# Дети Марса. Узел тишины

Михаил Соловьев

Марс умирал медленно. Главное успели спасти: людей и знание. Это называли не эвакуацией, а переносом — вниз, на равнину. В камне, в пыли и во льду остались метки, чтобы ими однажды воспользовались.

Теперь над горизонтом нового города встаёт ровная красная дуга. Купола рвёт по линейке, а власти повторяют: «Это природа». Несколько человек выбирают другое: слушать мир и держаться друг за друга. Не геройствовать, а делать простое: правильный свет, вода под рукой, рука на периле, слово «здесь» раньше слова «я».

Им нужно распознать почерк угрозы и успеть построить мост между мирами. Кто первым пройдёт по нему — люди или то, что пришло за ними?

## Пролог. Красная тень

До того, как появилось слово «обратно», был только ветер. Не этот, терпеливый и лаконичный, а другой — хищный, сухой, рваный, который сдирал краску с куполов и песок с равнин. Тогда ещё не было ни табличек, ни «пчёл», ни привычки говорить «вода — ноль» перед тем, как спорить. Была Аркадия — слово, которое пахло пылью, горячим железом и йодом. И был город, наученный жить под тонкой оболочкой, как под кожей, — ровно, экономно, без фейерверков.

Они называли себя не именем, а глаголом: «держим». Держим давление, держим ритм, держим рассвет от слишком быстрых шагов. В учебнике для младших, на первой странице, была нарисована рука на поручне, и подписано: «Начинай с этого». У взрослых был свой букварь — карты трещин в оболочках, сводки по износу клапанов, графики радиации в подвалах. На всех графиках линия ходила вверх — медленно, как старик к постели, и в этом движении не было ни капли сенсации. Сенсация пришла позже — вне графиков.

Сначала загудела «сеть» — тонко, как струна, когда её задето краем ногтя. Потом мелкая пыль, которая обычно ложилась горизонтальной плёнкой на подоконники куполов, внезапно поднялась на высоту плеча и закрутилась спиралью. Затем у первого купола у «Гидры» стрелка нагрузки перелезла в жёлтую зону и не вернулась, как будто кто-то держал её пальцем. И откуда-то с дальних плато, где виделись только багровые холмы и старые швы магистралей, пришёл короткий сигнал: «край».

Слово «край» тогда ещё ничего не значило. Потом оно стало названием целого поколения решений. Сначала перевели детей в нижние галереи и разложили коврики под лотки с водой, — если треснет, чтобы лужи было меньше. Потом вытащили из музейного запасника толстые аварийные костюмы для тех, кто был худ, — чтобы прибавить веса там, где это вдруг стало важно. И только потом дошло до «почему» — старые спутники встали в ряд не по расписанию, верхний лёд под равнинами «Сирта» отозвался стоном, похожим на живую трубу, и у края Аркадийского моря небо стало темнее, чем положено в этот час.

— Нам не хватит рук, — сказал тогда один из хранителей. — Значит, будем держать линию.

И они держали. Подкачивали воздух как воду. Обрезали через день всё, что можно обрезать, пока обрезание само не стало рутиной. В лаборатории на столах лежали стеклянные осколки с белыми хвостами, похожими на смех замёрзшей соли. В квартале «Кассини» выносили последнюю зелень из огородных ящиков — корни выживут в тёмной воде под лестницами. В поселении у «Элизия» младшие учились завязывать «пальцевые» швы на учебных шнурах — не потому, что «героизм», а потому что так быстрее.

Когда первая оболочка дала шов, никто не кричал. Просто стал тише голос на «сети». И стало слышно, как растягиваются между куполами старые нити, от которых эту сеть и назвали сетью. Они гудели разными голосами. В одной ноте слышалось «сейчас», в другой — «вовремя», в третьей — «успел». Эти три слова легли в один и тот же ритм — семнадцать и двадцать три, — и, как потом выяснилось, этот ритм умеет жить и там, где нет ни куполов, ни этих линий.

Потом научились считать другой звук — не гудение, а «щелчок», едва ниже слуха, когда шов переставал быть «правильным», становился «опасным» и в то же мгновение — «нашим». Его включали в тетради так: «шов перестал быть — стал нашим» — и рядом ставили точку. С тех пор точки стали важнее восклицаний.

Они не писали «эвакуация». Они писали «перенос». Не «земля», а «равнина», внизу, куда месяцами готовили тихие шлюзы, собирали «коробки» с крошечными архивами — гены, байты, песчинки памяти. Туда же, в этот «низ», отправили тех, кому суждено было выучить новый язык — без куполов и с другим небом. На дверях последней «школы под куполом» Учительница написала крупно мелом: «Мы вернёмся». Она не знала, что эта табличка проживёт дольше самого города.

Тем вечером, когда носовая платформа «Аркадии» встала на отметке «край» окончательно, поднялся ветер, который не ждал разрешений. Песок пошёл волнами между куполами, как брустверы, лёг на старые дорожки, залепил окна мастерской «тот самый», упал тонкой красной пылью на пищевые ленты — и мгновенно высох, как если бы он уже когда-то жил в других, слишком тёплых песках. У «Эллады» стальные нитки запели, кто-то сказал в сетку «держу». Другой ответил «держу». К третьему «держу» их было уже много; и это слово впервые стало звучать как имя.

— Будет холодно, — произнёс один из старых инженеров, тот, что называл вёдра «масса», а не «вода». — У вас внизу. Мы постараемся, чтобы было не слишком быстро.

Никто тогда не записал, как именно были смещены орбиты, какие заслонки на старых полярных зеркалах встали не по графику, сколько спутников сделало лишний виток. В протоколах остаются только «факт — да»: температура — в минус, лёд — растёт, ветры — меняют фазу. В картохранилищах пересчитывают мешки, в подвалах складывают скамейки, чтобы ушедшие не спотыкались. Это аккуратное «стереть и дождаться», которое потом назовут ледниковым, было не синонимом гибели. Оно было попыткой перестроить музыку мира под новые руки.

Они знали, что «там», где им придётся жить дальше, это «стереть и дождаться» будет выглядеть иначе. Там не будет так просто сказать «пауза», потому что там привыкли к словам «сейчас» и «немедленно». Там не поймут, зачем накануне любых решений нужно сначала раздать воду, а потом говорить. И поэтому те, кто уходили первыми, взяли с собой не только коробки архивов и каталоги генов. Они взяли букварь — с первой страницей: «Рука на периле».

— Если вы забудете всё, кроме этого, — сказала Учительница перед самым «переносом», — вы вспомните остальное. Потому что «перила» — это не верёвка. Это способ говорить «обратно» себе самому.

Первый шёпот нового мира был не похож на марсианский ветер. Он пах травой и медленной водой, которая хранит солнце глубже, чем кажется. Он отбрасывал тени от сосен — слишком живые для глаза, привыкшего к красным краскам. И когда первые люди из Архива шагнули на эту землю, никто не назвал её «домом». Сначала сказали «ровно». Потом — «вода — ноль». И только на третий день — «мы вернёмся».

Они привезли с собой табличку. Повесили её там, где любой, переходящий порог, мог её увидеть. Дети спросили: «Куда?» Взрослые ответили: «Назад». Но не пояснили «назад куда». Потому что слово «назад» уже было глаголом, а не координатой. Оно означало — вернуться из любого «там», даже если это «там» — новый мир. И этот мир принял это слово без споров: ему тоже нужны были перила.

Прошли десятилетия, прежде чем люди начали замечать странности, которые не вписывались в новый букварь. Камни, сложенные слишком правильно. Линии в песке, повторяющие старую геометрию. Иней, который появлялся на перекладинах не в тех местах, где его ждали. Тогда дети тех, кто держал Аркадию, подняли глаза от хоздворов и перестали говорить «случайно». Они начали говорить «сигнал». И вернули в свою речь старые названия, которые пахли пылью и железом: «Эллада», «Аркадия», «Маринер».

Кто-то из них позже станет Нером, Мирр, Данной, Ареном и Лайей — людьми другого берега одной и той же реки. Но до этого им предстояло сделать то, чему их учили на первой странице букваря: положить руку на перила, вдохнуть и сказать «здесь». С этого начнётся новая часть истории. Не про «героев». Про тех, кто вернулся — и умеет возвращаться.

Мы привыкли думать, что для хорошего пролога нужна большая тайна. У нас её не было. У нас был язык. Мы знали, что в любой тьме, где слышен ветер и стучат в стену крошечные камешки, выживают не лучшие, а ровные. И потому первым словом нового мира было «держим». А вторым — «спасибо» — тем, кто научил. И, может быть, где-то там, под красной пылью, под слоями треугольников и старых швов, это «спасибо» тоже стало чьим-то именем.

И да, если уж нужно одно прошлое, которое объясняет настоящее, оно звучит просто: мы — дети Марса. Не потому что родились там. Потому что выучили его алфавит. И теперь пытаемся писать на нём здесь — о перилах, воде и точках, которые держат лучше восклицаний.

Когда мы ещё называли себя «колония», любой вечер был похож на инструкцию. Мы шептали названия старых кратеров, как имена: Грейг, Локи, Маринер, — и вслушивались, как они откликаются в железе. У края «Аркадийского моря» ветер рисовал на пыли длинные борозды, словно кто-то гигантским гребнем прочёсывал память планеты. Иногда у самых старых сводов слышался звук — не музыка, но и не треск: будто воздух лишний раз вспоминал, что он здесь гость. Тогда мы здоровались с ним коротким «держим».

В научных отчётах это называлось «переход через порог стабильности». В наших тетрадях — «край». Мы умели шутить про «край» так же, как умеют шутить моряки про воду. Шутки держали ровнее, чем ремни безопасности. Поэтому, когда в одной из отдалённых станций на юге внезапно загорелись все аварийные лампы сразу, никто не бросился бежать. Мы просто открыли конверт «если край» и стали вынимать оттуда листы — по одному. «Дети — вниз». «Архив — в коробки». «Воду — в два слоя ткани». «Слова — короче». Последний пункт был важнее остальных.

Ближе к финалу старые инженеры собрались в круг. Они не были «советом» — у нас тогда не было советов. Они просто стояли рядом. И говорили то, что потом станут писать в заголовках: «стерильность». Это слово в нашем городе не означало «чистота», оно означало «готовность слушать новое». Мы решили сами поставить мир на паузу, чтобы у нас и у него хватило дыхания. Лёд — как палец на губах. Тишина — как мост.

Перенос «вниз» был без знамен. Ребёнок несёт в руках керамическую кружку, потому что ей тёпло — не потому, что «семейная реликвия». Взрослый тащит на тележке ящик с порошком для фильтров, потому что там — «вода потом». Над шлюзом висит табличка «мы вернёмся». Её повесила Учительница; она всегда вешает нужные слова в нужных местах.

Мы ушли не «с Марса». Мы ушли от одной грамматики к другой. И, чтобы не потеряться, взяли с собой буквы. «Перила». «Обратно». «Ноль». «Ровно». «Держим».

Новый мир принял наши буквы мягко. Мы нащупали в нём те же ритмы — не потому, что мир одинаков, — потому что человеку всегда нужна опора. Первая — вода. Вторая — тишина. Третья — люди. Порядок можно менять, но смысл — нет. И когда первые «дети Марса» выросли, они не искали предсказаний. Они искали перила.

Так появился наш «дом» — не дом. Знак. Перекладина, на которой бывает иней «не там», и Колокольчики, которым обычно не о чем говорить. «Сухой» — не пустыня, а инструмент. Лоток — не музей. Магнит — не игрушка. Всё это — буквы, из которых мы складываем то же слово, что и раньше: «обратно». Кто-то спросит: «зачем?» Мы ответим: «потому что границы — тоже место». И там должен стоять мост.

Когда приходит время «когда», всегда кажется, что оно пришло слишком поздно или слишком рано. Истина в том, что «когда» никогда не приходит само. Его приводят. Тишиной. Водой. Списками. Теми самыми точками внизу страниц, похожими на шляпки винтов. Пролог — это не «почему». Это «как». Мы начали именно так. И идём именно так. С перилами и водой. С людьми, которые умеют говорить «страшно» раньше «можно». С детьми, которые учат слово «здесь» в букваре раньше слова «я».

Вот почему наша история называется «Дети Марса», а начинается с доски. Потому что неважно, где ты родился. Важно — какой алфавит у тебя в руках, когда мир просит тебя держать его немного крепче.

Есть старая запись, которую мы храним не из-за техники. На ней — рука старого инженера. Он кладёт ладонь на поручень у шлюза и говорит: «Перила — это не предмет. Это обещание». На заднем плане слышно, как скребётся песок о металл. Потом камера дрожит, потому что кто-то рядом смеётся сквозь усталость, и рука сходит с кадра. Мы ставим эту запись детям — не для того, чтобы они знали лица. Для того, чтобы они знали жест. С него начинается возвращение.

Ещё есть карта. На обратной стороне — детский рисунок: треугольники, похожие на «пирамида», и стрелки «обратно». Многие думают, что «пирамиды» — это легенды. Для нас — это геометрия, которая умеет держать сама себя. В песке, в камне, в языке. Мы складываем треугольники так же, как складываем дни: «ровно, ровно, ровно». И если когда-нибудь кто-то раскопает под нашим «домом» ещё один слой, он увидит не магию, а порядок.

И последнее. Ночью перед «переносом» Учительница написала на чёрной доске мелом: «Мы вернёмся». С утра кто-то тёплой ладонью провёл по буквам, и мел растаял. Но след от ладони остался — чуть светлее, чем остальная доска. Мы сохранили эту доску не как святыню, а как образец материала: мел, дерево, рука. Всё остальное меняется. Это — нет.

## Глава 1. Мы ставим доску

В нашем городе утро начинается не с новостей. С доски. На неё вешают бумагу грубой текстуры — такую, в которую взгляд окунается, как ладонь в холодную воду, — и пишут коротко. «Перила — держать». «Вода — контроль». «„Сухой“ — писать, не называть». «„Черта“ — смотреть без ожиданий». «Музыка — только на „обратном“». Внизу — «семейный — после». А в самом низу — табличка «мы вернёмся». Она висит так давно, что у неё появились собственные привычки: матовая зимой, тёплая на ощупь летом, с тонкими царапинами по краю, как у надёжной кружки.

В день, о котором рассказываю, к доске первым подошёл Арен. Он обязан быть первым не потому, что начальник, — потому что привычка держать ритм любит ранних. Он достал карандаш, поставил квадратную галочку возле «перила — держать» и перечитал вслух список. У нас так принято: список звучит как музыка, на ней проверяют, настроен ли инструмент. Потом подошла Данна. В руке у неё были те самые мятные бумажки от «того самого», где всегда написано: «С-1 — чист; С-2 — держит; „улыбка“ — холодная». Она написала поверх «видела» и положила бумаги на край стола — чтобы лежали, как перила: рядом и не мешали.

Мирр пришла с детским списком: кто на «нулевой пятачок», кто к «перилам» смотреть, а кто к библиотеке в «после» — обнимать и говорить «как ты». Учительница проверила швы на тренировочных нитях: они были как буквы у первоклассников — слегка кривые, но честные. Лайа принесла лотки с чистыми карточками: «слюда», «стекло», «игла», «кирпичик», «ничего». И наш «сухой», который пах тёплым песком и терпеливой пылью, уже ждал своего часа под тентом. С «Элладой» было тихо — на их частоте иногда полезна тишина. Значит, всё шло как надо.

— Сегодня смотрим «дом», — сказал Арен, глядя на верхнюю перекладину. — И «угол». Если «квадрат» полезет — не геройствуем. «Улыбку» — тише, «кисть» — на ноготь. — А «после»? — спросила Учительница, как обычно. — «После» — по списку, — ответила Мирр. — Вода — сначала. Потом — вопросы.

Мы шли к «дому» не как на праздник — как на работу, от которой зависит, выспится ли город. Перила были натянуты, «пальцевые» швы лежали живыми узелками, «кисти» — перчатки с внутренними набивками — висели на крючках как инструменты, а не как символы. Ветер у «сухого» был ровный. Блик на песке держал привычный угол — 52 ± 1. Колокольчик под перекладиной молчал.

Первое «белое» окно отыграли «учебником». «Песня» — базовая. «Пчела» — на «обратном». Перила — обе. «Черты» — нет. Возврат — по «две секунды». Лайа написала «без отличий». Это у нас самое любимое словосочетание дня.

Во втором окне у «сухого» воздух повёл «дужку». Песок сцепился на полсантиметра выше, чем обычно, и отпустил. «Нити» дрогнули, но не заговорили. Магнит в лотке поймал ленивую крошку чёрного — из тех, что липнут без драм. Журнал заполнился правильными точками. Мы даже позволили себе улыбнуться: по-нашему — чуть заметно.

На третьем окне у «дома» в иней вошла тонкая «косая», как ноготь по стеклу. «Пчела» отметила фазу. Колокольчик — молчал. Тал поднял взгляд от «музыкальной ленты», где он чертил площадки и «полки» паузы, и сказал своё любимое «узнаваемо». Мы тоже узнали: иногда вещи говорят, когда у них нет слов.

После полудня пришёл «тот самый». Он никогда не спрашивает разрешения на свои бумажки и никогда не пишет на них «срочно». Он просто кладёт их туда, где рука окажется первой: «С-1 — пыль снял; С-2 — держит; „улыбка“ — холодная; Колокол (белый) — чист». Данна всегда пишет поверх «видела». Так у нас документируется доверие.

— Что с «углом»? — спросил он тихо у Лайи, кивая на «сухой». — Держится в пределах, — ответила она. — Вчера было 52 ± 0,6, сегодня пока 52 ± 1. — Хороший разговор, — сказал «тот самый», имея в виду разговор между песком и светом. И пошёл чистить второй Колокол.

Семейный у нас всегда «после». Это не ритуал, а порядок. Дети идут к «нулевому пятачку», трогают «перила» ровно так, как показано, и произносят вслух слово «здесь». Иногда кто-то шепчет «страшно», и в этот момент город делает самую важную, хоть и невидимую работу — переставляет смены так, чтобы «страшно» могло пройти через «воду — ноль» и «сон — был». Учительница сегодня сказала только три вещи: «пальцы — на швах», «вода — сначала», «вопросы — потом». Мы все кивали, как кивают люди, чьи руки уже помнят, как держать.

Ближе к вечеру у «дома» случилось то, что я позже научился называть «почти-знакомым». На верхней перекладине инеем на миг вспыхнула «двойная» — тонкая, как повтор собственной линии. «Пчела» отметила фазу. Колокольчик промолчал. Возврат — ровно. Лайа написала «двойная — мимолёт». Внизу у «сухого» песок нарисовал «схождение» и тут же стёр. В капсулу лёг «кирпичик» слежавшейся пыли, который под иглой ломался по чистой грани. Нер сказал «ноль». Мы поняли: день удержался.

Совет занял меньше, чем остывает кружка с чаем. Анкас спросил «кому тяжело», Мирр назвала двоих, он переставил смены. Данна произнесла «ровно», и это слово в нашем городе означает гораздо больше, чем кажется со стороны.

Вечером я поднялся на крышу. Город лежал ровно, как лист бумаги под хорошей линейкой. Табличка «мы вернёмся» холодила воздух и обещала ничего, кроме того, что обещает каждый день: «обратно — обязательно». Я прочитал вслух завтрашний список — «перила — держать», «вода — контроль», «„сухой“ — писать», «„черта“ — смотреть», «музыка — на „обратном“» — и поставил точку. Точка — маленькая, как шляпка винта. С неё у нас начинаются мосты.

Если вы спросите, когда начался наш мост, я отвечу: в тот день, когда мы поставили доску и написали «перила — держать». Всё остальное — страницы после. Но и их я буду записывать — как положено. Без героизма. С водой — «ноль». С перилами — «на месте». С «обратно» — жирно.

После Совета мы пошли в лабораторию. Там, на столах, уже ждали лотки с карточками. «Слюда». «Стекло». «Игла». «Кирпичик». «Ничего». По порядку. Лайа разложила их как буквы и принялась за свои привычные — крохотные и упрямые — операции. Ультрафиолет показал «хвост +1/2» — тот, который, когда-то в Аркадии, мы видели в старом стекле. Магнит подвинул крошки чёрного к северной кромке, будто у лотка тоже есть умытая сторона света. Игла писала по пластиночке слюды тихий, ровный звук. Вся эта музыка была без нот, но у неё был ритм. И мы знали его наизусть.

— Тебе когда-нибудь снится, что «нулевой пятачок» пустой? — спросила вдруг Мирр у Учительницы. — Снился, — ответила та. — На второй год. Я проснулась, пошла и написала мелом «здесь» на плитке. С тех пор не снится. Потому что «здесь» — это тоже перила. Мы улыбнулись глазами и продолжили «ничего».

Вечером пришла весть от «Эллады»: короткое «рядом». Мы любим это слово, как любят звук шагов человека в соседней комнате — спокойный, узнаваемый, не требующий вопросов. На их ленте в паузе появилась тонкая «полка». На нашей — тоже. Между городами растянулась нить, которую не видишь глазами, но чувствуешь, как порыв ветра спиной. С такими нитями легче идти по своим перилам, даже если дорожки разные.

— Завтра у нас «семнадцать»? — уточнил Тал. — Завтра у нас «ровно», — поправила Данна. — «Семнадцать» — после.

Ночь у «дома» прошла тихо, как мы и просили у мира. На верхней перекладине инеем на мгновение собралась «нитка» и исчезла, будто кто-то провёл по ней тёплым пальцем. Колокольчик не сказал ни звука. «Пчела» пропела лестницу на «обратном». В лотке у «сухого» песок разровнялся сам собой — без нашего участия. Мы записали «ничего». И ушли спать вовремя. Потому что в нашем городе даже смелость стоит по расписанию.

Утро началось так же — с доски. Так всегда. «Перила — держать». «Вода — ноль». «„Сухой“ — писать». «„Черта“ — смотреть». «Музыка — на „обратном“». И внизу — «семейный — после».

Арен провёл пальцем по галочкам и сказал то, что каждый взрослый у нас должен уметь сказать вслух: «Если страшно — говорю раньше». Тогда он ещё не знал, что это предложение мы когда-нибудь напечатаем крупно на обложке букваря, чтобы дети видели его первыми.

Мы вышли к «дому». И началась наша история.

Днём мы делали вещи, от которых, как ни странно, зависит мост: чинили полку у библиотеки, проверяли список «кому подойти после», приносили вторую кружку тому, кто молчит дольше обычного. В городе давно поняли: если «после» пустое, «до» разваливается.

В лаборатории Нер подвёл итог первой сводке: «угол — 52 ± 1; „квадрат“ — попытка — нет; „двойной блик“ — да — <1 с; „слюда“ — слои; „магнит“ — да; „вода“ — ноль». Эта поэма звучит у нас лучше гимнов. Потому что в ней каждое слово можно перепроверить пальцем.

К вечеру, когда на перекладине инеем коротко блеснул «штрих» в момент «обратно», Учительница наклонилась к детям и сказала: «это — язык». Они кивнули так серьёзно, как кивают те, кто уже умеет держаться одной рукой за перила, а другой — за слово «здесь».

Ночь принесла короткий сон. Мне снилось, будто я иду по прежним галереям Аркадии, слышу, как по стенам бегут цифры, как дышат клапаны, как небосвод — небо из стекла — отвечает на каждое прикосновение. Я проснулся от того, что Колокол не звенел. Это у нас лучший будильник. Я поднялся, открыл блокнот и написал завтрашнее: «ровно». Потом ещё раз: «ровно». И в третий — «ровно». С третьего раза всегда начинаются мосты.

На следующий день мы поставили на «связке» две тонкие «вешки» — на «полтора» и «два с половиной». Не потому, что собирались их использовать немедленно, — потому что рукам так спокойнее. Пальцы любят знать, где «потом», даже если «сейчас» — «ровно». Тал на своей «музыкальной ленте» провёл по паузе тонкую «полку» — не «красиво», «ясно». Мирр научила двух младших, как считать «раз-и-два-и» по узлам. Учительница поправила: «и — это тоже счёт». Мы смеялись беззвучно: у нас даже смех старается не мешать колоколу.

Во втором «белом» окне ветер решил показать характер. Песок собрал «спираль», дёрнулся к «квадрату» и передумал. Данна сказала «кисть — на полногтя». Мы опустили «улыбку» на четверть. «Нити» не стали спорить. Колокол молчал. На песке не осталось следа. «Сухой» признал наш язык.

К вечеру мы вывесили у библиотеки новый лист «после — люди»: «вода — выдана», «пульс — назван», «сон — проверен», «тихий разговор — был», «обнять — можно». Кто-то написал внизу маленьким: «не хвалить „смелых“, благодарить „ровных“». Учительница обвела это предложение квадратной рамкой — как перила вокруг фразы. Старики у лестницы сменились раньше — «устали небо слушать». Анкас принёс им по кружке воды и сказал: «завтра позже». Это было всё управление городом на сегодня.

Ночь снова прошла без событий. И от этого мы уснули вовремя.

Поздно ночью я нашёл «того самого» у щита. Он сидел на ящике и слушал проводку — как слушают сердце любимого человека: не для сенсаций, для уверенности. — О чём шумит? — спросил я. — О том, что всё хорошо, — ответил он. — Этот шум — как ровный дождь на тенте. Если он меняется — значит, кто-то забыл закрыть окно. — Ты когда-нибудь забывал? — спросил я. — Забывал, — кивнул он. — Тогда я пришёл и положил бумажку с «виноват». Данна написала «видела». Мы переставили смены. И ничего не случилось. Потому что у нас сначала перила, потом гордость. Он протянул мне запасной «пальцевой» шов. — Держи. На удачу. Хотя удача здесь ни при чём.

Я взвесил шов в руке — он был лёгким, как слово «здесь». И понял, что наш мост начался не сегодня и не в марсианской пыли. Он начинается каждый раз, когда кто-то кладёт на стол честную бумажку и говорит «видела». И когда кто-то другой ставит точку — маленькую, как шляпка винта.

Под утро я прошёл мимо библиотеки. На полке «после» кто-то оставил три галочки подряд: «вода», «сон», «тихий разговор». Рядом детской рукой было приписано: «я тоже поставлю, когда вырасту». Я вздохнул так, как вздыхают люди, у которых всё получается небыстро, но получается. Вздох этот мы у себя называем «да».

Когда я вернулся к доске, на ней уже висели завтрашние строки. Арен провёл пальцем по «перила — держать» и повернулся ко мне. — Пойдём? — спросил он. — Пойдём, — ответил я. И мы пошли — не «вперёд», а «здесь». Именно так у нас начинается каждый день.

## Глава 2. Нулевая линия

С утра на доске появилась новая строка, которой долго не хватало: «нулевая линия — на месте». Мы не писали её раньше, потому что считали само собой разумеющимся: наш «пятачок», откуда дети говорят «здесь», лежит ровно у края «тишины» и служит всем первым ориентиром. Но вчера вечером одна девочка спросила у Учительницы: «А если „здесь“ вдруг переедет?» И мы поняли, что пора назвать то, на чём стоим.

— Сегодня не делаем ничего сложного, — сказала Данна. — Мы проверим «нулевую», «перила» и «связку». Если «угол» останется прежним, перевесим одну «вешку» — не для шага, для рук.

Мирр развернула детский лист. Там было написано мелко и дышало важностью: «Сначала вода». «Если страшно — сказать раньше». «Обнять можно». Учительница провела пальцем по словам, как по узлам, и сказала: «Готовы».

Первое «белое» окно отыграло уверенно. «Черты» — нет. Перила — на месте. «Пальцевые» — в шахматном. «Кисти» — по ладони. Пьезо — базовая. Возврат — по «две секунды». На верхней перекладине инеем ничего не проступило. Лайа написала «без отличий», поставила точку, похожую на шляпку винта, и мы пошли к «сухому».

Там ветер положил «дужку» — как положено. Блик — один, угол — 52 ± 1. Песок не пытался собраться в «квадрат». В капсулу легла прозрачная «игла», магнит прошёл мимо. Журнал: «чисто». Мы любим такие окна, потому что после них можно позволить себе добавить к листву ещё одну честную строчку.

Ко второму «белому» окну мы занялись «связкой». Это две тонкие «вешки», между ними — язык для рук. Они нужны не для «вперёд», а чтобы пальцам было куда возвращаться взглядом. Тал на «музыкальной ленте» провёл ещё одну «полку» в паузе — короткую, как вдох. «Тот самый» принёс мятую бумажку: «С-1 — чист; С-2 — держит; „улыбка“ — холодная; колокола — чисты». Данна поверх написала «видела».

— Поставим первую «вешку» на «полтора», — сказала она. — Вторую оставим на «два с половиной». Мы не зовём «когда», мы показываем «где».

Перекладина «дома» в этот час осталась немой — ни «косой», ни «двойной». Колокольчик — молчал. Пьезо — ровно. Возврат — как в тетради. На «сухом» песок попытался, пожалуй, из вежливости, собрать «спираль». Мы ответили «улыбкой» на полчетверти тише. Спираль передумала. Журнал: «спираль — сорвана».

Днём город занимался тем, что мосты любят сильнее всего: мелочами. У библиотеки лист «после» пополнился ещё одной строкой: «говорить „спасибо“ — можно, но тихо». Мирр провела по ней квадратную рамку. Учительница закрепила на стойке у «дома» маленькую горизонтальную метку: «глазами отдыхать — здесь». Детям нравятся такие метки. Взрослым — тоже.

Старики у лестницы сидели «тишина — по двое». Анкас принёс им тонкую подушку на табурет и сказал своё «завтра позже». «Тот самый» сменил тряпку на колоколе и прислушался к проводке — шум был «как дождь». Это у нас лучшая оценка дня.

Третье «белое» окно принесло тонкую «косую» на толщину инея выше привычной «черты». «Пчела» отметила фазу. Колокольчик молчал. Перила не звали. Возврат — ровно. Лайа записала «косая +1/2 — без выводов». Больше в этом окне сказать было нечего, и это было хорошо.

На «сухом» в это время прошёл «двойной блик» с задержкой меньше секунды. Песок нарисовал короткое «схождение» и сам себя стер. В капсулу вернулся плотный «кирпичик» слежавшейся пыли, которая под иглой ломалась чисто. Нер произнёс «ноль» в том тоне, которым у нас говорят поздравления.

Синхрон с «Элладой» пришёл как привычное «рядом». «Их» «метка-3» в паузе держалась на +1/4 и отпускала ровно в наш «обратно». Тал на своей ленте заштриховал плитку пауз гуще — на полклетки. Мы не ставили восклицательных знаков. Мы ставили перила.

— «Нулевая линия» — подтверждена, — сказала Данна на вечернем Совете. — «Перила» — держат. «Сухой» — пишет, не зовёт. «Вода» — ноль. «Угол» — прежний. «Связка» — стоит.

Анкас кивнул, как кивают люди, которые всю жизнь строили мосты так, чтобы о них потом не писали. И спросил, как всегда: «Кому тяжело?» Мирр назвала двух. Он переставил смены. Совет закончился.

Ночью «Пчела» «там» пропела лестницу на «обратном». На перекладине инеем коротко проступила «нитка» — как волос — и исчезла. «Колокол» не сказал ничего. В лаборатории ультрафиолет показал тот же «хвост +1/2» на стекле. Магнит собрал крошки чёрного в северный угол — где у лотка будто бы есть свой полюс. Слюда под иглой распалась на тонкие листы; каждый лист тихо шевелился в своём ритме. Лайа написала: «новостей нет — хорошо». Это у нас лучший заголовок для отчёта.

Утро следующего дня началось с честного «почти». На доске внизу, под привычными строками, появилась новая: «семейный — отдельно — позже». Это значило: кто-то из маленьких вчера устал сильнее. Мы не спрашиваем публично «кто» — у нас для этого есть глаза и уши. Мирр поставила галочку напротив «тихий разговор — был». Учительница сложила ладони на уровне груди — у нас так обозначают «спасибо» без слов.

Первое «белое» окно — ровно. «Черты» — нет. Перила — держат. Колокольчик — молчит. Пьезо — базовая. Возврат — по «две секунды». На перекладине — пусто. Лайа записала «без отличий». Мы выдохнули тихо — у нас для этого тоже есть маршрут.

Во втором «белом» окне «сухой» чуть заметно поменял настроение: ветер захотел сыграть «квадрат», но не нашёл союзников. «Нити» держали, «улыбка» была короткой, «кисти» — на месте. Песок выдохнул и лёг обратно «дужкой». Магнит в капсуле поймал игривую крошку чёрного и удержал её на краю, словно припомнил ей старые трюки. Нер записал «попытка „квадрата“ — сорвана». Язык не терпит сюрпризов в неподходящий момент.

Днём мы вернулись к «нулевой линии». Это было глупо красиво: полоса мелованной крошки, едва заметной на доске у «дома», и точно такая же, только настоящая, — на плитке «пятачка». Дети подошли и сказали «здесь» по очереди. Мы слушали и думали про старую Аркадию, где «здесь» часто означало «внизу». Теперь «здесь» было на поверхности — и это было правильно.

Учительница вынула из сумки тонкий букварь, который мы писали для них все вместе: там буквы были не «А-Б-В», а «пчела», «перила», «порог», «пауза», «пусто». Напротив каждой буквы — маленький рисунок: линия, дуга, две точки, улыбка, точка. Дети улыбались, листая его пальцами. Мы взрослые тоже улыбались — незаметно, как положено у перил.

Вечером на перекладине легла «черта» на шестьдесятой. «Пчела» отметила фазу; Колокол молчал. Возврат — ровно. На «сухом» финальное окно подарило «ничего». В капсуле — пусто. Лайа поставила в журнале длинное «-» — знак «как вчера». Анкас произнёс «хорошо». Это означает у нас «держит».

Иногда кажется, что мы повторяем одно и то же. На самом деле мы воспитываем привычку. Привычку возвращаться. Нулевая линия — это место, где ей легче всего родиться.

— Когда-нибудь, — сказала вечером Учительница, глядя на пустую доску, — кто-то перепутает нуль с чем-то большим. Мы должны сделать так, чтобы ему не захотелось. — Сделаем, — ответил Арен. И поставил точку — маленькую, упрямую.

Ночью мне снилось, как «Пчела» и «Колокол» меняются местами. Колокол поёт лестницу, а «Пчела» молчит. Я проснулся от тишины — хорошей, подтверждающей. Открыл блокнот и написал: «нулевая — держится». Иногда это всё, что нужно для моста.

Утром доска встретила нас как старого друга. И мы снова пошли к «дому» — не за чудесами. За «ровно».

На третий день «нулевой линии» мы решили сделать то, что всегда откладывали: пересчитать «пальцевые» швы как музыку. Тал поставил на ленте метки не по слуху, по узлам. Оказалось, что наши «раз-и-два-и» совпадают с расстояниями точнее, чем мы думали. Учительница сказала: «У детей есть имя для этого — „пальцы знают“.» Мы записали: «пальцы знают», — в большой тетради города, туда, где обычно лежат «вода — ноль» и «перила — держать».

Во втором «белом» окне ветер опять попытался сыграть «квадрат». Данна опустила «улыбку» на четверть, Мирр подвела «кисть» «на полногтя», «нити» держали «в ладонь». Песок уступил. Колокол молчал. Пьезо — базовая. Возврат — ровно. В капсулу лёг плотный «кирпичик». Журнал: «попытка „квадрата“ — сорвана (быстро)». Такие строки помогают спать.

Днём «Эллада» прислала, кроме привычного «рядом», снимок: у них на перекладине «дома» инеем коротко проступила «двойная». «Пчела» отметила фазу в ноль. Мы показали снимок детям. Они спросили: «Это как у нас?» — Это как у нас, — ответила Учительница. — Только берег другой. Дети поставили по маленькой точке на бумаге рядом с фото. Так у нас рисуют «держит».

Старики у лестницы рассказывали истории про Аркадию. Один сказал: «У нас раньше тоже была „нулевая“, только мы её не называли. Мы думали, что знание по умолчанию держится само. Оно не держится. Его тоже надо перилами обвивать». Мы записали эту фразу на лист «после», внизу, мелко. Не чтобы все видели, чтобы не забыть.

К вечеру у «дома» случилось «совпало». На шестьдесятой легла «черта». В момент «обратно» на табличке «мы вернёмся» инеем прошёл тонкий штрих. Колокол — молчал. Перила — держали. Возврат — по «две секунды». Лайа написала: «совпало — без выводов». Это у нас означает «радоваться разрешено, но тихо».

На «сухом» финальное окно ухватило «двойной блик» и отпустило. Песок разровнялся. В капсулу — пусто. Самая дорогая строка дня была короткой: «ничего — подтверждено».

Ночью я проснулся от того, что вспомнил Аркадию не как место, как звук. Это был шум, который «тот самый» называл «как дождь по тенту». Я встал, пошёл к щиту и тоже послушал. Шум был таким, как должен быть. Я записал в блокноте: «нулевая — не переехала». Такие записи важнее сна, но короче. Поэтому я снова лёг и уснул, как взрослый, который знает, что «обратно» рядом.

Четвёртый день «нулевой» принёс маленькое «почти». На перекладине во втором «белом» окне мелькнула «косая» к «притвору». На «сухом» ветер попробовал «схождение». Мирр первой заметила, что у второй «нити» «пальцевой» шов сел близко к узлу. Опустила «в ладонь». Косины не случилось. Мы записали: «исправлено (Мирр)». В городе ценят такие строки больше всяких «сделал герой».

Анкас вечером сказал: «Нулевая — стоит. Мы называем — значит, держит». Это фраза теперь висит у библиотеки на отдельной бумаге без рамки. Некоторые вещи лучше держатся без рамок.

Под конец недели мы позволили себе маленький праздник — пирог на «после». Не потому, что «успех», а потому что неделя «ничего». В списке галочек появилась новая — «поели — да». Дети смеялись правильно — тихо. Старики пили воду. Учительница рассказывала историю про букварь, где первая буква «здесь». Мы слушали. И в этом слушании наш мост снова становился толще на одну точку.

В последнюю ночь цикла «нулевой» я задержался у «дома». Луна стояла так, что иней на перекладине светился изнутри. «Тот самый» сидел чуть поодаль и читал список запасов — не потому, что их мало, а потому что список — тоже перила. — Ты веришь, что «нулевая» может переехать? — спросил я, вспоминая вопрос девочки. — Если мы будем лениться — может, — сказал он. — Перила не держатся сами. Их держат руки. — А если мы не будем? — Тогда «здесь» останется «здесь». Слова любят, когда их на месте произносят.

Мы посидели молча ещё минуту. Потом я встал, подошёл к табличке и дотронулся до неё пальцами — как делают дети. Холод был правильный — не обжигающий, а напоминательный. Я сказал «здесь» и услышал, как рядом кто-то тоже сказал «здесь». Это «кто-то» оказалось тенью от моей руки. Но смысл — не изменился.

Утром я записал в блокноте: «нулевая — держится — да». На языке нашего города это означает: мост сделал ещё один незаметный шаг, который никто не называет шагом.

Перед тем, как поставить новую дату на доске, Учительница тихо сказала: — Спасибо, «нулевая». Дети переглянулись и тоже прошептали «спасибо». Мы улыбнулись глазами. В списке «после» кто-то нарисовал маленький треугольник — как под камнями. И рядом поставил точку. Мы ничего не стерли.

Арен провёл пальцем по строкам и вслух перечитал завтрашнее. Слово «ровно» прозвучало, как крышка, которая закрывает коробку с важными вещами, — не плотно, но точно. Мы пошли работать. И в этом «пошли» было всё, ради чего мы держим нулевую линию: не героизм. Возвращение.

## Глава 3. Крах системы

День начался тревожно. Северный купол выстоял, но повреждения оказались серьёзными. По улицам ходили слухи, что несущие фермы держатся на временных заплатах и не выдержат следующего удара. Люди шли молча, сжимая в руках маски, хотя уровень радиации был признан «безопасным». Магазины открывались, но торопливо, будто каждый хотел закончить день заранее. Город жил, но в каждом движении чувствовалась хрупкость.

Арен пришёл в обсерваторию затемно. На терминале ждал новый пакет от Сейрана из Эллады: «Фронт движется по дуге. Периодичность растёт. Совпадения с трещинами выше девяноста процентов». Вложение — запись: над горизонтом пробежала тонкая полоса света, и сразу после этого датчики ушли в перегрузку. Внизу сухая подпись: «Это не случайность».

Лайа вошла с термосом и усталым «привет». — Совет снова врёт, — сказала она. — В отчёте: «несколько пострадавших». В медблоке — тридцать семь. Двое в критическом. Двое мертвы. — Они думают, смерть можно спрятать, — ответил Арен. — Но смерть не любит прятки.

К девяти в зале собрались инженеры, техники, несколько студентов-добровольцев. Никто не ждал указаний сверху. Работали сами: накладывали графики, сверяли карты. Красная дуга проявлялась всё отчётливее. Это был не шум геологии. Это был ритм. Почерк. Чужая работа.

К полудню земля снова дрогнула. Сначала лёгкая вибрация, потом сильнее. На юго-восточном секторе вспыхнули красные огни. Люди бросились в укрытия, на лестницах слышался топот и плач. В небе вспыхнула ровная линия света, слишком точная, чтобы быть природной. Она прошла точно по линии трещин, как по натянутой струне.

— Оно учится, — сказала Лайа, не отрываясь от спектрограммы. — Амплитуда ровнее, чем вчера. Оно повторяет. — Оно проверяет нас, — ответил Арен. — Играет нашей атмосферой, как музыкант инструментом.

Хлопок был коротким и страшно чистым. Юго-восточный купол не выдержал. Тонкая трещина превратилась в зияющий разрыв. Внутрь рванул серый шквал. Дроны взвились, потянули аварийные плёнки, но буря уже кружила под куполом, как пойманный зверь. Свет погас, и сектор утонул в грязной мгле.

Арен и Лайа кинулись туда с инженерной группой. Пыль хлестала в лицо, забивалась под фильтры. Они крепили каркасы, натягивали ленты, вытаскивали застрявших. В ушах стоял вой сирен, крики множились эхом. Один техник рухнул рядом — кровь пошла носом и ушами, сердце не выдержало. Радиация убивала быстро и бесстрастно.

Когда бурю удалось задушить, улица походила на поле боя. Обугленные балки, осколки, кровь на плитах. Медики выносили тела. Среди белых носилок Арен увидел мальчика с браслетом-клубникой. Мир сузился до красной пластиковой полоски на маленьком запястье. — Мы не можем защитить всех, — прошептала Лайа. — Но можем предупредить. — Тогда будем говорить, — ответил Арен. — Даже если нас не услышат.

К вечеру начались похороны. Под куполом, где ещё пахло гарью, собрались сотни. Имена звучали дольше, чем ожидали. Каждый держал красную ленту — тонкую, как линия на карте. Когда тела опустили в общую нишу, толпа молчала. Но это молчание было громче любого заявления Совета. Дети стояли с опущенными глазами; взрослые смотрели на небо, которого у них становилось всё меньше.

Вечером Совет собрал заседание. Зал сиял холодным светом, стены затянули проекциями зелёных лесов и голубых рек — утешительные картинки с прошлой планеты. — Ситуация под контролем, — начал Анкас. — Купол восстановлен. Паника опаснее трещин. Арен поднялся. На экране возникла красная дуга. Он показал графики, видео прорыва, список имён. — Это не теория. Это реальность. Если мы не признаем угрозу, мы погибнем.

Тишина тянулась, как трещина по стеклу. Наконец женщина в центре стола сказала: — Ваши данные неполны. Мы усилим ремонтные бригады, объясним населению, что явление природное. Эвакуация неприемлема. Слово «исход» даже не прозвучало — будто сам язык его отвергал.

В коридоре, уходя, Арен услышал двух советников. — Если это оружие, мы бессильны, — шептал один. — Тем более надо молчать. Паника убьёт быстрее, — отвечал другой. Они знали, но выбирали отрицание.

— Они нас оставили одних, — сказала Лайа у окна. — У нас есть город, — ответил Арен. — И люди, которые умеют слушать. Этого хватит, чтобы начать.

Ночью они поднялись на крышу обсерватории. Небо было чистым — страшнее алого сияния. В этой пустоте что-то смотрело на них. Ветер шёл с пустыни, шуршал пылью, и казалось, что планета говорит тихим, трудным языком. — Это крах, — сказал Арен. — Не кризис. Крах системы. Если хотим выжить — построим новую.

Он долго сидел, слушая дыхание города. Машины качали воздух, но ритм был неровным, словно сам город задыхался. Далеко лаяли сторожевые дроны, реагируя на тени. В каждой тени теперь жила угроза. Под утро он открыл дневник и написал одно слово: «Исход». Обвёл его кругом. Не как решение — как неизбежность.

На рассвете на центральной стене кто-то провёл красной краской дугу — от края до края. Люди молча остановились перед ней. Никто не признался, кто это сделал. Но все понимали. Город начинал слышать правду, даже если Совет её запрещал.

В полдень в обсерваторию пришли добровольцы — пилоты, инженеры, подростки, умевшие управлять дронами. Они просили учить их работать с датчиками и читать графики. Лайа улыбнулась впервые за многие дни. — Город учится, — сказала она. Арен кивнул. Крах не конец. Крах — начало.

Медблок гудел низко, как улей. На входе стоял дезинфектор, пахло спиртом и горячим пластиком. На каталке лежала женщина с обожжёнными руками; рядом — мужчина с повязкой через глаз, он держал в ладони смятый бумажный талон, как талисман. В дальнем боксе тихо плакала девочка — медсестра выстригала из её волос стеклянные крупинки. Главврач, сухой и злой, подписывал назначения скорописью. — Что вам нужно? — бросил он, не поднимая глаз. — Статистика, — ответил Арен. — Честная. Нам нужна правда о дозах и поражениях. — Правда у меня на столах, — отрезал врач. — Забирайте её в носилках. А цифры… напишите сами. Я сегодня не умею.

Они прошли мимо ряда лежаков. Мужчина в дыхательной маске поймал Арена за рукав: «Скажите… это правда закончится? — В голосе было не отчаяние — просьба о праве на надежду. — Закончится этим городом, если мы будем молчать, — ответил Арен. — Или начнётся другим, если мы заговорим. Мужчина кивнул, как будто получил рецепт».

Вечером обсерватория стала штабом. На столах лежали распечатанные карты трещин, на стены вывели схему «красной дуги». Студенты отрабатывали развёртывание полевых датчиков на макете — квадрате песка с воткнутыми флажками. Пилоты спорили о маршрутах: идти прямой дорогой через гряду или огибать, чтобы не попадать под «ветер» фронта. — Прямой путь быстрее, — настаивал рыжий пилот Нер. — Если нас прижмёт — вернёмся по следу. — Возвращаться по следу глупо, — возразила инженер по щитам Данна. — Если «оно» читает рельеф, оно прочтёт и наши следы. Лайа разделила группы: «звено датчиков»; «звено эвакуации»; «звено связи». Арен взял на себя координацию и связь с Элладой. К ночи на доске появилось первое настоящее расписание — не для парада, для выживания.

Совет выпустил новый ролик. На экране улыбающаяся ведущая рассказывала о «временных атмосферных явлениях», о «дисциплине и спокойствии», о «том, как важно верить в стабильность». Внизу бегущая строка сообщала о льготах на фильтры и бесплатных заменах масок. На площади кто-то остановил проектор. Аплодисментов не было. Было молчание — то самое, что громче слов. В ответ на ролик по городским каналам пошёл другой поток — любительские записи: треск фермы, ровная линия света, крик ребёнка, рука в пыли, тянущаяся к пустому воздуху. Эти записи никто не утверждал, но их смотрели.

Похороны продолжались и на второй день. В зале памяти — простые плиты без надписей, только тонкие голографические метки, которые можно было прочесть на личных устройствах. У входа выдавали красные ленты. Люди сами придумывали новый ритуал: привязывали ленту к перилам над площадью, и ветер заставлял их шуршать — как тихий хор. К Арену подошла женщина — мать мальчика с браслетом. — Вы были там, — сказала она. — Скажите… зачем? — Потому что кто-то решил, что мы — статистика, — ответил он. — А мы решили, что мы — голоса. Она кивнула. Потом неожиданно спросила: «Вы уйдёте? — Когда придёт время — да. Но так, чтобы вернуться. Иначе всё это будет напрасно».

Ночью с Сейраном удалось связаться напрямую. Его голос шёл с задержкой, но был твёрдым. — Мы поставили дополнительную буровую на дуге, — сказал он. — Керн снова светится. И ещё… видели управляемый вход объекта на верхних высотах. Прямой, ровный, как по линейке. — Источник сверху? — спросил Арен. — Либо сверху, либо мы имеем дело с отражателем где-то внизу, — ответил Сейран. — В любом случае, узел — за вашим горизонтом. Если решитесь — я пришлю координаты и окно, когда фронт «уснёт». — Решимся, — сказал Арен. И понял, что сказал это не для красоты.

Утро очередного дня началось с проверок. Добровольцы получали комбинезоны, тестировали фильтры, зашнуровывали ботинки с магнитной подошвой — пыль липла ко всему. Данна прошлась по каждой группе, щёлкала предохранителями, ловко перекладывала ремни. — Никакого геройства, — повторяла она. — Наш подвиг — вернуться. Лайа выдала каждому переносной датчик — маленькую «Пчелу», что умела строить карту полей в реальном времени. На экране штабной панели жила новая сеть — тонкие линии, готовые ожить, как только люди выйдут за пределы города. Перед стартом Арен поднялся на крышу. Небо снова было чистым. Но теперь чистота казалась паузой между двумя ударами. Он подумал: «Если это действительно почерк, его можно прочитать. А если можно прочитать — можно ответить».

Они выехали на закате — не в узел, а в тренировочный круг вокруг города. Нужно было проверить маршруты, связь, поведение машин на кромке щитов. Гусеничная платформа шла мягко, оставляя две ровные борозды. Радио дышало голосами: «звено один — слышу», «звено два — вижу», «на востоке — чисто». Несколько раз ветер приносил с пустыни странный сладковатый привкус — как от раскалённого металла. На гряде их встретил старый картограф, Тал. Он лет двадцать рисовал «живые карты» для геологов и, как никто, знал, как выглядит неподдельная трещина и чем от неё отличается рез. — Это рез, — сказал он, глядя на кадры. — Ровный, как будто кто-то провёл ножом на автоматической линейке. Так природа не любит. — Значит, будет второй рез, — сказал Арен. — И третий, — кивнул Тал. — Пока кто-то не поймёт, что нож встретил кость.

В городе тем временем начинали новые порядки. Магистрали перевели в экономичный режим, фонтанам приказали молчать, проекторы отключили на ночь. Люди приносили в обсерваторию батареи, кто-то — домашние фильтры, кто-то — просто еду. На входе висела табличка: «Мы принимаем не только вещи, но и идеи». Под ней лежала коробка с записками. В одной рукой подростка было написано: «Если фронт любит дуги, построим наши дуги так, чтобы он промахнулся». Эта детская дерзость неожиданно оказалась полезной — Данна к вечеру нарисовала схему, как «свернуть» локальные поля.

Арену всё чаще снились древние берега. Он шёл по линии высохшего моря, и песок хрустел, как стекло. У кромки воды — хотя воды не было — стояли столбы света, и каждый раз, когда он пытался подойти ближе, столбы уходили на шаг дальше. Просыпаясь, он узнавал этот ритм в графиках. И это было хуже любых слов — потому что сон не требовал доказательств.

## Глава 4. Узел

Пустыня начиналась сразу за городом — ровная, как стол, и коварная, как лёд. На закате песок становился темнее, и тени глинобитных гряд тянулись, будто хотели дотронуться до гусениц машины. Арен сидел в передней кабине, за спиной у него — Лайа и Данна, инженер по щитам. Позади в грузовом отсеке полосами лежали собранные датчики — «пчёлы», и два складных каркаса для временного экрана.

— Связь с Элладой стабильная, — сказала Лайа. — Сейран даёт окно на три часа. Он считает, что фронт «уснёт» на это время. — Если это правда, — пробормотала Данна, — мы успеем поставить кольцо датчиков и вернуться.

Машина шла на юго-восток, вдоль линии, где по расчётам находилась точка пересечения дуг. Над головой проплыл Фобос — чернеющий камень, который бежал по небу быстрее, чем успевал до конца подумать. Его движение не приносило удачи; суеверные всегда сжимали кулаки, когда он появлялся в поле зрения.

— Смотри, — сказала Лайа и вывела на экран карту высот. — Впадина за грядой — как на снимках Сейрана. И в центре — то самое «окно». — Держим дистанцию, — сказал Арен. — Сначала датчики. Если это ловушка, пусть она схлопывается вокруг железа.

Они остановились на краю плоской чаши. В центре лежал круг — идеальный, тёмный, зеркало без отражения. По краю круга песок был «вычесан» в радиальные полосы, будто здесь много раз садились и поднимались невидимые плоскости. Воздух над кругом казался плотнее: звук шагов глох, как в снегу.

— Пчёлы — по периметру, — скомандовала Данна. — С интервалом в двадцать метров. Частота сканирования — максимальная.

Датчики одна за другой оживали зелёными огоньками, шёпотом разговаривали между собой, строили сетку. На панели штабной консоли линии данных сложились в красивую картинку: в центре «окна» — провал сигнала; по краю — ритмические ходы, как дыхание. Это не было камнем. И не было пустотой.

— Это поверхность чего-то, — сказала Лайа. — Слишком чистый провал. Как будто перед нами не отсутствие, а материал, который ест сигнал. — Или отбрасывает его в сторону, — добавил Арен. — Отражатель?

Сейран вышел на связь с хрипотцой — задержка и слабый канал. — Получаю вашу картинку. Видите зубцы на краю? Это не помеха. Это ответ. Вы — «постучали», а вам — «кто здесь». Держите дистанцию и попробуйте узкий направленный импульс на частоте 17,3. — Подтверждаю, — сказала Данна. — Готова.

Узел ответил так, будто действительно ждал приглашения. Круг потемнел ещё сильнее, как если бы кто-то повернул ручку контрастности. Затем на его поверхности легла сетка — не световая, скорее отсутствие света, тонкие линии, уходящие к горизонту ровными азимутами. На мгновение всем показалось, что под ногами дрогнула земля.

— Я не люблю умные поверхности, — пробормотала Данна. — Они обижаются, если с ними не разговаривать на «вы». — Попробуем на «вы», — сказал Арен. — Уменьши мощность вдвое и отсканируй сектор на тридцать градусов. Посмотрим, есть ли у него «глаза».

Сетка на круге сместилась и «посмотрела» в сторону машины. Это «взгляд» ничем не выдал себя кроме сухого факта: изменился отклик датчиков, изменился профиль контрастности, и в панели визуализации по краям круга загорелись две симметричные дуги. Где-то в глубине — за чёрной поверхностью — происходило то, что пока не поддавалось ни одной привычной метафоре.

— Оно читает топографию, — сказала Лайа. — И наши силуэты. Оно любит линии. — Или ему нужны линии, чтобы работать, — ответил Арен. — Как рельсы для поезда.

Небо ещё держалось чистым. Фобос ушёл, уступив место более далёкому Деймосу, который двигался неторопливо, лениво. Ветер принёс запах раскалённого металла — тот самый, сладковатый, который они уже знали. По сетке датчиков прошла волна: короткая, мягкая, как лёгкий вздох.

— Тихо, — прошептала Данна, хотя необходимости шептать не было. — Сейчас будет…

Круг вспыхнул не светом, а тенью: стал ещё чернее, и от этой черноты даже дневной свет вокруг казался грязно-серым. Из его центра поднялся краткий, почти невидимый столб воздуха — и тут же исчез. На экране, где шли сырые числа, вырос пик равномерного торможения на высоте ста километров — как в записях Эллады.

— Управляемый вход, — сказал Арен. — Сверху. — Или отражение снизу, — поправил Сейран в канале. — Но да, профиль чистый.

На горизонте что-то блеснуло: не светом — структурой, как если бы воздух на секунду стал зеркальным. И снова тишина. Голоса в рации казались слишком громкими.

— Данные у нас, — сказала Лайа. — Кольцо стоит. Можно уходить?

Арен смотрел на круг и думал, что уходить надо быстро, пока их не просили остаться. Но взгляд зацепился за песок справа: там, где ветер тянул длинные, аккуратные стрелки пыли, примешались другие метки — узкие, как когти, и расположенные по дуге. Слишком равномерные, слишком правильные.

— Следы, — сказал он. — Не наши. И не дронов. Старые, но не очень.

Они проследили дугу меток до края чаши. Там, в ложбинке между двумя барханами, лежал кусок чёрного материала — не того ли, что покрывал круг. Пластина была толщиной с ладонь, края — икристо-ровные, словно её оттянули и отломили в идеально контролируемом усилии. На поверхности не было ни пыли, ни царапин, будто она сама отталкивала все, что пыталось к ней прилипнуть.

— Возьми пинцет, — сказала Данна спокойно, но губы у неё побелели. — И контейнер класса «ноль». Не трогай кожей.

Когда пластину уложили в бокс, экран датчиков костляво дёрнулся. Круг отреагировал — не на людей, на отсутствие своего осколка в его поле. Сетка на поверхности на секунду «ожила» и «вздохнула» в сторону контейнера.

— Всё, уходим, — сказал Арен. — Сейчас нас начнут «учить вежливости».

Платформа поползла назад, колёса переваливали через хребтики пыли, будто через холодные волны. Узел не преследовал — он смотрел. Смотреть он умел превосходно.

По дороге к городу связист Нер передал тревожный свод: северный сектор держится на резервных фермах; в центральном объявили «экономию света» — фонари заменили на низкое дежурное свечение; в школах занятия перевели в режим «укрытия». Ролики Совета теперь шли без звука — их выключали на подходе к площадям. Вместо них в городских каналах всплывали короткие видеозаметки из медблока, из мастерских, с крыш — у каждой было имя автора, дата, координаты. Люди перестали верить чужим словам и начали верить своим картинкам.

— Мы должны подготовить доклад, — сказала Лайа. — С осколком, с ответом узла, с профилем входа. Без гипотез. Только факты и предложения. — Предложение одно, — отозвался Арен. — Разворачиваем сеть вокруг узла, строим временный экран, отвязываем энергетику города от декоративной шелухи. И начинаем готовить детей к переходу. — Ты уже решил? — тихо спросила Данна. — Я просто вижу счётчик, — сказал Арен.

В городе их встретил густой вечер. Вместо белого света в галереях горели мягкие жёлтые ленты — Данна ещё вчера срезала «красоту», чтобы пустить всё в щиты. На центральной стене красная краска дуги потекла — кто-то попытался смыть, но вода только растянула след. Под стеной стояли люди, но никто не спорил. Спорить было не с кем.

Осколок из контейнера увезли сразу в глубокую лабораторию. Дверь за ними закрылась на три уровня допуска. Лайа осталась с Ареном — надо было готовить доклад.

В зале обсерватории они включили большой экран. На первой странице — схема узла и кольца датчиков. На второй — профиль «управляемого входа». На третьей — карта дуг с отметками ударов, прорывов и ответов узла на вводимые частоты. В конце — список простых действий: «щит на узле», «эвакуация детей в подземные уровни», «отвязка энергосетей от фонтанов и подсветки», «полевая школа для добровольцев».

— Этого им хватит? — спросила Лайа. — Нет, — сказал Арен. — Но теперь мы не просим. Мы сообщаем.

Совет назначил встречу на ночь. Зал был тот же — холодный, со стенами-прожекторами лесов, рек и облаков с Земли, где они никогда не были. Анкас слушал, сложив руки, не перебивая. Когда на экране появилось «окно» и его сетка, кто-то из советников слабо вздохнул.

— Вы утверждаете, что это — искусственная структура? — спросил Анкас. — Я утверждаю, что она отвечает на наши импульсы и ведёт себя как механизм, — сказал Арен. — А ещё — что она связана с теми же частотами, по которым приходит «свет». — И вы… забрали часть структуры? — голос Анкаса стал сухим. — Нашли осколок, — ответил Арен. — Он не был прикреплён. Его оставили — или потеряли.

Зал загудел. Слова «украли», «провокация», «этика» кто-то произнёс громко, кто-то — про себя. Арен ждал этой волны. — Этика проста, — сказал он, когда шум стих. — Мы потеряли людей. Мы обязаны взять всё, что поможет нам их защитить. Осколок — не храм. Это ключ. И вы, как Совет, либо разрешите открыть, либо запретите всем держать руки на кольте.

Анкас терпеливо дождался, пока кто-то перестанет вздыхать. — Если мы признаем искусственность и угрозу, — произнёс он, — мы должны будем объявить подготовку к исходу. Вы понимаете, что это разрушит порядок? — Порядок разрушен уже, — сказала Лайа. — Его место занимает честность. — Честность без контроля превращается в хаос, — возразил другой советник. — Сколько людей вы хотите вывести? Куда? На какие ресурсы? — Сначала — детей, — ответил Арен. — В подземные уровни, где резервные генераторы и плотная броня. Потом — тех, кто поддерживает инфраструктуру. Остальные — готовятся к окнам. Нам нужны коридоры, расписание, списки, коды доступа — всё, чего вы боитесь. Вы умеете это делать лучше нас. Делайте.

Тишина стала тяжёлой. Кто-то впервые за все заседания попросил отключить на минуту проекцию леса. Стены стали серыми, и зал показался настоящим. Анкас посмотрел на коллег, потом на Арена. — Мы… примем к сведению ваш доклад, — сказал он медленно. — И отправим группу для оценки «узла». — Оценка — это слово, — сказал Арен. — Нам нужны действия. Не ради нас. Ради тех, кто слушает вас.

Они вышли на воздух под короткий шорох красных лент над площадью. Город звучал тише. Под светом жёлтых лент дети шли парами — в школу-укрытие, где вместо сказок теперь рассказывали, как правильно надевать фильтры и почему надо держаться ближе к стене.

— Мы успеем? — спросила Лайа. — Если перестанем говорить «мы успеем», — ответил Арен. — И начнём делать.

Ночью пришло сообщение от Сейрана. В прикреплении — спектры осколка: материал поглощал почти всё и отдавал только в узком, странно «музыкальном» диапазоне. В другом файле — снимок: под ультрафиолетом на плоской поверхности светились тончайшие линии — как ноты. — Это интерфейс, — сказала Лайа. — Или шрам памяти. — Или язык, — сказал Арен. — И нам придётся заговорить первыми.

Утром начались тренировки. В ангарах, где раньше ставили орбитальные зонды, строили «мокрый» макет узла — круг из стеклопласта, сетка прожекторов, чтобы воспроизвести ответ. Добровольцы учились работать в команде: «пчёлы» — по команде, каркас — по команде, отступ — по команде. Данна стояла над схемой как дирижёр над партитурой. — Руки на предохранителях, — повторяла она. — Наш подвиг — вернуться.

Из лаборатории пришёл новый результат: если подать на осколок то же 17,3, он «молчит»; если чуть сместить частоту, на десятую знака, он… «поёт» — короткими, почти неслышимыми «вздохами». Взаимодействие было не опасным, но чувствительным; казалось, что кто-то очень далеко слушает и улыбается.

— Не играй с этим, — сказал Арен. — Пока не поймём, какой у нас инструмент, не играй «Мелодию города». — Поняла, — кивнула Лайа. Но глаза у неё светились. Учёные редко бывают послушными, когда слышат музыку.

Днём город снова качнуло — не сильно, как лёгкая рука на плече. Щиты выдержали. На стенах снова вспыхнули проекции Совета: «Мы держим ситуацию». Эти слова теперь звучали, как «мы не знаем». В ответ на них на той же стене кто-то боязливо написал мелом: «Мы держим друг друга». Никто не стёр.

Вторая вылазка к узлу прошла быстрее. Они поставили ещё десяток датчиков, и сетка вокруг «окна» стала плотнее. Ветер поворачивал стрелки пыли, но теперь их «стрелки» показывали в обе стороны. В какой-то момент круг «вздохнул» — и над ним на полсекунды возникло что-то вроде миража: глухая тень правильного многогранника. У Данны дрогнули руки. — Я не знаю, что это, — сказала она. — Но я знаю, как на это смотреть: коротко и не моргая. — И — не трогать, — добавил Арен.

Возвращаясь, они увидели над горизонтом Олимп — тёмный и круглый, как застенчивый гигант. Его профиль всегда успокаивал: самая большая гора в Солнечной системе — и всё же просто гора. Арен поймал себя на этой мысли и усмехнулся: странно искать утешение в камне, когда сам камень стал почти живым.

В городе, у доков, собирали первые «пакеты» — не корабли, нет, до кораблей было далеко. Это были капсулы-убежища для детей, усиленные слоем сплава и внутренними экранами, с автономной подачей воздуха. Они выглядели как игрушки, но были тяжёлыми, как необходимость. Их ставили в подземные галереи — ниже магистралей, ниже артерий, где пульс города был ровнее.

— Я думала, что наука — это ответы, — сказала Лайа ночью, записывая дневник. — Оказалось, что это — способ услышать, как задают вопросы. Страшные, но честные. Мы и правда дети этой планеты. И, возможно, именно поэтому эта музыка нам слишком знакома.

На рассвете пришёл ещё один пакет от Эллады. «Фронт стал чище. Интервал между „вдохами“ сократился. Есть вероятность, что „окно“ начнёт работать чаще». К письму был прикреплён снимок: над краем кратера — тонкая, прямолинейная трещина света, как разрез в ткани неба. Под ней — линия, тянущаяся к их узлу.

— Он нас связал, — сказал Арен. — Как две точки на карте. — Тогда карта — это не просто поверхность, — ответила Данна. — Это сценарий.

В полдень Совет опубликовал наконец слово «эвакуация». Осторожно, с оговорками, с самыми маленькими буквами. Но это слово появилось. И вместе с ним — расписание: «детские группы — в подземные уровни с пятнадцати часов». Рядом — карта, на которой красными линиями подсвечены коридоры и зелёным — укрытия. Город вздохнул — тяжело, но ровнее.

На первой группе детей учителя говорили спокойно. Рассказывали про фильтры, про воду, про тишину, которая будет «как в библиотеке». Один мальчик спросил: «А мы вернёмся? — Да, — ответила Учительница и улыбнулась так, как умеют только очень смелые люди. — Если будет куда. Арен стоял в конце коридора и думал, что честность и надежда — это не противоположности. Это две руки, которыми держат маленького человека, когда ведут его через темноту».

Вечером они снова вышли на крышу. Небо было всё тем же — чистым, как лист, на котором кто-то собирался писать. Фобос пролетел быстро, как всегда. Деймос медлил. Где-то там, за пределом светящихся точек, был неизвестный, который любил дуги, ритмы и ровные входы. Город научился отвечать — пока шёпотом, но уже внятно.

— Завтра мы поставим третий ряд датчиков и попробуем новый «вздох», — сказала Лайа. — Сейран уверен, что мы сможем получить стабильную «песню». — Только не забудь, что наша партия — «возвращаться», — напомнила Данна. — Я не забуду, — сказала Лайа, но в её голосе звенели те самые ноты, что светились на осколке под ультрафиолетом.

Ночь опустилась ровно, как занавес. За ней уже начиналась другая часть истории. Та, где слово «исход» перестаёт быть чернилами в дневнике и становится маршрутом на карте. И где узел — не враг и не друг, а зеркало, в котором город видит себя таким, какой он есть: упрямым, испуганным, но готовым идти.

## Глава 5. Дом и карта

У любой дороги есть точка, откуда она видна целиком. Для нас такой точкой стал «дом» — не помещение и не сторожка, а узел вещей и привычек, на котором держится всё остальное. У «дома» есть перекладина, на которой иногда ложится тонкая «черта» инея. Есть Колокольчик, который чаще молчит, чем говорит: его тишина у нас значит «держит». Есть табличка «мы вернёмся» — шершавое дерево под пальцами, как обещание, которое приятно сдерживать. Есть лента с клетчатой музыкой, куда Тал заносит плитки пауз и крохотные «полки». Есть мел, перчатка, кусочек слюды и детский камешек — вещи, в которых нет поэзии, но есть опора.

В тот день «дом» получил ещё одну опору — карту. Её прислали из Эллады, сложив пополам так, чтобы сгиб приходился на море, которое у них зовут берегом, а у нас — направлением. Карта была сделана из старых страниц: вдоль поля — чужие формулы, местами — отпечатки пальцев в серой пыли. В середине — линии, похожие на жилы в камне: «Аркадия», «Элизий», «Маринер», и между ними тонкими нитями — стрелки «туда», «обратно», «пауза». На обороте детской рукой выведено: «если потеряешься — смотри на воду». Мы решили повесить карту рядом с лентами. Не как знамя, а как инструмент, который удобно брать правой рукой, когда левая уже держит перила.

— Карта — это перила для глаз, — сказала Учительница, когда мы закрепляли скрепки. — А табличка «мы вернёмся» — перила для рук, — добавил Арен. Дети кивнули: им нравятся предметы, у которых есть простые обязанности.

Первое «белое» окно прошло скромно, как правильное утро. Перила — обе, «пальцевые» швы — в шахматном, «кисти» — по ладони. «Черты» — нет. Колокольчик — молчит. Пьезо — базовая. Возврат — по «две секунды». Лайа поставила «без отличий» и маленькую точку — такую, какие у нас в журнале заменяют восклицательные знаки. Мы пошли к «сухому».

Там ветер повёл себя как взрослый сосед: положил «дужку», погладил песок и ушёл. Блик — один, угол — 52 ± 1. Песок попытался намекнуть на «спираль» и тут же забыл. В капсулу легла прозрачная «игла», магнит прошёл мимо, как будто соскучился по работе. Нер сказал «ноль» голосом, которым мы обычно произносим поздравления. Мы записали «чисто» и вернулись к карте.

Ко второму «белому» окну мы занялись тем, ради чего «дом» — «дом»: разметкой. На стойке у перекладины закрепили тонкую рейку-«притвор» на полголоса выше привычной «черты». На плитке «пятачка» мелом обвели мягкую дугу — не для шага, а для взгляда: она должна подсказать глазомеру «где потом», не обещая «когда». Тал на ленте отмерил внизу прямоугольник «метка дальше (когда)» и оставил его пустым. Мы любим пустые места: если их не занимать поспешно, однажды туда станет на своё время ровная строчка.

— Это не приглашение, — предупредила Данна, заметив, как у некоторых загорелись плечи. — Это напоминание, где лежит «потом». «Сейчас» у нас — «ровно». — «Ровно» — когда всё остальное стоит на месте, — подставил плечо Нер.

В окне «белого» на шестьдесятой легла «черта». «Пчела» отметила фазу. На «притворе» — пусто. Колокольчик молчал. Возврат — ровно. Мы записали «совпало» без выводов и вернулись к карте, потому что у карты в этот день тоже была работа.

На стенде «факты и сказки» у библиотеки Учительница повесила два листа. На одном — фотография трёх каменных треугольников с подписью: «камни умеют держать сами себя, если их рёбра опираются друг на друга». На другом — простая схема нашего «дома», у которой подпись: «перила держат, когда их держат». Дети подошли, постояли, и один мальчик спросил: — А правда, что эти треугольники ориентированы по небу? — Правда, — сказала Учительница, — но это правда, которая помогает не всем. Нам важнее другая: как сделать так, чтобы наше «назад» читалось при любом небе. Мальчик задумался и по-взрослому произнёс «понял». Это слово у нас ничего не завершает — оно снимает лишнее.

Старики у лестницы добавили свой «Арктический»: как лёд умеет держать берег от спешки, а тишину — от слов. «На юге, — сказал один, — есть место, где лёд говорит с человеком треском. Там, если у тебя нет перил, ты будешь слушать ветер, а не себя». Мы записали на листе «после»: «про лёд — слушать, не спорить». Лёд хуже обижается, чем люди, но лучше учит терпению.

Второе «сухое» окно в тот день решило проверить наши пальцы на честность — песок потянулся к «квадрату». Мы ответили языком, который знаем: «кисть» — на полногтя, «улыбка» — тише, «нити» — в ладонь. Колокольчик сказал «раз» для проверки проводки и умолк. В капсулу лёг плотный «кирпичик» — слёжившаяся пыль с чистым сколом под иглой. Магнит взял как положено. Лайа поставила запись «слежение — быстро». Нер сделал точку и сказал «ноль». У нас это значит: успели там, где не нужно было торопиться.

Синхрон с Элладой в третьем «белом» окне пришёл правильно. «Метка-3» держалась на +1/4 и отпускала в наш «обратно». Сейран прислал короткое «рядом». Лайа ответила «держим». На ленте Тала плитка пауз стала чуть гуще, но не для украшения, а чтобы завтра не сомневаться, видел ли ты её сегодня.

Перед последним «белым» на перекладине мелькнула «двойная» — очень тонкая, как повтор собственной линии. «Пчела» отметила фазу. Колокольчик — молчал. Перила — держали. Возврат — ровно. Финальное окно «сухого» подарило «ничего» — самый дорогой подарок дня. Мы закрыли журнал длинной линией «-»: «как вчера». Данна произнесла «хорошо», а у нас это означает не «ура», а «держит».

На Совете Анкас, перелистав все листы, сказал маленькую, но важную фразу: «не путать „карту“ и „дорогу“». Мы прикололи её рядом с табличкой «мы вернёмся». Карта — это место для глаз. Дорога — для ног. Если поменять их местами — и руки останутся без перил, и глаза — без опоры.

Ночью «Пчела» там пропела «лестницу» и «улыбку» коротким хвостом. Ультрафиолет в лаборатории показал «хвост +1/2» в стекле; слюда разошлась на тонкие листы; магнит собрал чёрное к северной кромке — будто у лотка тоже есть своя роза сторон. Мы записали: «новостей нет — хорошо». Тал подшил ленту. Арен вышел на крышу, перечитал свой маленький список: «ровно; перила — держать; „сухой“ — писать; „черта“ — смотреть; „назад“ — толсто», и поставил точку. Точка у нас означает: можно спать вовремя.

На рассвете мы снова поздоровались с «домом». Протёрли табличку, подёргали перила, проверили «кисти» и «пальцевые» швы. Карта висела спокойно, как вешалка, на которой не держат лишнюю одежду. «Сейчас» у нас был «ровно». «Потом» висело рядом — не как мечта, как метка. Этого хватает, чтобы город стоял как нужно.

После завтрака мы устроили «экспедицию по периметру дома». Не ради романтики — ради глаз. Обошли стойки, проверили узлы, подтёрли «притвор», сравнили мел на плитке и на рейке, убедились, что детские камешки не мешают рукавам. Нашли одну мелочь: на тыльной стороне таблички «мы вернёмся» кто-то нацарапал «здесь тоже». Мирр хотела стереть, чтобы «не шумело». Арен покачал головой: «пусть останется. Дом любит живые надписи». Мы повесили рядом маленькую бумажку «смотреть под руки».

Вечером Тал приколол к карте прозрачную плёнку. На ней — крошечные точки совпадений между нашими «черта/притвор/двойная» и их «полка/метка-3/пауза». Издалека плёнка выглядела как узор, вблизи — как список фактов. Мы подписали её «рядом — видно» и убрали лишние листы. Дом стал легче на взгляд, как мост, с которого сняли строительные леса, но оставили перила.

За день карта перестала быть «чужой». Это опасный момент. Мы знаем: как только вещь становится «нашей», она перестаёт помогать «рядом». Чтобы не нарисовать вокруг карты стены, я написал на полях: «эта карта — про „рядом“, а не про „наше“». После этой надписи смотреть на линии «Аркадии» и «Элизия» стало легче — как будто ты снова видишь реку и берега, а не границы участка.

В это же время дети дорисовали к «дому» схему «как смотреть». Четыре кружка: «перила», «черта», «притвор», «табличка». Стрелка — «обратно». Рядом — слово «вода». Учительница сказала: «Это и есть ваш урок геометрии». Мы не учили их словам «азимут» и «прецессия»; мы учили словам «здесь» и «назад». Они держат лучше, потому что лежат в руке.

Под вечер «сухой» снова попытался складывать «квадрат» — на этот раз упрямее. Мы сделали то же, что вчера, только тише. «Кисть» — в полногтя. «Улыбка» — на четверть. «Нити» — в ладонь. Колокол молчал. Блик никуда не пошёл. В капсулу — «ничего». Журнал: «ничего — подтверждено (быстро)». В таких местах у нас не хлопают. Просто закрывают тетрадь и идут спать вовремя.

— Дом — это не крепость, — сказала Учительница, когда мы накрывали крышкой коробку с мелом. — Крепость построена, чтобы прятаться от «вперёд». Дом — чтобы возвращаться «назад». И если у дома есть карта — это значит, что у нас есть ещё один способ помнить, откуда мы пришли.

На следующее утро мы провели упражнение «две руки на перила, одна мысль — назад». Тридцать секунд. Тишина. После него город дышит ровнее, как после музыки, которая знает, когда замолчать. Дети спросили, можно ли так же держать карту. Мы ответили: «Можно. Одной рукой — за край, другой — оставлять место для пустоты». Они посмеялись и запомнили.

В течение дня мы составляли список «карта — не дорога». Он получился коротким: 1) Карта — для глаз. Дорога — для ног. 2) Карта — терпит линии. Дорога — терпит шаги. 3) На карте есть «потом». На дороге — только «сейчас». 4) На карте можно ошибиться дважды и поправить мелом. На дороге — один раз и вернуться.

Вечером мы прибили к стойке тонкую «метку отдыха для глаз». На ней был нарисован крошечный прямоугольник с пустотой внутри. Снизу — слово «здесь». Иногда людям нужно место, где смотреть специально «ни на что». Пустота, если правильно положена, держит не хуже узла.

Ночью я остался у «дома» один. Ветер проходил через перекладину, как скрипач по струне, и сколько я ни вглядывался, «двойная» не приходила. Я положил ладонь на табличку «мы вернёмся». Дерево было прохладным. В этот момент мне внезапно показалось, что карта на стене — не про берега и узлы, а про людей, которые сумели повесить её здесь не из-за страха заблудиться, а из-за желания возвращаться. Я записал в блокноте: «дом — это место, где карта помнит „назад“ лучше, чем „вперёд“».

Потом я, как положено, обошёл периметр, проверил узлы, поправил «пальцевой» шов на второй «нити» и нашёл на полу маленькую бумажку. На ней детской рукой было выведено: «я знаю дорогу „назад“». Мы не стали её приклеивать к стене. Мы положили её в книжку между страницы «перила» и «порог». Пусть лежит там — как закладка, которая всегда попадает в правильное место.

Через день мы впервые поднесли карту ближе к «сухому». Не чтобы просить у неё разрешения, а чтобы сравнить два языка. Карта говорила линиями; «сухой» — песком и бликами. Мы наметили пальцем на карте точку, где у Эллады «берег» делает тихую «зубчатую» паузу, и посмотрели на наш песок: там, где у нас «улыбка» тише обычного, песчинки словно едва заметно тянулись и тут же возвращались — как слово, которое хочешь сказать и не говоришь. Мы записали: «крутизна паузы — совпала». Факт — это не утверждение; факт — это перила, за которые можно ухватиться завтра.

В этот же день мы добавили к «домашним» предметам чашу с водой. Эллада писала: «когда „рядом“ — вода не дрожит». Мы проверили. Поставили чашу на табурет у карты, подождали «белого» окна и посмотрели: поверхность была гладкой, как стекло. Это не чудо — просто совпадение тишин. Мы отметили на ленте крошечный значок волны и приписали рядом: «рядом — гладко». Пусть будет ещё одна буква в нашем алфавите.

В конце недели Учительница устроила маленький урок «как не путать». Она написала мелом на доске две колонки: «карта» и «дом». Под «картой» оказались слова «видеть», «сравнивать», «запоминать», «терпеть пустоту». Под «домом» — «держать», «возвращать», «слышать тишину», «говорить „страшно“ раньше». Потом она провела между колонками тонкую линию — не мост, а просто нитку, на которой держится взгляд. «Это — наша работа, — сказала она. — Не строить стены между словами». Дети зааплодировали глазами. Взрослые кивнули.

Мы закрыли урок коротким упражнением: каждый из нас положил на карту палец и сказал «здесь» вслух. Затем отнял палец и положил ладонь на перила у «дома», сказав «здесь» ещё раз. Получилось смешно, но ровно. Мы любим такие вещи — они оставляют в руках тепло, а в языке — простоту.

К вечеру мы сняли карту со стены и перевесили на другую — не потому, что там «лучше смотрится», а чтобы глаза не ленились. Сняв, мы впервые увидели, что на обороте, кроме детской надписи, есть ещё тонкая стрелка, почти невидимая, ведущая не к морю, а к пустому месту. Рядом — слово «смотреть». Мы вернули карту на новое место и решили, что будем раз в неделю разворачивать её «неправильной» стороной вперёд, чтобы помнить: иногда «видеть» — это как раз смотреть в пустоту.

Ночью «двойная» всё же пришла — на толщину инея, как едва уловимый вздох дома, который выдохнул лишнее. Мы не сделали из этого новость. Мы просто записали «мимолёт» и пошли спать вовремя. Дом любит, когда его люди спят.

На следующий день Анкас попросил меня составить список «дом — предметы». Не ради порядка; ради памяти. Я выписал: перекладина; перила; Колокольчик; табличка «мы вернёмся»; мел; лента; перчатка; слюда; магнит; чашка воды; карта; притвор; метка отдыха для глаз; детский камешек; бумажка «я знаю дорогу „назад“». На полях приписал, для чего нужен каждый предмет. Мы повесили этот лист с внутренней стороны двери, чтобы его видел только тот, кто проходит вовнутрь. Знания держат лучше, когда их не выставляют как трофеи.

— Чего не хватает? — спросил Арен. — Может быть, ещё одной пустоты, — ответил я. — Для того, что придёт «когда». Он кивнул. И мы оставили внизу двери маленькое место без слов.

Вечером к нам пришло письмо из Эллады. «На вашей карте мы заметили метку возле „Маринера“. Это похоже на старый след, который пересекает наши линии под углом. Если когда-нибудь вы увидите у „сухого“ короткое „схождение“ с таким же углом — пришлите. Нам важно знать, где ваши перила чувствуют то же, что и наши». В ответ Лайа аккуратно сняла плёнку с точками и поставила крошечную точку возле того самого края, где у нас песок иногда любит делать «схождение» и тут же исчезать. Она написала рядом «возможно». У нас это слово по весу почти как «да», только осторожнее.

Мы закончили день старой аркадийской привычкой: «проверка „назад“». Это когда каждый идёт на «пятачок» и говорит «здесь» тихо, так, будто будит дом, а не зовёт его. Вечер был холодный, но слова получилось тёплым. Дом ответил тем, что всегда умеет — тишиной. И этого было достаточно, чтобы считать, что карта и «дом» нашли общий язык.

Дом и карта — это два способа не потеряться. Первый держит тебя за руку. Вторая держит твои глаза. Мы повесили их рядом, потому что мосты строят не для того, чтобы идти «туда». Их строят для того, чтобы всегда было «обратно». И пока у нас есть место, где можно сказать «здесь», и лист, на котором видно «потом», — у нас есть всё, чтобы держать и не спешить.

## Глава 6. Эллада говорит «рядом»

Мы привыкли считать тишину своей. Это удобно: когда слова ложатся на привычные полки, ты знаешь, куда поставить очередную точку и какой рукой закрыть дневной лист. Но в хороших городах тишина никогда не бывает частной собственностью. Она похожа на воду: если её черпать с двух берегов, вкус не меняется. В эту неделю мы впервые решили проверить, правда ли это.

С утра на доске появилась новая строка: «зеркальная тишина — проба». Мирр обвела её тонкой рамкой — не чтобы украсить, тому рамки не помогают, — чтобы глаза не скользили мимо. Учительница подвинула детский букварь так, чтобы он касался этой строки, и тихо сказала: «Сегодня будем слушать „рядом“». «Рядом», — повторили дети. Мы постояли у «дома», положили ладони на перила, как делают перед длинной дорогой, и пошли к «белому».

От Эллады письмо пришло короткое: «Готовы. „Метка-3“ — в паузе +1/4. Отпуск — в ваш „обратно“. Две команды — „как свои“. Сейран». Ни лишних слов, ни украшений. Мы любим такие письма — они похожи на инструмент, который берёшь и сразу понимаешь, какой стороной его держать.

Первое «белое» окно сыграло по учебнику. Перила — обе. «Пальцевые» — в шахматном. «Кисти» — по ладони. «Черты» — нет. Колокольчик — молчит. Пьезо — базовая. Возврат — по «две секунды». На перекладине инеем — пусто. Лайа поставила «без отличий» и маленькую точку на полях — такую, какой у нас кивком заменяют аплодисменты. Мы шагнули к «сухому».

Там ветер положил «дужку» и сам себя похвалил коротким свистом у кромки. Блик держался, как честное «да». Песок полежал ровно и не строил фигур. В капсулу легла прозрачная «игла». Магнит прошёл мимо, как воспитанный гость. Нер произнёс «ноль» и улыбнулся глазами. Мы вернулись к «дому», потому что главное окно дня ждало нас там — в паузе между «ещё» и «уже».

«Зеркальная тишина» — простая штука, если забыть, как она непроста. Две команды, два берега, одна пауза, в которой ничто не называет себя главнее другого. Тал положил на «музыкальную ленту» прозрачную плёнку — рамку для «метки-3»: у нас внизу, у Эллады наверху. Он заштриховал обе клетки одинаково-достаточно — так, чтобы увидеть мог только тот, кто знает, где смотреть. Данна поправила стойку «притвора», чтобы рука не тянулась «вперёд». Учительница тихо напомнила: «если страшно — сказать раньше».

На шестьдесятой «черты» не было. На шестьдесят второй на «притворе» тонко блеснула «нитка» инея — как вздох двери, которую прикрыли вовремя. «Пчела» отметила зубец в полдоли позже «улыбки». Колокольчик молчал. Мы записали «совпало — +1/2» и — что важнее — ничего не объясняли. Пауза выдержала нас обоих. Сейран прислал сразу: «рядом». Лайа ответила привычным «держим».

Днём город занимался «бедной» работой — той, что редко попадает в книги, но держит мосты лучше лозунгов. У библиотеки лист «после» пополнили двумя строками: «называть усталость — раньше» и «не мерить чужую тишину своей». Учительница провела урок «соседнего берега»: на доске — два кружка и между ними нитка. «Это — не граница, — сказала она, — это место, где взгляду удобно держаться». Дети долго смотрели на нитку, будто угадывая, из чего она: из нити, из воздуха или из привычки. У нас правильный ответ звучит так: «из всего понемногу».

Старики у лестницы рассказали, как в Аркадии однажды считали дождь, чтобы не ссориться из-за того, чей он. «Мы поставили два ведра, — говорил один, — и считали капли. Оказалось, что одно — ближе к навесу, — значит, „их“. Мы переставили — стало „наше“. С тех пор, когда шумит, мы сначала смотрим, где стоят вёдра». Мы записали на листе «после»: «сначала — посмотреть вёдра».

Во втором «белом» окне мы решились на то, что не делает шумно, но делает правильно: попросили у «сухого» «ничего». Это не молитва — упражнение. «Кисть» — по ладони. «Улыбка» — короткая. «Нити» — в «ладонь». Колокольчик — молчит. Возврат — ровно. Песок подумал про «спираль», но забыл. В капсулу осыпался «кирпичик» и тут же распался под иглой. Лайа подписала «ровно», а рядом — маленькую стрелку к слову «назад».

Синхрон пришёл как правильная скука. «Метка-3» держала +1/4 в нашей паузе и отпускала в наш «обратно». На ленте Тала две крошки штрихов выглядели как два вежливых жеста в очереди: никто никого не толкает, но все знают, чья очередь следующая.

Вечером, перед финальным «белым», произошла «обычная ошибка»: на второй «нити» «пальцевой» шов сел близко к узлу. Мирр увидела первой, опустила «в ладонь», подняла «кисть» на полногтя — косины не случилось. Данна записала «исправлено (Мирр)». Такие строчки у нас тяжелее длинных рассказов: в них лежит то, на чём мосты держатся годами.

На перекладине инеем, наконец, показалась «черта». «Пчела» отметила фазу. На табличке «мы вернёмся» в момент «обратно» прошёл еле заметный штрих — не знак, скорее подтверждение, что дерево живое. Колокольчик — молчал. Возврат — ровно. Мы записали «совпало». А потом пошли пить воду — у тишины и у людей должен быть один режим.

Совет занял меньше пяти минут. «Перила — держат; „сухой“ — пишет; „вода“ — ноль; „угол“ — прежний; Эллада — „рядом“», — перечислила Данна. Анкас задал своё «кому тяжело?» и переставил две смены. Учительница прицепила к листу «после» новую тонкую строку: «если язык торопится — положить ладонь на перила». На этом формальная часть закончилась, и началась главная — тишина, из которой растут рабочие слова.

Ночью «Пчела» «там» пропела «лестницу» мягче обычного, будто ступени стали шире. Колокол не ответил — и это было правильно. На перекладине инеем легла «двойная» — тонкая, почти воображаемая — и исчезла. В лаборатории ультрафиолет показал «хвост +1/2» в стекле, слюда разошлась на листы. Магнит собрал чёрное в северный угол — будто вспоминал, что у лотка есть собственное «север». Мы записали «мимолёт» и «ноль» рядом — два слова, которые редко встречаются на плакатах, но часто — в длинных мостах.

На следующий день мы сделали вещь, которую давно откладывали: «перекличку фактов» без выводов. Лайа разложила карточки «сухого»: «игла», «кирпичик», «ничего», «магнит — да», «стекло — „хвост +1/2“». Сейран прислал свои карточки: те же слова, другой почерк. Мы положили их рядом — как два берега на одной карте. Внизу Тал мелко подписал: «язык совпадает».

Учительница достала из папки лист «камни — как „перила“». Там было два абзаца. В первом — про то, что большие треугольники держат друг друга ребрами, а не желанием. Во втором — про то, что слова держат друг друга водой, сном и «назад». Дети спросили, правда ли, что старые «треугольники» выровнены по небу. «Правда, — ответила она, — но это не наш инструмент. Наш инструмент — перила». И стало сразу тихо, как бывает после фразы, которую гораздо полезнее повторять, чем обсуждать.

Во втором «белом» окне мы снова поставили «зеркальную тишину». На шестьдесятой «черты» не было. На «притворе» — мимолётная «косая». «Пчела» — в «обратном». Колокол — молчит. Пьезо — базовая. В это же время у «сухого» ветер хотел «квадрат», но не нашёл сообщников: «кисти» — на месте, «улыбка» — короткая, «нити» — в «ладонь». В капсулу — пусто. Нер записал «ничего», и это было лучшей новостью дня.

Синхрон пришёл с фотографией. На ней — их «дом»: стойка, перекладина, метка отдыха для глаз и чашка воды на табурете. Подпись: «когда „рядом“ — вода гладкая». Мы поставили свою чашку рядом с картой и прозвали её «соседней».

К вечеру Тал принёс новую плёнку — тонкую, как дыхание, — и положил её на карту. На плёнке — точки совпадений между нашим «черта/притвор/двойная» и их «полка/метка/пауза». Издалека плёнка выглядела как узор. Вблизи — как список «что помнить». Мы подписали «рядом — видно» и договорились менять позицию карты раз в неделю — чтобы глаза не ленились.

На Совете Анкас прочитал вслух четыре короткие фразы — «карта — для глаз», «дорога — для ног», «тишина — работа», «герой — не профессия» — и повесил рядом, где только те, кто входит, видят их каждый день. Мы не любим большие плакаты. Нам хватает тихих вывесок на уровне ладони.

Ночью я остался у «дома» чуть дольше. Табличка «мы вернёмся» холодила ровно, как вчера; перила дышали сухим металлом; чаша воды у карты стала зеркалом для лампы. Вдруг из коридора донеслось шёпотом: «рядом». Потом ещё раз. И ещё. Я подумал, что это дети идут мимо на «после» и репетируют слово, как музыку — сначала шёпотом, потом тише. Утром мы повесили крошечный лист «рядом — не громко». Никто не спорил. У нас есть вещи, по поводу которых мы не спорим.

Через день мы рискнули на маленький шаг, который на самом деле — проверка «назад». Мы попросили у Эллады «короткий хвост» в нашей паузе. Не «знак», не «сигнал», а тень «метки-3» — на толщину инея. Они согласились. В назначенное «белое» окно на шестьдесятой у нас была «черта». На шестьдесят первой «Пчела» отметила зубец. На «притворе» — тишина. Колокольчик — молчит. Возврат — ровно. У «сухого» — «ничего». Мы записали «видели». Сейран написал «сделали». Между этими двумя словами легла нитка — тонкая, как волос. Мы положили на неё взгляд и пошли спать вовремя.

Дальше стало проще, как всегда бывает после правильной проверки. В утреннем окне — «без отличий». В дневном — «тишина — совпала». В вечернем — «двойная — мимолёт». На «сухом» — обычный «кирпичик». В чаше у карты — гладкость без трепета. Мы словно впервые услышали, что слово «рядом» имеет собственную массу: оно не висит на стене и не лежит в тетради — оно удерживает руки на перилах.

Учительница записала в букваре новую букву — «R» — рядом с нашим «пчела», «перила», «порог». Рядом с буквой — круг, нитка, ещё один круг. Дети переглянулись, кто-то прошептал «спасибо». Мы не знаем, кому именно: соседнему берегу, своему городу или слову, которое умеет работать. Возможно, всем сразу.

Под конец недели мы устроили «тихий сев» — минуту молчания у «дома». Каждый написал одно слово на полоске бумаги и положил на край стола. На наших полосках оказалось восемь «держит», четыре «рядом», два «назад» и одно «вода». Мы решили, что на этот раз достаточно. Листы собрали и положили в коробку с лентами — туда, где лежат вещи, которые не становятся легендами.

— Мы не прыгаем, — сказала Данна, закрывая журнал. — Мы держим. Сначала своё. Потом — «рядом». — А потом? — спросил один из молодых. — А потом снова своё, — ответила она. — Так растут мосты.

В последнюю ночь цикла я пошёл к «сухому» один. Песок лежал ровно, как чистая страница. Лоток дышал так, будто ему тоже нравится, когда у людей получается «вместе, но не за счёт друг друга». Я провёл пальцем по кромке — там, где иногда родится «спираль» — и оставил крошечную риску. Наутро её не было. Может быть, ветер её лизнул. А может быть, «рядом» сделало своё — лишнее ушло само.

Я вернулся к «дому», положил ладонь на табличку «мы вернёмся» и подумал, что это слово теперь слышится иначе. Раньше оно значило «мы», сегодня — «мы и те, кто напротив». Это не меняет ни перил, ни воды, ни сна. Оно меняет путь, по которому входит тишина. И, наверное, это всё, что нужно мосту, чтобы стать длиннее на толщину волоса.

Днём мы сделали ещё одну «перекличку без выводов». По ленте прошли все карточки: «игла», «кирпичик», «ничего», «магнит — да», «стекло — „хвост +1/2“», «двойная — мимолёт». Сейран прислал тот же набор — почерк другой, язык — тот же. Мы положили две колоды рядом и подписали: «не спорить, а сверять». Иногда одного этого хватает, чтобы мосты старели медленнее.

Мы повесили у «дома» маленькую табличку «как слушать „рядом“»: «1) Сначала своё. 2) Потом пауза. 3) Слушать, не объясняя». Дети прочли вслух и добавили снизу карандашом: «4) Спрашивать тихо». Учительница сказала: «оставим». Хорошие правила не вырастают из громких слов — они рождаются из тихих жестов.

Карта получила новую точку — возле края, где у Эллады берег делает «зубчатую» паузу. Мы отметили её полупрозрачной краской, чтобы видеть, не глядя. Тал на плёнке поставил рядом незаметный крестик. Теперь, когда взгляд устаёт, он цепляется сначала за крестик, а уже потом — за слова. Мы решили, что это правильно: пусть сначала работает глаз, а потом — речь.

Перед сном мы снова сделали упражнение «две руки на перила». В этот раз вместе с нами его сделали и «те». Мы не видели их рук, но слышали в письме: «сделали». Этого было достаточно. Иногда реальность подтверждается не фотографиями, а словами, в которых нет желания быть правыми.

## Глава 7. Порог

В каждом ремесле есть место, где рука делает «чуть-чуть больше», а сердце в это время проверяет, не потерялась ли дорога «назад». Это место мы зовём «порогом». Его нельзя пройти по привычке — только по памяти и по тишине. Эта неделя была нашей проверкой памяти: мы собирались поднести взгляд к «пороговой» отметке так близко, чтобы увидеть её структуру, и при этом не перепутать «видеть» и «делать».

С утра на доске появилось: «порог — списком (полная версия)». Внизу — не лозунги, а числа и обязанности. «Перила — 20 дней без срыва — 19/20». «„Сухой“ — без „квадрата“ в финале — 9/9». «„Угол“ — дрейф 1 — 13-й день». «„Черта“ — 6/10». «„назад“ — обязательно (толсто)». Рядом — «люди»: «вода — выдана; пульс — назван; сон — проверен; говорить „устал“ — раньше; дети — на „после“». Учительница подчёркнула слово «дети»: «Порог — не место для зрителей».

Анкас сказал: «Мы не ищем смелости. Мы ищем точность». И город кивнул, как кивают те, кто пришёл работать.

Первое «белое» окно держало себя, как старшая сестра: ровно и без сюрпризов. Перила — обе. «Пальцевые» швы — в шахматном. «Кисти» — по ладони. «Черты» — нет. Колокольчик — молчит. Пьезо — базовая. Возврат — по «две секунды». На перекладине инеем — пусто. Лайа поставила «без отличий». Нер сказал «ноль». Мы улыбнулись глазами и перешли к «сухому».

Там ветер положил «дужку», песок попытался вспухнуть «спиралью» и передумал. Блик — один, как положено, когда город не отвлекается. В капсулу — «ничего». Магнит — мимо. Журнал: «чисто».

Ко второму «белому» я надел перчатку не для тепла — чтобы руке было куда лечь, когда захочется «дальше». Данна извлекла из ящика узкую рейку и закрепила её над «чертовой» линией — новую «вешку взгляда». Её задача была простая: напоминать, что «дальше» — это пока что слово на бумаге. Тал подвинул «музыкальную ленту», поставил на нижней кромке прямоугольник «полуступень (когда)» и оставил пустым. Пустоты, если ими не злоупотреблять, держат лучше, чем пометки.

— Повторяем правила, — сказала Учительница. — «Сначала своё. Потом — пауза. Слушать, не объясняя». — И «если страшно — сказать раньше», — добавил Нер. — И «если язык торопится — положить ладонь на перила», — напомнил Анкас.

На шестьдесятой «черты» не было. На шестьдесят второй «притвор» вздохнул «косой» инея. «Пчела» пропела лестницу на «обратном». Колокол — молчал. Возврат — ровно. Мы записали «косая +1/2 — без выводов». Порог любит такие записи: короткие, честные, без попытки стать легендой.

Днём у библиотеки появился новый лист «порог — не шаг». Пять пунктов, которые уже знают даже дети: 1) «после — сначала»; 2) «назад — толсто»; 3) «герой — не профессия»; 4) «вода — ноль»; 5) «спать — вовремя». Под списком — квадратные галочки Мирр. Рядом — крошечная схема «глаза и руки»: левая держит перила, правая держит взгляд. Учительница добавила мелкую поправку: «иногда наоборот — тоже правильно». Мы смеёмся над такими фразами, потому что они звучат как шутки, но живут как инструменты.

Старики у лестницы рассказывали про речные пороги: «Там мосты строят шире, — сказал один. — Не чтобы было красивее, а чтобы „назад“ не промокало». Мы записали это внизу листа «после» — «ширина — про „назад“».

Во втором «сухом» окне песок неожиданно собрал «квадрат» с двух сторон сразу. «Улыбка» — тише. «Кисти» — на месте. «Нити» — в «ладонь». Колокол дал один короткий «раз» и умолк. «Квадрат» распался, в капсулу лёг «кирпичик» и тонкая крошка — магнит взял её легко, как ребёнок берёт знакомую игрушку. Лайа записала: «слежение — быстро; магнит — да». Нер поставил точку и сказал «ноль». Это слово у нас тяжелее длинных объяснений.

Вечером пришло письмо от Сейрана. «У нас „пороговая“ тоже на месте. „Метка-3“ — в вашей паузе +1/4; отпуск — в ваш „обратно“. Просим вас не делать „полуступень“ раньше нас. Мы держим „рядом“». Мы ответили: «Не делаем. Держим». Два города, два берега — одна вежливость: ждать друг друга.

На Совете Данна положила на стол две карточки: «можно» и «пока рано». Мы выбрали «пока рано». Это решение у нас всегда принимается легче, чем «можно». Потому что умеем ждать. И потому что «назад» — толсто.

Ночью «Пчела» «там» пропела лестницу с дополнительной ступенькой — как будто кто-то руками расправил складку паузы. Колокол не ответил. На перекладине инеем появилась «двойная», тонкая, как оттиск тишины, и исчезла. Ультрафиолет в стекле показал «хвост +1/2», как и всегда, когда день прожит без легенд. Мы записали «мимолёт» и пошли спать вовремя. Порог любит тех, кто вовремя закрывает тетрадь.

Следующее утро началось с «быстрой проверки „назад“». Это упражнение придумали ещё в Аркадии: один говорит «здесь», второй повторяет, третий кладёт ладонь на перила. Если слово не падает, значит, порог можно смотреть дальше. Наше «здесь» держалось уверенно, и мы подошли к «белому» окну с тем самым чувством, которое взрослые зовут «ничего лишнего».

На шестьдесятой легла «черта». «Пчела» — в «обратном». На «притворе» — пусто. Колокольчик — молчит. Возврат — ровно. И именно в этот момент рядом зашуршала детская обувь: двое из младших подошли слишком близко к стойке. Мирр увидела краем глаза, успела поставить ладонь — не грубо, а как ветер — и отвела их на «после». Мы записали «дети — рядом (см. схему)» и на внутренней стороне двери повесили лист «где стоять, когда взрослым нужна тишина». Он был короткий и понятный, как хорошие таблички в городе, где нет лишних слов.

Днём мы устроили «пороговый урок» для старших. Учительница вывела на доске две колонки: «видеть» и «делать». Под «видеть» легли слова «рамка», «вешка», «дальше — глазами», «пауза». Под «делать» — «шаг», «сдвиг», «нагрузка», «вес». Между ними провела тонкую линию и подписала: «назад». «Это — не граница, — сказала она, — это способ связывать глаза и руки так, чтобы обе стороны знали про друг друга». Мы добавили снизу: «если линия толстеет — отдых». Иногда отдых — единственный инструмент, который не ломается.

«Эллада» прислала фотографию своей «пороговой рамки»: на снимке — стойка, метка отдыха для глаз, чашка воды на табурете. Подпись: «вода — гладкая». Мы поставили свою чашку рядом с картой. В этот день она тоже была гладкой — даже в моменты, когда в городе шуршали списки. Это хороший знак: значит, тишины хватает на обоих.

Во втором «сухом» окне ветер присел на кромку, как нетерпеливый ученик. Песок показал короткую «косую». «Кисти» — на месте. «Нити» — в «ладонь». «Улыбка» — тише. Колокол — молчит. Блик не заболел. В капсулу — пусто. Лайа записала «ничего», и мы прошли мимо, как проходят мимо хороших новостей: с благодарностью, но без плакатов.

На Совете Анкас вынул из ящика старый аркадийский гвоздь, на головке которого было выбито «ждать». — Возьмём как символ? — спросил кто-то. — Не нужен символ, — ответила Данна. — У нас есть режим сна. Он держит лучше гвоздей.

Ночью случилось то, что многие называли «испытание на слух». В «белом» окне на шестьдесятой ложилась «черта», как и положено. Но в момент «обратно» у нас на перекладине ледяной штрих залип на полвздоха дольше. На ленте Тала клетка «паузы» и у нас, и у них на глаз стала толще. Колокол — молчал. Пьезо — базовая. «Сухой» — «ничего». Мы записали: «„обратно“ — +1/2 дыхания» и перечитали список «порог — не шаг». В нём не оказалось пункта «паниковать». Мы усмехнулись и закрыли журнал.

Утром Сейран прислал «видели то же». Мы ответили: «держим». И добавили на ленте новый крошечный знак — «дыхание». Он не означает «опасность». Он означает «помнить».

К середине недели мы поняли, что «порог» — это не место, а режим. Режим бережливости к словам, к людям и к пустотам. Мы добавили в «после» короткое «не путать „экономию“ и „жадность“». Экономия — про тишину. Жадность — про плакаты. У нас плакаты плохо приживаются.

Вечером я сидел у «дома» и перечитывал список предметов: перекладина, перила, Колокольчик, табличка «мы вернёмся», мел, лента, перчатка, слюда, магнит, чаша воды, карта, притвор, метка отдыха, детский камешек, бумажка «я знаю дорогу „назад“». Я поймал себя на странной мысли: если убрать из этого списка хоть один предмет, порог станет «вкуснее» — в смысле соблазнительнее. Я записал: «не облегчать порог предметами». И повесил лист внутрь двери — туда, где он нужен, а не там, где на него смотрят.

Под конец недели «сухой» наконец позволил себе маленький каприз — «спираль» у самого края. Мы были готовы. «Кисти» — на месте. «Нити» — в «ладонь». «Улыбка» — на четверть. Колокол — молчит. «Спираль» распалась, не успев стать рисунком. В капсулу лёг «кирпичик». Магнит сказал «да». Мы записали «испробовали — без выводов».

И вот тогда — только тогда — мы достали ластик и стёрли один лишний штрих на ленте Тала. Не потому, что он был неправильным, а потому что он был «про красивее». Порог не любит красивостей. Он любит аккуратность.