Элейн Димопулос
Необыкновенное спасение на Молочайном лугу

Афине, моему детенышу-девочке

Первое правило кроликов с Молочайного луга:

Истории имеют большое значение.

Все кролики на Молочайном лугу обучаются искусству рассказывать истории.

Нет, конечно, не все рассказанные нами истории обязательно должны быть о кроликах. Какие-то прорастают из реальной жизни, а какие-то – из красочных садов нашего воображения. Но в сердце любой истории должно лежать зерно истины.

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

Text copyright © 2023 by Elaine Dimopoulos

Illustrations copyright © 2023 by Doug Salati

All rights reserved, including the right of reproduction in whole or in part in any form.

Charlesbridge and colophon are registered trademarks of Charlesbridge Publishing, Inc.

© Шульга Е., перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2025

1

У нас на Молочайном лугу до сих пор только и разговоров что о необыкновенном спасении, и, если ты перестанешь вертеться, как непоседливый крольчонок, я расскажу тебе эту историю. Мама говорит, что хорошее начало – половина дела.

– Поймайте слушателя в силки! – так она говорит.

Это она, конечно, шутит – мы, кролики, вообще-то боимся силков, а я и подавно. Но интересный рассказ, пожалуй, и вправду похож на силки. Он впивается в твою шкурку, как острая серебряная проволока, и не отпускает до самого конца.

Я могла бы начать с того, как Винни провалилась в наш дом и сломала ногу, или с моей первой встречи с Лиром, когда я чуть не упала со шпалеры. Но начну ещё раньше, с Василька – и с его самого мерзкого поступка. Мне повезло, я тогда сидела в норе, занимаясь своими делами. И всё же я могу в мельчайших подробностях представить, как свершалось это злодеяние, зародившееся в его тёмном сердце.

Вот что тебе нужно знать о Васильке в первую очередь: он заправлял кормушкой на опрятно подстриженной лужайке рядом с нашим лугом. Так повелось с самого начала. Грозно хлопая крыльями, он отгонял братцев-синиц, если те смели подлететь к ней во время его трапезы.

– А ну кыш отсюда, пока я вам перья не повыщипывал! – рявкал он на воробьёв и других мелких птиц так, что крошки семечек фонтаном разлетались у него из клюва. Единственными, кто иногда осмеливался ему перечить, были дятлы, но этот задиристый здоровяк ни перед кем не робел. Даже белки разбегались по дубам, когда он бросался на них.

Василёк всегда умел приковывать к себе внимание. У меня самой мех цвета мокрой пшеницы, и мама была бы недовольна, услышь она мои слова, но, должна признаться, я всегда завидовала ярко-голубому оперению соек с чёрно-белыми пятнышками на крыльях. Да и не только я засматривалась на Василька: частенько, когда он прилетал к кормушке, в окне дома у лужайки появлялись два круглых личика. Человеческие детёныши, постоянно наполняющие кормушку семенами, стоит той опустеть, обожают за ним наблюдать.

Обидно, когда такое красивое создание оказывается чудовищем по своей натуре.

А самое возмутительное, что в тот день Василёк уже наелся досыта. Но вместо того, чтобы упорхнуть на дерево и, по обыкновению, приступить к гимнастическим упражнениям, он спрыгнул с кормушки и стал клевать землю вблизи стайки плачущих горлиц.

Бедные птички. Мама говорит, что умом они не вышли. Уж не знаю, так ли это, но характер у них мягкий. Они клюют семена, просыпавшиеся на землю, и не путаются ни у кого под ногами.

Василёк устремил свой черный глаз на одного из горликов и надвинулся на него. Тот проворно отскочил в сторону. Василёк снова прыгнул. Горлик снова отскочил. Во время их медленного танца Василёк ничего не предпринимал – только сверлил соперника взглядом и наступательно прыгал.

Наконец горлик не вытерпел.

– Что тебе от меня нужно?

Василёк склонил голову и вперил в птицу второй глаз.

– Имя?

– Серый.

– Вот смотрю я на тебя, Серый, и хочу познакомиться с тобой поближе. Мы на Молочайном лугу недостаточно дружелюбны, таково моё мнение.

Серый бросил взгляд на других горлиц, ожидая помощи от сородичей, но те в ответ только нервно дёрнулись. Он покачал головой и попытался склевать хотя бы несколько семян под бдительным взором Василька.

– Эх, гусь меня подери, – в конце концов вздохнул он и взмыл ввысь, словно брошенный в небо серый камень.

– Оставь их в покое, Василёк, – раздался голос сверху, высокий и звонки. Все птицы и белки задрали головы, чтобы посмотреть на кружащую в небе малиновку. Это была Матушка Перволёт.

– Что хочу, то и делаю, – огрызнулся Василёк.

– Да, и мы все от этого мучаемся. Может, мигрируешь уже и найдёшь себе жертв в новых стаях? – Малиновки питались червяками и жуками, поэтому им не приходилось терпеть издевательства Василька у кормушки. Возможно, это и придавало смелости Матушке Перволёт.

– За клювом своим следи, а не то пожалеешь, – предостерёг Василёк. – Таково моё мнение.

– Я тебя не боюсь. – Она описала дугу и улетела, скрывшись за крышей дома.

Василёк немного постоял молча. Должно быть, чувствовал, что все смотрят на него, ждут его реакции. Не знаю, что толкнуло его на дальнейшее – злоба ли, желание подкрепить свои слова делом или какая-то жуткая смесь того и другого.

Своё гнездо малиновки свили у самого дома, под фронтоном, где оно укромно примостилось на верхней перекладине деревянной шпалеры. Взлетев на шпалеру, Василёк уселся рядом с гнездом.

Каждый из нас слышал, с какой гордостью малиновки рассказывали о том, что высиживают целых четыре яйца этой весной.

Василёк схватил одно из яиц и вернулся с ним на землю. Слегка приоткрыв клюв, он принялся стучать по скорлупе, пока та не треснула. Мне не под силу описать, что случилось после, но там, прямо на лужайке в лучах утреннего солнца, пернатый злодей пировал.

2

– Прекратите дрожать. Птичьи разборки кроликов не касаются!

Мама вела урок в корневой комнате, когда в нору прискакала одна из моих тётушек и начала в красках пересказывать случившееся. Понадобилось время, чтобы угомонить нас с братьями и сёстрами. Но, даже перестав истерично подпрыгивать к потолку, я ещё долго не могла успокоиться. Мысли плутали в колючих зарослях моих страхов, острые шипы царапали, заставляя думать о самом плохом. «Что, если Василёк съест яйца всех птиц на Молочайном лугу? Что, если в округе не останется птиц, поедающих жуков и гусениц? Что, если те расплодятся и пожрут все растения? Что, если сам луг будет уничтожен?»

Мне не нравилась сосущая пустота в животе, которая появлялась всякий раз, когда я запаздывала на ужин. Что со мной станет, если мы останемся без еды?

Корневая комната в нашей норе – это большое помещение для семейных сборищ с земляным потолком в форме купола, по которому во все стороны разбегаются рельефные древесные корни. Не сходя с холмика, который она всегда занимала во время уроков, мама поднялась на задние лапы и строго воскликнула:

– Крольчата! А ну-ка, отставить панику! Да, Василёк поступил подло, но чего ещё вы от него ожидали?

Она напомнила нам, что птицы – существа низшего порядка. О чём вообще говорить, когда они несут яйца! Мама велела нам быть тише воды и ниже травы на лужайке во время кормлений и беспокоиться исключительно о сородичах.

Я не сдержалась.

– А если Василёк съест ещё одно яйцо? – дрожащим голоском пролепетала я. – А если он продолжит есть яйца? Неужели между птицами начнётся война? Чью сторону мы тогда примем? Нам придётся отсиживаться в норе? Как мы будем добывать пищу? Как…

– Не будет никакой войны! – Мой брат Кейл метнул в меня неодобрительный взгляд, который был мне хорошо знаком. – У малиновок осталось ещё три яйца. Дай маме закончить урок.

Кейл был самым старшим из нашего выводка – ему всегда удавалось всё, за что бы он ни брался, он всегда делал всё первым, а потом помогал нам… Но порой мне казалось, что он совсем не понимает меня и даже не пытается понять.

Моя сестра Люцерна легонько прижалась ко мне своим дрожащим тельцем.

– Теперь малиновки с Василька глаз не спустят, – пробормотала она. – Это хорошо.

«Но должны же они когда-то спать!» – чуть не вскричала я. Но сдержалась, почувствовав на себе пронизывающий взгляд Кейла, и только молча кивнула.

Мне нравилось, что Люцерна не смеялась, когда я рассказывала ей о своих страхах. Однажды, когда люди оставили садовые оросители на лужайке включёнными на всю ночь, я испугалась, что вода зальёт сад, а потом просочится на луг и затопит нашу нору, ведь она на самой границе с лужайкой.

– Это было бы ужасно, – согласилась Люцерна, сонно прижимаясь ко мне в нашем спальном гнёздышке. – Но если уж нам суждено утонуть, я бы предпочла это проспать. Спокойной ночи, Тыковка.

Как ты можешь догадаться, наш луг не затопило.

И да, меня зовут Тыковка!

Это бабушка Мята придумала называть членов нашего семейства в честь растений, которые любят есть кролики. Мою маму зовут Крапива. Моих сестёр – Лаванда, Мальва, Расторопша, Люцерна и Морковка, а братьев – Кейл, Цикорий, Латук и Клевер.

Ну, знаешь ли, мне твоё имя тоже кажется смешным!

В тот день в корневой комнате маме наконец удалось продолжить урок. Кажется, она рассказывала, как добиться живости в диалогах, но я не могла думать ни о чём другом, кроме как о разбитых яйцах, так что не могу сказать наверняка.

Безобразная выходка Василька не давала мне покоя и тогда, когда мы всем семейством выбрались из норы на ужин. Я искала его глазами, хоть мама и просила не высовываться. Я ничего не могла с собой поделать. Мне было страшно, но я хотела увидеть преступника. Однако в тот день Василёк не показывался нам на глаза.

Я посмотрела на гнездо малиновок. Одна птица сидела на оставшихся трёх яйцах, повернувшись к лужайке спиной. По перьям на её хвосте я не смогла определить, была это Матушка или Отец Перволёт.

Мы жевали траву на газоне, пара воробьёв безмятежно чирикала у кормушки. Белки рыскали по лужайке в поисках желудей.

Никто не решался заговорить с малиновкой.

В конце дня мы улеглись спать в спальном гнезде – в самом уютном местечке нашей норы! Пол и стены тут покрыты шерстью и повсюду разбросаны игрушки, веточки и красивые камешки, но мама не против. Мы с братьями и сёстрами спим здесь все вместе, одной большой, дружной оравой. Иногда малютка Морковка втягивает нас в свои проказы, но потом появляется мама и отчитывает нас по первое число. Но порой сон клонит наши ушки к земле, и мы засыпаем сразу – сразу после истории на ночь, разумеется. Мы рассказываем их друг другу по порядку, по одной за ночь.

В тот вечер подошла очередь Клевера быть рассказчиком. После суматошного дня мне хотелось отвлечься, но, видно, Клевер тоже не мог выбросить Василька из головы. Кейл утихомирил нас и велел ему начинать.

– Однажды Василёк вознамерился стать скульптором, – повёл рассказ Клевер. – Из веток и бечёвки он принялся возводить статую самому себе. В глубине своей мелочной душонки он неожиданно ощутил радость, создавая что-то новое там, где прежде ничего не было. Он часами корпел над своим творением. Но ветер помнил о преступлении Василька. Он подул, разнося дождевые капли, яростно ломая кусты и раскачивая стволы деревьев. Внезапно налетевшая стихия разбудила Василька. Он взмахнул крыльями, борясь с порывами ветра, пытаясь добраться до своей скульптуры. Он подоспел как раз вовремя: переплетённые ветки не выдержали и разлетелись во все стороны, с тихим стуком рассыпавшись по земле. Василёк горько заплакал и улетел прочь, подхваченный очередным порывом ветра.

Клевер закончил и прыснул со смеху.

– Плюс балл за драматизм, – пробормотала Лаванда. – Но мама упрекнула бы тебя за то, что ты изобразил Василька героем, а не злодеем. Мы ему сочувствуем, а правда в том, что он этого не заслуживает. Спокойной ночи.

Вокруг раздавалось мерное сопение моих сородичей, а я ещё долго лежала без сна, думая о безжалостном ветре, что истязает луг и лес, ломает ветви и вырывает с корнем деревья, пока мы, кролики, жмёмся по углам норы, моля, чтобы свирепая гроза утихла.

Любопытная деталь: спасение, о котором пойдёт речь, произошло ночью, отчасти похожей на ту, что описывал Клевер. Иногда так бывает, наши самые большие страхи становятся явью, но, столкнувшись с ними мордой к морде, мы понимаем, что боимся не того, что являлось нам в кошмарах, а чего-то совершенно иного.

3

Ну вот, теперь ты знаешь, каким негодяем был Василёк. Есть вопросы?

Что-что? Ну, ты же ходишь в школу и делаешь уроки, верно? Почему тебя так удивляет, что и кролики делают то же самое?

Рассказываю. Каждое утро после завтрака мы с братьями и сёстрами всей гурьбой спускаемся в корневую комнату. Земляной пол здесь плотно утоптан тремя поколениями скакавших по нему кроликов. Мы рассаживаемся в шахматном порядке и, пока не настаёт время прерваться на послеполуденный сон и ранний ужин, получаем образование.

Получение образования стало нашей семейной традицией. Занимается с нами в основном мама, а затеяла это всё бабушка Мята, давным-давно. Время от времени, когда её не клонит в сон, она и сейчас не прочь рассказать нам свою историю. Да и тебе будет полезно её услышать прежде, чем мы перейдём к нашему основному сюжету. Не бойся: в отличие от истории о яйце малиновки, у неё вполне счастливый конец.

Жила-была домашняя крольчиха по имени Бон-Бон. Днём она гуляла по человеческому дому, а ночью спала в клетке. Люди подобрали Бон-Бон, когда она была ещё крольчонком. Она помнит, что сначала ей было очень-очень холодно, а потом она проснулась в тепле, окружённая незнакомыми запахами. На неё смотрели люди с взволнованными лицами. Они поили её из пипетки. Иногда пытались к ней прикоснуться, но, когда она начинала дрожать, тут же отдёргивали руки.

На машине её отвезли к человеку, который лечил диких животных. По дороге самый маленький человек поднимал переноску с Бон-Бон к окну, чтобы она могла посмотреть на проносящиеся мимо дома и деревья. Доктор уколол её серебряной колючкой, а затем почему-то заговорил с людьми о её здоровье и лечении. В его логове были и другие раненые животные – от большинства из них веяло опасностью, а иные издавали такие звуки, от которых Бон-Бон становилось не по себе. Летучая мышь в клетке приоткрыла один глаз и улыбнулась ей, прежде чем снова погрузиться в сон.

Доктор сказал, что человеческие законы не позволяют держать таких кроликов, как Бон-Бон, в доме. Его голос не терпел возражений. Люди улыбнулись и пообещали выпустить её в лес. Вернувшись домой, они посадили её в клетку и закрыли в доме все двери, включая старую дверцу для собак. На всякий случай. А потом они дали ей имя.

Люди много говорили, а Бон-Бон всё слушала, навострив свои большие уши. Когда её расчёсывали, она узнавала об опасных клещах и блохах. Когда её кормили, запоминала названия растений, которые можно есть кроликам, таких как одуванчики и петрушка, и которые нельзя, как, например, ревень.

Но особенно внимательно Бон-Бон слушала, когда старшие люди рассказывали младшим истории. От них Бон-Бон узнала сказку о кролике, что сбежал из сада и потерял свою синюю курточку. И о кролике, который жил под терновым кустом и смог перехитрить лиса. И ещё одну, об игрушечном плюшевом кролике, которого так сильно любили, что он стал настоящим. Столько разных кроликов и столько разных приключений! Она слушала истории и о других животных: собаках, мышах, медведях, кошках – и даже о людях. По ночам она часто лежала без сна, воображая, как исчезают прутья её клетки, и оживают герои историй, приглашая её в свои удивительные миры.

Как-то раз она попробовала сама сочинить историю.

– Жила-была крольчиха в клетке – прошептала она в пустую комнату, жутко волнуясь. Она вспомнила, что любую историю оживляют подробности. – Её звали Бон-Бон. У неё были длинные уши. И белоснежный хвостик. – Но что дальше? Ведь большинство историй, которые рассказывали люди, вырастали из зерна какой-то истины. – Люди в доме заботились о ней, но ей хотелось знать, каково это – жить среди других кроликов. Ей было очень одиноко. – После этих слов Бон-Бон замолчала. Она нащупала зерно истины в своей истории, и это оказалось больно.

Внимательной крольчихе не потребовалось много времени, чтобы понять, как работает щеколда на её клетке.

Однажды вечером Бон-Бон попробовала открыть её зубами, и та сразу поддалась. Испугавшись, крольчиха задвинула её обратно и притихла, погрузившись в раздумья. На следующий день она выспалась, съела двойную порцию латука и напилась воды.

А ночью крольчиха сбежала. Осторожно спустившись по лестнице, просунула голову в дверцу для собак. «Быть может, теперь они наконец заведут пса», – подумала Бон-Бон. Она вышла в холодную ночь. Круглая, как плод лунника, мерцала луна. Прыгая по обочине дороги, крольчиха высматривала в темноте затаившихся хищников, о которых слышала от людей. Сов, змей, лис, барсуков. Она шла к своей цели: домику с аппетитной лужайкой в нескольких милях отсюда. Она приметила его из окна машины. Рядом с домом был луг с полевыми цветами, за лугом протекал небольшой ручеёк, а ещё дальше раскинулся дубовый лес, обступавший здешние земли.

Она прыгала всю ночь, мужественно преодолевая сонливость. Но никакое мужество не могло подготовить её к тому жуткому зрелищу, свидетельницей которого ей пришлось стать. Скажу только, что в истории была замешана стая тощих койотов, оглашавших округу пронзительным лаем. Сказки не врали: злодеи действительно существуют! Бон-Бон была смертельно напугана.

Нам, крольчатам, велено не выпытывать подробностей этой части истории, мол, те слишком чудовищны, чтобы облекать их в слова. Естественно, у меня перед глазами вставали самые страшные картины: «Может, койоты выскочили на неё из кустов? Преследовали какое-то животное? Поймали его?»

Но что бы ни случилось той ночью, Бон-Бон выжила. Она достигла луга к рассвету. Подкрепившись клевером, из последних сил вырыла себе норку и проспала несколько часов кряду.

Проснувшись, она решила, что вряд ли сможет начать новую жизнь под кличкой Бон-Бон, поэтому взяла себе новое имя – Мята. Между лугом и лужайкой у дома она нашла заброшенное логово сурка. Как правило, кролики нехотя пускают на свою территорию посторонних, но Мята мечтала об общении с себе подобными и видела множество преимуществ в семейной жизни. Потомство помогло ей разрыть логово в разветвлённую нору с множеством туннелей. Самки остались учить и воспитывать малышей. Самцы выросли и разбрелись, но никогда не забывали усвоенные здесь уроки.

Бабушка научила крольчат трём правилам, которым они теперь учат своих:

1. Истории имеют большое значение.

Интересные персонажи. Острый конфликт. Кульминация, от которой сердце в пятки уходит. Подробности, позволяющие понюхать, потрогать и попробовать на вкус. Бабушка Мята не забыла ни одной истории, услышанной в доме людей. Она называет их своим спасением. И теперь все кролики на Молочайном лугу обучаются искусству рассказывать истории.

Нет, конечно, не все наши истории обязательно должны быть о кроликах. Какие-то прорастают из реальной жизни, а какие-то – из красочных садов нашего воображения. Но в сердце любой истории должно лежать зерно истины.

Это и помогло бабушке Мяте понять, что ей пора выбираться из человеческого дома. Рассказывая истории, мы делимся тем, что кажется нам истиной, и приглашаем других поразмыслить над этим вместе с нами. Истории не только помогают приятно скоротать время, но и сближают.

А если история звучит неправдоподобно… Что ж, это верный знак, что нужно попробовать ещё раз, с самого начала.

Мы оттачиваем мастерство рассказчиков в корневой комнате, и по вечерам, когда сворачиваемся калачиками в нашем спальном гнезде, и когда идёт дождь, – при любом удобном случае.

Прямо сейчас я оттачиваю своё мастерство на тебе.

2. Кролики знают себе цену.

Теория бабушки Мяты заключается в том, что люди не стали бы сочинять столько историй о кроликах, если бы мы не занимали особого места в мире. Она привила нам мысль, что мы красивые млекопитающие с острыми чувствами – существа высшего порядка. И что мы должны относиться с уважением к себе и своему семейству.

Поэтому большую роль в нашей жизни играет уход за собой. Отчасти потому, что мы этого заслуживаем, но в первую очередь – потому, что это надёжный способ избавиться от клещей и других паразитов, которые могут нам навредить. Бабушка Мята помнит, как тщательно за ней ухаживали в доме людей. Её специальные инструменты – секрет нашего семейства. Рискуя жизнью, она сумела добыть из мусора, который выбрасывали люди, несколько старых гребней и сломанных щёток. Самое ценное, что у неё есть, – это металлический гребешок с золотой стрекозой над зубцами. Бабушка хранит его в умывальной комнате, но все мы знаем, что пользоваться им без крайней необходимости нельзя.

Раз в день каждый из нас берёт в зубы любой другой гребешок, и мы тщательно расчёсываем друг друга, как учила нас мама, уделяя особое внимание задним лапкам.

3. Берегите свою жизнь.

Ещё мы должны беречь себя и друг друга.

Бабушка Мята называет наш луг Молочайным, потому что вокруг нашей норы в изобилии растёт молочай, цветущий пушистыми цветами. Это название прижилось среди других животных, даже тех, кто живёт за пределами луга. Но они не знают всего.

Большинство животных не едят молочай, потому что его сок для них ядовит, исключение – гусеницы бабочек-монархов. Молочай в их организме делает их ядовитыми, поэтому птицы и другие животные их не едят.

Бабушка втолковала нам, что, раз у нас, кроликов, нет пищи, которая сделала бы нас неуязвимыми, мы всегда должны думать головой.

– Наш молочай – это наши мозги, – любит она повторять торжественным голосом. Я не знала, отличается ли кроличий мозг от мозга других существ, но бабушка верила, что, если мы будем вести себя разумно, у нас больше шансов выжить.

Бабушка обустроила наше жилище вблизи тех людей, которым больше нравится смотреть, как мы пощипываем травку на их газоне, а не ставить на нас ловушки из серебряной проволоки.

Вместе с мамой она учила нас не рисковать почём зря.

Держитесь друг дружки. Не высовывайтесь из норы после захода солнца. Не заходите слишком далеко в лес. Не пейте из ручья там, где вода течёт слишком быстро. Не общайтесь с другими существами без крайней необходимости. В присутствии людей говорите тише – мы понимаем их, но не хотим, чтобы они проявляли к нам интерес. Людям никогда нельзя доверять. В конце концов, они держат кроликов в качестве домашних животных.

– Используйте свой молочай, – говорила нам бабушка, – и останетесь живы.

А ещё все кролики нашего семейства должны уметь переходить дорогу перед домом. Бабушке Мяте довелось ездить на машине, и она знает, насколько они опасны для кроликов. Она считает, что, благодаря нашему превосходному слуху, мы должны без труда определять, когда машина находится слишком близко и переходить дорогу безопасно.

У меня вот, например, слух отличный, но я до последнего боялась это делать. Я всё тянула и тянула с экзаменом. Из-за моих колючих страхов я могла думать только о том, как плохо это может кончиться: что меня расплющит под колёсами автомобиля, как сосновую шишку, раздавит, как сочную зимнюю ягоду. Но, как видишь, я всё ещё здесь, жива и здорова.

Думаю, ты и так понимаешь, почему история о побеге бабушки Мяты из человеческого плена считается в нашей норе одной из самых захватывающих на свете. Раньше она была моей любимой – до тех пор, пока историей не стало наше с Люцерной приключение с бабушкиным гребешком с золотой стрекозой. Как же долго мне пришлось ждать, прежде чем я смогла её рассказать.

Как бы то ни было, однажды из-за этого гребешка – и злобного нрава Василька – безмятежный вечер на Молочайном лугу пошёл белке под хвост.

4

С того дня, как Василёк съел яйцо малиновки, прошла примерно неделя, а моя сестра Люцерна опять была наказана. За что – даже не имеет значения, она вечно попадала в какие-то неприятности.

У тебя, наверное, есть такие знакомые среди людей?

Люцерна вечно просыпает. Вечно теряет счёт времени. Вечно опаздывает на занятия. Вечно забывает выучить урок. Её лапки вечно в пыли и грязи. Рассказывая свои истории, она путается в словах и то и дело теряет мысль.

В тот день бабушка Мята пришла в корневую комнату послушать наши выступления. Воздух был тихим и тёплым. Думаю, мама была довольна, что ничего не отвлекало нас от учёбы жужжанием, щебетом или сладким дуновением.

Как обычно, она вызвала Люцерну последней. Кажется, в то утро сестра поведала нам историю о булыжнике, который волшебным образом превратился в кролика, но решил, что лучше уж было остаться булыжником. Мама не могла скрыть раздосадованного вздоха.

– Ты выступаешь перед полной комнатой кроликов, – напомнила она. – Почему мы должны сопереживать твоему герою?

– У тебя неповторимый слог, Люцерна, – сказала бабушка Мята и, смягчив свои слова ласковой улыбкой, добавила: – Но мне показалось, что на этот раз в твоей истории не было правды.

– Ладно. – Люцерна пожала плечами. – Просто камни вроде бы довольны тем, что они камни.

Бабушка усмехнулась:

– Продолжай упражняться.

Мама сказала, что ужинать Люцерна будет только после того, как доработает свою историю.

Провозившись с работой над ошибками, она опоздала на ужин. Мои братья и сёстры уже возвращались в нору, когда вышла Люцерна, и я осталась на лужайке составить ей компанию. Дождливые весенние дни остались позади, пришло тепло, и повсюду зацвёл пахучий белый клевер. К счастью, люди не срезали эту вкуснятину под корешок, когда косили траву.

Я поглощала любимое лакомство, когда заметила какое-то движение со стороны леса. Что-то дёргалось и металось из стороны в сторону – что-то живое, но не похожее ни на одно известное мне животное. В теле этого существа было что-то странное и неестественное. Я приподнялась на задних лапах, неподвижно, как статуя, застыла на лужайке и свистом подозвала Люцерну.

– Береги свою жизнь, – сказала я, – и возвращайся в нору.

Раздался призыв о помощи.

Голос звучал по-беличьи. Я заколебалась, но в следующее мгновение диковинное чудище стремглав пронеслось через луг и выскочило на лужайке прямо перед нами.

Я узнала двух белок, хотя их имена были мне незнакомы. Самец и самка, брат и сестра. Их хвосты слиплись. Когда оба бежали вперёд, у них ещё кое-как получалось, но, когда кто-то один начинал тянуть в другом направлении, второй сбивался с ног, а потом поднимался и тянул в противоположную сторону.

– Сосновая смола! – воскликнула самка. – Нам ни за что не распутаться! Прошу, помогите нам!

– Вам больно? – спросила Люцерна.

Самка попыталась высвободить свой хвост, но узел, казалось, только туже затянулся. Самец залился горючими слезами.

– Ужасно, ужасно больно, – ответила самка.

Мне стало их жалко, но белки не были норными животными. Мы не должны были им помогать. Я думала, как бы так осторожно посочуствовать им и побыстрее улизнуть в нору, пока несчастные создания не привлекли внимание проголодавшейся лисы или совы.

– А ваши родители не могут вас распутать? – спросила я из вежливости. – Или, может, кто-нибудь из ваших братьев или сестёр?

– Пусть возьмут одну из наших расчёсок!

Разозлившись на Люцерну за такую беспечность, я чуть не накричала на неё, но вовремя прикусила язык.

– Не думаю, что…

– Что такое расчёска? – спросила белка.

– Сейчас принесу! – Люцерна шмыгнула в нору.

Мы с белками переглянулись. Самец перестал реветь и теперь только тихо хныкал.

– Меня зовут Инка, – сказала самка после минутного молчания. – А его – Твен.

– Э-э… А меня – Тыковка. – Я посмотрела в небо. – Может быть, спрячемся?

Мы нырнули под куст остролиста. Белки не переставали дёргаться и рыть когтями землю. Мама рассказывала нам о грызунах, а также о чуме и инфекциях, но я старалась не думать об этом. Наконец Люцерна выбежала из норы, держа что-то в зубах.

Кто бы мог подумать! Это был стрекозиный гребень бабушки Мяты.

– Ты что, с ума сошла? – прошипела я, когда она присоединилась к нам.

– У неффо шамые оштрые жубья, – ответила она, криво ухмыляясь.

– Ладно. Тогда дай мне. – Я выхватила у неё гребешок. Парикмахер из Люцерны был такой же никудышный, как и рассказчик.

Пока белки стонали от боли, я принялась распутывать слипшуюся шерсть, прохаживаясь по ней зубьями расчёски. Смола была липкой, и я выдирала больше шерсти, чем распутывала, но мало-помалу хвосты отделялись друг от друга. Большой ком смолы был похож на янтарный камешек, я принялась орудовать зубцами по обе стороны от него. Наконец волоски беличьей шерсти поддались, и камешек отделился. Сначала белки не могли пошевелиться из-за боли. Их мордочки исказили страдальческие гримасы, а глаза были плотно зажмурены. Люцерна запрыгала взад-вперёд, гладя их лапки.

Но когда они наконец открыли глаза и замахали освобождёнными хвостиками, я была довольна собой. Мордочка Инки расплылась в улыбке.

– Мы свободны, свободны, свободны! – восклицала она. – У тебя получилось!

Почувствовав свободу, Твен принялся носиться по лужайке, взбираясь на стволы деревьев и вовсю размахивая своим немного полысевшим хвостом.

Запыхавшись, он вернулся под куст остролиста и, к нашему с Люцерной изумлению, расцеловал нас в щёки. Прикосновение существа другого вида оказалось приятным и лишь самую малость пугающим. Но этот бельчонок был очень милым созданием.

– Хороша вещица, таково моё мнение.

Этот голос я бы узнала из тысячи. Люцерна замерла. Белки бросились наутёк, будто ужаленные осами.

Василёк приземлился у куста остролиста и сложил крылья.

– Два кролика, две белки и стрекоза – вот так компания. А меня почему не пригласили?

Никогда раньше я не видела Василька так близко. Его глаза походили на волчью ягоду. Клюв – на острый шип. Оперение было такого насыщенного, неестественного оттенка, что он казался вымышленным персонажем из бабушкиных историй.

Он стоял перед нашей норой, загораживая вход. Я не знала, что он сделает, если мы попытаемся обогнуть его. Меня никогда раньше не клевали. Вот поэтому мама и бабушка советовали нам использовать наш молочай, быть тише воды, ниже травы и не соваться в дела других животных.

– Мы как раз собирались домой, Василёк, – сказала я, надеясь, что мой голос не дрожит слишком сильно.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Это что же, кролики прячут у себя сокровища? А ну, дай сюда.

Бабушкин гребешок лежал на траве у моих лап. Мы с Люцерной переглянулись. Я не знала, что хуже: быть заклёванной или позволить Васильку украсть гребешок. Ведь как бы я ни приукрасила свой рассказ, мама непременно наказала бы меня вместе с моей нерадивой сестрой.

– Извини, но это принадлежит нашей бабушке, – храбро заявила Люцерна. – Нам нельзя отдавать его в чужие лапы.

– Значит, с белками делиться можно, а со мной нельзя, – гаркнул Василёк. – Несправедливо получается, таково моё мнение! – Юрко, как змея, он метнулся к гребню, зажал его клювом, расправил крылья и взлетел на шпалеру. Он был рядом с гнездом малиновок, и меня бросило в дрожь, когда я вспомнила об их яйце.

Не удостоив гнездо вниманием, Василёк раскрыл клюв, и гребешок упал на одну из деревянных реек. Гребешок качнулся и замер, мерцая в лучах заходящего солнца.

– Посмотрим, как теперь ваша бабушка станет чесать свою красивую шёрстку. – Он запрокинул голову и гортанно рассмеялся, а после вспорхнул со шпалеры и скрылся в кронах деревьев.

5

Я постараюсь рассказать продолжение этой истории так, чтобы ты не подумала, будто я хвастаюсь. Ты, наверное, переживаешь, что мы с Люцерной потеряли гребешок раз и навсегда. Или думаешь, что если он к нам и вернулся, то по воле случая: может, порыв ветра сдул со шпалеры, а может, Матушка или Отец Перволёт смахнули его на землю своими крыльями.

Но представь себе: это я, Тыковка, в одиночку провернула опасную операцию по вызволению гребешка из решетчатого плена!

Ты спрашиваешь, как это я набралась смелости? Ну, слушай. Она родилась из моего праведного негодования. Можешь даже не спрашивать у взрослых, что это значит, я сама сейчас всё тебе объясню. Выражение «праведное негодование» означает то особое негодование, которое ты испытываешь, когда точно знаешь, что правда на твоей стороне, а кто-то другой поступает плохо. Я даже не подозревала, что умею праведно негодовать, пока Василёк не выронил бабушкин гребешок из своего гадкого клюва и меня не начала жечь одна-единственная мысль: Васильку не должна сойти с крыльев очередная подлость.

Знаешь ли ты, что кролики умеют лазить по оградам? Да, мы, конечно, не белки, но способны на это, особенно в детстве. Если не веришь мне на слово, попробуй обнести кусты ежевики в вашем саду обычной проволочной сеткой. А я посмотрю.

– Люцерна, – скомандовала я, – немедленно возвращайся в нору. Если кто-то заметит, что меня нет, скажи: я поскакала в гости к кузенам. А я пока верну гребешок.

– Ты? – Люцерна вскинула голову. – Но это же так высоко!

– Я постараюсь управиться быстро, ты только прикрой меня.

Люцерна открыла было рот, словно собираясь со мной спорить, но тут же его захлопнула.

– Я в тебя верю, – только и сказала она. – Увидимся дома.

Кивнув мне на прощание, она скрылась в глубине норы.

Теперь ты понимаешь, почему я так люблю эту ходячую катастрофу?

Праведное негодование привело меня прямиком к решетчатой шпалере. Я прыгнула, и мои задние лапки оказались на её нижней рейке, а передние – на следующей. Я прыгнула ещё раз, ловко переместившись на рейку повыше. А потом ещё раз.

На третьей рейке негодование меня покинуло.

Как только я осознала, что творю, колючие веточки в моей голове начали расползаться во все стороны и закручиваться в шипастые вопросительные знаки.

«Что, если снова прилетит Василёк и клюнет меня в открытую спину? Что, если я соскользну, рухну на землю и переломаю себе все косточки? Что, если сова решит полакомиться мною?»

Какой же наивной я была, когда решила, что у меня хватит смелости довести до конца такое рискованное дело!

«Я сделала три прыжка и вернулась обратно» грозило стать худшей историей, когда-либо рассказанной в стенах нашей норы, но это была моя история и моя правда. Я уже готовилась прыгать вниз, когда меня окликнул незнакомый голос.

– Я тебя слышу, шпалерный шпион! Ответь мне: друг ты или враг?

Я вскинула голову. Тоненький, едва различимый голосок раздавался откуда-то сверху. Он звучал приглушённо, словно доносился из-под вороха одуванчикового пуха.

– Кто там? – спросила я. Надо мной было только гнездо малиновок.

– Я – тот, кто страстно алчет дружбы, но трусливо трепещет при мысли о хищниках.

Я окончательно перестала что-либо понимать.

– Никакой я не хищник, если только ты не банан.

– Вот так удача! Я вовсе не банан. Лир Нелёт, к твоим услугам.

Нелёт? Это что-то наподобие Перволётов?

– Так ты малиновка? А ты, случайно, не мог бы сбросить мне вон тот золотой гребешок?

– Увы, мой неизвестный бананолюбивый друг, я не могу покинуть своего гнезда. Придётся тебе продолжить восхождение.

– Я кролик, – сказала я. – Боюсь, у меня ничего не получится.

– О нет, всё непременно получится! Мне уже не терпится увидеть тебя воочию! На какой ты высоте?

– На третьей рейке.

– И чем выше ты поднимаешься, тем дальше друг от друга они расставлены?

– Нет.

– Может, верхние рейки сплошь покрыты колючими иголками? Или опутаны коварными лианами? Или обмазаны липкой смолой?

– Нет. Все они одинаковые, до самого верха.

– Так за чем же дело стало? Если ты преодолела три одинаковые рейки, значит, сможешь преодолеть и все остальные!

В его словах был смысл. Я собралась с духом.

«Ни о чём не думай», – велела я себе и перескочила на следующую рейку. Оттуда я продолжила карабкаться наверх. Я старалась не смотреть вниз. Двигаться уверенно и без суеты. Однако я дрожала как осиновый лист.

А голос всё это время негромко меня подбадривал:

– Осталось всего ничего! Не сдавайся! Ты просто молодчина!

Наконец, зацепившись коготочками за верхнюю перекладину, я втащила свою тушку на раму шпалеры. Вышло, честно говоря, довольно неуклюже. Я отдышалась. Бабушкин гребешок лежал прямо передо мной.

У меня получилось.

– Приветствую тебя, друг! Ты была бесподобна! Настоящая героиня! А ещё ты крупнее, чем я думал. Если ты вдруг голодна, смею напомнить, что я не банан.

В гнезде, сплетённом из веток и пуха, крепко спали два взъерошенных птенца малиновки. Третий взъерошенный птенец малиновки бодрствовал и смотрел прямо на меня. У него была серовато-коричневая в крапинку спинка, а глазки-бусинки ярко блестели.

– Лир, верно? Вовсе я не героиня, – выпалила я, всё ещё тяжело дыша, – и я бы никогда в жизни не съела птицу.

– Обнадёживающее открытие. Могу я поинтересоваться, как тебя зовут?

Сейчас это прозвучит глупо, но тогда я не сразу решилась ответить. Я была уже по горло сыта общением с посторонними животными. Даже простая беседа с этим птенцом казалась мне очередным предательством – и бабушкиных ценностей, и всего нашего семейства. Но именно поддержка Лира помогла мне сохранить ясность ума и не сдаться на полпути, когда колючие заросли страхов почти опутали мои мысли. Я не хотела ему грубить.

– Меня зовут Тыковка. Приятно познакомиться.

– Взаимно. И что же привело тебя на вершину нашей шпалеры, Тыковка?

Я вздохнула и поведала ему историю о двух белках со спутанными хвостами, о том, как Люцерна принесла из дома наш самый ценный гребешок, чтобы их разъединить, и о том, как прилетел Василёк и украл его.

Лир слушал, положив клюв на край гнезда.

– Я недолго живу на свете, – проговорил он, когда я закончила, – но это была самая удивительная история, что я когда-либо слышал! Я будто видел всё своими глазами.

Его слова меня так обрадовали, что я не сразу нашлась, что ответить. Я поняла, что впервые рассказываю историю не кролику, а существу другого вида.

– Все кролики Молочайного луга хорошие рассказчики, – сказала я наконец. – Мы серьёзно относимся к своему делу.

– Уверен, ты одна из лучших.

Этого я не могла знать наверняка. Правда, бабушка Мята нередко осыпала меня похвалами, когда присоединялась к нам в корневой комнате. Да и мама на уроках часто вызывала меня первой. Занятно, что большинство вещей в жизни нагоняет на меня страх, но делиться историями для меня всегда в радость. Возможно, потому что так я увлекаюсь, что забываю переживать за реакцию слушателей. Когда персонажи начинают хозяйничать у меня в голове и я нахожу правильные слова, которые вдыхают в них жизнь так, что моя выдумка начинает казаться правдой… Я люблю это больше всего на свете.

– Я не знала, что вы уже вылупились, – решила я сменить тему.

– Мама и папа почти никому не рассказывали. Дело в том, что голубая сойка, похитившая твой гребень, присвоила и наше яйцо. Вот родители и стараются нас обезопасить. Меня, мою сестру Пушинку, – он указал клювом на одного из спящих птенцов, а затем на другого, – и моего брата Зобика.

Я кивнула.

– Весь луг знает о поступке Василька. Тебе, должно быть, ужасно грустно.

Лир качнул головой из стороны в сторону.

– И да и нет. Я ведь не знал птенца, который мог бы вылупиться из того яйца. Моя мама говорит, что грустные и печальные вещи происходят на Молочайном лугу, как и везде на свете.

– Но Василёк – гроза нашего луга.

– Он один против целого луга, где полно разных существ? Мы ведь можем дать ему отпор.

Я с сомнением взглянула на Лира.

– Вот выпорхнешь из гнезда и своими глазами всё увидишь.

– Как раз хотел спросить! – расчирикался он. – Ты придёшь посмотреть на мой первый полёт, отважная Тыковка? Родители говорят, что дня через три-четыре мы уже будем готовы. Я так надеюсь стать Лиром Перволётом! Второлёт меня тоже устроит… Лишь бы не Третьелёт! Какая мука – оставаться в гнезде дольше всех, ты согласна? Второлёты и перволёты строят семьи друг с другом, а третьелёты маются в поисках себе подобных. Я постараюсь во что бы то ни стало избежать этой участи… Хотя, если удача окажется на моей стороне, я не обрадуюсь, ведь это бремя ляжет на брата или сестру…

– Вы получаете имена в зависимости от того, в каком порядке вылетаете из гнезда?

– О да. Жду не дождусь этого момента. Полёт – это свобода. Поиск пищи, купание в воздушных потоках, долгожданное знакомство с остальными луговыми обитателями. И, подумать только, я уже нашёл первого друга!

Не стоило труда догадаться, что он говорил обо мне. Я улыбнулась. Скоро он узнает, что на Молочайном лугу все животные предпочитают держаться своих. И всё же не скрою: мне бы хотелось увидеть его первый полёт. Особенно теперь, когда он расписал его в таких красках.

– Если ты полетишь на рассвете или на закате, я увижу тебя, пока буду щипать травку, – сказала я. – И, к разговору о полётах, мне пора идти. Жаль, что я не могу вспорхнуть и улететь с этой шпалеры. Спускаться с гребешком в зубах будет ещё труднее, чем подниматься.

– Зачем в зубах? Просто сбрось его вниз, а потом спускайся сама.

Птенец был ещё совсем юным, но уже таким сообразительным. Я сбросила гребешок на лужайку, и тот с лёгким стуком упал на землю.

– Удачного тебе полёта, Лир.

– До встречи, отважная Тыковка!

Я хотела сказать ему, что я совсем не отважная. Колючие страхи, опутывающие мои мысли, превратили меня в одного из самых, если не самого трусливого кролика в нашем семействе. Но мне всё же льстила эта незаслуженная похвала.

Ну вот! Я уже начала говорить как он.

Спускаться по шпалере оказалось ужасно неудобно, и я не хочу подробно на этом останавливаться. Да и «спускаться» – это слишком громко сказано, я просто покатилась кубарем вниз. Но удачно приземлилась на мягкое место и, к счастью, не сломала ни единой косточки.

– Ты не ушиблась, не поцарапалась и не разбилась? – тихо поинтересовался Лир, когда я шлёпнулась на лужайку.

– Я цела!

– С нетерпением жду твоих новых историй, мой бесстрашный друг!

Я взяла гребешок в зубы и, ликуя, попрыгала домой.

6

Мама, бабушка и Люцерна встретили меня у входа.

Обычно в это время ночи жизнь в норе кипела: мои братья и сёстры всей гурьбой катались по полу и гонялись друг за другом как угорелые, пока не наступало время ложиться спать. Сегодня здесь стояла мёртвая тишина. Все как сквозь землю провалились – и только трое кроликов смотрели на меня с мрачными выражениями на мордочках. Я представила, как остальные члены моей семьи, спрятавшись в туннелях, напряжённо прислушиваются, стараясь уловить каждое слово.

Я положила гребешок на землю, надеясь, что это хоть как-то спасёт меня.

– Твой гребешок, бабушка. Я вернула его!

Я смутно представляла, как у бабушки Мяты дела со зрением. Я точно знала, что она не ослепла, но, по её собственным словам, годы притупили её кроличью зоркость. Вероятно, поэтому, когда она хотела наградить нас строгим взглядом, у неё это почти никогда не получалось, её взгляд блуждал по нашим мордочкам. И порой от этого становилось не по себе.

Она опустила на гребешок поражённую артритом лапу.

– Ни одна вещь не стоит твоей жизни, внучка.

– Знаю, – сказала я, – но я же не пострадала.

– Тебе повезло, – вмешалась мама. – И Люцерне тоже. Просто чудо, что вы не угодили в лапы к ястребу. Вам следовало вернуться в нору, как только вы увидели белок.

Моя сестра уставилась на собственные лапы. Эх, а я ведь просила прикрыть меня! Мама с бабушкой, наверное, и моргнуть не успели, а она уже вывалила всё как на духу.

– Наш молочай – это наши мозги. Помнишь, крольчонок? – спросила бабушка Мята.

Я помнила. Но меня всё ещё распирало от гордости, ведь я покорила шпалеру.

– Сегодня я сделала то, на что не считала себя способной…

– И мы ни слова не хотим об этом слышать, – перебила меня мама.

– Будь с ней мягче, Крапива, – осадила её бабушка Мята. – Тыковка, не стоит сейчас будоражить умы собратьев рассказами о своём приключении. Иные истории нельзя облечь в слова из-за ужасов, которыми они наполнены.

Мои мысли сразу же обратились к загадочному происшествию с койотами, случившемуся во время бабушкиного путешествия к Молочайному лугу.

– Истории, поощряющие непослушание, не менее опасны, – продолжила она. – Я пытаюсь заботиться о безопасности нашего семейства, а не сеять мятежные идеи в неокрепших кроличьих умах. Сейчас вы с Люцерной отправитесь спать и будете помалкивать о сегодняшних событиях, как бы настойчиво ваши братья и сёстры ни выпытывали подробности. Это понятно?

Я спасла шкурки двух белок. Я проявила чудеса физической выдержки. Я встретила птенца малиновки, который изъяснялся как старинный поэт. Я не поджала хвост в ответ на выходку Василька. Я была храброй.

И я ни с кем не могла этим поделиться.

Возможно, во мне тогда говорили остатки моего праведного негодования, но то, что бабушка могла решать, чья правда достойна стать историей, а чья – нет, показалось мне чудовищной несправедливостью. Я понимала, что так она оберегает нас, но неужели это можно было сделать только ценой моего молчания? Чем могла навредить правда?

– Если ты расскажешь эту историю, – предупредила мама, – я запрещу тебе выступать самой и слушать чужие выступления в корневой комнате.

Мама знала на что надавить. Колючие заросли заполонили мой разум, воображение рисовало картину, где я больше не участвую в семейной традиции. Это было страшнее фантазий, в которых затапливало нашу нору, а луг объедали жуки. У меня в голове не укладывалось, что я перестану ходить на уроки и не буду больше слушать чудесные истории. И сама не расскажу ни одной.

– Понятно, – отозвалась я.

– Понятно, – прошелестела Люцерна.

– И ещё кое-что, – подала голос бабушка. – Вы обе отстраняетесь от предстоящего экзамена по правилам дорожного движения.

Мама нахмурилась.

– Но…

– Они слишком переволновались. Им нужно время восстановиться, чтобы их сердечки и мускулы снова окрепли. Думаю, ты не станешь со мной спорить.

Мы с Люцерной быстро переглянулись. Не знаю, что было у неё на уме, но лично я выдохнула с облегчением, узнав, что мне не придётся переходить дорогу на экзамене, который мама собиралась провести через пару дней. Интересно, догадывалась ли бабушка, как сильно я этого боялась? Может, она решила надо мной сжалиться? Всё-таки я вернула её любимый гребешок.

– Хорошо, – согласилась мама. – А теперь обе идите спать. Знайте, что я очень недовольна вашим поведением и впредь ожидаю от вас лучшего.

– Прости, – прошептала Люцерна, когда мы засеменили к нашему гнёздышку для сна. – Маме хватило одного взгляда на меня, чтобы понять: что-то случилось. Если тебя это утешит, то моя история вышла довольно сумбурной.

– Жаль, мне нельзя рассказать тебе, что произошло после твоего ухода.

– Жаль, мне нельзя это услышать.

В гнёздышке наши братья и сёстры набросились на нас со всех сторон, кусая за уши и лупя по хвостам в попытках вытянуть из нас историю. Но ни я, ни Люцерна не сказали ни слова. В конце концов Кейл велел всем оставить нас в покое. Вскоре даже малютке Морковке надоело скакать по моей спине, пискляво приговаривая:

– Ты и правда залезла на шпалеру? Так Люцерна сказала маме! Вроде бы… Или она сказала, что тебя угостили эклером? Или что ты ударилась о полено? Рассказывай, Тыковка, рассказывай!

Постепенно и она успокоилась.

Мы с Люцерной свернулись калачиком в углу. У сестры был несчастный вид, и я ободряюще улыбнулась ей. В моей голове всё ещё звенел тонкий голосок Лира, называвшего меня своим «бесстрашным другом», и я абсолютно ни о чём не жалела.

* * *

На следующий день я щипала травку на лужайке, изредка поглядывая на гнездо малиновок. Птенцов не было ни видно, ни слышно, а я боялась, что навлеку на себя неприятности, если окликну Лира. Мне просто достаточно было знать, что он там. Впервые в жизни у меня появился секрет. Потаённый, сокровенный секрет, как сказал бы он сам.

Ещё через день мои братья Латук и Клевер, сёстры Мальва и Расторопша стояли с мамой на обочине дороги. Кейл, который сдал экзамен первым, ждал их на противоположной стороне. Остальные кролики наблюдали за происходящим с лужайки.

День клонился к вечеру, наши тени становились длиннее. Я уже успела проголодаться. Мы рассредоточились – на кроликов в группе легче охотиться, а стройно марширующая шеренга привлекла бы внимание людей. Представляешь такую картину?

Не успела я взять в рот травинку, как мимо пронёсся автомобиль – белый и блестящий, он рычал как настоящий хищник.

Аппетита как не бывало. Желудок свело судорогой, а ведь я даже не должна была сдавать сегодня экзамен.

Потом мимо нас прошёл человек с собакой на поводке, и все кролики бросились в укрытие. Дома вдоль длинной дороги, проходящей рядом с Молочайным лугом, стояли довольно далеко друг от друга. Однако безоблачная погода и солнце выманили людей на улицу, и те прогуливались вдоль обочины, многие с собаками на поводках. Если бы такой зверь удумал погнаться за кем-то из членов моей семьи, он вполне мог бы вырвать поводок из рук своего человека. Поэтому от прохожих приходилось прятаться.

Мы с Цикорием притаились в кустах на краю луга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.