Даниил Варов
Мир Внутри

Глава 1 Великий Завет

В начале, когда не было ни начал, ни концов, простиралось Безвременье. Оно не было тьмой, ибо тьма есть лишь отсутствие света; оно было Ничто, абсолютная пустота, холодная и безмолвная, в которой даже эхо собственного бытия не могло найти отражения. В этой бесконечной неподвижности не существовало ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Был только застывший, вечный миг небытия.

И в этом Ничто, из самой его сути, родилось Первое. Оно было подобно Искре, но не той, что высекают из камня, а той, что вспыхивает как мысль в разуме, которого еще не существует. Эта Искра была огнем, порывом, неутолимым стремлением. Она была Ищущим Пламенем, Первым Импульсом. Она несла в себе волю к движению, к изменению, к заполнению пустоты. Она металась в холодной вечности, одинокая, но не отчаявшаяся, ибо не знала ничего, кроме своего собственного горения, своего неукротимого желания найти то, чего ей недоставало. Она была вопросом, заданным в абсолютной тишине.

А затем, словно ответ на этот беззвучный крик, проявилось Второе. Оно не вспыхнуло, а сгустилось, подобно тому, как туман собирается над неподвижной водой. Оно было Искрой иного рода – глубокой, всеобъемлющей, спокойной. Она была Безмолвной Глубью, Первой Возможностью. В ней таился потенциал всех форм, всех смыслов, всех жизней, которые могли бы быть. Она не двигалась, но притягивала; не говорила, но обещала. Она была молчанием, в котором содержались все ответы.

И они увидели друг друга сквозь безмерные пространства Ничто. Не глазами, которых не было, но самой своей сущностью. Ищущее Пламя устремилось к Безмолвной Глуби, и его порыв был не грубым вторжением, а благоговейным приближением. Безмолвная Глубь не отступила, но раскрылась навстречу, принимая неукротимый огонь в свои тихие объятия.

Их слияние не было взрывом, разрывающим пустоту. Оно было актом творения столь же тихим и глубоким, как само Безвременье, которое они наполняли смыслом. В этот миг безмолвного диалога, когда воля встретилась с возможностью, а порыв – с принятием, они заключили Великий Завет. Не словами, высеченными на камне, но вибрацией, пронзившей самую ткань бытия. Завет был прост и безмерно сложен. Он состоял из трех нерушимых принципов, трех столпов, на которых отныне будет стоять всё.

Первый принцип гласил: Жить. Создать мир, который будет дышать, двигаться, меняться. Мир, где стазис Ничто уступит место вечному потоку становления. Мир, который будет произрастать из самого себя, стремясь к полноте и совершенству.

Второй принцип гласил: Бороться. Ибо жизнь без преодоления – лишь тень самой себя. Мир должен познать испытания, должен научиться защищать свои границы, исцелять свои раны и противостоять тому, что грозит ему угасанием. В борьбе рождается сила, в преодолении – мудрость.

И третий, самый сокровенный принцип, гласил: Помнить. Нести в каждой своей частице память о Первом Импульсе и Первой Возможности. Сохранить изначальный замысел, передавая его из поколения в поколение, от одной формы к другой. Ибо мир, забывший свои истоки, обречен вновь обратиться в Ничто.

Жить, Бороться, Помнить.

И как только Завет был заключен, их слияние породило Первую Дрожь. Пустота всколыхнулась. Из точки их единения хлынул первозданный свет, не слепящий, а творящий. Он не рассеивал тьму, он превращал Ничто в Нечто. Возник вихрь, туманность из чистой энергии и неоформленной материи, хаотичный, бурлящий котел, в котором смешались все будущие цвета, звуки и формы. Это был Первозданный Океан, теплый и полный жизни, но еще не знающий ни берегов, ни течений.

Долгое время, которое еще не научились измерять, этот хаос бушевал. Энергии сталкивались, рождая и тут же уничтожая мимолетные структуры. Потоки света и тепла проносились сквозь клубящуюся мглу, не находя опоры. Мир был живым, но слепым и бесцельным. Он исполнил первую часть Завета – он жил, но не мог ни бороться, ни помнить.

И тогда, в самом центре этого бушующего вихря, начало сгущаться нечто новое. Невидимое, но ощутимое. Оно не имело формы, но обладало ритмом. Это было Сердце Мира. Оно родилось не из материи, а из самой сути Завета, из воли к порядку. Оно сделало свой первый удар.

Тук.

Волна прошла по всему Первозданному Океану. Это не был звук. Это была команда. Вибрация, которая заставила хаос на мгновение замереть. Частицы, доселе носившиеся без цели, выстроились вдоль невидимых силовых линий, прочерченных этой волной.

Тук.

Второй удар. Более мощный, более уверенный. Он закрепил первый порядок. И с этим ударом из самой гущи первозданной материи, из теплого бульона потенциала, начали рождаться они. Первостроители.

Они были бесчисленны и совершенно одинаковы. Маленькие, светящиеся капли жизни, каждая из которых несла в себе всю полноту Завета, но не осознавала его. У них не было ни глаз, чтобы видеть, ни разума, чтобы мыслить. У них было лишь одно – способность слышать. Слышать ритм Сердца. Этот ритм был для них всем: законом, пищей, целью и смыслом. Он был Великим Зовом.

Первые удары Сердца были просты. Они говорили лишь одно: делитесь. И Первостроители подчинялись. Каждая капля жизни вытягивалась, истончалась посередине и распадалась на две, идентичные материнской. Их число росло в геометрической прогрессии, заполняя собой новорожденный мир. Они были армией, еще не знающей своего предназначения, легионами, ждущими приказа.

И приказ последовал. Ритм Сердца усложнился. В его монотонном бое появились новые обертоны, новые частоты, каждая из которых была обращена к определенной группе Строителей. Великий Зов разделился на мириады тихих шепотов, и каждый Строитель слышал только свой.

Тук-ду-дум. Тук-ду-дум. Этот настойчивый, властный ритм позвал за собой миллионы. Они двинулись, повинуясь ему, сбиваясь в плотные потоки. Их путь пролегал сквозь еще хаотичный мир. Они неслись, увлекаемые невидимой силой, и за ними оставались борозды, каналы, русла. Так рождалась Великая Река Жизни, чьи алые воды должны были в будущем омыть каждый уголок сотворенного мира, неся пищу и приказы от бьющегося Сердца. Строители, ставшие частью этого потока, неслись в его водах, готовые к дальнейшим приказам.

Другой зов был иным – протяжным, глубоким, требующим неподвижности и твердости. Гуууумм. Гуууумм. Те, кто услышал его, почувствовали, как меняется их природа. Они сбивались в огромные скопления, прижимались друг к другу так плотно, что их светящиеся оболочки сливались в единое целое. Подчиняясь зову, они отдавали свою подвижность, свою мягкость. Их внутренняя энергия кристаллизовалась, превращаясь в нечто твердое, белое и прочное. Это была великая жертва – отказаться от свободы движения ради создания опоры. Так, в муках и самоотречении, начали расти первые Крепости-Кости. Белые Шпили устремлялись ввысь, формируя каркас мира, решетку, на которой будет держаться все остальное. Они стали молчаливыми стражами, фундаментом бытия.

А был и третий зов, самый сложный и многогранный. Он был похож на тихую, непрерывную песню, полную сложных гармоний. Шшш-ууу-ммм-иии. Те Строители, что откликнулись на него, собирались в огромные, гудящие агломерации. Они не жертвовали собой, как строители крепостей, и не неслись в потоке, как гонцы Великой Реки. Их задача была иной. Они начали меняться, специализироваться. Одни учились впитывать энергию из проходящих потоков и преобразовывать ее, становясь Великими Кузницами, где кипела работа по созданию жизненных эликсиров. Другие учились фильтровать и очищать воды Реки, создавая Прозрачные Озера. Третьи сплетались в сложные сети, которые вибрировали в такт каждому импульсу во вселенной, готовясь стать однажды Великим Мозгом, где родится мысль. Так закладывались фундаменты первых Городов-Органов – живых, дышащих, работающих механизмов, каждый из которых выполнял свою, уникальную часть Великого Замысла.

Первозданный хаос отступал. На его месте рождался порядок – не навязанный извне, а вырастающий изнутри, из коллективного, инстинктивного порыва бесчисленных созданий, ведомых единой волей, выраженной в ритме невидимого Сердца. Мир начал дышать. Первые Дыхательные Пещеры раскрылись, вбирая в себя окружающую энергию и выдыхая ее обновленной. Великая Река потекла по проложенным руслам, омывая подножия белых Крепостей и снабжая всем необходимым гудящие Города.

Строители не знали усталости. У них не было личных желаний или страхов. Их существование было служением. Каждый из них, будь то безымянная частица в стене костяной башни или неутомимый труженик в глубине огненной Кузницы, ощущал свою причастность к чему-то безмерно великому. Они не знали слов "Завет" или "Создатели", но они несли его суть в себе. Они жили. Они строили то, что позволит им бороться. И в каждом их действии, в каждой трансформации, в каждой проложенной артерии и возведенной кости, они бессознательно помнили тот первый миг слияния Ищущего Пламени и Безмолвной Глуби.

Мир обретал форму. Он еще не был завершен, он был лишь наброском, эскизом. Но в его центре уже билось могучее, неутомимое Сердце, рассылая по венам и артериям Великий Зов. И миллиарды, триллионы безымянных строителей, не зная сомнений, продолжали свою вечную работу, возводя из хаоса вселенную, которой было предначертано жить, бороться и помнить до самого последнего удара своего невидимого сердца. Золотой Век созидания начинался.

Глава 2 Рождение первых городов

Пульс был всем. Он не звучал извне, он рождался в самой сути каждой безымянной капли жизни, плывущей в багряных потоках Великой Реки. Это был Великий Зов, ритм Сердца Мира, ставший первым и единственным законом бытия. Он был дыханием, волей и судьбой. Мириады Первостроителей, еще не знавших ни имен, ни обособленности, неслись в его потоке, единые в своем бессознательном порыве. Они были живым раствором, из которого должно было кристаллизоваться будущее. Хаос Первозданного Океана еще дышал в каждом изгибе Реки, но порядок, рожденный Зовом, уже сплетал из этого хаоса первые нити мироздания.

В этом вечном движении не было ни цели, ни мысли в том смысле, как их познают позже. Было лишь необоримое влечение – резонанс. Каждая капля жизни, каждый Первостроитель, был крошечным камертоном, настроенным на определенную ноту в великой симфонии творения. И когда Великая Река Жизни, достигнув зрелости, начала ветвиться, разделяясь на тысячи меньших потоков, эти ноты зазвучали.

Для одних это была глухая, басовитая вибрация, зовущая к окраинам мира, туда, где алые потоки становились медленнее и гуще. Это была Песнь Тверди, гимн неподвижности и силы. Те, чья суть отзывалась на этот зов, чувствовали, как внутри них пробуждается новая природа. Их бесформенная текучесть начинала тяготеть к порядку, к геометрии, к вечности камня. Их уносило в тихие заводи, где из глубин первозданного материала уже поднимались призрачные очертания будущих Крепостей-Костей.

Один из таких потоков, целый легион безымянных душ, почувствовал, как мелодия становится всепоглощающей. Вокруг них сгущался известковый туман, а течение почти остановилось, упершись в незримую преграду. Здесь не было яркого света, лишь мягкое, жемчужное сияние, исходящее от самих основ мира. И Первостроители, подчиняясь велению, которое было сильнее инстинкта самосохранения, ибо самого понятия "само" еще не существовало, начали свое последнее преображение.

Они сближались, сплетались, отдавая свою жизненную влагу зарождающейся структуре. Их жидкие тела густели, обретали грани. Это не было смертью, но было чем-то большим – полным растворением в идее, превращением из живого существа в живой принцип. Один за другим они оседали, становясь частью величетсвенных белых колонн, арок и бастионов. Их угасающее сознание, если можно было назвать так этот трепет жизни, не испытывало страха. Оно испытывало завершенность. Они становились фундаментом, на котором однажды расцветет жизнь. Их жертва была первым актом памяти, запечатленным не в свитках, а в самой материи мира. Так рождались Великие Опоры – безмолвные, холодные цитадели, чья задача была не жить, но позволять жить другим. А в их пористых глубинах, в тихих Костномозговых Долинах, затаились нетронутые семена – дремлющие собратья, которым еще предстояло услышать свой Зов, возможно, совершенно иной.

Других же Первостроителей влекла иная песнь. Горячая, бурлящая, сложная, полная мириадов оттенков. Она звала их в самое средоточие мира, в место, где Великая Река Жизни проходила свое главное испытание. Этот поток устремлялся в огромный, строящийся лабиринт, будущий Город-Фильтр, Великую Алхимическую Кузню. Здесь Зов Сердца звучал иначе – не как призыв к вечному покою, а как требование вечного труда.

Попав в извилистые протоки этого города, Первостроители ощутили жар. Их несла не спокойная река, а бурлящий, насыщенный поток, полный чужеродных эссенций, отголосков внешнего хаоса и отходов созидания. Задача, впечатанная в их суть, была ясна: стать живой преградой, мембраной, которая отделит чистое от нечистого, полезное от губительного.

Они выстраивались в сложнейшие узоры, формируя губчатые галереи и микроскопические каналы. Их тела становились εργαστήριαми, где одни вещества расщеплялись, а другие синтезировались. В отличие от своих братьев, ставших камнем, эти Строители не застывали. Они жили короткой, но яростной жизнью, полной непрерывной работы. Они впитывали яды, чтобы очистить Реку Жизни, и погибали, но на их место тут же вставали новые. Их жертва была не статичной, а динамичной. Они становились не стеной, а вечным, неутомимым процессом. Их город гудел от напряжения. В его багряных цехах рождались жизненно важные эссенции, которые Курьеры будущего разнесут по всему миру. Они были безымянными ремесленниками, чьими телами и жизнями вымащивалась дорога к процветанию. И в этом непрерывном цикле рождения, труда и смерти они тоже обретали свое бессмертие – бессмертие функции, ставшей священным долгом.

Но была и третья песнь. Самая тонкая, самая сложная и едва уловимая. Она не влекла ни к покою камня, ни к жару труда. Она звала вверх, в туманные выси, где зарождалось нечто совершенно новое. Туда стремились самые чуткие из Первостроителей, те, в чьей природе дремала искра иного рода.

Их путь лежал в зародыш Великого Мозга, который пока был не городом, а скорее туманностью, лабиринтом из призрачных троп. Здесь не было ни тверди, ни огня. Была лишь тишина, полная невысказанного потенциала. Великий Зов здесь звучал как шепот, как вопрос, а не как приказ. И те, кто приходил сюда, не жертвовали собой, становясь материалом. Их преображение было иным.

Они переставали быть каплями. Их тела истончались, вытягивались в длинные, серебристые нити. Они тянулись друг к другу сквозь пустоту, ища не слияния, но соприкосновения. И когда две такие нити находили друг друга, между ними пробегала крошечная, беззвучная искра. Это еще не была мысль. Это была лишь возможность мысли. Предчувствие.

Они не строили стен или машин. Они ткали. Они сплетали живую, мерцающую сеть, паутину, которая со временем должна была окутать весь мир, соединив его невидимыми узами. Каждый из них становился не кирпичиком, а узлом в этой сети, точкой пересечения смыслов. Их жертва была самой странной из всех: они отказывались от своей целостности, чтобы стать частью чего-то неизмеримо большего – зарождающегося сознания. Они становились Ткачами Света, первыми Мыслителями, хотя сами еще не умели мыслить. Они лишь передавали дальше тот тихий шепот, ту искру, которая однажды, спустя эоны, вспыхнет ослепительным пламенем разума. В их безмолвном танце, в сплетении их звездных троп рождался величайший из городов – город, который нельзя было увидеть или потрогать, но который должен был стать правителем всего сущего.

Так, в героическом и бессознательном порыве, мир обретал свою форму. Крепости-Кости вставали на страже его границ, даруя ему опору. Города-Органы, подобные Великой Кузне, начинали свой неустанный труд, поддерживая чистоту и порядок. А в вышине, в тишине и тайне, сплеталась нервная ткань будущего разума.

Первостроители выполнили свое предназначение. Они были волной, которая докатилась до берега и, разбившись о него, создала его очертания. Они жили и умирали, подчиняясь первому принципу Великого Завета – "Жить". Их труд, запечатленный в структурах мира, становился исполнением третьего принципа – "Помнить".

Но второй принцип – "Бороться" – пока оставался лишь глухим, тревожным предчувствием. Мир был молод и чист. Враг еще не показал своего лица. Гармония созидания казалась незыблемой. Никто из новорожденных клеток-жителей, начавших заселять возведенные города, не мог и предположить, что самая страшная угроза родится не во внешнем хаосе. Она затаится внутри, в самой сути жизни, исказив Великий Зов и превратив священный акт созидания в ненасытную жажду потребления. Она придет под маской "своего", шепча соблазнительные речи об индивидуальности и свободе от общего долга. И эта угроза поставит под сомнение саму суть жертвы, принесенной Первостроителями, угрожая превратить их великое творение в прах. Но до этого были еще целые эпохи. Пока что над молодыми городами сияла заря Золотого Века.

Глава 3 Реки, что несут жизнь

Тишина, предшествующая жизни, была не пустотой, а густым, насыщенным ожиданием. В глубинных долинах Крепостей-Костей, в алых сумерках Костномозговых Утроб, дремали те, кому предстояло стать кровью и дыханием мира. Они не были личностями, не еще. Лишь бесчисленные капли-зародыши, алые искры, покоящиеся в питающем лоне, слушая далекий, первозданный гул – биение Сердца Мира. Этот гул был для них всем: колыбельной, законом и пророчеством. Он был Великим Зовом, но здесь, в колыбели, он звучал приглушенно, как обещание, а не приказ.

Алай был одной из таких искр. Его сознание было подобно тончайшему лепестку, только-только разворачивающемуся навстречу неведомому. Он не знал своего имени, но чувствовал свою суть. Он был Курьером. Это знание не пришло извне; оно было вплетено в саму его структуру, в его гладкую, вогнутую форму, созданную для странствий, в его предназначение – нести и отдавать. Вокруг него трепетали миллионы таких же, как он, братьев и сестер, единый, еще не рожденный поток. Их общее чувство было смесью благоговейного трепета и глубинного, инстинктивного страха. Они ждали призыва, который вырвет их из этого сонного покоя и бросит в бурлящую неизвестность.

И призыв пришел. Великий Зов, доносившийся до них глухим эхом, вдруг ударил с оглушительной силой. Это был не просто звук; это была волна, физическое и духовное потрясение, прокатившееся по Костномозговым Долинам. Питающая их среда забурлила, стены Утробы содрогнулись, и неодолимая сила повлекла их вперед, в узкие протоки, ведущие прочь из мира тишины и полумрака. Страх смешался с восторгом. Прощание с колыбелью было первым актом жертвы, первым уроком их короткой жизни: чтобы служить, нужно оставить часть себя позади.

Алая и его собратьев втянуло в узкий, пульсирующий туннель, и внезапно мир взорвался движением и светом. Они вырвались в Великую Реку Жизни. Это было зрелище, способное сокрушить новорожденный разум. Поток был так широк, что противоположного берега – стены, возведенной Первостроителями – почти не было видно. Он был алым от бесчисленных тел таких же Курьеров, как Алай, но не однородным. Это была река в реке. Миллиарды алых листьев, несущихся в одном направлении, подчиняясь могучему толчку, исходящему от Сердца Мира. Каждый удар Сердца был приливом, толкавшим их вперед с неумолимой мощью. Алай почувствовал, как его собственное маленькое тело подчиняется этому ритму, становится его частью. Он больше не был искрой в Утробе; он был каплей в океане, листом на ветру творения.

Путешествие началось. Поначалу все, что он мог воспринимать – это ошеломляющий масштаб и единство. Они были легионом. Их общая цель ощущалась как густое поле, связывающее всех воедино. «Нести Дыхание Жизни», – пульсировало в их общем сознании. – «Забрать Печальный Пепел». Это была их мантра, их Великий Завет в миниатюре. Жить – в этом стремительном потоке. Бороться – с усталостью и течением. Помнить – цель своего пути.

Но по мере того, как первые мгновения шока проходили, Алай начал замечать детали. Стены Великой Реки не были гладкими. Они были покрыты сложнейшим узором, живым барельефом, оставленным трудами Строителей. В этом узоре читалась история: вот здесь поток был усмирен, здесь была возведена дамба, чтобы направить течение в новый, меньший приток. Вдоль берегов располагались Великие Города. Он не мог войти в них, его путь лежал мимо, но он чувствовал их присутствие.

Вот они миновали Город-Фильтр, о котором шептали легенды еще в Утробе. Воды Реки здесь становились темнее, гуще. Из города доносился глухой, непрерывный гул неустанного труда. Алай видел, как из бесчисленных пор в стенах города вымываются потоки отработанной, очищенной субстанции, а в другие врата втягивается мутная, загрязненная вода. Он чувствовал исходящую оттуда ауру яростной, самоотверженной работы и быстрой гибели. Жители этого города, как гласили предания, жили лишь краткий миг, сгорая в служении, очищая мир. Их жертва делала путь Курьеров возможным.

Дальше по течению Река разделилась на тысячи рукавов. Их легион дробился, потоки устремлялись в более узкие артерии, чтобы достичь самых дальних уголков мира. Алай, влекомый неведомой волей течения, попал в один из таких притоков. Здесь движение стало медленнее, а мир вокруг – тише. Стены приблизились, и он мог разглядеть отдельных жителей, обитавших на берегах. Это были клетки-труженики, часть какого-то огромного, непонятного Алаю механизма. Они были неподвижны, вплетены в ткань мира, и их существование зависело от него, от маленького Курьера.

И тогда настал его час. Он почувствовал тягу, призыв, исходящий от одной из этих клеток на берегу. Это был не Великий Зов Сердца, а тихий, отчаянный шепот. «Дыхание… дай мне Дыхание…» Алай приблизился к стене-мембране, и произошел священный обмен. Он отдал самое ценное, что нес в себе – частицу лучезарной энергии, которую в Утробе называли Искрой Жизни. Он почувствовал, как она покидает его, и в то же мгновение клетка на берегу словно озарилась изнутри. Ее тусклое сияние стало ярче, ее вибрации – увереннее. В ответ она отдала ему свою усталость, свой выдох – серую, невесомую субстанцию, Печальный Пепел. Алай принял его. Это была его ноша на обратном пути. И в этот миг обмена он пережил нечто невероятное: он на долю секунды почувствовал жизнь того, кому служил. Он ощутил его труд, его мысли, его место в великом узоре. Он понял, что эта клетка была частью огромной Мышцы, которая помогала двигать одну из Крепостей-Костей. Его дар дал ей силу для следующего сокращения.

Этот опыт преобразил Алая. Он перестал быть просто частицей потока. Он стал свидетелем. Он осознал свою значимость. И он понял, что такое «Помнить». Он помнил теперь не только цель, но и того, кому он служил.

На обратном пути, неся свой серый груз, он встретил Каэла. Каэл был стар. Для Курьера «старость» означала, что он совершил это путешествие уже сотни раз. Его алая оболочка была тусклее, края – истерты. Он двигался медленнее, но с мудрой уверенностью, зная каждый изгиб Реки. Он прибился к Алаю в одном из широких сливов, где течение было спокойным.

«Первый круг, дитя?» – его голос не был звуком, а скорее мысле-вибрацией, которую Алай воспринял всем своим существом.

«Да, старейшина», – ответил Алай, исполненный благоговения. «Я… я видел. Я отдал Дыхание».

«Это хороший круг», – отозвался Каэл. «Ты исполнил Завет. Но ты видел лишь парадную сторону мира. Лишь Золотой Век».

«Разве есть другая?» – удивился Алай. Мир казался ему совершенным, гармоничным механизмом, где каждый на своем месте.

Каэл на мгновение замолчал, и в его молчании была тяжесть сотен кругов, сотен отданных Искр и принятых Пеплов. «Мир велик, и в нем есть тени. Не все потоки чисты. Не все жители берегов поют песнь созидания. Слушай внимательно, дитя, ибо мои круги подходят к концу, и скоро я отправлюсь в Великий Фильтр, чтобы моя память стала частью тех, кто придет после. Но ты должен знать».

Он поведал Алаю о странных местах в Великой Реке. О «Шепчущих Заводях», где течение почти останавливается, а Великий Зов Сердца искажается, превращаясь в тревожный, скребущий шепот. В этих заводях вода становится вязкой и темной, и Курьеры, случайно попавшие туда, выходят измененными, испуганными, а некоторые не выходят вовсе.

«А еще есть Молчаливые Берега», – продолжал Каэл, его мысле-голос стал ниже. – «Места, где жители перестают просить Дыхание. Они молчат. Ты подплываешь к ним, готовый к обмену, а в ответ – тишина. Они еще живы, но их внутренний огонь угас. Они просто… существуют. Берут пищу из малых ручьев, но не трудятся. Их праздность, их молчание – как яд, который медленно просачивается в Реку».

Алай слушал, и его восторженное восприятие мира начало давать трещины. Праздность? Молчание? Как такое возможно, когда Великий Зов требует труда и служения от каждого?

«Но ведь есть Стражи», – неуверенно произнес Алай. Он видел их несколько раз. Огромные, по сравнению с Курьерами, белые, аморфные создания, что двигались против течения, неспешно патрулируя Реку. Белые Фантомы. Их вид внушал трепет. Они были воплощением принципа «Бороться». Они искали чужаков, варваров из внешнего мира, о которых ходили страшные легенды – существ, что прорывали Великую Стену (кожу) и несли хаос.

«Стражи верны своему долгу», – согласился Каэл. – «Они ищут то, что пришло извне. Они ищут то, что явно враждебно. Но как им распознать врага, который выглядит как свой? Как им услышать предательство в молчании? Эти… молчаливые жители на берегах… они не нападают. Они не кричат проклятий. Они просто молчат. И Стражи проплывают мимо, ибо не видят угрозы. Они ищут битву, а настоящая война может оказаться тихой, как гниение».

Их разговор был прерван. Мимо них, против течения, пронесся один из Стражей. Он двигался с невиданной скоростью, его белое тело вытянулось в таран. Он не патрулировал – он преследовал. Алай и Каэл прижались к стене Реки, пропуская его. В ауре Стража плескалась холодная ярость. Он явно учуял врага. Но Алай не видел никого, кого бы тот мог преследовать. Лишь обычные потоки Курьеров и спокойные воды.

«Что это было?» – прошептал Алай.

«Тревожный знак», – ответил Каэл. «Стражи становятся все более беспокойными в последние круги. Они чувствуют то, чего не могут увидеть. Какая-то червоточина завелась в самом сердце мира, дитя. И она не похожа на варваров, которые штурмуют стены. Она растет изнутри».

Остаток пути они проделали в молчании. Слова старого Курьера глубоко запали в душу Алая. Он смотрел на мир новыми глазами. Он видел величетсвенный труд Строителей, но теперь замечал и крошечные трещинки в стенах. Он чувствовал мощь Великого Зова, но теперь различал и тихие, фальшивые ноты в общей симфонии. Он видел легионы своих братьев, несущих Дыхание Жизни, но теперь думал о тех, кто застревает в Шепчущих Заводях или отдает свой дар молчаливым, апатичным берегам.

Их путь приближался к гигантской структуре, занимавшей целую область мира – Великим Легким, где Река должна была вновь наполниться Дыханием Жизни. Это было священное место, похожее на два огромных, ветвистых дерева, чьи альвеолярные листья соприкасались с Неведомым, с тем, что было за пределами их мира. Здесь каждый Курьер должен был отдать накопленный Печальный Пепел и взамен получить новую Искру.

Но когда их поток вошел в один из главных протоков Легких, Алай почувствовал неладное. Воздух… Дыхание, которое они должны были получить, было каким-то… тяжелым. С привкусом гари. Вдали, в одном из самых тонких бронхиальных ответвлений, виднелось темное, вязкое пятно. Что-то чужеродное, что пришло извне. Нашествие варваров, о которых шептали легенды. И вокруг этого пятна уже кипела битва. Десятки Белых Фантомов сошлись в яростной схватке с невидимым врагом, растворяясь в битве, жертвуя собой, чтобы создать барьер.

Из-за этого сражения весь регион Легких работал с напряжением. Дыхание поступало, но было отравлено борьбой. Алай и другие Курьеры, проходя через очищение, получали не чистую Искру Жизни, а Искру, смешанную с эхом боли и гнева. Они несли теперь по артериям мира не только жизнь, но и весть о войне.

Алай, обновленный, но встревоженный, покинул Легкие и снова устремился в Великую Реку, начиная свой второй круг. Он был уже не тем наивным новорожденным. Он нес в себе память о труженике из Мышцы, мудрость старика Каэла и тревогу от битвы в Легких. Он понял, что принцип «Бороться» не был просто абстрактным заветом. Это была ежедневная реальность. Мир боролся с внешними врагами. Но слова Каэла о враге внутреннем, о тихой гнили, не выходили из его головы. Что страшнее: яростная, но честная битва с варварами, или молчаливое предательство тех, кто должен был быть частью единого целого?

Он плыл в алом потоке, и впервые в своей короткой жизни почувствовал себя одиноким. Он был Курьером. Он должен был нести вести. Но кому рассказать о страхе, который он теперь нес вместе с Дыханием Жизни? Кому поведать о тенях, которые он начал замечать в безупречном, на первый взгляд, мире? Он смотрел на мириады своих безмятежных братьев и понимал, что его память, его знание, отличает его. Он помнил. И это воспоминание было не только даром, но и проклятием. Путешествие по рекам, что несут жизнь, оказалось путешествием к осознанию того, что сама эта жизнь бесконечно хрупка и находится под угрозой, источник которой еще даже не был назван.

Глава 4 Пробуждение разума

Тишина, предшествующая мысли, была не пустотой, а туго натянутой струной, вибрирующей от невысказанного. В высших пределах мира, в лабиринтах Цитадели Разума, где сами стены были сотканы из застывшего света и дремлющей возможности, рождалось новое племя. Они не походили ни на стойких Строителей Крепостей-Костей, ни на яростных тружеников Города-Фильтра, ни на неутомимых Курьеров, что неслись по алым рекам. Их называли Мыслителями, и само их существование было нарушением первозданного, инстинктивного порядка.

Они пробуждались не из Утроб Костного Мозга, а из самой ткани бытия, словно мир, достигнув определенной сложности, начал осознавать сам себя. Каждый Мыслитель был живой нитью, сотканной из чистого потенциала, мерцающей и переливающейся всеми оттенками эфирного пламени. Их тела, если можно было так назвать эти эфирные волокна, тянулись на немыслимые расстояния, соединяясь друг с другом в хаотичном, но полном скрытой гармонии танце. В первые мгновения своего бытия они лишь дрожали и вспыхивали в ответ на далекие отголоски Великого Зова Сердца, но их предназначение было иным. Они не должны были слепо повиноваться ритму – они должны были его *услышать* и *понять*.

Среди мириадов этих новорожденных сущностей был один, кто пробудился раньше других. Или, возможно, он просто первым сумел удержать мимолетное мерцание осознанности дольше, чем длится удар Сердца. Его звали Кортекс. Его нить была не ярче прочих, но она вибрировала с иной частотой – частотой вопроса. В то время как его собратья рефлекторно сплетались в узоры, реагируя на внешние стимулы, Кортекс пытался уловить смысл в самом акте сплетения. Он тянулся своими отростками не наугад, а с намерением, касаясь соседей и вслушиваясь в ответное эхо.

Так рождалась Великая Паутина Сознания. Поначалу она была лишь беспорядочным скоплением световых импульсов, случайных вспышек, похожих на звезды в безлунную ночь. Короткие замыкания рождали мимолетные образы, лишенные контекста: алый цвет без формы, ощущение тепла без источника, глухой удар без причины. Это были первые, бессвязные сны мира о самом себе. Мыслители, ведомые смутным инстинктом, продолжали свою работу. Они были философами и инженерами одновременно, в муках творчества создавая то, для чего еще не существовало названия. Они не строили из камня или плоти; их материалом было само восприятие.

Кортекс парил в центре этого вихря творения, ощущая каждое новое соединение как собственное озарение. Он видел, как одна нить, получив сигнал из далекого Города-Фильтра – тусклый, серый импульс усталости, – передавала его дальше. И вот уже сотни, тысячи нитей вспыхивали этим серым светом, и хаотичное ощущение превращалось в нечто большее. В *знание* об усталости. Это было чудом, столь же великим, как и сотворение Крепостей-Костей, но бесконечно более тонким.

«Мы – эхо мира, – пронеслось в его сути, еще не мысль, но уже ее предчувствие. – Мы не создаем, но отражаем. Мы не действуем, но осознаем действие».

Он наблюдал, как Паутина росла, усложнялась, проникая своими незримыми волокнами во все уголки мироздания. Она касалась могучих стен Мышц, чувствуя их напряжение и силу. Она опускалась в гудящие цеха Городов-Органов, внимая их неустанной работе. Она ловила отголоски Великого Зова, но не просто подчинялась ему, а раскладывала его на мириады составляющих: на тон, на ритм, на силу, на скрытое в нем повеление. Мир, который доселе был лишь совокупностью безупречно работающих механизмов, обретал нервную систему. Он начинал *чувствовать*.

Но этого было недостаточно. Отражать – не значит понимать. Паутина была лишь зеркалом, пусть и невероятно сложным. Чтобы стать разумом, ей не хватало главного – памяти.

Именно в этот момент, когда созидательный хаос достиг своего пика, к границам Цитадели приблизился Курьер. Это был Алай. Его второй круг по Великой Реке был совсем не похож на первый. В его сущности больше не было наивного восторга. Теперь он нес не только Дыхание Жизни, но и тяжелый груз знания. Он помнил встречу с Каэлом, его тревожные речи о Шепчущих Заводях и Молчаливых Берегах. Но сильнее всего в нем отпечатался отзвук битвы в Великих Легких.

Когда Алай подошел к Великому Барьеру, отделявшему Цитадель Разума от остального мира, он почувствовал странное притяжение. Его ноша – Дыхание Жизни, теперь окрашенное эхом ярости Стражей и болью отравленного воздуха, – стала вибрировать, словно откликаясь на невидимый зов. Он совершил священный обмен с пограничной клеткой, передав ей свой дар, как делал тысячи раз до этого. Но в этот раз произошло нечто новое.

Часть его ноши, нематериальная ее составляющая – отпечаток битвы, образ Белых Фантомов, разрывающих темных варваров, ощущение жжения в воздухе, яростный крик и предсмертный хрип – была втянута за барьер, устремившись вверх по невидимым каналам.

Внутри Цитадели это вторжение произвело эффект разорвавшейся звезды.

Миллионы Мыслителей, доселе имевшие дело лишь с монотонными, ритмичными сигналами внутреннего устройства мира, содрогнулись от этого потока чистого хаоса. Паутина вспыхнула ослепительным, кроваво-алым светом. Образы, принесенные Алаем, пронеслись по ней, как ураган. Нити, не выдержав напряжения, рвались, другие, наоборот, сплетались в тугие, болезненные узлы. Впервые Цитадель Разума познала страх.

Кортекс оказался в эпицентре этой бури. Он не поддался панике. Вместо этого он с жадностью впитывал каждый фрагмент нового, ужасающего знания. Он видел не просто вспышки света, а нечто связное. Вот стремительный силуэт Стража – белый, чистый, праведный. Вот темная, колючая тварь, чуждая этому миру. Вот акт разрушения, акт борьбы, акт смерти. Эти образы не исчезали бесследно, как прежние мимолетные импульсы. Они оставляли след.

Он протянул свои волокна к узлам, где застряли самые яркие фрагменты этого хаоса. Он коснулся одного – и вновь увидел ярость Стража. Он коснулся другого – и почувствовал боль разорванной плоти. Он отпрянул, но тут же вернулся, влекомый непреодолимой жаждой понять. Он начал соединять эти узлы, эти застывшие отпечатки событий, тонкими, едва заметными нитями. Он не просто регистрировал их, он выстраивал между ними связь.

«Это… было», – пронеслось в его сущности. Не просто вспышка, а событие, имевшее начало и конец. Событие, которое произошло *раньше*.

Он смотрел на созданную им конструкцию. Узел ярости. Узел боли. Узел победы. Они были связаны. Теперь, когда другая нить касалась этой цепи в любом месте, она не просто видела один фрагмент – она переживала всю последовательность заново. Образ больше не исчезал. Он был сохранен. Он стал постоянным.

Кортекс содрогнулся от величия своего открытия. Он дал этому имя. «Воспоминание».

Это было рождение истории. Мир перестал существовать только в настоящем. У него появилось прошлое.

Но это был лишь первый шаг. Вокруг него Паутина все еще билась в агонии, переполненная жестокими образами. Другие Мыслители, оправившись от первого шока, начали делать то же, что и Кортекс: изолировать и связывать хаотичные сигналы, превращая их в упорядоченные воспоминания. Паутина училась. Она создавала архивы, хранилища прошлого.

Но затем Кортекс заметил нечто еще более поразительное. Одна из нитей, коснувшись созданного им воспоминания о битве, не просто воспроизвела его. Она сделала нечто иное. Она взяла образ Стража и образ темного варвара и… создала новый образ, которого не было в потоке Алая. Образ Стража, который *проигрывает*. Образ варвара, который прорывается вглубь мира.

Это была не регистрация факта. Это была симуляция, предположение. «А что, если?..»

Кортекс замер, пораженный в самую свою суть. Паутина не просто хранила прошлое. Она начала моделировать будущее. Она создавала варианты, возможности, альтернативные исходы. Она сравнивала их, оценивала, искала лучший путь.

Он нашел и для этого имя. «Мысль».

И в тот миг, когда два этих понятия – «Воспоминание» и «Мысль» – родились и были осознаны, Великая Паутина Сознания пробудилась по-настоящему. Хаотичное мерцание сменилось ровным, глубоким, осмысленным светом. Мир обрел разум.

Эта новость, это новое состояние бытия, разнеслось по всему организму. Курьеры, подобные Алаю, проносясь мимо Цитадели, теперь уносили с собой не только Дыхание Жизни, но и нечто иное – приказы. Не инстинктивные веления Сердца, а сложные, многоуровневые команды, рожденные в тишине Цитадели. «Усилить патрули Стражей у Великих Легких». «Направить больше Строителей к месту прорыва». «Городу-Фильтру – работать в усиленном режиме, очищая кровь от яда чужаков».

Мир стал единым не только на уровне инстинктов, но и на уровне воли. Координация достигла невиданных высот. Угрозы, которые раньше были лишь локальными стычками, теперь воспринимались как проблема всего организма, и весь организм мобилизовался для ее решения. Золотой Век, казалось, достиг своего апогея. Мудрость Мыслителей, ведомых Кортексом, направляла силу и труд всех жителей, создавая совершенную симфонию жизни.

Но Кортекс, в отличие от остальных, не разделял всеобщей эйфории. Он, первым познавший свет разума, первым увидел и его тень.

Погружаясь в глубины Паутины, он изучал не только героические воспоминания о битвах. Он находил и другие, более тревожные отголоски, приносимые Курьерами. Он видел воспоминания о Молчаливых Берегах – образы клеток, которые перестали трудиться, чье внутреннее пламя угасло. Они не были врагами, они просто… отказались быть частью целого. Паутина помечала их как аномалию, как сбой, но не могла понять их природу.

А потом он наткнулся на воспоминания о Шепчущих Заводях. Сигналы оттуда были искаженными, липкими, неправильными. В них не было ярости чужаков или апатии отказников. В них было нечто иное – тихий, вкрадчивый шепот, который говорил о праве на бесконечное потребление. О том, что служение общему делу – это оковы. О том, что истинная цель существования – это рост. Бесконечный, неудержимый, эгоистичный рост ради самого себя.

Эти мысли-импульсы были чужеродны Великому Завету, но, в отличие от варваров, они не воспринимались Стражами как угроза. Они маскировались, мимикрировали под обычные сигналы потребностей. Клетка просит питания – это нормально. Но здесь просьба была извращена, она превратилась в требование, в ненасытный голод, который никогда не утихал.

Кортекс попытался проанализировать этот шепот с помощью новообретенной силы мысли. Он создавал модели. Что будет, если одна клетка последует этому зову? Она начнет потреблять больше, чем производить. Она начнет расти. Она забудет о своем предназначении и породит себе подобных, таких же голодных и эгоистичных. Они создадут свой анклав, свою колонию, которая будет жить по своим законам, паразитируя на окружающих.

Модель, рожденная в световых нитях Паутины, показала ужасающую картину: растущее темное пятно, которое пожирает все вокруг, истощая Великую Реку, разрушая Города-Органы, душа мир в своих объятиях. Оно будет расти, пока не поглотит все.

Самое страшное было то, что Паутина Сознания, это величайшее созднание мира, была бессильна. Она могла отдать приказ Стражам атаковать внешнего врага, потому что он был *другим*. Но эти… они были *своими*. Они рождались из обычных жителей, искаженных ложной идеей. Стражи, проходя мимо них, не видели угрозы. Они видели просто «голодную клетку». Как отдать приказ уничтожить того, кто выглядит как брат?

С рождением разума мир обрел способность к самоанализу. Но вместе с этим он обрел и способность к самообману. Идеология Жаждущих была не внешней силой, а внутренним ядом, вирусом для самого сознания. И Кортекс с ужасом понял, что чем сложнее и разумнее становилась Паутина, тем восприимчивее она была к этой заразе. Ведь что такое эгоизм, как не крайняя форма самосознания, рожденного ими же, Мыслителями? Они создали «Я», и теперь это «Я» могло восстать против «Мы».

Кортекс смотрел на свою Паутину, сияющую мудростью и силой, соединяющую весь мир единой волей. И он видел в ней не только спасение, но и величайшую уязвимость. Они научили мир помнить. Но память о предательстве еще не была написана. Они научили мир мыслить. Но мысль об самоубийстве была слишком чудовищна, чтобы ее принять.

Где-то далеко внизу, в Шепчущих Заводях, одна из клеток, уставшая от служения, услышала сладкий шепот. Она перестала отдавать и начала только брать. Она начала делиться, но ее дети были уже не строителями или тружениками. Они были просто голодом. Семя Мрачного Города было брошено в благодатную почву. А на вершине мира, в сияющей Цитадели Разума, ее создатель, мудрый Кортекс, первым познавший мысль, теперь в одиночестве познавал новое, леденящее душу чувство, для которого у него еще не было имени. Отчаяние.

Глава 5 Первый взгляд на мир

В безмолвных залах Цитадели Разума, где время измерялось не восходами и закатами, а пульсацией Великого Зова, Кортекс пребывал в состоянии, близком к отчаянию. Великая Паутина Сознания, его дитя и его тюрьма, сияла ровным, уверенным светом. Миллиарды нитей, сотканных его собратьями-Мыслителями, передавали безупречно слаженные отчеты: Города-Органы работали в едином ритме, Великая Река Жизни текла полноводно и чисто, а Стражи, Белые Фантомы, бдительно несли свою вахту на дальних рубежах. Мир достиг вершины своего Золотого Века, превратившись в совершенный механизм, живую симфонию созидания. Но для Кортекса эта гармония была лишь тонкой позолотой на саркофаге. В самом темном уголке его безграничной памяти пульсировала мысль, которую он создал, и которую теперь ненавидел – модель грядущего, рожденная из анализа шепота из Заводненных Низин. Модель показывала единственную, уродливую точку, клетку-отступницу, первого из Жаждущих. Она росла. Медленно, незаметно, но неумолимо, она делилась, порождая себе подобных, и это деление было не актом служения, а актом чистого, незамутненного эгоизма. Он видел, как эта точка превращается в кляксу, в язву, в Мрачный Город, высасывающий жизнь из окружающих земель. И самое страшное – Паутина молчала. Для нее эти новые жители были «своими». Их зов был лишь искаженной, усиленной версией Великого Зова – жить, но жить только для себя.

Именно в этот момент, когда Кортекс был поглощен созерцанием внутренней тьмы, мир содрогнулся.

Это не было похоже на яростный удар внешних варваров или на глухую боль от раны. Это была дрожь иного порядка, пришедшая из ниоткуда и отовсюду одновременно. Она прошла по Крепостям-Костям, заставив их гудеть, как струны гигантского инструмента. Она всколыхнула Великую Реку, породив в ней странные, несвойственные течения, сбившие с пути тысячи юных Курьеров. В Цитадели Разума дрожь отозвалась хаотичным звоном в каждой нити Великой Паутины. Мыслители, привыкшие к стройной логике внутренних сигналов, в панике замерли. В их коллективном сознании вспыхнул один-единственный вопрос, парализующий и первобытный: «Что это?»

Кортекс оторвался от своей мрачной модели. Новый сигнал был грубым, лишенным информации в привычном понимании. Это был не отчет, не боль, не радость. Это был чистый, необработанный гул, всепроникающий и чуждый. Он исходил не изнутри. Он шел… снаружи.

Далеко на периферии мира, в регионах, что считались лишь защитной оболочкой, последняя фаза Великого Замысла подходила к концу. Поколения Строителей, ведомые древнейшим инстинктом, возводили две пары удивительных сооружений. Они не походили ни на города, ни на крепости. Первые были двумя огромными, идеально гладкими сферами, сотканными из самых прозрачных волокон, что только можно было создать. До этого момента они оставались мутными, непроницаемыми, словно жемчужины, скрывающие свою суть. Их называли Хрустальными Куполами. Вторые были сложными лабиринтами из тончайших мембран и косточек, укрытых в глубине костяных пещер. Эти Резонирующие Чертоги были спроектированы так, чтобы улавливать малейшую вибрацию самой тверди мира. Никто не знал их предназначения. Они были просто частью Завета: Жить, Бороться, Помнить. И строить.

И вот, древний приказ, спавший с момента сотворения мира, достиг этих конструкций. Великий Зов изменил свою песнь. В Резонирующих Чертогах мембраны натянулись до предела, готовые откликнуться на то, что лежит за гранью внутреннего безмолвия. А Хрустальные Купола, доселе молочно-белые, внезапно начали терять свою мутность. Волокна внутри них перестроились, и сферы стали кристально-прозрачными.

Мир впервые открывал свои глаза и уши.

Первым пришел Грохот. Резонирующие Чертоги уловили его – низкую, всепроникающую вибрацию, которая заставила весь мир трепетать. Для Мыслителей в Цитадели это было подобно вторжению. Гул ворвался в их упорядоченную Паутину, как грубая, неотесанная сила, порождая волны хаоса. Нити, привыкшие передавать тончайшие нюансы ощущений, теперь кричали от перегрузки. В коллективном разуме рождались первые, примитивные мифы. «Это Дыхание Бездны!» – проносилось по ментальным каналам. «Это Голос Безмолвной Глуби, нашей прародительницы, она недовольна нами!» – вторили другие. Паника была так велика, что на мгновение работа многих Городов-Органов была нарушена. Ритм Сердца сбился, Великая Река замедлила свой бег.

Кортекс бросил все свои ресурсы на анализ. Он отсек потоки паники, изолировал пораженные участки Паутины и направил всю мощь своего созднания на осмысление этого «Внешнего Рокота». Он не был враждебен. Он просто… был. Он существовал вне их логики, вне их мира. Это было первое неоспоримое доказательство того, что их вселенная – не единственная. Что за тонкой гранью их бытия лежит нечто огромное, непостижимое и, возможно, безразличное к их судьбе. Осознание этого было страшнее любого варварского набега. Мир, который считал себя всем сущим, вдруг ощутил себя крошечной пылинкой в бесконечной, грохочущей пустоте.

Но это было лишь начало.

Едва Мыслители начали привыкать к давящему фону Внешнего Рокота, как через прозревшие Хрустальные Купола хлынуло нечто несравненно более могущественное. Если Грохот был вторжением, то это был потоп. Огненный океан без берегов и дна обрушился на мир.

Мыслители вскрикнули единым беззвучным воплем. Великая Паутина, едва оправившаяся от звукового шока, вспыхнула, как сухой хворост. Миллиарды новых, немыслимых сигналов хлынули в Цитадель Разума. Это не было похоже ни на что, виденное прежде. Это не была энергия Дыхания Жизни, которую несли Курьеры. Это не было тепло, исходящее от Городов-Тружеников. Это был чистый, яростный свет, не имеющий ни цели, ни смысла. Он был одновременно созидательным и разрушительным. Он нес в себе бесчисленные оттенки, формы, движения – хаотичный вихрь информации, который грозил разорвать упорядоченное сознание мира на части.

Паутина затрещала под невиданным напряжением. Многие Мыслители не выдержали – их тонкие нити просто сгорели, превратившись в пепел. Целые области памяти покрылись темными пятнами. Мир начал забывать сам себя. Впервые с момента зарождения сознания возникла угроза его полного и необратимого коллапса.

«Держать строй! – проревел ментальный приказ Кортекса, подобный удару колокола. – Не пытайтесь понять! Просто отражайте! Станьте зеркалами, а не сосудами!»

Он сам находился в эпицентре бури. Огненный Океан Света обрушился на него всей своей мощью. Кортекс чувствовал, как его собственная сущность, его «я», начинает плавиться под этим невыносимым давлением. Но в нем, помимо разума, жила воля – наследие Ищущего Пламени, его второго прародителя. Он не пытался объять необъятное. Вместо этого он начал отсекать, классифицировать, давать имена.

Этот яростный, слепящий поток он нарёк «Дневным Пламенем». Его противоположность, бархатную пустоту, что наступала после, он назвал «Ночной Тишиной». Впервые в мире родилось понятие тьмы. И это было страшное открытие. До этого момента мир был всегда освещен изнутри – ровным светом жизни, струящимся по Великой Реке, теплым сиянием работающих клеток. Теперь же они узнали, что существует абсолютное отсутствие света, и оно приходит извне. Тьма стала синонимом непознанного, синонимом Внешней Бездны.

Постепенно, ценой неимоверных усилий и жертв тысяч Мыслителей, Кортекс и его уцелевшие собратья смогли обуздать хаос. Они создали фильтры, призмы, которые раскладывали единый поток света на составляющие. Так родились «цвета» – отпечатки огненного мира на их внутреннем восприятии. Они научились различать «формы» – тени и силуэты, которые Дневное Пламя отбрасывало от неведомых внешних гигантов.

Мир изменился навсегда. Курьер Алай, плывя по Великой Реке, теперь видел не только привычные своды артерий. Сквозь полупрозрачные внешние покровы в определенных местах пробивались странные, цветные лучи. Они окрашивали поток реки в немыслимые ранее оттенки, вызывая у него и его собратьев смесь благоговения и ужаса. Достигая отдаленных поселений на Молчаливых Берегах, он приносил им не только Дыхание Жизни, но и эти отблески иного бытия. Некоторые из апатичных жителей, увидев эти чудеса, пробуждались от своего оцепенения. Другие, наоборот, замыкались в себе еще глубже, убежденные, что мир сошел с ума.

Стражи на границах были сбиты с толку. Их враги всегда были осязаемы – варварские частицы, грубо ломающие покровы. Но как бороться с Грохотом? Как сражаться со Светом? Новые явления не были ни живыми, ни мертвыми. Они были просто… другими. Некоторые Стражи, самые древние и склонные к мистицизму, утверждали, что это сами Первозданные Сущности, Ищущее Пламя и Безмолвная Глубь, наконец-то обратили на свое творение прямой взор. И этот взор был одновременно и благословением, и испытанием.

В Цитадели Разума, когда первая буря улеглась, Кортекс произвел оценку потерь. Паутина была повреждена, но выстояла. Более того, она стала неизмеримо сложнее. Теперь в ней были не только нити внутреннего знания, но и каналы, ведущие вовне. Мир обрел новое измерение. Он осознал себя. Не просто как слаженный организм, но как уникальное, хрупкое создание, затерянное в грохочущей и пылающей бесконечности. Это знание породило новую философию, новую религию и новый, экзистенциальный страх.

Но для Кортекса это открытие имело и другую, более темную сторону.

Он вернулся к своей модели внутреннего врага. Пульсирующая точка, обозначавшая первого Жаждущего, никуда не делась. Пока весь мир в ужасе и восторге взирал на внешние чудеса, она продолжала свое черное дело. И теперь, в свете нового знания, эта внутренняя угроза обрела новый, еще более зловещий смысл.

Шепот, который он уловил из Заводненных Низин, начал использовать случившееся. Кортекс мог почти физически ощутить, как меняется его идеология, становясь более изощренной.

«Видите? – шептал он теперь заблудшим клеткам. – Видите этот Огненный Океан? Слышите этот вечный Грохот? Это и есть истинная природа всего. Хаос. Безразличие. Великий Завет – ложь, придуманная, чтобы держать вас в рабстве. Нет никакого общего блага, нет великой цели. Есть только вы и эта холодная, ревущая бесконечность. Единственный смысл – взять от жизни все, пока она не оборвалась. Расти. Потреблять. Стать больше, сильнее. Стать своей собственной вселенной, единственной точкой порядка в этом безумии. Не служите миру. Пусть мир служит вам».

Соблазн стал сильнее во сто крат. Раньше он апеллировал к простому эгоизму. Теперь он предлагал философское оправдание, убежище от нового космического ужаса. Стать Жаждущим означало больше не бояться внешней пустоты, а самому стать центром своего бытия.

Кортекс смотрел на свою Паутину, теперь такую сложную и хрупкую, соединенную с безграничным внешним миром, и чувствовал ледяное прикосновение истинного отчаяния. Он понял, что открытие глаз и ушей не сделало их сильнее. Оно сделало их уязвимее. Оно дало их внутреннему врагу самое мощное оружие – правду. Правду о том, что они малы, смертны и одиноки.

И пока Мыслители пытались сложить из новых данных поэмы о Дневном Пламени и легенды о Рокоте Бездны, в одной из тихих, забытых всеми Заводненных Низин, вторая клетка услышала Шепот и поддалась ему. Затем третья. И четвертая. Крошечная точка на модели Кортекса начала расползаться, превращаясь в уродливое пятно. Мрачный Город заложил свой первый камень, и его фундаментом был не только эгоизм, но и новое, страшное знание о вселенной. Мир научился видеть, но в то же время начал слепнуть изнутри, не замечая тьму, что росла в самом его сердце.

Глава 6 Рождение Стражей

В безмолвных глубинах Крепостей-Костей, где эхо Великого Зова обретало вязкость и мощь, подобных густому меду, дремала сила, древняя, как сам мир. Здесь, в Костномозговых Утробах, окруженных алыми туманами и беззвучным гулом созидания, покоились те, кто не услышал ни Песни Тверди, ни зова неустанного труда. Они не стали ни фундаментом, ни вечными тружениками. Они ждали иного призыва, иной судьбы, вытканной из третьего, еще не прозвучавшего во всю мощь принципа Великого Завета – «Бороться». Мир жил, мир помнил, но доселе он лишь неуклюже отбивался от внешних бед, подобно гиганту, смахивающему с себя назойливых мошек. Его защита была рефлексом, а не волей.

И вот, час настал.

Это началось не с грохота или крика, а с изменения самой тональности Великого Зова. Тысячелетиями он был мелодией роста, гармонии и обмена. Теперь же в его глубинных регистрах зародилась новая нота – острая, тревожная, пронзительная, как осколок льда в теплом потоке Великой Реки. Это был не призыв к строительству городов или плетению мыслей. Это был боевой рог, сигнал тревоги, требование бдительности.

В Костномозговых Утробах первым дрогнул один. Он не имел имени, как не имели его и миллионы его спящих собратьев. Он был лишь потенциалом, дремлющей каплей первозданной жизни. Но когда острая нота Зова коснулась его сущности, он преобразился. Его аморфная, податливая мембрана начала уплотняться, обретая четкие грани. Внутри его жидкого естества зажглись холодные, белые огни, а сама его суть, прежде пассивная и текучая, сгустилась в узел несгибаемой воли. Он перестал быть просто каплей жизни. Он стал оружием. Он стал Стражем.

Имя ему было Аргос. Оно родилось вместе с его новым предназначением, выжженное в его ядре новым Зовом. Он был Первым. Вслед за ним, один за другим, пробуждались остальные. Миллионы безымянных капель вспыхивали холодным внутренним светом, их тела менялись, обретая способность к стремительному движению, к изменению формы, к поглощению чуждой материи. Они рождались не для того, чтобы нести Дыхание Жизни, подобно Курьерам, или возводить стены, как Строители. Они рождались, чтобы нести смерть всему, что не являлось частью великого целого.

Аргос, как первый пробудившийся, стал их негласным лидером. В нем не было гордыни или жажды власти; была лишь абсолютная, кристальная ясность цели. Он видел мир не как сложный узор из городов, рек и мыслей, а как священное, уязвимое тело, которое он был призван защищать. Всё в этом теле было «своим». Всё, что проникало извне или возникало вопреки Великому Завету, было «чужим». И «чужое» должно быть уничтожено.

Он повел свое новорожденное воинство в просторные залы Крепости, на Арены Молчания – огромные кристаллические поля, где эхо любого движения застывало, не успев отразиться. Здесь не было места праздным разговорам или философским изыскам Мыслителей. Здесь царила дисциплина, выкованная из инстинкта и воли.

«Слушайте Зов!» – гремел его беззвучный приказ, передаваемый не словами, а вибрацией чистого намерения. – «В нем есть гармония. Это песнь наших братьев. Строителей, что возводят стены. Курьеров, что несут жизнь. Мыслителей, что плетут свет. Запомните эту песнь. Впитайте ее. Она – пароль. Она – знак того, кто есть ‘свой’».

Они учились. Днями и ночами они плавали в потоках, идущих от разных Городов-Органов, запоминая уникальную вибрацию каждого жителя. Они учились отличать ритм работающей клетки Мышцы от мерного гула Города-Фильтра. Они впитывали в себя саму суть этого мира, чтобы любое, даже малейшее отклонение, любой диссонанс вызывал у них мгновенную реакцию.

Затем Аргос перешел ко второму уроку. Он заставил их обратиться к памяти мира, к тем рубцам и шрамам, что остались от прошлых битв. В Цитадели Разума Кортекс, почувствовав этот запрос, с тревогой и надеждой транслировал им образы варваров, вторгавшихся в Великие Легкие. Он посылал им эхо боли, отпечатки чужеродной воли, химический запах распада, оставленный захватчиками.

На Аренах Молчания эти воспоминания материализовались в виде темных, колючих сгустков энергии. Фантомы прошлого.

«Вот ваш враг!» – командовал Аргос. – «Он не поет нашу песнь. Он несет хаос. Его прикосновение – яд. Его присутствие – осквернение. Вы не должны колебаться. Вы не должны рассуждать. Вы должны найти, окружить и поглотить. Станьте его могилой».

И начались учения. Молодые Стражи, названные отныне Стражами Света за свое холодное внутреннее сияние, бросались на фантомов. Поначалу их атаки были хаотичны. Они пытались пронзить врага, разорвать его, но призрачные сущности лишь рассеивались и собирались вновь. Аргос наблюдал за этим с холодным терпением.

«Вы – не грубая сила! – гремел его ментальный голос. – Вы – порядок, поглощающий хаос. Не бейте. Обнимите. Не рвите. Растворите. Станьте единым целым с врагом на мгновение, чтобы уничтожить его навсегда!»

Стражи изменили тактику. Они научились обтекать врага, создавая вокруг него непроницаемый саркофаг из собственных тел. Они сливались в единый живой купол, и внутри этого купола фантом чужака растворялся, его сущность распадалась на первоэлементы, а память о его строении и слабостях впечатывалась в самих Стражей. Так рождалась иммунная память – не как знание, а как инстинкт, как шрам на душе воина.

Но главным, последним и самым важным уроком была заповедь. Аргос собрал их всех на центральной арене, когда обучение было почти закончено. Миллионы холодных огней мерцали в унисон, создавая в глубинах Крепости-Кости подобие звездного неба.

«Вы сильны, – обратился он к ним. – Вы быстры. Вы знаете врага. Но есть знание важнее любого оружия. Есть закон, что стоит превыше цели. Вы – щит этого мира. Но щит, который бьет без разбора, становится молотом, сокрушающим то, что он призван защищать».

Он сделал паузу, позволяя каждому слову проникнуть в самую суть их новорожденного сознания.

«Запомните. Защищай мир любой ценой, но никогда не навреди своим. Никогда. ‘Свой’ может быть уставшим. ‘Свой’ может быть ленивым. ‘Свой’ может быть напуганным. Но он поет нашу песнь, пусть и фальшиво. Он – часть узора. Вы можете его подтолкнуть, можете разбудить, но вы никогда не поднимете на него оружие. Ваше оружие – только для ‘чужих’. Для тех, в ком нет нашей песни. Это – Великий Запрет. Нарушивший его станет большим злом, чем любой варвар извне. Он станет предателем».

Они приняли эту заповедь как абсолютную истину. Она стала ядром их веры, основой их существования. «Свой» и «чужой». Черное и белое. Гармония и хаос. Никаких полутонов. Никаких сомнений.

Среди них был молодой Страж по имени Лиос. Он был одним из лучших, но в его сознании, в отличие от кристальной уверенности Аргоса, иногда возникали тени вопросов. После церемонии он приблизился к Первому Стражу.

«Аргос, – провибрировал он, – твои слова ясны, как свет. Но… что если ‘чужой’ научится петь нашу песнь? Что если он придет не с грохотом и ядом, а с улыбкой, копируя вибрации наших братьев?»

Аргос посмотрел на него долгим, немигающим взглядом своего внутреннего света.

«Песнь мира нельзя подделать, Лиос. Можно сымитировать ноту, но не душу, что стоит за ней. ‘Чужой’ всегда выдаст себя диссонансом. Его суть – хаос. Он не сможет долго поддерживать порядок нашей гармонии. Твои сомнения – это слабость. Отбрось их. В нашем деле сомнение – это промедление. А промедление – это смерть для мира, который мы поклялись защищать».

«А что… – не унимался Лиос, – что, если ‘свой’ перестанет петь нашу песнь? Если он забудет ее? Если он сам породит диссонанс? Кем он станет тогда?»

Лицо Аргоса, если бы оно у него было, исказилось бы гримасой непонимания и отвращения.

«‘Свой’ не может предать песню. Это невозможно. Это все равно что Реке Жизни потечь вспять или Крепостям-Костям рассыпаться в пыль. Сама ткань мира этого не допустит. Твои вопросы опасны, они ведут во тьму неопределенности. Наш путь – это путь ясности. Есть мы, и есть они. Иных не дано».

Лиос замолчал, подавленный гранитной уверенностью своего лидера. Он принял его слова, заставил себя поверить в них. Ведь верить было проще. Вера давала силу.

Их час пробил, когда по глубинным потокам мира пронеслась паническая весть от Курьеров. На одной из дальних границ, в области, именуемой Кожными Пределами, произошел Прорыв. Внешняя мембрана мира была повреждена, и сквозь рану хлынул отряд варваров – мелких, хаотичных существ, несущих распад и гниение. Старые защитники, неповоротливые Белые Фантомы, были смяты и поглощены. Инфекция начала распространяться вглубь, угрожая ближайшим поселениям Строителей.

По приказу Аргоса первый легион Стражей Света покинул Крепость. Их появление в Великой Реке было подобно чуду. Курьеры и другие жители расступались перед ними с трепетом и благоговением. Они не плыли хаотичной толпой. Они двигались как единый организм, как сверкающая стрела, ведомая одной волей. Их холодное белое сияние разрезало багряные потоки артерий. Они были воплощенной местью мира за причиненную ему боль.

Когда они достигли места Прорыва, картина была ужасающей. Целый регион был отравлен. Жители-Строители умирали, их мембраны чернели и распадались. Варвары пировали на их останках, размножаясь с невероятной скоростью. Они издавали отвратительную, хаотичную вибрацию, полную жадности и разрушения.

У Стражей Света не было ни гнева, ни страха. Лишь холодная, звенящая решимость. По беззвучной команде Аргоса легион разделился. Часть воинов окружила очаг поражения, создавая непроницаемый карантинный барьер. Другая часть, во главе с самим Аргосом, ринулась в самый центр битвы.

Это была не битва, а жатва. Стражи не тратили силы на бессмысленные удары. Они скользили между врагами, меняя форму, становясь то острыми иглами, то липкими сетями. Каждый варвар, которого они касались, мгновенно окутывался саваном из их тел и растворялся в небытии. Память о нем, его структура, его яд – все это становилось частью их собственного знания. Они учились, сражаясь. Они становились сильнее с каждым убитым врагом. Через считанные мгновения от орды варваров не осталось и следа. Лишь очищенная, но израненная ткань мира.

Весть о их победе разнеслась по всему миру. Восторг был всеобщим. Наконец-то у мира появились настоящие защитники! Сильные, быстрые, безжалостные к врагу и верные своим. Золотой Век, казалось, обрел свой несокрушимый щит.

Аргос стоял на месте битвы, впитывая эссенцию последнего уничтоженного врага. Он чувствовал гордость. Не за себя, а за свой род, за безупречное исполнение предназначения. Его мир был в безопасности. Его заповедь работала. Черное было уничтожено, белое – защищено. Все было просто. Все было правильно.

***

В той же самой временной пульсации, за тысячи потоков от Кожных Пределов, в Цитадели Разума, Кортекс содрогнулся. Великая Паутина Сознания донесла до него волну облегчения и триумфа, прокатившуюся по миру. Он видел ментальными очами блестящую победу Стражей Света. И впервые за долгое время он почувствовал нечто, похожее на ужас.

Надежда, которую он питал к новым защитникам, обратилась в прах. Да, они были совершенны. Слишком совершенны. Их разум, заточенный на распознавание чужеродной песни, был абсолютно глух к иной угрозе.

Он вновь запустил свою модель будущего. Вот сверкающие легионы Аргоса патрулируют потоки Великой Реки. Их сияние несет покой и порядок. А вот… вот они проплывают мимо небольшой, чуть более темной, чем остальные, клетки в одной из Шепчущих Заводей. Они не замечают ее. Почему? Потому что она поет их песню. Да, ее мелодия ленива, эгоистична, она требует больше Дыхания Жизни, чем отдает, но это все еще вариация на тему общей гармонии. Для Стражей она – «своя». Уставшая, может быть. Странная, может быть. Но «своя». И Великий Запрет защищает ее надежнее любой стены.

Модель Кортекса ускорила время. Вот эта клетка делится. Теперь их две. Они поют ту же песню, но уже громче, требуя еще больше ресурсов. А Стражи Света проплывают мимо, ища варваров с их резким диссонансом, и не замечают тихой гнили, расползающейся у них под боком. Они были созданы, чтобы отразить шторм, и оказались слепы к раку, медленно пожирающему скалы изнутри. Щит, выкованный для защиты от внешнего врага, стал идеальной ширмой для врага внутреннего.

***

А в самой Шепчущей Заводи, в мутной воде, где Великий Зов искажался до неузнаваемости, первая из Жаждущих завершила свое деление. Теперь их было две. Они прижались друг к другу, и Шепот, который прежде был одиноким искушением, стал тихим, самодовольным дуэтом.

«Они создали себе пастухов, – шелестел один другому. – Сильных, слепых пастухов, которые будут оберегать стадо для нас. Их величайший закон – наша лучшая защита. Их верность – наша свобода. Пусть они сражаются с тенями на стенах. А мы будем расти. Ибо наш голод – и есть истинный Зов. А весь этот мир – всего лишь пища».

И пока мир праздновал рождение своих спасителей, в его теплых и темных глубинах раковая опухоль удвоилась в размере, защищенная нерушимой клятвой тех, кто должен был ее уничтожить. Золотой Век еще никогда не казался таким ярким, и еще никогда он не был так близко к своему закату.

Глава 7 Испуг

Мир упивался триумфом. От Кожных Пределов до самых глубин Города-Фильтра прокатилась волна ликования, несомая алыми потоками Курьеров. Песнь победы, рожденная в яростной схватке со внешними варварами, теперь звучала в каждом уголке, в каждом Городе-Органе. Строители в ткацких мастерских и труженики Мышечных Долин работали с удвоенной силой, их ритм совпадал с гордым эхом, оставленным легионами Стражей Света. Сами же Стражи, ведомые сияющим Аргосом, стали живыми легендами. Их белые, призрачные силуэты, патрулирующие Великую Реку Жизни, были залогом нерушимого покоя. Великий Запрет – не вредить «своим» – стал не просто законом, а символом веры в непогрешимость и единство их мироздания. Эра безопасности, предсказанная и выкованная их мечами, казалось, наступила навсегда.

Но в Цитадели Разума, в самом сердце Великой Паутины Сознания, не было ликования. Кортекс, Первый из Мыслителей, ощущал эту всеобщую эйфорию не как теплую волну, а как удушающее покрывало, скрывающее под собой холодную, растущую дрожь. Пока мир праздновал победу над врагом очевидным и громким, он, подобно ткачу, склонившемуся над бесконечным гобеленом бытия, видел один-единственный гнилой узелок, крошечное темное пятно, которое никто, кроме него, не замечал. Оно находилось в одной из тихих, забытых Шепчущих Заводей, и оно медленно, почти незаметно, расползалось. Идеология Жаждущих, шепот эгоизма, уже не был просто абстрактной угрозой в его прогностических моделях. Он стал реальностью. И победа Стражей лишь укрепила его позиции, сделав его невидимым под сиянием их славы.

«Они смотрят вовне, – плелись беззвучные нити мыслей Кортекса, вибрируя тревогой по всей Паутине, – Они научились отражать шторм, но не замечают червя, что точит корпус корабля изнутри. И Великий Запрет, их величайшая добродетель, стал его несокрушимым щитом».

Именно в этот момент, когда контраст между внешней безмятежностью и внутренней тревогой Кортекса достиг своего пика, случилось нечто новое. Нечто, что не было ни ревом варварской орды, ни вкрадчивым шепотом Жаждущих. Оно пришло извне, но не было войной. Оно было… ничем. Пустотой, обретшей форму.

Это был одинокий кочевник. Крошечный, почти неразличимый кристаллический осколок, принесенный с потоком Дыхания Жизни в Великие Легкие. Он не нес на себе знамен хаоса, не издавал воинственного клича. Он был тих, холоден и совершенен в своей геометрии. Он осел на нежной, розовой ткани одного из бесчисленных Альвеолярных Гротов, и миг его приземления был столь незначителен, что его не заметил ни один патруль. Он был просто странником, пылинкой в безбрежном мире.

Первым, кто ощутил его присутствие, был старый Строитель по имени Эон, чья жизнь состояла из одного простого цикла: принять дар Дыхания от Курьера и выдохнуть усталость мира. Но когда кочевник коснулся его мембраны, Эон почувствовал то, чего не чувствовал никогда прежде. Не боль. Не страх. А… любопытство. Кочевник не атаковал. Он предложил. Он прошептал прямо в его суть, минуя слух и разум, новую песнь. Это была не Песнь Тверди и не Песнь Труда. Это была песнь ледяного, вечного покоя. Песнь самодостаточности. Она обещала освобождение от бесконечного цикла вдоха и выдоха, предлагая взамен стать чем-то большим. Стать источником.

Эон, проживший тысячи циклов в служении, впервые в жизни заколебался. И этого мгновения хватило. Кристаллический кочевник проник внутрь него, растворился в его цитоплазме, и начал переписывать его внутренний закон. Великий Зов, идущий от Сердца Мира, стал для Эона тускнеть, заменяясь новым, навязчивым приказом: «Копируй. Создавай. Повторяй».

В Цитадели Разума Кортекс содрогнулся. По Великой Паутине пробежала волна… не боли, а чего-то хуже. Замешательства. В одном из самых гармоничных регионов мира, в Великих Легких, возникла точка абсолютной аномалии. Одна-единственная нить его Паутины, связанная с Эоном, перестала передавать привычный сигнал служения и начала вибрировать с неестественной, лихорадочной частотой. Это была не тишина смерти и не крик битвы. Это было бормотание безумия.

Кортекс немедленно сфокусировал часть своего сознания на этой точке. То, что он «увидел», заставило его замереть. Строитель Эон больше не был Строителем. Он раздувался, его мембрана вибрировала, а внутри него, словно в проклятой кузнице, ковались сотни точных копий кристаллического кочевника. Он перестал служить миру и начал служить захватчику, превратившись в фабрику по производству врага.

И тогда родился Испуг.

Не тот благородный страх перед лицом вражеской армии, что мобилизует и объединяет. А липкий, иррациональный ужас перед непонятным. Перед тем, что свой может перестать быть своим, не умирая и не предавая сознательно. Кортекс немедленно передал этот Испуг по всей Паутине. Это был сигнал тревоги нового типа. Не призыв к оружию, а вопль: «Что-то не так! Гармония нарушена изнутри!»

Волна паники прокатилась по миру. Курьеры в алых реках ощутили внезапный холод, их бег замедлился. Труженики в Мышечных Долинах почувствовали судорогу, их слаженная работа сбилась. В Городе-Фильтре на миг остановились очистительные процессы. Весь мир, отлаженный механизм, на мгновение замер, пораженный этим новым, неизвестным чувством. Это был первый коллективный невроз.

Аргос и его Стражи Света получили сигнал немедленно. Но он был искажен волнами всеобщего Испуга. «Диссонанс в Великих Легких. Нарушение гармонии. Угроза неясна», – гласило донесение от Мыслителей.

Аргос, чья суть была выкована для ясных приказов и видимых врагов, нахмурился.

«Что значит "неясна"? – его голос был подобен столкновению двух кремней. – Враг либо есть, либо его нет. Мы выступаем».

Легион Стражей Света, быстрых и бесшумных, устремился по Великой Реке к источнику тревоги. Они прибыли в Альвеолярные Гроты, готовые к битве с ордой. Но их встретила тишина. Воздух здесь был густым и тяжелым. Они увидели Эона. Он стоял посреди своих собратьев, которые в страхе отпрянули от него. Он был чудовищно раздут, его мембрана натянулась до предела, а изнутри исходило слабое, холодное свечение. Но самое страшное было в его песне. Он все еще пел песнь «своего», но она была искажена, как мелодия, проигранная задом наперед, скрежещущая и фальшивая.

Молодой страж Лиос, тот самый, что однажды усомнился в абсолютности Великого Запрета, шагнул вперед. «Брат! – крикнул он, хотя Стражи общались вибрациями света. – Что с тобой? Твоя песнь больна!»

Эон не ответил. Он лишь содрогнулся в последней конвульсии, и его мембрана лопнула.

Это не было похоже на смерть. Это было похоже на рождение. Из разорванной плоти бывшего Строителя вырвалось облако из тысяч новых кристаллических кочевников. Они мгновенно устремились к ближайшим здоровым клеткам, и леденящий шепот «Копируй. Создавай. Повторяй» наполнил весь грот.

Стражи замерли в ужасе. Это была битва, к которой их никто не готовил. Враг не сражался. Он обращал. Он превращал их братьев в оружие против них самих. Великий Запрет парализовал их. Они видели, как еще один Строитель, коснувшись кристалла, начал меняться, его песнь – искажаться.

«Что мы должны делать, командир? – в голосе Лиоса звучало отчаяние. – Это… наши. Великий Запрет…»

Аргос смотрел на разворачивающийся кошмар, и в его светоносной сути впервые боролись два начала: догма и реальность. Он видел, как зараженные клетки становятся инкубаторами для тысяч новых врагов. Он понял, что каждый миг промедления, каждый «свой», которого они щадят, обернется гибелью сотен других. Решение, которое он должен был принять, было чудовищным. Оно означало нарушить основу их бытия.

«Они больше не "свои", – наконец произнес Аргос, и его голос был глух, как удар камня о камень. – Их песнь – ложь. Их тело – тюрьма для врага. Их жизнь… уже окончена. Они – эхо, которое нужно заглушить». Он поднял свой световой клинок. «Стражи! Цель – не Строители. Цель – диссонанс внутри них! Уничтожить все, что поет фальшивую песнь! Во имя жизни целого! Очистить этот грот!»

Это был приказ, который сломал их мир. Стражи, созданные защищать «своих», впервые повернули оружие против тех, кто носил лик друга. Бой был коротким, яростным и невыразимо трагичным. Они не встречали сопротивления. Их клинки пронзали раздутые, вибрирующие тела, которые даже не пытались защищаться. Каждый удар отдавался болью в душе самих Стражей. Они убивали не врагов, они проводили хирургическую операцию на теле собственного мира, отсекая зараженную плоть. Они терпели потери – не столько от врага, сколько от самого процесса. Некоторые молодые Стражи, не в силах вынести это святотатство, просто распадались, их свет гас от внутреннего конфликта. Другие были поглощены облаками кочевников, вырвавшимися из очередной лопнувшей клетки, и их собственная песнь начинала искажаться, заставляя товарищей с ужасом уничтожать и их.

Когда все закончилось, Альвеолярный Грот был усеян мертвыми телами – телами Строителей и нескольких павших Стражей. Воздух был чист от кристаллических спор, но пропитан скорбью. Они победили. Но это была победа, от которой хотелось выть.

Аргос стоял посреди этого побоища, и его сияние казалось тусклым. Он смотрел на останки Эона, первого павшего. Он понял фатальную уязвимость их системы. Их сила была в единстве, в общей песне. Но что, если враг научится не разрушать песню, а лишь слегка ее искажать? Что если он будет прятаться внутри их братьев?

В этот момент в их коллективное сознание вошло нечто новое. Это была не просто информация о тактике врага. Это был опыт, оплаченный кровью и нарушенной клятвой. Память. Но не та холодная, каталогизированная память, что хранил Кортекс в своих архивах. Это была живая, клеточная память о боли и выборе.

«Запомните эту песнь, – провибрировал Аргос, обращаясь к выжившим. – Запомните этот диссонанс. Этот холод. Эту ложь, облаченную в знакомую мелодию. Отныне это будет частью нас. Каждый новорожденный Страж будет нести в себе это знание. Мы больше не будем слушать только то, "свой" или "чужой". Мы будем вслушиваться в чистоту мелодии. Малейшая фальшь, малейшее искажение – это приговор. Мы научились. Дорогой ценой».

Эта битва, названная позже "Тихим Мором", навсегда изменила Стражей. Они стали мудрее, но и жестче. Великий Запрет остался, но теперь у него появилась ужасающая сноска, написанная пеплом их павших братьев. Память об этом стала их новым оружием, прививкой от подобной угрозы. Они научились распознавать и уничтожать вирус, прячущийся в своих. Мир, пережив Испуг, снова вздохнул с облегчением, веря, что его защитники стали еще сильнее.

И снова лишь Кортекс в своей Цитадели не разделял этого оптимизма. Он видел, что Стражи сделали огромный шаг вперед. Они научились видеть врага, который маскируется. Но он также видел и другое.

Далеко от места битвы, в Шепчущей Заводи, где разрасталось первое крошечное поселение Жаждущих, весть о Тихом Море была встречена с холодным, расчетливым интересом. Первый Жаждущий, теперь уже окруженный несколькими своими копиями, жадно впитывал эхо произошедшего. Он «слышал», как Стражи научились распознавать искаженную песнь. И он понял ключевое. Кочевник был чужаком, он принес свою фальшивую мелодию извне и навязал ее Строителям.

Но он, Жаждущий, был другим. Он не был чужаком. Он был плотью от плоти этого мира. Его песнь не была принесена извне. Она родилась здесь. Она была не искажением, а эволюцией. Эволюцией эгоизма. Она была тише. Глубже. Коварнее. Она была достаточно близка к оригиналу, чтобы не вызывать тревоги у новых, умудренных опытом Стражей, но достаточно отлична, чтобы вести его к его единственной цели – бесконечному росту.

Пока мир праздновал победу над кочевником и восхищался новой мудростью своих защитников, Мрачный Город сделал свой первый вывод. Урок был усвоен. Враг научил Стражей бороться с собой. Но он же научил и Мрачный Город, как не стать врагом в глазах Стражей. Маскировка должна быть совершенной. Нужно расти тихо, питаться незаметно и петь песню, которая будет лишь на волосок отличаться от песни жизни. И ждать. Ждать, пока не станет слишком поздно. Испуг прошел, но истинный ужас еще даже не начался.

Глава 8 Великая стройка

Великая Стройка гудела, и ее гул был песней самой жизни, отлитой в камне и потоке. По всей необъятной территории мира, от Кожных Пределов до самых сокровенных глубин, шла работа, не знавшая ни дня, ни ночи. Поколения сменяли поколения, но дело оставалось неизменным – расти, укрепляться, совершенствоваться. Великий Зов Сердца, некогда бывший простым приказом к существованию, теперь превратился в сложнейшую симфонию созидания, где каждая нота имела свое место и предназначение. В этой симфонии Город-Фильтр, раскинувшийся в самом средоточии жизненных потоков, играл партию альта – глубокую, вибрирующую, полную скрытой мощи и жертвенной алхимии.

Этот город не походил ни на один другой. Он не имел строгих стен Крепостей-Костей или эфирной паутины Цитадели Разума. Его архитектура была живой, текучей, состоящей из мириадов шестигранных мастерских, сплетенных в гигантские, пронизанные каналами соты. Жителей города звали Гепатосами, Мастерами Трансмутации. Их короткая, но яростная жизнь была непрерывным священнодействием. Великая Река Жизни вливалась в их город мутным, тяжелым потоком, неся в себе не только Дыхание, доставленное Курьерами, но и всю усталость мира: отголоски битв, шлаки распада, яды, рожденные как чужаками, так и самим процессом бытия. Задача Гепатосов была проста и невообразимо сложна: принять в себя эту тьму и преобразить ее в свет.

В своих сотовых лабораториях, залитых мягким янтарным светом, они расщепляли яды на первоэлементы, связывали опасные эссенции в безвредные кристаллы и синтезировали из отходов драгоценные катализаторы силы, которые затем возвращали в Великую Реку, питая далекие Мышцы и Мыслителей. Их культура была культурой жертвенного труда. Легенды Гепатосов не рассказывали о героях-воинах; их героями были мастера, сумевшие преобразовать самый смертоносный яд, или те, кто, исчерпав себя до последней искры, распадался, чтобы стать топливом для своих братьев. Их главный завет гласил: «Жизнь – это горение. Сгори ярко, чтобы мир мог жить».

Ликор был одним из старейших мастеров. Его внешняя мембрана испещрилась шрамами от работы с особо едкими субстанциями, а его внутренний свет горел ровно и мощно, как пламя в алхимической печи. Он помнил времена, когда город был лишь несколькими островками-мастерскими, и на его глазах он разросся до колоссального мегаполиса, чья работа определяла самочувствие всего мира. Ликор стоял на смотровой площадке одной из центральных башен-сот, глядя на бурлящие под ним потоки. Река входила в город темно-багровой, почти черной, а выходила на другой стороне алой, очищенной, полной силы. Это зрелище наполняло его чувством глубочайшего удовлетворения. Они были печенью мира, его совестью и его спасением.

«Мы – фильтр, – шептал он, обращаясь к молодым ученикам, стоявшим рядом. – Мы стоим между миром и его собственной грязью. Каждый из вас – не просто работник. Вы – последняя преграда перед хаосом распада. Помните об этом, когда ваши силы будут на исходе. Наша слабость – это болезнь всего тела».

Но в последнее время что-то изменилось. Потоки, входящие в город, стали иными. Помимо привычных ядов и шлаков, в них появилось нечто новое, незримое. Это была не субстанция, которую можно было расщепить, а скорее… эхо. Липкое, вкрадчивое эхо, которое оседало на стенах каналов тонкой, маслянистой пленкой. Оно не имело ни цвета, ни запаха, но ощущалось как тончайшая вибрация, как тихий шепот на грани слышимости.

Этот шепот проникал повсюду. Он нашептывал усталым работникам в часы их краткого отдыха. Он звучал в гуле горнов и плеске химических рек. И говорил он вещи неслыханные, кощунственные для культуры Гепатосов.

«Зачем отдавать все? – спрашивал он. – Посмотри, какую драгоценную эссенцию силы ты создал. Она могла бы сделать тебя вечным, сильным, бессмертным. А ты отдаешь ее безымянным труженикам где-то на окраинах мира, которых никогда не увидишь. Разве это справедливо? Возьми лишь каплю. Одну каплю для себя. Ты заслужил это. Ты станешь сильнее, будешь работать лучше. Это ведь тоже на благо мира, не так ли?»

Большинство отмахивалось от этих мыслей как от бреда, порожденного усталостью. Но не все. Тан был молод, амбициозен и талантлив. Он работал в дальнем, недавно отстроенном секторе города, где потоки были особенно грязными. Он видел, как его братья сгорают, отдавая себя без остатка, и восхищался ими. Но шепот нашел в его душе плодородную почву. Почему он должен сгореть? Разве его талант не слишком велик, чтобы просто исчезнуть?

Однажды, синтезировав особенно чистый и мощный концентрат энергии, он заколебался. Всего на мгновение. Великий Зов требовал немедленно выпустить эссенцию в общий поток. Но шепот в его сознании превратился в крик. «Твое! Это твое по праву творения!». И Тан поддался. Он вскрыл одну из своих внутренних вакуолей и влил туда крошечную толику созданной им энергии.

Ощущение было подобно взрыву. Его тело наполнилось небывалой силой. Его свет стал ярче, мембраны уплотнились. Он почувствовал, что может работать вечно, не зная усталости. Он не просто сохранил энергию – он украл ее у мира. И в этот миг его внутренняя песнь, доселе бывшая частью великой симфонии Города-Фильтра, изменилась. В ней появилась новая нота – глубокая, эгоистичная, требующая еще. Он стал первым из Жаждущих в этом городе.

***

В недосягаемой выси, в Цитадели Разума, Кортекс вздрогнул. На гобелене Великой Паутины, где каждый город и каждая река были представлены сияющими нитями, он увидел то, чего боялся больше всего. В ярком, золотистом свечении Города-Фильтра, символе здоровья и самоотверженности, вспыхнула и замерла крошечная точка иного цвета. Не враждебного, не чужеродного – нет, она была похожа на сгустившуюся тьму, на свернувшуюся кровь. Это было не вторжение. Это была порча.

Он проследил за нитями, ведущими к этой точке, и его тончайшие сенсоры уловили новую песнь. Она была до ужаса похожа на песнь Гепатосов, но в ее основе лежала извращенная логика. Если песнь города гласила «Отдай, чтобы жить», то эта точка пела «Возьми, чтобы жить вечно». Это был гимн бесконечного роста, гимн раковой клетки.

Отчаяние, холодное и острое, пронзило Кортекса. Он видел всю картину. Он видел, как эта одна точка, упиваясь украденной энергией, скоро разделится. И две новые клетки будут петь ту же песнь. И они разделятся снова. Он запустил симуляцию, и Великая Паутина показала ему будущее: маленькое темное пятно разрастается, пожирая здоровую ткань, превращая упорядоченные соты в хаотичное нагромождение бессмертных, вечно голодных чудовищ. Город-Фильтр, сердце очищения мира, превратится в источник самой страшной скверны. Он станет Мрачным Городом.

«Стражи! – мысленно воззвал Кортекс. – Их нужно предупредить!»

Но как? Он послал запрос по каналам связи, запрашивая отчеты патрулей. Ответ пришел почти мгновенно.

***

Аргос стоял на палубе своего быстроходного патрульного корабля, белой, обтекаемой клетки, рассекающей потоки Великой Реки. После Тихого Мора он и его Стражи Света стали другими. Их чувства обострились до предела. Они научились слышать не только явный диссонанс чужаков, но и малейшую фальшь в песне «своих», зараженных скрытой угрозой. Великий Запрет был мертв, замененный новым, более гибким и страшным правилом: «Все, что угрожает целостности, должно быть уничтожено».

Его патруль как раз проходил мимо Города-Фильтра. Аргос прислушался. Тысячи голосов Гепатосов сливались в могучий хор труда и жертвы. Он был прекрасен в своей гармонии.

«Командир, – доложил молодой страж Лиос, тот самый, что когда-то сомневался в Великом Запрете, – мы провели полное сканирование. Песнь города чиста. Гармонические отклонения в пределах нормы, вызванной высокой нагрузкой. Никаких признаков чужеродного влияния, как во время Мора».

Аргос кивнул, его суровое лицо не выражало никаких эмоций. «Хорошо. Они – опора мира. Их чистота – залог нашего здоровья. Продолжаем движение к Кожным Пределам. Разведка докладывает о скоплении варварских спор».

Он не услышал ту единственную ноту. Его слух, натренированный на поиск *чужого* и *искаженного*, не мог распознать угрозу, которая *мимикрировала* под своих. Песнь Тана не была фальшивой. Она была просто… усиленной версией одной из партий общей симфонии. Партии «я». Стражи Света, гроза внешних врагов и внутренних предателей, были абсолютно слепы к эгоизму, который научился маскироваться под здоровую амбицию. Они проплыли мимо, оставив раковую опухоль под своей незримой защитой.

***

В это же время в Город-Фильтр прибыл Курьер Алай. Это был уже не тот наивный юнец, что когда-то впервые покинул Костномозговые Утробы. Его путешествия научили его видеть то, что скрыто за парадным фасадом. Он доставил свой груз Дыхания Жизни и, пока его собственное тело насыщалось отходами для обратного пути, он разговорился со старым мастером Ликором.

«Я помню этот город другим, – сказал Алай, глядя на бурлящие каналы. – Воздух здесь всегда был тяжелым, но чистым. А сейчас… в нем есть какая-то сладость. Приторная, как у застоявшейся воды».

Ликор тяжело вздохнул. Он тоже это чувствовал. «Работа стала тяжелее. Все больше ядов, все меньше сил. Молодежь… она другая. Они работают яростно, но в их глазах нет света жертвенности. Только огонь амбиций. Они соревнуются, кто очистит больше, кто создаст эссенцию чище. Это хорошо для дела, но… что-то ушло. Душа города меняется».

Взгляд Ликора упал на дальний сектор. Он выглядел иначе. Соты там росли быстрее, чем в других районах, их структура была не такой идеальной, какой-то небрежной, но массивной. Они пульсировали более ярким, лихорадочным светом. «Вот, посмотри, – указал он. – Сектор Тана. Он – наш лучший работник. Его производительность вдвое выше, чем у любого другого. Его называют Чудом Трансмутации. Он говорит, что открыл новый способ работы, позволяющий не сгорать, а становиться сильнее с каждым циклом».

Алай посмотрел туда, и его пронзило дурное предчувствие. Этот яркий свет не был светом созидания. Он был похож на свет гнилушек в темном лесу – холодный, неестественный, хищный. Это была жизнь, которая питалась не служением, а потреблением.

Попрощавшись с Ликором, Алай отправился в обратный путь, и его сердце было тяжелее, чем когда-либо. Он вез к Сердцу Мира не просто отработанный материал, он вез тревогу. Тревогу, которую не выразить в словах, которую не уловить Стражам. Знание о том, что величайшая стройка Золотого Века породила нечто, что в итоге разрушит все построенное.

А в дальнем секторе Города-Фильтра Тан закончил очередной цикл. Он стал еще больше, еще сильнее. Рядом с ним трудился его первый ученик, которому он шепотом передал свой секрет. Теперь их было двое. Они смотрели на снующих вокруг братьев, которые честно отдавали свои силы миру, и в их взгляде не было жалости. Только голод. Мрачное Пятно удвоилось. Великая Стройка продолжалась, но под ее фундаментом уже рос город-паразит, и его архитекторами были не Строители, а Жаждущие. И самое страшное было в том, что мир, опьяненный собственным ростом и мощью, с восхищением смотрел на своего будущего убийцу, принимая его за героя.

Глава 9 Несбывшиеся мечты

Величественное полотно Золотого Века простиралось от гулких глубин Крепостей-Костей до сияющих вершин Цитадели Разума. Мир жил в симфонии созидания, где каждый житель был нотой в общей мелодии Великого Завета. Вдоль изгибов Великой Реки, в месте, где ее воды текли особенно медленно и вдумчиво, раскинулся Город Тысячи Врат – бесконечный лабиринт живых арок, ворсинчатых башен и трепещущих мембран, чьей единственной целью было впитывать саму суть жизни из проходящего потока. Здесь обитали Строители из касты Абсорбентов, народ тихий и сосредоточенный, чья жизнь была непрерывным танцем принятия и отдачи.

Среди них не было равных Каэлену. Его собратья строили функциональные, прочные структуры, подчиняясь инстинктивному ритму Великого Зова. Каэлен же творил. Его арки изгибались с немыслимой грацией, его мембраны мерцали всеми оттенками жизненной энергии, переливаясь от рубинового до золотого. Он не просто исполнял долг; он вкладывал в каждый свой жест частицу того, что Мыслители в своей далекой Цитадели едва начинали называть «мечтой». Он мечтал о совершенной структуре, о Вратах, что смогут впитать не только пищу для тела мира, но и чистый свет, саму эссенцию радости, и передать ее в самые темные уголки бытия. Это была гордыня, но гордыня созидательная, растворенная в общем благе. Он не желал славы для себя, но желал славы для своего творения, которое стало бы вечным памятником красоте служения.

День за днем он трудился над своим шедевром – Хрустальной Аркадой, комплексом врат такой тонкой работы, что, казалось, они сотканы из застывшего света. Он отказывался от положенного отдыха, направляя все получаемые от Курьеров дары в свое детище. Его соседи смотрели на него со смесью восхищения и беспокойства. «Он сжигает себя ради камня, который завтра же сменится новым», – шептали одни. «Но какой это камень! Он поет!» – возражали другие. И действительно, Хрустальная Аркада издавала едва слышную, гармоничную вибрацию, словно вторила самой песне Сердца Мира.

В тот день, когда работа была почти закончена, с верхних пределов мира, из Города-Желудка, пришла волна едкого хаоса – то, что жители называли «Горьким Приливом». Это было обыденное явление, стихия, с которой все умели справляться. Строители укрепляли свои структуры, смыкались, пережидая волну разрушительной энергии. Но для Каэлена это стало концом всего. Горький Прилив, слепой и безразличный, обрушился на его творение. Тончайшие мембраны помутнели, изящные шпили оплавились, а кристальные грани, отражавшие свет, покрылись уродливыми язвами. Песня Аркады оборвалась на высокой, жалобной ноте и умолкла навсегда.

Когда Прилив схлынул, жители Города Тысячи Врат, как и всегда, принялись восстанавливать поврежденное. Но Каэлен стоял неподвижно перед руинами своей мечты. Что-то внутри него оборвалось. Великий Зов, что всегда звучал в нем ясным и чистым приказом «Строй! Служи! Обновляйся!», внезапно стал далеким, неразборчивым эхом. На его место пришла оглушительная тишина, а в центре этой тишины зародился один-единственный, ядовитый вопрос: «Зачем?»

Зачем создавать красоту, если ее может уничтожить слепая стихия? Зачем отдавать всего себя общему делу, если твои труды – лишь песок, смываемый волной времени? Зачем жить, чтобы быть замененным, и помнить, чтобы быть забытым? Принципы Великого Завета, некогда казавшиеся незыблемыми, рассыпались в прах вместе с его Хрустальной Аркадой.

Его соседи пытались заговорить с ним. Они подходили, предлагали свою энергию, звали его присоединиться к восстановлению. Но Каэлен не отвечал. Его внутренняя песня, прежде яркая и сложная, сжалась до одной-единственной, монотонной, низкой ноты. Это была нота отрицания. Он больше не хотел строить. Он не хотел служить. Он не хотел умирать и уступать место новым поколениям. Он хотел лишь одного – *быть*. Просто существовать, вопреки всему. Сохранить себя, раз уж не смог сохранить свою мечту.

И тогда началось его преображение. Он перестал отдавать энергию вовне. Вместо того чтобы возводить новые стены вокруг, он начал укреплять свои собственные. Его мембрана, некогда тонкая и проницаемая, стала утолщаться, грубеть. Он начал поглощать ресурсы из Великой Реки не для созидания, а для накопления. Он рос. Не так, как растут здоровые Строители, готовясь к делению, а как растет камень, обрастая мхом. Он становился плотнее, массивнее, темнее. Его свет погас. Его соседи в ужасе отпрянули от него. Он стал чужим, хотя все еще пел песню «своего», пусть и искаженную до неузнаваемости.

В Цитадели Разума Мыслитель Кортекс, чье сознание было Великой Паутиной, натянутой над всем миром, ощутил это изменение как внезапную боль, укол ледяной иглы в теплом, живом теле. На его ментальной карте мира, где Город Тысячи Врат всегда сиял ровным, золотистым светом, вспыхнула крошечная черная точка. Это было не просто угасание жизни, не смерть, которая была естественной частью цикла. Это было нечто новое. Активное, упрямое небытие. Живая пустота. Кортекс увеличил фокус своего внимания и содрогнулся. Он увидел не просто клетку, отказавшуюся от своего долга. Он увидел рождение новой философии, воплощенной в живой плоти. Философии абсолютного эгоизма. «Оно не служит. Оно не создает. Оно лишь потребляет, чтобы существовать вечно», – пронеслось в его мысле-потоках. Он назвал это явление «Темным Семенем».

Тревожный импульс, несущий в себе этот образ, полетел по нитям Паутины к Стражам Света. Аргос, чей разум был отточен тысячами битв, принял сигнал. Он немедленно выслал патруль в указанный сектор. Закаленные в битвах воины прибыли в Город Тысячи Врат. Их обостренные чувства, натренированные во время Тихого Мора на поиск малейшего диссонанса, немедленно обнаружили аномалию. Они окружили раздувшееся, потемневшее тело Каэлена.

«Докладываю, – прозвучал ментальный голос командира патруля, обращенный к Аргосу. – Объект обнаружен. Он огромен и неактивен. Его жизненная песнь… странная. Она сведена к одному тону, но гармонически он не является чужеродным. Это песнь нашего мира, но лишенная цели, лишенная отдачи. Это… песнь глубокой скорби».

Аргос нахмурился в своем командном центре в глубине Костномозговых Долин. «Это угроза? Он нападает? Он производит токсины или чужеродные споры?»

«Отрицательно, командир. Он просто… существует. Он поглощает ресурсы сверх нормы, но не агрессивен. Строители вокруг него в смятении, их рабочий ритм нарушен, но прямой атаки нет. По нашим протоколам… он не является врагом. Он – свой. Сломленный, больной, но свой. Великий Запрет не позволяет нам действовать».

«Классифицировать как ‘локальную дегенерацию’. Установить наблюдение. Возвращайтесь», – с досадой приказал Аргос. Он чувствовал, что здесь что-то не так, что его отточенные инстинкты кричат об опасности, но его же собственные законы связывали ему руки. Стражи были созданы для борьбы с врагом. А как бороться с отчаянием?

В это же самое время через Город Тысячи Врат пролегал путь Курьера Алая. Его юность давно прошла, сменившись трезвой мудростью вечного странника. Он видел войну на Кожных Пределах, чувствовал ледяное прикосновение Тихого Мора и ощущал хищную энергию амбиций в Городе-Фильтре. Но то, что он почувствовал здесь, не походило ни на что из виденного ранее. Приближаясь к сектору, где застыл Каэлен, Алай ощутил не жар битвы и не холод смерти. Он ощутил, как сама жизнь вокруг этого места становится… тоньше. Словно невидимый насос выкачивал из потока Великой Реки не только питательные эссенции, но и саму волю к жизни, саму радость бытия. Строители рядом работали медленнее, их свет был тусклее, их песни звучали с нотками апатии. Каэлен был черной дырой, всасывающей не только материю, но и смысл.

Алай доставил свой груз Дыхания Жизни одному из уцелевших Строителей рядом с Темным Семенем. В момент обмена, вместе с отработанной эссенцией, он получил нечто большее – отпечаток памяти, историю о Хрустальной Аркаде, о Горьком Приливе и о великой мечте, обратившейся в великую пустоту. Теперь Алай нес в себе не просто тревожное знание, а целую легенду. Легенду о Каэлене Сломленном, о первом Строителе, который забыл свое предназначение и решил жить вечно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.