившись о булыжник, издал не глухой звук, а короткий, подавленный вопль – всплеск слепой, древесной ярости и боли, который отозвался в моих висках ледяным укусом. – Забери свою проклятую игрушку. Надеюсь, она стоила жизни той девчонки.

Я ждал оправданий. Отговорок. Узкой, ехидной улыбки. Но его лицо оставалось невозмутимым. Только в уголках глаз залегла тень, глубже обычного.

– Смерть ребёнка – это всегда трагедия. Никакое равновесие не стоит такой цены, – он произнёс это тихо, но твёрдо. – Но её смерть была отсрочена магией, противной природе. Она была привязана к жизни, которую не могла прожить. Ты не убил её, Ворон. Ты отпустил.

– Не делай из меня благодетеля, – я прошипел. – Я украл. Она умерла. Всё просто.

– Всё никогда не бывает просто, – он покачал головой. – Сердце Древа – не просто артефакт. Это ключ. Если бы его получил тот, кто охотится за Глифом, чаша весов склонилась бы раз и навсегда. Не в нашу пользу. Я чувствую силу предателя, растущую в стенах нашего же ордена. Я слышу, как трещит по швам сама ткань реальности. Но я не вижу его лица. Он скрыт. Мне нужны были инструменты, чтобы сорвать с него маску.