Владимир Панов
Светлейшая

Книга вторая

Время проклинать

Глава 1 Наш час еще придет

Адмиралу Франсиско де Ривере нравился Неаполь. Было в этом городе что-то непонятно-притягательное, что-то сладкое до приторности, растворившееся в густом смолистом воздухе и бирюзовых водах моря. Вроде бы ничем он не должен был отличаться от десятков таких же южных итальянских городов, кроме размеров, конечно, но отличался. И его столичный статус был здесь ни при чем. Не он создавал эту терпкую атмосферу, привлекавшую его. Город, полный жизни – такое странное определение Ривера вывел для себя, прекрасно понимая всю его нелепость. Как будто в других городах нет жизни…

Может быть, дело было в той высокой горе, что виднелась на юге и когда-то погубила окрестные города. Или в дышащих Флегрейских полях, приносящих иногда в город особый запах гари, смешанный с сосновым запахом пиний… Или в знаменитом заливе… Нет, все это тоже ни при чем. В любом городе главное люди. А Неаполь был первым итальянским городом, который он увидел. После чопорных испанских площадей и улиц, после холодных и деловитых нидерландских кварталов Неаполь его встретил простотой и бесшабашной непосредственностью, говорливым потоком, бурлящими эмоциями и страстями, которые поначалу занимали, тревожили и удивляли его, даже раздражали порой, пока он не понял, что за всеми ими не скрывается решительно ничего. За бесконечными воззваниями к Святому Януарию не стояло ни капли веры, за изощренными проклятиями не кипела ненависть, а сладкоголосые вечерние серенады редко вдохновлялись любовью. Даже за хитростью не всегда была корысть, а за вендеттой – расплата.

Может, поэтому город и очаровывал. Именно своей легкостью, словно жители его решили, что жизнь и так непростая штука, и усложнять ее не нужно, а нужно жить, как можно меньше думая о проблемах и заботах, и наслаждаться доступными человеку радостями. Сам Ривера не мог разделить до конца беззаботность этого города и насладиться ею в полной мере. Слишком много в нем было Испании, слишком велико было чувство долга, предназначения, слишком значимой частью жизни было желание ставить цели и добиваться их; он был человеком, живущим по правилам, даже в кабацкой драке не дающим забывать о том, кто он есть такой. Но жить среди людей, для которых порядок и правила были не более чем пустой условностью и которых эти условности не могли лишить ни жизнелюбия, ни собственных представлений о жизни, ему было комфортно…

Громада Кастель-Нуово с его башнями, покрытыми черным туфом, осталась позади. Сразу за дворцом вице-короля начинались расчерченные как по линейке, уходящие вверх Испанские кварталы, полные казарм, борделей и кабаков. А прямо напротив расположилась внушительных размеров стройка – возводился большой королевский дворец, способный достойно принять монарха Испанской империи, раскинувшейся меж морей и океанов… Империи, в которой, по словам льстецов, никогда не заходило солнце.

Ничего хорошего от визита к герцогу Осуне Ривера не ожидал. Самому ему похвастаться было нечем, а оправдываться он не умел. Поэтому Ривера ожидал упреков, вполне заслуженных, в лучшем случае молчаливого недовольства. О своей адмиральской карьере он старался не думать, хотя отогнать мысли о том, что командовать флотом он теперь не будет, было непросто. Ну уж пару-то кораблей под его началом все-равно оставят…

…Педро Тельес-Хирон и Веласко, герцог Осуна, несмотря на свой невысокий рост, был роскошен и исполнен величия, как всегда. Настоящий испанский гранд во всей красе: черные, как смоль, короткие волосы, загнутые к верху пышные усы, аккуратная бородка и тяжелый уверенный взгляд вельможи, видевшего в своей жизни не так уж и много людей, превосходящих его по статусу и положению.

Великий Осуна или Педро Великий, как называли вице-короля жаждущие его расположения придворные, был и правда человеком незаурядным. Чем бы он не занимался в своей жизни, всегда он вкладывал в дело невероятную энергию, личную храбрость, принципиальность, справедливость, как ее понимал он, и честность, как ее понимали в то время.

Эти его качества, которых, несмотря на все их достоинства, было у него, пожалуй, слишком много, проявлялись у герцога Осуны и в многочисленных сражениях, и в еще более многочисленных любовных похождениях, и в непростом деле государственного управления. В общении с людьми он отличался великодушием, но иногда мог буквально взрываться в гневе; в Нидерландах он не прятался от пуль, идя в атаку в первых рядах с обычными солдатами; на протяжении многих лет самое меньшее два часа в день уделял чтению; к своим многочисленным бастардам был привязан и любил их, как и законных детей, а при отправлении правосудия находил подчас необычные формы для торжества справедливости.

Ривера уже давно был в Неаполе и знал многочисленные рассказы о том, как скоро и сурово правосудие вице-короля. Особенно это касалось преступлений против детей и духовных лиц. И преступлений самих духовных лиц – тоже. Но жестокость и суровость приговоров нравилась его подданным: в стране, где справедливость определялась исключительно толщиной кошелька, наконец-то увидели неподкупное правосудие. И пусть оно порой было чудным, зато никогда – корыстным.

К тому же и милосердие было не чуждо Осуне. Рассказывали, что однажды, инспектируя тюрьмы, герцог обнаружил человека, который отбывал наказание уже два с половиной десятка лет. Осуна распорядился немедленно отпустить его, даже не интересуясь, в чем его преступление. «В чем бы оно ни было, – сказал вице-король, – столь долгих страданий достаточно, чтобы искупить любой грех».

Лично Ривере нравился другой забавный случай, который ему рассказали об Осуне. Однажды герцогу показалось, что в Неаполе слишком много калек, просящих подаяние. Тогда он пошел по улицам города, которые были буквально наводнены калеками и убогими, жалобно прильнувшими к стенам. За ним шли слуги и разбрасывали золотые и серебряные монеты. Видимо, монеты оказывали на калек очень мощный оздоровительный эффект, потому что те исцелялись от своих увечий и недугов буквально на глазах и бросались подбирать монеты, теряя костыли и вновь чувствуя силы в увядших ногах и руках. Они слишком поздно замечали, что вслед за слугами, раздающими деньги, шла рота одной из терций, которая собирала излечившихся. Так на улицах Неаполя исчезли калеки-попрошайки, а в войсках короля Испании появилось много новых рекрутов.

Человек с таким чувством юмора и справедливости ожидал сейчас его, Риверу, в Зале приемов. Рядом с вице-королем стоял Кеведо. Похоже, они уже переговорили об основном и теперь ждали только Риверу, разговаривая о пустяках. Ну что ж, вот он и явился. Терзайте, ваше светлость…

– А… Вот и наш адмирал, – произнес Осуна без всяких признаков неприязни. Впрочем, он, как опытный царедворец, всегда умел скрывать свои истинные чувства, и если не хотел показать, что у него на душе на самом деле, то и не показывал.

– Я явился по вашему приказанию, ваша светлость, лишь только организовал работы по приведению вверенного мне флота в порядок, – отрапортовал Ривера как можно казеннее и выжидательно застыл.

– Я получил ваш отчет, адмирал, – сказал Осуна снова без всякой суровости, – но желал бы услышать ваши слова.

– Ваша светлость, у Рагузы мы попали в полный штиль. Потом подтянулись венецианцы, их привезли гребные суда. Свои галеры с десантом я спрятал за островами и в бой не вводил. Когда ветер дал возможность двигаться, я атаковал строй противника…

– Как вы его оцениваете?

– Противника? У него было преимущество в кораблях и пушках, но силы его были слишком разнородны. Венецианцы так и не смогли скоординировать действия галеонов, галер и галеасов. Голландские и английские корабли в бой не вступили, а галеасы продемонстрировали полную беспомощность против больших галеонов. Если бы не самоубийственная атака их галер… Мы зажали меж двух огней шесть венецианских галеонов, начали превращать их в решето и уже готовились к абордажу, но венецианским галерам удалось сломать наш строй. После я принял решение вернуться к галерам де Лейвы, но ветер быстро усиливался… В конце концов сирокко начал сносить нас на запад. Венецианцы отправили свои галеры к островам, но остальной флот преследовал нас некоторое время. Три дня назад я получил информацию, что их снесло к Манфредонии. Потом они ушли на восток.

– Каковы их потери?

– Во время боя потоплены четыре галеры и сильно поврежден их главный галеон.

– Наши?

– Мы не потеряли ни одного корабля в бою, но… У де Лейвы шесть галер разбились о скалы во время сирокко, я потерял два грузовых галеона… Общие потери в людях – более двух тысяч человек.

– Думаю, шторм их тоже изрядно потрепал… – задумчиво сказал герцог.

Осуна замолчал, обдумывая услышанное, а Ривера внимательно ждал, что скажет вице-король. В конце концов, зачем оттягивать? И так все ясно. Чем раньше решится его судьба, тем лучше!

– Ваша светлость, – решительно произнес Ривера, – я не выполнил возложенную на меня задачу. Я готов принять наказание.

– Наказание? – совершенно искренне удивился Осуна. – О чем вы?

– О целях экспедиции… не достигнутых по моей вине.

– По вашей вине? И в чем же вы виноваты, по-вашему?

– Я… не смог… обеспечить доставку десанта к Венеции… – несколько растерялся Ривера. – Сорвалась операция…

– Сорвалась, с этим не поспоришь, – спокойно сказал Осуна. – Но в чем же ваша вина? Вы разве проявили трусость? Или трусость проявили ваши офицеры? Вы действовали безалаберно, непредусмотрительно? Или вы нарушили мои приказы? Быть может, вы вызвали этот чертов сирокко?

– Нет, ваша светлость…

– Лучше ответьте мне, откуда перед Рагузой взялся венецианский флот? Почему противник знал, где вас искать?

– Это могло быть совпадением…

– У нас другие сведения! Господин Кеведо считает, что вражеские шпионы знали о вашем маршруте и все донесли венецианцам. Они также сорвали выход Виллафранка и захват крепостей! Ваша экспедиция, Ривера, была поставлена под удар, еще не начавшись! Так что успокойтесь, дорогой адмирал, никто не собирается вас ни в чем обвинять… – тон Осуны стал совсем добрым, герцог сделал даже попытку улыбнуться. – Да ведь и не произошло ничего страшного и непоправимого. Виллафранка остался в Милане, наши люди в Венеции себя не обнаружили и готовы действовать, а флот снова готов выйти в море… Ведь он готов? Или – когда он будет готов?

– Корабли нуждаются в ремонте… Пополнить экипажи… Через два месяца мы будем готовы, но зима… Галерам идти в Венецию очень рискованно.

– Я понимаю это прекрасно, дорогой Ривера. Мы подготовимся лучше и следующую попытку сделаем весной…

Когда несколько растерянный, но не пытавшейся даже скрывать, что довольный Ривера ушел, молчавший все это время Кеведо, произнес:

– Мы продолжаем игру, ваша светлость, таково ваше окончательное решение?

– Да, друг мой, – ласково сказал Осуна, – и в этой игре я по-прежнему не обойдусь без вас. Скажу больше, мои надежды связаны с вашими опытом, старанием и смелостью.

– Я счастлив служить вам, ваша светлость. Вы знаете, что я предан вам… И никаких сомнений у меня нет, но… В Венеции мне теперь будет действовать сложнее. Боюсь, что вскоре за мной начнут настоящую охоту, а я… Поймите правильно, ваша светлость, я слишком много знаю…

– Вы совершенно правы. И предусмотрительны. А что если вы поедете в Венецию официально? Со всеми положенными бумагами? Герцог Лерма все устроит. Никто не посмеет тронуть помощника посла!

– Ваша светлость, я прошу разрешения пояснить вам…

– Поясните.

– В той игре, в которую я играю с венецианцами, правила порой условны. А для того, чтобы соблюсти внешние приличия нужно всего лишь, чтобы вас ни в чем не уличили. Что я имею ввиду? В нашем конкретном случае: я прикроюсь дипломатическим статусом, чтобы защититься от преследований венецианских властей и давления их секретной службы. Но… и они могут точно также прикрыться и действовать под чужим флагом, так сказать. Например, на меня могут напасть уличные грабители. Или похитить разбойники. Я вообще могу утонуть, случайно упав в канал. Сенат Венеции выразит лишь сожаление о произошедшем с испанским дипломатом.

– Значит, официальная бумага не поможет?

– Поможет, ваша светлость. Всегда лучше иметь такую бумагу, чем не иметь никакой. Просто полагаться на один лишь дипломатический статус нельзя. Я опять отправлюсь в Венецию инкогнито.

– Хорошо. Бумага о назначении вас помощником королевского посла для предоставления в венецианский Сенат у вас скоро будет. Пока же вам придется снова рискнуть. Отправляйтесь так, как привыкли. И не теряйте времени. Нужно успокоить и ободрить наших друзей, объяснить им, что все планы остаются в силе. И все договора – тоже… Что их час еще придет…

***

Заседание Сената сегодня ожидалось особенно бурным. Вернулся адмирал Веньеро, и сенаторы должны были решить его судьбу. Мыслей и мнений по этому поводу было хоть отбавляй. Наказание адмиралу придумывали самые разные: от вечного изгнания до тюремного заключения и от лишения гражданских прав до публичной казни.

Не то чтобы сенаторы были так кровожадны или не любили Лоренцо Веньеро, вовсе не в этом было дело. Просто, нарушив приказ, адмирал покусился на их власть, украл ее частичку и нанес таким образом каждому собравшемуся в Сенатском зале Дворца дожей личное оскорбление. Простить такое? Создать прецедент? Невозможно.

Конечно, казнить адмирала желало совсем немного сенаторов – лишь тех, кому на самом деле не нравился Веньеро: за его крутой нрав, пренебрежение условностями… Казнь человека, который всю жизнь защищал Венецию не принесла бы ей славы и пользы – это понимало большинство сенаторов. К тому же были и другие обстоятельства. В конце концов, адмирал поднял мятеж (а именно так квалифицировали в Сенате его действия) не для узурпации власти, а для сражения с врагом. И вернулся… Сам явился на суд Сената. Так что в казнь Веньеро никто не верил, по большому счету, даже если и призывал к ней. Но уж тюремного-то заключения он точно заслужил!

Шум и гомон затихли, и сидящие в креслах вдоль стен сенаторы в красных тогах встали, приветствуя дожа. Ведомый под руку Контарини дож скупыми, старческими движениями добрался до своего трона и уселся в него. Что-то сказал севшему справа от него Контарини и сидящему слева Корреро. Сенаторы тоже расселись, и в зале наконец наступила тишина, нарушаемая лишь шуршанием тог и негромким покашливанием.

Сегодня в зале лишних не было. Никаких магистратов, губернаторов и проведиторов – только сенаторы, имеющие право голоса по любым вопросам. Формально сегодняшнее заседание не было судом над адмиралом. Сенаторы собрались, чтобы заслушать его отчет, но все прекрасно понимали, что результатом отчета станет разбирательство, а потом – приговор.

И вот наконец из Зала четырех дверей в Сенатский зал твердым, уверенным шагом вошел адмирал Веньеро. Поклонившись дожу, затем сенаторам, он прошел почти через все помещение и остановился у первой из семи ступенек, ведущих на возвышение, где сидели дож и его советники.

– Вам разрешено говорить, адмирал Веньеро, – произнес Антонио Приули – глава Совета Мудрых Сената.

– Я пришел дать отчет в действиях моего флота перед дожем, Светлейшей Синьорией и Советом приглашенных¹, – Веньеро снова поклонился дожу и спокойно продолжил: – Соединившись с эскадрой адмирала Беленьо, я встретил вражеский флот перед Рагузой. У противника было пятнадцать галеонов. У нас – восемь галеонов флота, десять английских и голландских нанятых галеонов, двадцать восемь галер и пять галеасов. Во время штиля мы предприняли атаку испанского флагмана галерами, но поднявшийся ветер сорвал ее. Испанцы двумя линиями атаковали наш строй, охватили авангард и начали артиллерийское сражение. К сожалению, голландские и английские корабли не вступили в бой. Также как и галеасы, они не смогли или не пожелали приблизиться к строю противника. Бой вели только восемь галеонов флота против пятнадцати испанских. Атака наших галер смогла нарушить испанский строй и разомкнуть охват. К этому времени ветер усилился, и я отослал галеры в Курцоле. Противник предпринял попытку вернуться к Рагузе, я дал приказ перехватить его, но вскоре ни мы, ни они не смогли двигаться к побережью. Буря разметала часть кораблей. У Манфредонии мы смогли соединиться… Наши потери – четыре галеры в бою и еще пять разбились о скалы у Меледы. Также в шторм погиб галеас «Сан-Тодаро», вероятно со всем экипажем… Поврежденный «Сан-Марко» проходит ремонт в Курцоле. Мы потеряли почти четыре тысячи человек. Также мною были арестованы и доставлены в Венецию шесть командиров галеасов и галер. Я закончил доклад.

– Прошу досточтимых сенаторов задавать вопросы, – торжественно провозгласил Приули.

Право первыми задать вопросы принадлежало дожу и его советникам. Но Джованни Бембо молчал, опустив слегка трясущуюся голову, так что вообще было непонятно: слушает он или спит? Поэтому первый, самый главный, волнующий всех вопрос задал Контарини:

– Почему вы нарушили распоряжения Сената и морской магистратуры, адмирал? Зачем вышли в море?

– Я признаю, что нарушил приказ, полученный мною от Сената. Сделал я это чтобы предотвратить возможную высадку испанского десанта в Венеции.

– То есть решение Сената, по-вашему, было направлено на то, чтобы обеспечить высадку испанцев? – злобно спросил Антонио Дона. – Вы позволяете себе оскорблять Сенат?

– Ни в коей мере. Просто, принимая решение, Сенат не обладал всей информацией о планах испанцев. Я получил важные сведения и понял, что медлить нельзя и нужно перехватить испанский флот.

– И от кого же вы получили эти важные сведения?

– От одного французского дворянина.

– Вы готовы верить первому встречному? И где же теперь этот француз?

– С ним меня познакомил сопракомито Николо Мочениго, и у меня не было повода не доверять его словам. Он отправился с нами в экспедицию и, видимо, погиб вместе с сопракомито Мочениго… – Веньеро повернулся налево в сторону рядов с сенаторами. – Пользуясь случаем, хочу принести соболезнования сенатору Маркантонио Мочениго. Ваш сын проявил настоящие отвагу и мужество и покрыл свое имя славой…

– Но все же…

– К тому же все полученные мною сведения полностью подтвердились. Мы встретили испанцев, где и ожидали.

– Не в этом дело, – произнес Антонио Фоскарини. – Дело в нарушении приказа, оправдано это было или нет. Вы признаете свою вину?

– Полностью признаю, – хладнокровно ответил Веньеро.

– И чего вы добились? – не унимался Дона. – Вы потеряли столько кораблей и людей! Испанцев вы не победили! А если они вернуться? Как мы будем защищаться? Своей авантюрой вы поставили под угрозу безопасность республики!

В зале разрастался гул, начались обсуждения, но допрос еще не прекратился. Один из недоброжелателей Веньеро встал и громко спросил:

– Адмирал! Вы готовы нести ответственность за бессмысленную гибель стольких людей? За подорванную обороноспособность государства? За нарушение присяги?

– Я готов принять любое решение Сената… – ответил Веньеро, но слова его потонули в шуме и выкриках. Никто не пытался сдерживать себя, несмотря на строгий запрет прерывать речь других. И возгласы в большинстве своем были явно неодобрительными. Даже раздавались кое-где крики вроде: «Смерть предателю!» и «Казнить изменника!»

Наконец порядок в зале был восстановлен. Следующие выступающие не столько задавали вопросы адмиралу, сколько высказывали свое мнение, красуясь собственным патриотизмом и приверженностью законам. Веньеро припоминали все – и былое, и настоящее. Даже его спокойствие и готовность признать вину трактовали как гордыню. Были, правда, и защищавшие Веньеро, но по большому счету полностью оправдывающих его действия было совсем мало. Разве что Корреро и опечаленный гибелью сына Маркантонио Мочениго выступили с полной поддержкой действий адмирала.

Казалось, это не закончится никогда. Веньеро чувствовал, как стремительно устает от всего происходящего. Он готовился к суду, а попал, кажется, сразу на пытку. Один за другим возмущенные сенаторы требовали суровой справедливости, а ведь высказались еще только пара десятков человек. Неужели все захотят порисоваться и поучаствовать в его травле?

В это время, пока очередной сенатор изрекал что-то вроде «закон суров, но это закон» и «пусть рухнет мир, но свершиться правосудие», Джованни Бембо поднял свою усталую голову, встал и, оперевшись на руку тут же подоспевшего Контарини, медленно поковылял к Веньеро. Пока он шел, пыл выступавшего сенатора угасал на глазах, а тишина в зале становилась настолько звенящей, что даже в самом дальнем углу стал слышен звук шаркающих шагов дожа. Наконец говоривший совсем замолчал прямо на полуслове.

А Джованни Бембо, спустившись по ступенькам к Веньеро, неожиданно для всех обнял адмирала и произнес негромко, но хорошо слышно в абсолютной тишине:

– Спасибо, адмирал… Жаль, что у Венеции так мало сыновей, способных защищать ее… вопреки ее воле, – и, обратясь к Контарини, попросил: – Проводи меня, Франческо, я устал сегодня, мне плохо…

***

В четырехэтажном доме рядом с каналом Милосердия в некоторых окнах еще горел свет. В кабинете на последнем этаже сидел и пересматривал какие-то бумаги невысокий, чуть полноватый человек. Он уже собирался закончить работу на сегодня, как в дверь его постучали. По стуку он сразу узнал Росси и привычно произнес:

– Входи Джузеппе… Чем ты меня обрадуешь?

– Вы просили доклад по французам, господин Консильери… Извините, что так поздно, я могу доложить завтра.

– Есть что-то важное?

– Ничего важного. Они прошерстили всю Кьоджу, но ожидаемо никого там не нашли.

– А мы?

– У нас тоже новостей нет, господин магистрат. Очевидно, что в Кьодже больше некого искать.

– Куда они могли отправиться?

– Могли и вовсе уехать. Что им теперь здесь делать?

– Считаешь, что все закончено?

– Этого нельзя утверждать. Но на данный момент все затихли. У французов, кстати, потери. Судя по докладу адмирала Веньеро, Шато-Рено утонул вместе с Николо Мочениго.

– Веньеро был в Сенате?

– Да. Сегодня.

– И что с ним сделали? – мрачно спросил Консильери.

– Ничего. Дож был на его стороне. Его не оправдали, но и не обвинили. От командования флотом он отстранен, но Веньеро и сам хотел сложить полномочия. Так что для него все кончилось крайне благоприятно.

– Хоть это хорошо… Теперь о том, кончилось все или нет. До сих пор мы действовали по обстоятельствам, в обозе событий, реагируя на возникающие проблемы… Теперь есть передышка. Нужно разработать мероприятия по выяснению всех обстоятельств, выявлению участвующих в них лиц, предотвращению угрозы безопасности государства с их стороны. Теперь можете действовать обдуманно и не спеша… Мое разрешение на беседу с Кеведо в силе.

– Что делать с французами?

– Они тебе мешают?

– Не то чтобы, просто…

– Переловишь одних – приедут другие. Лучше иметь известных шпионов, чем искать неизвестных. Можешь, если нужно, наладить с ними контакт, можешь допросить их, можешь арестовать, можешь… все, что хочешь. Но я советую просто наблюдать. Возможно, они еще раз принесут нам пользу…

***

На всякий случай в этот раз Кеведо остановился на Лидо. Самонадеянности больше не было – прошлый визит в Венецию излечил бы от нее кого угодно. Он до сих пор не мог понять, как французы смогли вычислить его в прошлый раз. Вычислить и подготовить засаду. В том, что это была не случайность, а именно засада, сомнений быть не могло. Ему вообще невероятно повезло, что удалось уйти… Нужно их как-то устранить, слишком уж они мешают…

И все-таки, как же у них получилось его выследить? Чертовы французы… А французы ли? Вернее, то, что они французы – в этом нет сомнений, но сами ли они действовали или за их спиной стояли люди Совета десяти? Быть может, французы были только прикрытием для венецианцев? Очень даже возможно… Тогда нейтрализовывать всю эту французскую банду бессмысленно, раз за ними стоит секретная служба республики. Просто нужно быть еще более осторожным.

Но вот осторожность и визит к маркизу Бедмару сочетались очень слабо. А если честно, то вообще никак. Дом испанского посла перекрыт наглухо, это понятно, но увидеться с ним необходимо. Нужна именно личная встреча… Плохо, что после ранения скрывать хромоту совсем не получалось. Так они его быстро раскусят… Что-то придется придумать…

***

Летом вести наблюдение на канале, сидя в гондоле, жарко. А зимой – холодно. Лучше всего изображать из себя гондольера весной и в начале осени. Но с начальством не поспоришь, раз выделили этот пост – значит, сиди и мерзни, пока кто-нибудь не выйдет из дома этого проклятого испанского посла!

Обычные размышления сотрудника Службы наблюдения под оперативным псевдонимом «Медведь» (и кто только их выдумывает, эти прозвища; ну где они видели такого тощего медведя?) прервались, и он сосредоточил все свое внимание, когда к дому посла подплыла закрытая гондола. Но тревога оказалась ложной – гондола проплыла мимо и свернула в канал Сан-Поло. Даже если и к послу, то это уже не его участок…

Сегодня он уже одну поездку сделал. К парадному входу приплыл какой-то разодетый, весьма солидный человек, пробыл в палаццо около часа, а потом снова сел в ждавшую его гондолу. Медведь отправился за ним и оказался у палаццо французского посла на канале Мадонна дель Орто. Ну и хорошо – будет, что записать в отчете.

А вот, похоже, еще один клиент. Молодой дворянин, иностранец, не иначе. Длинные волосы, аккуратные усы… Щеголь… Ну, на Кеведо не похож нисколько. Конечно, описание испанца то еще… Волнистые черные волосы, усы и борода… А если он побреется, как мы его узнавать будем? Только по хромате и остается…

Гондола с молодым дворянином остановилась у палаццо посла, ее пассажир вошел внутрь, а гондольер со скучающим видом остался ждать. Нет, это явно человек молодой и здоровый – из гондолы выпрыгнул, как кошка…

Прошло минут двадцать, и из палаццо вышел и сел в гондолу тот же молодой человек, но не один. Так… Кто это? Господи! Да это же сам маркиз Бедмар! И слуга при нем. Ну, ну…

Медведь несколько секунд прикидывал, не дать ли команду второй их гондоле следовать за ними, но потом решил, что их с помощником, безмятежно лежащим сейчас на дне гондолы, хватит. Главной целью был Кеведо, а его здесь явно не было.

Гондола с послом и его молодым гостем не спеша двинулась по Большому каналу в сторону залива Сан-Марко. На всякий случай Медведь держался на приличной дистанции, но не на такой, чтобы не успеть среагировать на попытку клиентов скрыться. Он проплыл вслед за ними до конца канала, потом вдоль площади Сан-Марко и наконец увидел, как их гондола направилась к набережной Скьявони.

Здесь пришлось поднажать и приблизиться. Медведь хорошо разглядел, как молодой дворянин расплатился с гондольером, как вышел вместе с послом и его слугой, и как потом все трое направились в сторону площади Сан-Закария.

Раздумывать было некогда, Медведь накинул широкий черный плащ-табарро, выпрыгнул на набережную и, бросив помощнику короткое: «Жди!», направился вслед за клиентами.

Но на Сан-Закарии они разделились: посол со слугой отправились в сторону Риальто, а молодой человек свернул в сторону канала Сан-Проволо. Тут тоже выбор был нехитрым. Маркиз им был не интересен сам по себе; он, конечно, не мог отправиться на секретную встречу сам – не царское это дело. Поэтому Медведь, не раздумывая, пустился следом за его гостем.

А гость его неспешно проследовал узкими улочками за мостом Кармини и вышел на Морщинистую улицу, непонятно почему так названную, ибо была она на редкость для Венеции прямая и широкая. Оказавшись на площади Санта-Марии Формозы, молодой человек сразу же зашел в бакалейную лавку, а Медведь решил подождать его на площади.

Но лишь только он так решил, как тут же вспомнил, что в этой лавке есть второй выход прямо в канал! Немедля ни секунды он буквально ворвался в лавку и, глядя на удивленное лицо хозяина, быстро спросил:

– Где?

– Кто? – еще более удивленно спросил хозяин.

– Он!

– Там… – показал галантерейщик на маленький коридорчик, в конце которого что-то светлело, скорее всего выход.

Медведь бросился туда, остановился на ступеньке у воды и с тоской увидел, как гондола увозит молодого человека. А рядом, как назло, ни одной лодки…

***

Все получилось, как нельзя удачно. Управляя гондолой, он лихо подплыл к палаццо Бедмара, высадил разодетого и слегка преображенного Пабло с запиской для маркиза и дождался, когда посол и Пабло вернуться. А дальше – неспешный разговор под плеск волн и в сопровождении гондолы наблюдателей, любезно направленной венецианской секретной службой.

– Извините, ваше сиятельство, что вынужден побеспокоить вас и провести разговор так… несколько необычно.

– Ну что вы, дорогой дон Франсиско! – тихо произнес Бедмар, не оборачиваясь в сторону гондольера, как его и попросил Кеведо в записке. – Я напротив, очень ждал вас. В Венеции полно слухов, а мы не знаем, чему верить и что думать!

– Если кратко… Венецианцы узнали планы Риверы и перехватили его у Рагузы. В сражение вмешалась буря, и Ривере пришлось вернуться в Бриндизи. А я… Я не смог доставить в Милан приказ о выступлении… А раз Ривера не высадился, то Виллафранка и не выступил.

– А почему вы не смогли доставить письмо?

– Мне, представьте, ваше сиятельство, устроили засаду, морскую погоню со стрельбой… Меня ранили. До сих пор хожу с трудом… Вообще я спасся чудом.

– Главное, что вы живы! – совершенно искренне сказал Бедмар.

– Это немаловажный факт. Он позволяет мне продолжить дело.

– Значит, дело продолжается?

– Да. Герцог Осуна настаивает на его продолжении. Вернее, на доведении дела до конца. Просто придется перенести сроки и кое-что изменить в наших планах с учетом новых обстоятельств. Потребуется некоторая подготовка.

– Когда же новый срок?

– Весна. Точнее – потом, по ситуации… Я хотел спросить вас, ваше сиятельство, нет ли у вас вестей от господина Николо? Все ли у него хорошо?

– Есть! Он буквально на днях был у меня. Он тоже не совсем понял, что произошло… К тому же ему пришлось покинуть Кьоджу. По его словам, слишком многим стало известно, что у него там штаб-квартира.

– Вы знаете, как его найти?

– Да, он теперь в Мурано. Он оставил мне свой адрес, чтобы я сообщил его вам.

– Мурано… Не слишком ли близко?

– Он хотел быть поближе к месту главных событий… Что мне ему передать?

– Я сам встречусь с ним и обо всем расскажу. Вам же, ваше сиятельство, вернее, вашим людям нужно убедить своих… друзей не беспокоиться и не предпринимать пока ничего. Наш час еще придет…

Окончив разговор, Кеведо аккуратно причалил у набережной Скьявони, высадил своих пассажиров и, никуда не торопясь, направил гондолу в обратный путь. Но перед самой площадью Сан-Марко он повернул в Дворцовый канал, а потом свернул к площади Санта-Марии Формозы. Никто за ним не плыл, в этом он был уверен. В условленном месте он подошел поближе к выходу из бакалейной лавки, дождался, когда Пабло прыгнет в гондолу и так же не спеша направился на Лидо.

***

Мурано Кеведо знал не то чтобы очень хорошо – как-то не сводила судьба его с этим островом. Но в силу своих занятий общее представление о Мурано он имел и был уверен, что нужный дом на площади Сан-Донато найдет без труда.

В этот раз он добирался из Лидо в качестве пассажира гондолы, причем воспользовался услугами обычного гондольера. Пабло отпросился куда-то, судя по жалостливому взгляду – по сердечным делам. Он отпустил его – не держать же молодого парня на цепи.

Неспешно проплывая мимо островов, кораблей и лодок, Кеведо погрузился в свои мысли. Он вновь пытался анализировать все, что произошло в ноябре, понять, какие были допущены ошибки. В очередной раз он пришел к выводу, что, скорее всего, произошла утечка информации. От Бедмара и его людей? От господина Николо? От венецианцев? Можно только гадать. Но точно не от него самого. Он действовал безупречно…

Только подумал о своей непогрешимости и улыбнулся. Непогрешим только папа римский… В голову полезли грустные философские мысли о бренности жизни и тщетности усилий, а потом сами собой начали складываться строки. На ту же примерно тему.

Когда гондола проплывала мимо бенедиктинской церкви на Сан-Микеле, в голове уже вполне созрел жизнеутверждающий сонет. Так сказать, по мотивам последних событий и усталости от рефлексии.

Кто не испытывал судьбы злой рок?

Кому неведом крах надежд, мечтаний?

Нам жизнь спешит дать горестный урок,

И мы пьем чашу разочарований.

Спроси с обидой: «Что пошло не так?»

И возмутись: «Куда ушла удача?»

Солги себе: «Лишь маленький пустяк

Не дал тебе решить твою задачу!»

Так просто ложь найдет причины, оправданья,

Но чтоб тебя свет правды исцелил,

Не дай обманывать себе сознанье –

Ты у фортуны много запросил.

Признай несбыточность всех ожиданий

И слабость человечьих сил.

Получилось так себе. Зато быстро.

Совсем рядом уже были дома Мурано. Нужно было забыть о стихах и готовиться. Хотелось надеяться, что его хромота не вызовет подозрений… Ну не расставлены же агенты Совета десяти на каждой площади и каждом перекрестке, в самом деле!..

***

– Я рад вас видеть, дон Франсиско, – приветствовал хозяин, выглядевший сегодня необычно мрачным, – я надеюсь, вы объясните, что произошло?

– И я рад вас видеть живым, здоровым и свободным, господин Николо.

– Да, мы успели выскочить в последний момент. Они перерыли всю Кьоджу снизу доверху, но нам повезло.

– А мне повезло меньше. Ваши соотечественники устроили за мной погоню и даже стреляли в меня. Сделали меня хромающим на обе ноги… И если бы не охрана, которую вы мне любезно предоставили… Одного из них убили, правда.

– Вам не нужно так рисковать. У меня есть подозрение, что французы действуют заодно с венецианцами. Это означает, что охота объявлена не только на меня, но и на вас лично. Сами понимаете, что случится, если вы попадете к ним в руки… Ваша смерть еще поправима, но если они возьмут вас живого, то это будет провал окончательный, поймите меня правильно…

– Я понимаю, – усмехнулся Кеведо. – Но если уж речь зашла об этом, то вы знаете много больше меня. В ваших руках все нити и все местные связи.

– Безусловно. Но я не один. И у нас предусмотрено множество вариантов, как не допустить подобных событий.

– Я тоже не один, господин Николо. Двое ваших людей по-прежнему со мной, сейчас они на Лидо. К тому же я здесь не задержусь, сразу после визита к вам я покину Венецию и вернусь сюда только с официальной дипломатической грамотой.

– Не рассчитывайте на нее слишком…

– Я и не рассчитываю. Мне придется появляться в Венеции только в крайнем случае, когда без меня будет не обойтись. А вообще скоро начнется карнавал, и передвигаться по Венеции станет намного проще…

– Ну что ж, пусть будет так… От моих источников из штаба адмирала Веньеро до меня дошло кое-что о битве под Рагузой. Вы расскажете подробности?

– Ривера и его флот в относительном порядке. Самое важное и интересное для нас в том, откуда венецианцы узнали о походе Риверы и его маршруте? Согласитесь, выйти в море, оставив Венецию без защиты, и направиться прямо к нашему флоту, можно только точно зная о том, когда и каким путем пойдет Ривера.

– Соглашусь. Но ответ лежит на поверхности – вам нужно было тщательнее маскировать свою подготовку в Бриндизи. Венецианцы несомненно пронюхали что-то, начали копать, вербовать агентуру… Смущает только одно. Один наш венецианский друг говорит, что в Совет десяти информация о флоте Риверы пришла через французов, а их собственная секретная служба не смогла сказать ничего определенного.

– Может, нам уже пора окоротить их прыть? Слишком много от них проблем.

– Я понимаю, дон Франсиско, что в вас говорит обида… Если бы стреляли и ранили меня, то я, возможно, рассуждал по-другому…

– Думаю, и в вас говорит определенное чувство, господин Николо… Вам небезразлично, что они французы?

– Было бы странно, если бы это было не так. Но у меня есть и еще один резон. Один из их людей поставляет мне информацию об их деятельности. Конечно, руководители все свои планы держат при себе…

– Я понял. Значит, пусть продолжают вставлять нам палки в колеса, раз вам их жалко!

– Ну! Дон Франсиско! Должна же и у меня быть слабость! Я не могу вот так взять и забыть, кто я, и кем мне приходятся эти люди. Оставим разговор о моих соотечественниках, лучше поговорим о наших дальнейших планах. Ведь, как я понимаю, несмотря на досадную неудачу игра продолжается?

– Продолжается. И в этой связи у меня есть несколько мыслей…

***

При свете одинокого светильника Антонио Фоскарини просто сидел за столом и ничего не делал. Хотя можно было сказать, что он делал сразу три дела: пил вино, ждал и думал. Ждал господина Николо, который должен был вот-вот прийти, а думал… Ни о чем и сразу обо всем. Мысли его то плавно перетекали из одной в другую, то перескакивали на темы, никак не связанные с предыдущими, то улетали куда-то в мечтания, навеянные воспоминаниями и вином.

Но так или иначе, все мысли сенатора и члена Совета десяти возвращались к произошедшему в этой комнате месяц назад. Кровь на полу давно была отмыта, испачканная одежда сожжена, а тело молодого сенатора Баффо нашло покой на дне соседнего канала. И на душе Фоскарини тоже вроде бы наступил покой… Сколько времени уже прошло… Только вот никак не шел из головы образ самого Альвизе Баффо. Серьезный… Улыбающийся… Решительный… Искренний и бесстрашный. Воспоминания о нем вызывали у Фоскарини печаль, тоску и обиду. Обиду на несправедливость судьбы, на собственную глупость или на единственно верное тогда решение Андреа Корреро? Эта обида вызывала у него иногда даже слезу. Хотя, может, это вино ее вызывало…

Самое нехорошее было в том, что с недавних пор его стали посещать сомнения. Нет, не банальные колебания или неуверенность в своей правоте – в ней он был уверен. И даже не сомнения в успехе своего дела – тут-то абсолютной уверенности не могло быть изначально. Появившиеся сомнения были другого рода, они приняли какую-то философскую направленность и заключали в себе извечный вопрос: а стоит ли правое дело, благая цель, да хоть счастье всего человечества тех средств, коими это счастье достигается?

Да, он хочет изменить свою страну. Конечно к лучшему, конечно во благо ее граждан – в этом-то Фоскарини сомневаться себе не позволял. Но вот Альвизе Баффо, он стал первой жертвой на алтарь победы, первой платой за то лучшее, к которому шел Фоскарини. Так стоит ли счастье знакомых и неизвестных ему людей, разных, в общем-то, достойных и не очень, стоит ли оно жизни благородного, уж без всяких сомнений достойного человека? И стоит ли этой жизни его личное, Антонио Фоскарини счастье? И, быть может, раз за эти прекрасные цели и высокие мечты взимается такая плата, то и не нужно ставить перед собой эти цели и гнать от себя такие мечты, как бы прекрасны они не были? Впрочем, любой ответ от сомнений все равно не избавит.

Мысли сенатора перешли на Андреа Корреро. В первые дни Фоскарини не мог без сострадания смотреть на своего молодого друга. Осознание им содеянного пришло к Андреа быстро, в тот же вечер. Он тогда замкнулся и не разговаривал. Фоскарини не мог отпустить его такого. Даже постороннему человеку было видно, что он полностью раздавлен – зачем им были лишние вопросы? Да и не ровен час, в таком состоянии он разрыдается и все расскажет… Нет, Андреа будет ночевать здесь.

Но на следующее утро, к радости Фоскарини, Андреа Корреро взял себя в руки и только спросил, что сделали с телом Баффо. Оказывается, что все его воспоминания вчерашнего вечера после убийства заволокло словно туманом. Он больше не плакал, был мрачным и немного отрешенным, но спокойным, а на подбадривающие слова Фоскарини, вроде «…это было необходимо, у нас не было выбора…» не отвечал.

Фоскарини все еще переживал, как Андреа поведет себя на людях, не выдаст ли себя при упоминании имени Баффо. К счастью, опасения оказались напрасными – Андреа владел собой, а его мрачность и нелюдимость прекрасно объяснялись исчезновением друга. Даже о деле он мог вскоре говорить спокойно, а уж что у него было на душе, и какую вину он чувствовал за собой, Фоскарини пока понять не мог. В целом можно было сказать, что спустя месяц после трагедии Антонио Фоскарини уже почти не волновался за своего молодого друга, тот явно возвращался к жизни, к их делам и заботам.

…Стук в дверь прервал мысли сенатора – это старый Вито впустил в комнату долгожданного гостя. Господин Николо снова был в простой, скромной городской одежде и с синим платком на голове.

– Наконец-то! – приветствовал гостя Фоскарини. – Я так ждал вас!

– Видите ли, в прошлый вторник я не пришел, потому что мне нечего было сообщить вам. Обнадеживающего.

– А теперь есть?

– Судите сами. Герцог Осуна хочет продолжить наше дело. Флот Риверы будет вновь готов через два-три месяца. Как вам?

– Да… Право… Но многие наши сторонники обескуражены, поймите правильно…

– И правда, вы не очень веселы, господин Фоскарини. На то есть причины – наш план не удался… Но давайте посмотрим на вещи с другой стороны. Если не считать того, что мы не смогли в этот раз достичь наших целей, то все остальные обстоятельства в нашу пользу.

– Как-то не очень это бросается в глаза…

– А вот послушайте. Флот Риверы цел. Виллафранка не выступил и тем не выдал наших планов на севере…

– Они и так известны Совету десяти…

– И тем не менее он сохранил неопределенность и силы на внезапную атаку. Очень даже хорошо, что он не получил приказ выступать – нам на самом деле повезло.

– Ну допустим…

– А самое главное – мы не сделали преждевременного первого шага, не засветили своих людей! Мы по-прежнему готовы действовать, а власти республики имеют о нас и наших целях – с ваших же слов – довольно смутное представление.

– Да, все так… Но ситуация меняется. С императором подписан мир. Неделю назад войска начали распускать. Скоро здесь будет много частей способных защитить город.

– Вы попали в самую точку! Именно так и будет.

– Вас это не тревожит?

– Нисколько! Это входит в наши планы.

– Планы? Значит у нас точно будет еще одна попытка?

– Конечно. Уверяю вас, наш час еще придет! Более того, наша тактика немного изменится, наше выступление будет столь многоплановым, с привлечением таких сил и средств, что неудача на одном или даже нескольких направлениях не сможет остановить нас! Мы всадим в республику не один кинжал, а сразу три! Четыре! Так и передайте своим обескураженным друзьям. А самым доверенным вы можете сообщить подробности.

– Вы меня заинтриговали, – грустно улыбнулся Фоскарини. – Какие подробности?

– Подробности наших планов, в которые я посвящу вас. Заодно хочу услышать ваше мнение и вашу критику. Это не просто дань уважению, поверьте. Когда твои соображения анализируют со стороны – это всегда им только на пользу…

***

Сегодня он был совсем другим. Сегодня перед своими гостями Фоскарини излучал уверенность и энергию, он не имел права показывать перед ними сомнения или растерянность – только силу, только веру, только предвкушение победы. Кстати сказать, гости его и сами старались друг перед другом не выказывать никаких сомнений, но демонстрировать свою твердость и бесстрашие. Фоскарини без труда различал, где уверенность мнимая, а где настоящая, но дело было в том, что его сообщники действительно увязли в этом заговоре достаточно, чтобы идти до конца без особых колебаний, а постыдное чувство страха, если таковое у кого и было, старались запрятать поглубже.

Андреа Корреро, тот вообще удивлял своим хладнокровием и уверенностью, бескомпромиссностью и резкостью суждений. Что-то изменилось в нем… Да и не могло не измениться. Фоскарини в каждую новую встречу с Корреро с радостью и печалью наблюдал, как его друг становится сильней, хитрей и как-то злее, что ли… Фоскарини даже заметил, без всякой ревности, впрочем, что Андреа все больше выдвигается на лидерские позиции среди верхушки заговора, потесняя до этого бесспорные позиции Фоскарини. Это было не страшно – после победы всем всего хватит, в конце концов, таким, как Андреа и должна в итоге достаться Венеция.

Но пока Венеция принадлежала не им, и собравшиеся вновь обсуждали меры, чтобы исправить эту несправедливость. Сегодня у Фоскарини было много хороших новостей, и сегодня ему было, что ответить. Передав сказанное ему господином Николо, Фоскарини с удовлетворением увидел, как преображаются лица благородных патрициев, как в потухших было глазах вновь разгорается огонь, а воодушевление и возбуждение снова проникает в их речь. Что ж, в такие моменты воодушевление охватывало и его самого.

– Я так понял, что наша роль станет более активной? – спросил Гуссони.

Момент тонкий – ему по-прежнему страшно. Но это и понятно. Страх, не страх, а здоровое чувство опасности должно было присутствовать у всех, это только на пользу.

– Вы правильно поняли, дорогой Гуссони, – ответил Фоскарини, – но хочу заметить, что проявим мы себя, как и предполагалось раньше – лишь после того, как события примут необратимый характер.

– Но, если все произойдет так… – спросил Дуодо, – то зачем нам теперь испанцы?

– Не забывайте, что деньги – их, люди, занимающиеся этим, – тоже их. Просто сейчас мы готовим выступление на всех возможных направлениях, так, чтобы неудача на одном, как это произошло в прошлый раз, не повлияла бы на общий исход. Республика в таком случае не сможет парировать все удары, и наша победа будет гарантирована.

– А что предпринимают власти? – спросил осторожный и всегда внимательный Джанфранко Диедо. – Вы же сами, господин Фоскарини, говорили, что в Совете десяти знают кое-что о наших планах.

– Дорогой Джанфранко, Совет десяти не знает ничего конкретного. Только смутные предположения о наличии заговора на уровне слухов. К тому же о нас Совет ничего не знает и даже не догадывается – они уверены, что это исключительно испанские очередные попытки досадить Венеции. Теперь, когда война с ускоками и императором закончилась и подписан очень даже выгодный для республики мир, в Совете и Сенате царит благодушие и ощущение, что угроза миновала. Возвращающиеся войска вселяют в них уверенность, что силой Венецию теперь не взять.

– Вряд ли они и дальше будут беспечны, если слухи о нашей деятельности дойдут до Совета, – произнес Корреро. – Тайная служба Совета будет копать связи испанцев, может ли она через них выйти на нас?

– С человеком, работающим на испанцев, – удивленно и растерянно произнес Фоскарини, – знакомы только я, господин Гуссони и господин Дуодо. Наши имена, как уверяет этот человек, не знает даже маркиз Бедмар, но знает, что мы существуем.

– А этот человек испанцев… он надежен? Он не может переметнуться и предать нас?

– Такую гарантию в нашем деле не может дать никто и ни за кого. Если он попадет в руки венецианских властей…

– Если любой из нас попадет в умелые руки, то нам всем конец! – жестко резюмировал Андреа Корреро. – Так что лучше не попадаться. Нам нужно быть трижды осторожными теперь. И всячески избегать прямого отождествления себя с испанцами среди наших сторонников. Хотя после всех этих слухов и сражения при Рагузе многие могут и так догадаться… А что касается этого человека испанцев… Если нашему делу будет угрожать… Если угроза нависнет над нами, то нужно будет просто ликвидировать его. Как опасного свидетеля и единственного человека, через которого можно выйти на нас.

– Хорошая мысль, Корреро! – заявил Гуссони. – Меня очень смущает, что этот ловкий человек знает наши имена.

– Я скажу больше… – задумчиво произнес Корреро. – Когда все закончится… и власть будет в наших руках, нужно будет в любом случае устранить этого человека. Он слишком много знает о нас и наших связях с испанцами – в будущем это может скомпрометировать нас в глазах венецианцев.

Все уставились с раскрытыми глазами на невозмутимого, глядящего на своих собеседников Корреро и несколько секунд молчали, обдумывая им сказанное. Наконец Диедо, с уважением глядя на Корреро, произнес:

– Это по-настоящему мудро, Андреа… Не будем, господа, скрывать друг от друга, что связь с испанцами – это не предмет для гордости. Мы должны быть спасителями страны, а не… Ну вы сами понимаете.

Легкие кивки и опущенные взгляды подтвердили согласие с этим всех присутствующих. Лишь Фоскарини ощутил, что ему не по себе от этого. Он вспомнил свои беседы с господином Николо и в это мгновенье почувствовал симпатию к этому человеку. Он хоть и был хитрым наемником, но все же чем-то привлекал его, в любом случае Фоскарини не хотел его смерти, тем более убийства. Но сейчас он промолчал. Сейчас нужны были единство и уверенность, чтобы снова вдохнуть жизнь в их замысел, раздуть его огонь, поэтому, подводя итог, Фоскарини несколько напыщенно произнес:

– Наша неудача, господа, оказалась всего лишь досадной случайностью. Именно так мы и наши друзья должны к ней относится. Мы сделали из нее нужные выводы и подготовим новую операцию так, чтобы неудача оказалась невозможной! Я верю, наш час еще придет!

Глава 2 Красные платки, черные платки и платки вдов

Слухи о том, что флот адмирала Веньеро возвращается, появились внезапно и со скоростью пожара распространились по городу. Это было хорошо, Шато-Рено должен был вернуться наконец. Через Мочениго можно было узнать последние военные новости и новости из Сената… Но пока флот не вернулся, Рошфор занимался делами, заходя, так сказать, с другой стороны.

Сегодня ожидалось представление – последний и решающий в этом году бой Николотти и Кастеллани. После Рождества, во время карнавала, бои были запрещены, и новый сезон открывался только следующей осенью. Последняя битва перед Рождеством была самой важной, она определяла, где же все-таки живут лучшие бойцы: в западных рыбачьих окраинах или рабочих районах возле Арсенала.

К этой битве готовились загодя. Обе команды приберегали своих лучших бойцов, готовили резервы молодых, обученных приемам кулачного боя подмастерьев, заготавливали необходимый инвентарь в виде заточенных палок, копий, небольших алебард и прочего холодного оружия, чтобы разместить потом все это в лодках неподалеку от главной арены – Кулачного моста.

Конечно, оружие было запрещено применять, и власти всячески пытались предотвратить его использование. С недавних пор запрещены были даже палки – только кулаки, но попробуй, образумь разгоряченную толпу! Сами участники предстоящих событий, как обычно, договаривались проявлять благородство и не использовать никакие запрещенные инструменты, но всегда держали их наготове. Так, на всякий случай, мало ли что? И в редкий бой такой случай не происходил, а запасенный арсенал не приходился обеим армиям кстати.

Ибо и Кастеллани, и Николотти были никем иным, как двумя враждующими армиями. В них, как и положено в армии, были отряды, возглавляемые своими сержантами, объединенными в роты с капитанами во главе. Были и свои генералы, которые могли вывести на бой до тысячи человек. В соответствии с военным искусством перед решающими сражениями устраивались засады, разведки боем, составлялись планы и готовились пути отступления. Каждую из группировок возглавлял совет – нечто вроде штаба – в который входили убеленные сединами ветераны, уже не имевшие возможности принять участие в этой молодецкой забаве, зато могущие передать свои опыт и знания новым поколениям бойцов.

У каждой из команд были и свои поклонники. Состоятельные люди заранее снимали комнаты с видом на Кулачный мост, нанимали гондолы, чтобы следить за сражением с воды, ну а люди попроще занимали место на набережных и крышах. Уже за неделю делались ставки на команды и на победителей в индивидуальных боях; заинтересованные люди всех лучших бойцов знали поименно, а самые вовлеченные могли часами рассказывать об их сильных и слабых сторонах.

Рошфора это зрелище не сильно привлекало, но он делал вид, что безумно заинтересован происходящим. Хотя на самом деле его интересовало совсем не это. Не так давно в доме одной из венецианских куртизанок, чье имя в известном каталоге находилось на шестнадцатой странице, он познакомился с разговорчивым и, как показалось, не семи пядей во лбу патрицием Бернардо Гизи, сумел ему понравиться и воспользовался приглашением посмотреть на состязание.

Бернардо Гизи был страстным любителем боев, можно сказать, заядлым. Его любимцами были Николотти и их чемпион Маурицио Катто. На финальный бой сенатор Гизи всегда снимал комнату на третьем этаже, прямо перед мостом, из которой открывался великолепный вид на сражение.

Рошфор и сенатор уже сидели в удобных креслах, а слуга Гизи предупредительно подливал вино в бокалы и отходил в дальний угол, всем видом демонстрируя нелюбопытство и благоговейное усердие. Разговор конечно шел о предстоящем бое, о бойцах и ставках на них. Сенатор, казалось, мог говорить об этом вечно, но Рошфора это не совсем устраивало, и пока две армии внизу готовились к боевым действиям, он невзначай перевел тему на политику и только что заключенный мирный договор с австрийцами. Рошфор хотел узнать его подробности, так сказать, из первых рук, ибо сенатор Гизи был одним из тех, кто утверждал его параграфы.

– Договор нас вполне устраивает, дорогой Рошфор, – вальяжно и несколько покровительственно говорил Гизи. – Мы добились главного – этих проклятых ускоков отселят с побережья, а в Сени поставят австрийский гарнизон. За теми ускоками, которым разрешат остаться, будет установлен контроль. Так что торговле нашей теперь ничего не угрожает.

– А территориальные изменения?

– Никаких. Но мы же ведь так и не смогли взять эту чертову Градиску, так что здесь все честно.

– А что же испанцы?

– Испанцы остались с носом, – самодовольно сказал Гизи. – Они вложили немаленькие средства в это предприятие, но ничего в итоге не выгадали. Испанский посланник граф Оньяте, говорят, заявил протест венскому двору, но его протест проигнорировали.

– Почему?

– Императору стало не до нас. В Богемии начались брожения, есть случаи столкновений католиков с протестантами, так что мы разыграли свои карты наилучшим образом.

– Но Испания? Она ведь договор не подписала?

– Граф Оньяте демонстративно отказался. Ну и черт бы с ним, переживем!

– Я не очень понимаю в этой политике… Но почему же испанцы так недовольны?

– У них одна забота – Вальтеллина. Им нужен проход через нее в Тироль, вот вокруг этого они и суетятся.

– Но, господин сенатор, при чем здесь Венеция? – сделал непонимающий вид Рошфор. – Вальтеллина ведь принадлежит Гризону.

– Ха! Вы, дорогой Рошфор, не знаете всех тонкостей международной политики… Но смотрите! Начинается! Это Катто! Каков красавец! Вот это мощь! Сила! Залюбуешься!

Рошфор досадливо посмотрел в окно, где на мост без оград и перил, не спеша, позируя и приветствуя публику, выходили с разных сторон две пары раздетых до пояса мужчин. Как некстати! На самом интересном месте!

Радостные крики толпы заглушили на мгновенье все, а четверо бойцов встали напротив друг друга и приготовились к бою.

– Встают на специальные метки, – комментировал Гизи, – они выложены из белого камня! Начинать бой можно только на них.

Отвлечь сенатора от этого зрелища не представлялось возможным, и Рошфор, приняв заинтересованный вид, стал смотреть на поединки.

Кулачный бой в венецианском исполнении показался ему чем-то варварским и бессмысленным. Противники наносили друг другу удары замотанными в несколько слоев плотной кожи кулаками. Били в основном правой рукой, а левой только защищались. Вскоре, правда, в ход пошли обе руки, и Рошфор стал находить определенные закономерности в действиях бойцов и даже, как показалось, выделять некоторые приемы этой драки. Получалось – не такая уж она была и бессмысленная.

Чтобы не получить удар в челюсть нужно было проявить изрядную ловкость, но все же периодически все бойцы пропускали удары соперников, если не в голову, так в грудь или живот. И при каждом таком ударе толпа с обоих сторон моста взрывалась ревом.

Первая пара свой бой вскоре закончила. После хитрого удара в голову, пропущенного соперником, представитель клана Николотти мгновенно нанес второй, и, воспользовавшись той долей секунды, пока его противник был дезориентирован, ударом головой в грудь выбросил его с моста в канал.

– Николотти! – вскричал Гизи вместе с поднявшим руки победителем и сотнями разгоряченных глоток бойцов и им сочувствующих.

– Здорово он его… – вынужден был признать Рошфор.

– Теперь главное, чтобы Катто победил! – возбужденно воскликнул сенатор.

Но у Катто соперник был, похоже, посильнее или похитрее своего упавшего в канал соратника. Хотя он больше защищался, чем нападал, но действовал так ловко и умело, что Катто никак не мог нанести решающий сокрушительный удар. А вскоре чемпион Николотти и сам пропустил два удара. Ситуация стала складываться не в пользу Катто, и сенатор Гизи начал нервничать и недовольно махать рукой:

– Проклятье! Ну что он делает? Хочет освежиться в зимней водичке!

Тем временем Катто, защищая голову, получал один за другим удары в корпус и стало казаться, что соперник вот-вот добьет его. Даже хладнокровный Рошфор против воли проникся возбуждением и с интересом наблюдал, чем же кончится дело.

А дело должно было кончится прямо сейчас: боец Кастеллани размахнулся, чтобы последним ударом повергнуть противника на камень моста или в воду канала, но Катто, который еще секунду назад едва держался на ногах, вдруг преобразился и нанес невозможный, молниеносный удар снизу вверх в челюсть соперника. Тот, замерев на секунду, рухнул, как скошенный сноп на каменные плиты моста. Под радостный рев публики и представителей Николотти и негодующий рев Кастеллани Катто ногами, всем видом показывая презрение к поверженному, лежащему без сознания противнику, сбросил его в канал.

Рошфору показалось, что Кастеллани сейчас бросятся на своих врагов без всякого объявления войны – так велика была ненависть на лицах проигравшей команды. Но оказалось, что регламент представления был им более важен, чем обида и злость. Ведь должны были состояться еще два боя, на них были сделаны ставки, и начавшееся раньше времени сражение нарушило бы программу. Потому страсти немного улеглись и все стали готовиться к новым индивидуальным боям. Рошфор тут же воспользовался паузой:

– Господин сенатор, вы хотели объяснить про политику… Гризон, Венецию, Вальтеллину…

– Ах, да, конечно, Гризон… Дело в том, дорогой мой Рошфор, что Вальтеллина, хоть и принадлежит Гризону, но фактически это ничейная земля. В военном смысле, понимаете? Ее никто не контролирует, вернее, контролирует довольно формально.

– И… Я что-то не совсем…

– Это же просто! Чтобы беспрепятственно проводить через долину свои контингенты и быть уверенным, что завтра дорогу не перекроют – ее нужно контролировать: магазины, лагеря, форты… А правительство Трех Лиг… ну Гризона то есть, не допускает испанские войска в Вальтеллину. Они, по большей части, протестанты и, представьте, не желают наносить вред своим единоверцам из Нидерландов. Так что в случае возобновления войны там, Фландрская армия останется без снабжения и подкреплений. Конечно, Испания могла бы силой захватить Вальтеллину, а у Гризона нет собственных сил противостоять всей испанской мощи, но есть негласный…

– Договор с Венецией? – удивленно спросил Рошфор.

– Совершенно верно. Официальный союзный договор с Гризоном закончился несколько лет назад, а обстановка внутри него не позволила оформить новый. Там ведь тоже кто во что горазд… Но неофициальный, негласный договор с протестантскими лидерами Гризона есть. Правда, это секрет… Надеюсь, вы никому не расскажете…

– Господи! – с искренним изумлением воскликнул Рошфор. – Да кому же я могу рассказать?

– Впрочем, испанцы так или иначе понимают, что мы с Гризоном находимся в некотором союзе… В конце концов, все сейчас в Европе дружат против испанцев.

– Значит, цель испанцев – принудить Венецию разорвать союз с Гризоном и согласится на их военный контроль Вальтеллины?

– Можно и так сказать. Но это, если не учитывать факторы Святого престола, Франции, Савойи, католического населения самой Вальтеллины и Гризона…

– Как все сложно-то, прямо голова кружится… Нет, политика – это не для меня…

– Ха! – довольно крякнул Гизи. – Политика – это искусство, и не всякому оно под силу, дорогой мой Рошфор!

– Но, господин Гизи, я все-таки не очень понимаю… А в чем же здесь интерес Венеции? Почему республика не хочет дать испанцам того, чего они так желают? Ведь это бы исчерпало ее конфликт с Испанией!

– Так уж и исчерпало бы! Понизило бы остроту, только и всего. И то – на время. Впрочем, вы в чем-то правы, и я вижу, в политике вы кое-что понимаете… В чем интерес Венеции? Очень простой – выжить в этом жестоком мире. Среди таких угроз, как Османы и Габсбурги. Ослаблять, а не усиливать своих главных врагов – вот цель! И помогать друзьям, потому что, помогая друзьям, – помогаешь себе. Голландцы отправляют нам своих солдат и свои корабли. И англичане тоже. Четверть наших офицеров – ваши соотечественники. Зачем же нам подставлять своих друзей и себя? Мы и так окружены Габсбургами с юга, востока и запада, дать им возможность соединиться еще и на севере?

– Да… теперь понятно…

– Скажу вам честно и тоже по секрету. Многие политики у нас желали бы отдать испанцем все, что им нужно, заключить более или менее прочный мир, сосредоточить все силы против Турков…

– Разве это плохо?

– Это недальновидно и наивно! Вся суть и цель политики – баланс. Нарушая баланс – теряем возможность маневра. А для Венеции маневр между центрами силы – единственный способ защищать собственные интересы.

Рошфор с некоторым удивлением смотрел на сенатора Гизи, переосмысливая и переоценивая этого человека, которого еще недавно он считал недалеким болтуном, а вот теперь оказывалось, что тот был совсем и не таким простым, как представлялся раньше. Его слова про наличие в правящем классе Венеции сторонников сближения с Испанией заставили Рошфора задуматься, и он немного забылся.

– И каков же вес этих происпанских сил в политическом раскладе? – думая о своем, спросил Рошфор.

Теперь с удивлением на собеседника взглянул Гизи. Уж больно вопрос и тон, каким тот был задан, выбивался из образа любопытного, но простодушного француза.

– Скажу только… к сожалению, предостаточный. Правда, ведь не все они происпанские, как таковые. Ну… кто-то настроен скорее пропапски, кто-то слишком антитурецки, понимаете? А кому-то вообще не важны интересы государства, а только свои. Знаете, как про нас говорят? Тому, кто хочет завоевать Венецию, не нужно готовиться к войне, нужно попробовать договориться с венецианцами, и они, возможно, сами продадут свою страну, если цена их устроит.

– Я слышал такое про генуэзцев.

– Генуэзцы, венецианцы… так говорят про всех итальянцев!

– Вы слишком самокритичны, – снова вспомнил свою роль Рошфор. – Мне кажется, это неправда, всего лишь шутка.

– За каждой шуткой скрывается истина. Порой неприглядная, дорогой Рошфор…

– Хорошо, что у вас есть Совет десяти.

– Уверяю вас, если бы не он – республики уже давно бы не было…

Рошфор готов был продолжить этот разговор, но на мосту наступило время решающего сражения. Бурлящая толпа по обеим сторонам канала притихла; после оглушающего гула и криков тишина казалась какой-то противоестественной. Обе армии освободили мост и стояли в готовности у его краев. В первых рядах были раздетые до пояса мужчины, но и в задних рядах было видно много таких же полуобнаженных мощного телосложения людей.

– Те, что раздеты, это лучшие бойцы? – спросил Рошфор у сенатора.

– Да. Но многие бойцы скрыты в середине, они ничем не выделяются, – увлеченно и с удовольствием отвечал Гизи. – Вся тактика заключается в грамотном распределении лучших сил! Цель – захватить мост, а лучше – кусок вражеской территории. Первые ряды все-равно окажутся в воде рано или поздно, но если не поставить туда лучших бойцов, то первоначальное продвижение противника станет слишком глубоким, понимаете? Когда положение примет статичный характер, то можно вводить в бой обычную пехоту, расходуя ее… просто числом брать! Но иногда нужно делать прорывы, понимаете? Для этого используют опытные части, во главе с хорошими командирами!

Рошфору уже и самому стало интересно. Он смотрел, как готовятся к бою две армии: в черных платках и шапочках – Николотти, а в красных платках и шарфах – Кастеллани. Никто не отдавал никакой команды, просто вдруг раздался нечеловеческий рев и две толпы бросились на мост навстречу друг другу!

Какой-то тактики, о которой говорил Гизи, Рошфор не увидел. Возможно, она была и очевидна для искушенного глаза, но Рошфору казалось, что на мосту происходит обычный мордобой с разлетающимися по сторонам и падающими в воду бойцами. Канал быстро превратился в кишащую людьми, словно чечевицей, бурлящую кастрюлю супа. Но свалившиеся с моста Кастеллани и Николотти выбирались на берег и вновь вставали в строй.

– Вот смотрите, смотрите! – возбужденно говорил Гизи. – Кастеллани сумели захватить центр моста! Они сейчас пойдут, как нож сквозь масло, черти!

Действительно, в центре моста образовалась сплоченная группа в красных платках. Они выстроились подобием треугольника с острым углом из двух человек и, подпираемые своими, начали медленное движение по центру моста, пробиваясь сквозь вражеское построение. Оттесняемые этим живым клином к краям моста, бойцы в черных платках и шапках начали падать в канал.

– Проклятье! – волновался не на шутку сенатор. – Они уже берут лестницу! Им осталось всего ничего!

Но тут то ли движущийся клин Кастеллани натолкнулся на особенно сильных бойцов, то ли в отчаянии Николотти удалось все-таки раздергать острие напирающего клина, но только тот потерял свою форму, и бойцы в черных платках сумели остановить его и даже вернуть часть потерянных позиций.

Рошфор обратил внимание, что тактика и приемы боя с обеих сторон регулярно менялись. Например, когда в бой вступали явно нелучшие бойцы, то их задачей было только освободить место для продвижения своих более опытных и сильных товарищей. Для этого они, жертвуя собой, сбрасывались в канал, увлекая за собой одного из противников.

В конце концов Рошфор порядком устал от этой однообразной карусели. Падать с моста, вновь вставать в строй и снова падать можно было до бесконечности, а «линия фронта» при этом сдвигалась едва ли на несколько шагов. Конечно, многие бойцы получали такие травмы, что выбывали из строя, но их неистовых товарищей, до пены у рта желающих добраться до противника, меньше не становилось. После часа такого представления Рошфор стал тоскливо поглядывать на сенатора Гизи, но тот не демонстрировал никаких признаков утраты интереса к сражению.

– Когда же они устанут? – с надеждой спросил Рошфор.

– Они все уже устали, – ответил сенатор. – Еле из канала выбираются. А у того бедолаги Кастеллани, кажется, глаз выбили… Но сейчас начнется самое интересное! В бой вступят резервы!

Резервы!.. Так и к утру не закончат… Но бой действительно несколько оживился. Новые свежие группы бойцов без труда раскидывали мокрых, уставших соперников и останавливались лишь перед такими же еще свежими противниками. И тут Рошфор понял, что значит грамотно распределить резервы. Видимо, у Николотти в этот раз это получилось лучше, потому что их новые, еще явно непобывавшие в воде отряды, перешли в такое мощное наступление, что взревевшие и в отчаянии пытавшиеся задержать продвижение врагов Кастеллани, остановились только на набережной. Мост был взят. И даже часть набережной перед ним, а с нее выбить противника было уже гораздо сложнее.

Откуда-то появилось знамя, и дружным криком Николотти и толпы их сторонников провозгласили победу.

– Наконец-то! – как ребенок радовался Гизи. – Три года мы не могли выиграть рождественскую битву! И вот взяли! Только бы теперь не началось!.. Нет… Началось…

Рошфор хотел спросить, что, но взглянув в окно и сам понял. Побежденная сторона осталась недовольна результатом битвы и решила взять реванш, используя заточенные палки, дубины и, как показалось, даже клинки. Тут дело пошло серьезнее и раненых становилось все больше.

– Они же поубивают друг друга… – произнес удивленный Рошфор.

– Не без этого, – не слишком взволновано ответил Гизи, – во всяком случае зубов и глаз многие недосчитаются. А, вот и стража!

Несколько выстрелов в воздух заметно охладили пыл сражающихся. Николотти начали отступать на свой берег, но их знамя осталось гордо реять на мосту. И что удивительно, их враги не стали срывать вражеский стяг доже тогда, когда его уже никто не защищал.

– Традиция, – пояснил Гизи, – знамя останется на мосту.

– Ничего себе традиция… – проворчал изумленный Рошфор. – Сколько сегодня появилось увечных? Зубы и глаза не отрастут! Почему власти допускают такое?

– Ну, дорогой Рошфор! Власти в данном случае поступают абсолютно разумно. Во-первых, поддерживается постоянное противостояние между двумя группами людей в городе. Они настолько враждебны друг к другу, что первый вопрос родителей к решившему жениться парню – к кому принадлежат родители его невесты? И если они не из их клана – свадьбе не бывать. По крайней мере, в Венеции. Поэтому в случае возмущений, мятежей, бунтов одна из двух групп всегда будет на стороне правительства. Или хотя бы нейтральна.

– Мало ли кто кого ненавидит. Но зачем при этом устраивать такие битвы?

– А это второй момент. Сия народная забава поддерживает у людей здоровые повадки, боевой дух, держит их в готовности и пригодности к военной службе…

Разговор с сенатором Гизи оказался интересным и полезным. Наличие в Венеции происпанской партии подразумевалось и раньше, но теперь стало понятно, что она довольно сильна, и испанцы могут опереться на нее в своей венецианской игре.

Также сенатор Гизи, разумеется снова по секрету, поведал о противостоянии аристократических группировок в Большом совете и Сенате. Для Рошфора каждое слово сенатора несло важнейшую информацию. Хотя общие представления о настроениях правящего класса республики он составил еще в Париже на основе отчетов Лаффита и посла Жанлие, но сведения сенатора Гизи дополняли их и высвечивали сложившееся положение с нового ракурса и с новыми деталями.

Например, Рошфор по-иному увидел причины формирования тех или иных взглядов представителей венецианской аристократии. Особенностью оной в Венеции (в отличие от той же Франции) являлось то, что вся она была так или иначе связана с торговлей. Но торговые интересы одних семей лежали в Леванте или Анатолии, и тогда они занимали очень умеренную позицию по отношению к Османской империи и демонстрировали твердые профранцузские и крайне агрессивные антииспанские взгляды. Напротив, другие семьи активно торговали с Папским государством, Неаполитанским королевством и Миланом, и не было в Венеции больших врагов Порты и защитников христианства, чем они. Какие-то семьи испытывали симпатии к протестантам Швейцарии, какие-то – к голландцам, а кто-то имел тесные связи с Империей и ждал-не-дождался, когда же наконец закончится это глупое недоразумение с австрийцами из-за ускокских дикарей.

Из мельком оброненных фраз Гизи Рошфор узнавал о скрытых пружинах и рычагах, приводящих в действие политический механизм Светлейшей. О тонких и негласных договоренностях между торговыми домами Венеции и банкирскими домам Флоренции, негоциантскими дворами Империи и Нидерландов, князьями-протестантами и князьями-католиками, турецкими наместниками на Балканах и испанскими чиновниками в Италии. Связи эти, как невидимая паутина оплетали Венецию и Европу, и Рошфор пришел в настоящий ужас от сложности этой системы, разобраться во всей конструкции которой могли лишь люди, всю жизнь вращающиеся среди этих невидимых интриг и тайных интересов.

Не то чтобы во Франции или, к примеру, в Испании было по-другому. Для высшей аристократии, да и не только высшей, а для всего правящего класса интересы государства всегда рассматривались через призму собственных интересов. Это – человеческое, это не изменить… Но интересы эти строились совсем на другой основе: на основе феодальных прав, доходов от земли и городов, таможенных сборов и податей. Учитывая родственные связи и наличие владений в соседних государствах интересы подданных одного короля подчас лежали во владениях другого со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но в Венеции всем двигала торговля и доходы с нее, а значит, политика государства определялась не только его интересами, но была продолжением торговых интересов аристократических группировок. Вот и весь местный патриотизм и разговоры о свободе – для большинства не более чем бухгалтерская книга… Впрочем, разве в других странах патриотизм был другим?

***

Слухи о том, что Мочениго и Шато-Рено не вернулись вместе с возвратившимся флотом, дошли до Рошфора в тот же день, когда первый корабль из эскадры Веньеро бросил якорь в лагуне. Но подробности о том, что галеас, на котором находился Шато-Рено, пропал во время шторма, Рошфор узнал от Джулии Фроскезе. Хозяйка вышла к гостям в строгом темном платье и накинутом на голову кружевном черном платке, какие носят вдовы. Вид ее поразил не только Рошфора.

– Господа, – тихо обратилась Джулия к присутствующим, – сегодня веселья не будет. Как вы, должно быть, слышали, вернулся адмирал Веньеро. Он принес печальные вести, сотни наших соотечественников не вернулись домой. Среди них трое моих друзей, которых вы все хорошо знаете. Это Николо Мочениго, Фаустино Да Рива и Филипп де Шато-Рено. Три недели о них ничего не слышно… Я все-равно буду верить в чудо и Божью милость… На этой неделе приемов не будет, я посвящу эти дни молитвам за моих друзей и всех защитников Венеции. Надеюсь, вы поймете меня, господа…

Господа, разумеется, поняли. Тем более слеза, катившаяся по ее щеке, не требовала больше никаких пояснений. Потрясенный Рошфор потянулся было на выход вместе со всеми, но Джулия его негромко окликнула:

– Прошу вас задержаться, господин де Рошфор.

Рошфор остановился, наблюдая за церемонными прощальными поклонами гостей и вымученными ответными улыбками хозяйки. Джулия на мгновенье даже вытеснила из его головы мысли о Шато-Рено. Он удивлялся и восхищался сейчас этой женщиной. Кем ей приходились те люди, что не вернулись из похода? Кто-то бы сказал, что обычными клиентами… Чушь какая! О клиентах не плачут и голос так не трясется. Как же она искренна, неподдельна… Рошфор пытался подобрать подходящий всему этому эпитет, но на ум пришло и уже не выходило только одно, совсем неуместное сейчас слово – благородство…

– Ты же был их другом, Карло, – произнесла Джулия, когда за последним гостем закрылась дверь. – Особенно Шато-Рено.

– Да… – потеряно ответил Рошфор.

– Как мы скажем об этом Алессе?

– Я об этом даже не подумал…

– А я только об этом и думаю! Как он мог! Какие же вы мужчины эгоисты! Только о себе, о своих делах! Все одинаковые…

Теперь она просто плакала, а Рошфор оторопело и беспомощно прижимал ее к своей груди и, опустив платок, гладил по волосам.

– Может, не говорить пока…

– Нельзя не сказать… – сквозь всхлипы произнесла Джулия, – но нужно оставить надежду…

Франческа узнала все первой. Рошфор и Джулия, вернее, Джулия и почти молчащий Рошфор рассказали ей последние печальные новости. К чести Франчески, она хоть и изменилась в лице, но в первых ее словах была только забота о сестре.

Разумеется, Алесса знала, что ее муж отправился вместе с флотом адмирала Веньеро и знала, что это не просто выход в море, а настоящий поход, полный неизвестности и опасности. Но слухи о возвращении флота еще не дошли до нее, оберегаемой в ее положении от всего, что может взволновать.

Алесса встретила гостей с тревожным ожиданием, сразу поняв, что они зашли не просто так. Джулия сказала, что корабль с Шато-Рено не вернулся вместе с остальными и от его экипажа пока нет никаких вестей, а Рошфор обтекаемо рассказал про шторм и про то, что корабли могло разбросать по всему морю.

Алесса приняла известия молча и сосредоточено, а потом спросила:

– Выходит, после сражения, перед тем, как корабль пропал, он был жив?

– Конечно, – ответила Джулия, – по словам комито галеры Мочениго, все были живы, только Да Рива ранен.

– Значит, их могло отнести куда-то далеко?

– Конечно могло! – быстро подтвердила Джулия. – Просто прошло уже три недели… Но возвращались и через куда большее время!

– Мне кажется, он жив… – подумав о чем-то, произнесла Алесса. – Я бы почувствовала… Спасибо, что сказали, я продолжу молиться за него… И не переживайте за меня, со мной все будет в порядке.

…Рошфор после еще раз заходил в дом госпожи Галли и видел Франческу и Алессу. Обе они носили скромные, строгие, но не траурные платья, словно не желая сдаваться плохим вестям и предчувствиям, но время шло. Кончилась неделя, и госпожа Фроскезе снова стала принимать гостей. В конце концов, жизнь продолжалась и проживать ее на что-то было нужно.

У Рошфора не было никакого желания посещать сейчас дом Джулии и видеть ее гостей, но она специально приглашала его, и он не мог отказать ей. Впрочем, того веселья, что бывало в ее доме раньше, теперь не было. Гости относились с пониманием к скорби хозяйки и надеялись, что время – лучший из врачей – вскоре вылечит ее. Так, очевидно, и происходило – госпожа Фроскезе посвятила сложившим головы за Родину полные грусти и трагизма стихи, но постепенно обстановка ее гостиной приходила к обычному своему виду: мертвым – память, а живым – жизнь…

Рошфор пытался узнать хоть что-нибудь через свои каналы, привлек Жаке, Лотье и Фуртада, просил о помощи Ангелоса, но все было тщетно. Можно было только ждать и надеяться на чудо, но чуда не происходило, и Рошфор уже начал смиряться с мыслью, что он теперь работает без напарника. Единственное, что отделяло его от уверенности в этом – отсутствие отчета отцу Жозефу о гибели Шато-Рено. Ибо он прекрасно понимал – как только он отправит его, все произошедшее станет задокументированным фактом, а так… оставалась хоть какая-то надежда.

В их с Шато-Рено команде настроения царили хоть и не упаднические, но определенно растерянные. Это, конечно, в меньшей степени касалось Фуртада, Лотье и Жаке, хотя и они, видя невеселое состояние начальника, похоже, с тревогой смотрели и в собственное будущее.

А из своих первым сдался Пико и как-то незаметно начал говорить о господине де Шато-Рено в прошедшем времени. Торо своих мыслей вообще старался не высказывать и тему пропавшего Шато-Рено обходил стороной. Последним сдался Жак. Он хоть и объявил торжественно, что верит в возвращение своего господина, но как-то однажды спросил у Рошфора, что теперь будет с ним.

– А что должно быть с тобой? – не понял его Рошфор.

– Оставите ли вы меня у себя, сударь? – понуро спросил Жак.

– Я же тебе обещал… Можешь теперь считать себя на нашей службе… Если все же твой господин не вернется.

Но в возвращение Шато-Рено верилось все меньше. Прошел месяц с тех пор, как его корабль видели в последний раз. Ветер сносил его к берегам Италии, и если бы ему удалось выбраться на берег, то он уже должен был бы так или иначе дать о себе знать. В конце концов Рошфор написал отчет, но решил, что отправит его в Париж после Рождества.

Дела же профессиональные, собственно, замерли на время. На Кьоджу были брошены все силы. Привлекли и Жаке с Лотье, и Фуртада с его людьми. Само-собой, пришлось им сказать, кого они ищут. Известие, что их противником является их бывший начальник вызвало шок у подчиненного персонала. Жаке просто застыл с открытым ртом, а Фуртад отказался в это верить. Аргументы и доказательства не сразу заставили его признать правду, но когда он все же это осознал, то враз потерял всю свою энергию и бодрость, осунулся и несколько дней ходил, как сам не свой. Впрочем, его можно было понять.

Кьоджа была обшарена вдоль и поперек, но кроме уже известных следов не было обнаружено ничего. Стало очевидно, что Ломбарди или, правильнее, Лаффит вместе со своими подручными перебрался в другое место. Возможно, они вообще покинули Венецию. Хотя такие выводы делать было преждевременно, но что могло теперь держать их здесь, под угрозой обнаружения агентами Совета десяти?

Конечно, сразу возник вопрос: продолжается ли игра или испанцы приняли свое поражение? Ответить на него пока было невозможно. Но поразмыслив, Рошфор пришел к выводу, что испанские карты еще не все были биты. Да, экспедиция Риверы не удалась, но его флот не уничтожен. А завербованные испанцами люди тем более никуда не делись. Значит, продолжение вполне было возможно.

Было неизвестно, правда, что же узнала секретная служба Совета десяти и что она уже предприняла. Возможно, исчезновение Лаффита из Кьоджи их рук дело, тогда беспокоится больше особо не было смысла – игра окончена, на ближайшую перспективу уж точно. К сожалению, с исчезновением Мочениго исчез и канал связи с венецианскими правящими кругами, и стало очень трудно получать оттуда хоть какую-нибудь информацию.

От Ангелоса были получены интересные сведения о состоянии вернувшегося в Бриндизи испанского флота и о том, что корабли проходят срочный ремонт. Но это ничего не доказывало. А вот сведений непосредственно от окружения вице-короля на этот раз грек сообщить не смог. Но зато вскоре на приеме у Джулии Фроскезе он сообщил не менее интересную новость – оказывается, Кеведо снова посетил Венецию.

– Представьте, – оживленно говорил грек, – этот хитрец поселился на Лидо, подальше от любопытных глаз. Но человеческим сердцем невозможно управлять, и его слугу вновь потянуло к предмету своих чувств.

– Вы знаете его точный адрес? – быстро спросил Рошфор.

– Нет, только про Лидо. Да и спешить теперь некуда, Кеведо уже должен был покинуть Венецию.

– Как по-вашему, господин Ангелос, – задумчиво спросил Рошфор, – игра продолжается?

– Вне всяких сомнений, дорогой господин Рошфор.

– Вот как? Вы так уверенно об этом говорите? Могу ли я поинтересоваться, на каких основаниях вы делаете такой вывод?

– Это просто. Мне известно, что герцог Осуна после сражения при Рагузе встречался с Кеведо и с адмиралом Риверой. Но на этот раз нам неизвестно ни одного словечка из их разговора. Встреча и решения, на ней принятые, остались тайной. А ведь раньше мы довольно легко получали информацию из дворца Осуны. Можно предположить, что они догадались об утечке – понять, что встреча с венецианским флотом не была случайной совсем не трудно. Но если все кончилось, зачем такая конспирация? Зачем Кеведо едет в Венецию, помня, что в прошлый раз еле унес отсюда ноги? Зачем такой риск? Сообщить Бедмару, что операция окончена мог бы кто угодно. Не так ли?

– Да… Уверен теперь, что вы правы, испанцы не угомонились… Но скажите, раз у вас есть такой замечательный источник информации рядом с Кеведо, не знаете ли вы те места или хотя бы районы, которые посещал этот ловкий господин в Венеции?

– К сожалению, господин Рошфор… Ведь наш источник сам не знает, что работает на нас, поэтому сведения от него неполные, очень обрывочные. Известно только, что Кеведо посещал в Венеции не одно место. Вот и все…

***

Город меж тем быстро наполнялся солдатами и офицерами вернувшихся из Фриуле частей. Казармы на Лидо вновь были заполнены ротами морской пехоты, голландские наемники пока еще оставались по большей части во Фриуле или были расквартированы на материке, а форты в лагуне наконец-то дополнили свои обезлюдившие гарнизоны до приемлемой численности.

Всюду звучала французская, немецкая, английская речь, непонятные славянские наречия и шипящие звуки фриульских и горных альпийских языков. К тому же скоро начинался карнавал и на это время сюда, словно пчелы на мед, слетались бездельники и любители развлечений со всех окрестных стран. К радости кабатчиков и держателей борделей.

Стало известно, что к своим домам вернулись и страдиоты. Через одного знакомого по гостиной госпожи Фроскезе Рошфор узнал, что полк Луиджи Минио расквартирован по большей части в Тревиньяно. По случаю окончания войны страдиоты стали не нужны и занимались теперь своим хозяйством и своими семьями, у кого они были здесь. Кто-то уехал к себе на родину на побывку, а большинство офицеров прибыли на отдых в Венецию. Прибыл в город и Деказвиль.

Шато-Рено не было, но зато был Жак. Рошфор вызвал его и расспросил подробно все, что тот знал о Деказвиле, и что Деказвиль знал о Жаке.

– Понимаешь, Жак, ваш с Шато-Рено приятель вполне возможно захочет связаться со своими нанимателями.

– Никакой он мне не приятель, сударь, – ответил Жак. – А если вы имеете ввиду, что он должен посетить ту гостиницу… «Бучинторо», так ведь его наверняка предупредили, что туда больше ходить нельзя.

– Это возможно, но не обязательно. Могли не успеть, могли не знать, где он… Правда, он мог уже туда и сходить… оставить им свой адрес. Он-то не знает, что они его не получат.

– Вот-вот, сударь.

– Но если его предупредили, то дали другую связь, понимаешь?

– Придется за ним следить.

– Верно. Но можно попробовать еще кое-что. Ты говоришь, что он должен был тебя запомнить. А значит, при случае узнать.

– Скорее всего, сударь. Мне нужно с ним встретиться?

– Вот послушай: твой хозяин погиб…

– Я не…

– Жак, ты послушай! Шато-Рено, может, вернется, может – нет. Кто знает? Но на данный момент он пропал.

– Даже если и не пропал, что мешает мне сказать, что его больше нет?

– Логично. Ты встретишь Деказвиля как бы случайно, заговоришь с ним и…

– Попрошу его взять меня на службу?

– Молодец, соображаешь. Согласись, так за ним наблюдать легче. Нам нужно попробовать зацепиться за этот вариант, ведь наверняка его захотят найти наниматели. Парни, конечно, тебя подстрахуют. Ну как?

– Интересное дело, сударь. Когда приступать?

***

Рождество в этом году было радостным. Наконец-то окончилась война, как раз успели… Окончилась очень даже приличным миром. Множество бравых солдат и офицеров вернулись: кто – к любовницам, кто – к женам. Кто-то – к своим, кто-то – к чужим… Кто-то собрался уехать и искать счастья в другом месте, но уж на первую-то неделю карнавала остаться хотели все.

Рождественская служба была по-особому красива. Рошфора в церковь Сан-Джакомо, что стояла буквально в трех шагах от Сан-Больдо, на одноименной площади, привела Джулия. Церковь была старой, одной из старейших в городе, но довольно просторной. Правда, месса собрала столько людей, что и зайти в нее было уже непросто. Разумеется, двух женщин, сопровождающих третью, чей живот уже был заметен для внимательного глаза, пропустили к скамьям и уступили место. К тому же две из этих трех женщин носили траур; в своих черных платках они выделялись среди празднично разодетой публики, хотя и не вызывали большого интереса – после войны черных платков на женщинах всегда прибавлялось.

Рошфор встал немного в стороне от скамьи, где сидели Джулия, Алесса и Франческа. Он даже не пытался слушать, что там бормочет на своей латыни маленький сухонький падре, он пытался думать о деле. Он думал о Жаке, который вчера поступил на службу к Деказвилю, думал о Кеведо, зачем-то возвращавшемся в Венецию, думал о местной секретной службе и о господине Корвонеро, что занимался испанцами, думал о многом, но сосредоточится подолгу ни на чем не мог – его мысли постоянно перескакивали на трех женщин, сидевших чуть впереди него. В конце концов он сдался – зачем себя мучить?

Сидящие перед ним и слушавшие мессу женщины были разными, но тем не менее чем-то похожими. Чем? Верностью? Но это смешно в отношении Джулии. Верная куртизанка… Благочестием и религиозностью? Алесса – да, но Франческа? Быть может, добротой? Возможно. Хотя, что есть доброта?.. Искренность? Вот это – да, это, пожалуй, главное… Нет, что-то еще… что-то, мимо чего не хочется проходить.

Рошфор вдруг пришел к неожиданной, немного странной и уж точно наивной мысли: все-таки женщины много лучше мужчин. Несравненно лучше… Они цельнее, они бесстрашнее, они… они настоящие. И любви, и ненависти они отдаются без остатка; они слушают сердце, и они его слышат. Своему сердцу они отдают себя целиком, не оставляя кусочки про запас, не давая холодному разуму заглушить его голос. Мужчины так не могут… Мужчины всегда найдут причину и силы, чтобы не послушать сердце. А женщины… Когда любовь живет в женском сердце – оно бессмертно.

Рошфор, правда, тут же вспомнил о своей жене, но от мыслей, только что посетивших его, не отказался. Скорее, наоборот.

Тем временем месса подходила к концу. Рошфор обернулся, чтобы наметить путь к отступлению и первым, кого он увидел, был Жак. Вот так новость… Жак в упор смотрел на Рошфора и, увидев, что тот его узнал, сделал легкий кивок головой в правую от себя сторону. Справа и чуть впереди стоял человек, который, как догадался Рошфор, и был Деказвилем.

Глава 3 Приключения троих мужчин вдали от родины

«Дафна» устало и недовольно скрипнула бортами и сделала едва заметный поворот. «Не больше румба… – подумал Шато-Рено. – Надо бы уже прибрать парусов…» За время, проведенное в море, Филипп изрядно поднаторел в морском деле и сейчас, когда шебека плавно и изящно входила в лагуну мимо Лидо, рассуждал услышанными от настоящих моряков терминами. Надо же, на всем поплавал: на галере, на галеасе, на шебеке… Скоро наконец твердая земля.

Перед Шато-Рено медленно открывался залив Сан-Марко с раскиданными по его водам судами всяких форм и размеров, с вырастающими из воды домами и колокольнями, освещенными спокойным зимним солнцем, с лодками, снующими меж кораблей, и набережными, еще полными народа – обычная суета, деловая и привычная.

Привычная… Еще один город, к которому он привык. Кажется, он уже любил его. Сейчас во всяком случае – бесспорно. Любил и волновался перед встречей после долгой разлуки. Что там без него? Полтора ведь месяца не было…

Николо и Да Рива также молча смотрели на свой город, в который все же сумели вернуться. Наверное, они тоже думали о чем-то таком… Тем более это была их родина. Молчали Розетти с Эспозито и те семнадцать бывших галерных гребцов, которые возвращались с ними в Венецию. Что ж, им тоже было, о чем вспомнить и помолчать.

Энцо Помпео, капитан «Дафны», скомандовал бросить якорь и спустить лодку. Мочениго, Да Рива и Шато-Рено стали первыми ее пассажирами.

– Ну что? – спросил Николо у друзей, когда они выбрались на набережную Скьявони. – Кто куда? Или, может, отпразднуем возвращение?

– Обязательно, – сказал Шато-Рено, – но потом.

– Понимаю, – улыбнулся Мочениго, – ты человек несвободный, тебя ждут.

– Интересно, ждут ли меня? – грустно произнес Да Рива. – Надо узнать сначала, не занято ли место…

– Ну хорошо, – решительно сказал Мочениго. – Сегодня и завтра посвящаем близким и делам. А послезавтра встречаемся у Джулии Фроскезе и… В общем, программу я составлю. Сегодня у нас Рождество, завтра первый день карнавала. Обещаю – не соскучитесь!..

…Естественно, что к Алессе он сразу не пошел – нужно было привести себя в порядок, снова превратиться из грязного оборванца хотя бы в подобие благородного человека. Да и своим показаться. Жаку, Рошфору… А потом уже Алесса, чтобы не отрываться ни на кого и ни на что…

Дверь дома на Сан-Бортоломио была закрыта. На стук вышел Жаке и застыл, словно увидел призрака. Филиппа, впрочем, это не обидело, он на самом деле выглядел не лучшим образом: исхудавший, заросший, в одежде, заштопанной на скорую руку в нескольких местах.

– Сударь… Вы… – только и сумел произнести Жаке, из чего Шато-Рено сделал вывод, что его, кажется, уже не ждали.

– Я, Жаке, не сомневайтесь. Господин Рошфор дома?

– Да… То есть… да, дома! Мы ведь уже и не знали, что думать, сударь!

– Я побывал в небольшом путешествии, никак не мог вернуться раньше…

Значит, здесь его похоронили. Интересно будет взглянуть на физиономию Рошфора! С Жаком-то все понятно – расплывется от радости… Значит и Алесса! Господи, она ведь тоже, наверное, уверена, что он погиб!

Первым порывом было развернуться и отправиться бегом к мосту Коломбо. Вторым – сделать то же, но сначала все же поздороваться с Рошфором, показаться Жаку и переодеться.

Филипп без церемоний постучал, услышал «Войдите» и толкнул дверь. Ну вот и она, физиономия Рошфора, сидящего за столом, ставящего оттиск на сургуче какого-то письма. Мог бы удивиться и посильнее, а то только брови слегка приподнялись кверху и глаза сначала округлились, а потом прищурились. Не человек – холодная статуя.

Хотя и нет. Кажется, он удивлен сильно и даже растерян. Встал из-за стола, взяв только что запечатанное письмо, сделал пару неуверенных шагов, также не спуская взгляда с Шато-Рено, и вдруг начал медленно разрывать конверт вместе с содержимым. Вот это – через-чур, похоже, что он был не в себе.

– Что вы делаете, Рошфор? Только что запечатывали, а теперь рвете…

– Теперь придется его переписывать, – совершенно спокойно и вовсе даже не растеряно произнес Рошфор. – Это отцу Жозефу. Там было написано, что вы, скорее всего, погибли.

– Извините, что прибавил вам работы, – усмехнулся Филипп и опустился в кресло. – Готов выпить бокал вина, если вы предложите.

– По вашему виду, Шато-Рено, – произнес Рошфор, наливая в бокалы вино, – я делаю вывод, что вы не собирались дезертировать со службы, а отсутствовали по уважительной причине. Далеко ли путешествовали?

– Не то чтобы очень. Я все расскажу позже, а сейчас… сами понимаете…

– Понимаю, конечно. Ступайте, принесите радостную весть, они мечтают ее услышать.

– Они?

– Госпожа Алессандра и ее сестра.

– Да… конечно. Как она? Они…

– Кажется, ваша жена не до конца верит… не хочет верить в то, что вы погибли. Но все-равно переживает, ибо обстоятельства были таковы… Уж не взыщите, Шато-Рено, но, рассуждая трезво… шансов, на то, что вы вернетесь было мало. Я и сам, признаться…

– Полно вам, Рошфор. Я сам удивляюсь, что вернулся. Лучше расскажите, как там?

– Я заходил к ним иногда вместе с Джулией… Не далее как сегодня был с ними на мессе. Госпожа Франческа все время рядом с сестрой, так что ваша жена окружена заботой… И правда, Шато-Рено, идите, сейчас это важнее всего.

Филипп не замедлил последовать совету Рошфора. Каждая минута теперь, каждая секунда промедления – это новые переживания для нее, это вселяло боль в его сердце, об этом не хотелось даже думать. Он спешил, не замечая людей вокруг, домов и мостов, идя знакомыми дорогами, которыми уже мог бы пройти закрытыми глазами. Какая она сейчас? В каком платье, с какой прической?.. Перед встречей сердце вдруг защемило от нежности… За время разлуки он вспоминал ее постоянно; хотелось снова оказаться рядом с ней, дотронуться до нее, услышать ее голос, почувствовать запах ее волос, снова ощутить ее тело в своих руках… А теперь вот просто нежность…

Служанка, открывшая дверь ахнула и отстранилась, впуская Филиппа. Потом просияла – ну слава Богу, кажется, ему здесь рады. Знакомая лестница, дверь, стук… Он вошел и замер, увидев их вдвоем. Алесса и Франческа что-то вышивали – идиллическая семейная картина.

– Вернулся… – произнесла Алесса, опустив руки с вышиванием, и по тому, как она это произнесла, Шато-Рено понял сколько она пережила, сколько поборола сомнений и страха, сколь счастлива она сейчас, в этот миг. В ее глазах не было ни тени упрека, только счастье, что он жив и что он рядом с ней. В глазах Франчески и ее улыбке счастья было не меньше, а вот Шато-Рено вдруг ощутил упрек от ни к месту проснувшейся совести: как мог он уехать и заставить ее переживать, страдать и волноваться? А если бы он не вернулся? Ему-то было бы уже все-равно, а ей?

– Прости… – единственное, что смог сказать Филипп, ощущая себя при этом последним мерзавцем.

Алесса только отрицательно покачала головой, бросила свое рукоделие и прильнула к нему, обняв его и закрыв глаза.

– Вернулся… – снова произнесла Алесса, не отпуская Филиппа, словно боясь, что он опять пропадет. – Как же ты исхудал…

– А ты, кажется, наоборот… – произнес Шато-Рено, гладя ее по волосам и целуя их.

– Мне положено, – улыбаясь сквозь слезы, сказала Алесса и прижалась к нему еще сильнее: – Вернулся…

Да, вернулся… Добрался, вырвался, дошел, доплыл, добрел. А ведь мог бы и вообще не возвратиться, а остаться где-нибудь… Повезло… Надо признать – он везуч. Снова выкрутился, ускользнул из лап смерти. Далеко не всем так повезло и в ту самую ночь, и потом… Но ему – повезло.

***

Когда после очередного погружения Шато-Рено смог выбраться и хоть как-то набрать воздуха вперемешку с брызгами, он понял, что все – силы оставляют его. Вокруг вода и ночь, а он скоро сдастся и уйдет под воду. И это была его последняя мысль, потому что после нее наступила темнота.

Он очнулся, лежа на камнях; вокруг по-прежнему была ночь, совсем рядом рокотали волны прибоя, накатываясь на берег и теряя свою силу в камнях и песке перед ногами, а ему было очень холодно. Рядом с ним был человек, который пытался привести его в чувство.

– Очнулся наконец-то, – произнес человек голосом Мочениго.

– Я думал, что утонул… – прохрипел, откашливая соленую воду, Шато-Рено.

– Нет, не утонул, – сказал Николо. – Тебя, похоже, о камни приложило. Я сам чудом увернулся.

– Ты меня вытащил?

– Меня рядом проносило, я буквально наткнулся на тебя… Оттащил подальше.

– Спасибо…

– Не за что.

– Что с остальными?

– Я тут видел в темноте нескольких счастливчиков. Сколько их – не знаю. Утром станет ясно.

– А Да Рива?

– Не знаю…

Лишь только часть черного неба стала светлеть и можно было различить хоть что-нибудь, Мочениго стал собирать людей, прибившихся к скалам и дрожащих от холода. Филиппа и самого трясло в непросохшей за ночь одежде. На узкий каменистый берег, зажатый между морем и скалой, выбрасывало деревянные обломки и трупы; в центре небольшой бухточки обломков было особенно много и среди них рея с сохранившимся большим куском паруса.

Когда стало еще светлее, стало возможно разглядеть очертания то ли земли, то ли острова не более чем в четверти мили от их берега. Море успокаивалось на глазах, вскоре стало совсем светло. Двое разведчиков, вернувшихся сверху, сообщили, что они на острове длиной с милю или чуть больше и шириной в два раза меньше, а рядом находятся еще несколько островов, причем один – с небольшой крепостью или фортом, встроенным в скалы, огонь с которого, видимо, и заметили с «Сан-Тодаро».

Это была хорошая новость. Другой хорошей новостью был Да Рива, выбредший откуда-то из голых зарослей сверху. На этом хорошие новости кончались. После подсчета оказалось, что на берег живыми смогли выбраться девяносто три человека. Из почти четырех сотен…

– Из тех, кто был внизу не выбрался почти никто, – констатировал Мочениго, оглядывая остатки своего экипажа. – Да и сверху… Нам повезло, что мы стояли впереди, на палубе. Больше ни одного офицера не выжило…

– Где мы, господин сопракомито? – спросил Да Рива у Николо.

– Очень похоже на Тремити…

– Ни о чем не говорит.

– Маленький архипелаг у побережья Апулии.

– А далеко ли до берега?

– Мы на берегу.

– До большого берега!

– Миль пятнадцать.

– Далеко… А кто в крепости?

– Это монастырь…

– Но и крепость тоже. Кто в ней? Испанцы?

– Монахи, испанцы… Кто бы ни был – нам нужно привлечь их внимание.

– Чтобы они взяли нас в плен? – спросил Шато-Рено.

– Чтобы накормили для начала. А потом – нужно подумать…

Привлекать внимание людей в крепости на соседнем острове не пришлось. Похоже, они сами увидели потерпевших кораблекрушение, а когда ветер еще более стих, отправили к ним лодку.

В лодке было шестеро гребцов, несколько солдат и офицер в кирасе и шлеме. Когда двое моряков подтянули судно на гальку, он ловко спрыгнул на берег и не спеша направился к стоявшим впереди всех Мочениго, Шато-Рено и Да Риве. Офицеру было лет двадцать пять, но, несмотря на молодость, взгляд его был уверенным и жестким.

– Кто вы? – хмуро оглядывая спасшихся, спросил он вроде бы по-итальянски, но с жутким, едва понятным произношением.

– Венецианцы, – ответил вышедший вперед Мочениго, – наш корабль ночью разбился о скалы.

– Что за корабль?

– Военный галеас, – честно признался Николо. – Я его капитан. Меня зовут Николо Мочениго.

– Лейтенант Энрике Касильяс де Мендоса. Я помощник коменданта Сан-Николо.

– Значит, мы все-таки на Тремити… Лейтенант… Мои люди промокли и голодны… И пить из луж тоже не хочется…

– Решать будет комендант. Я передам ему вашу просьбу.

Лодка уплыла и пока не возвращалась. Команде «Сан-Тодаро» пришлось обживаться на новом месте и налаживать свой быт хотя бы на время. Авторитет и командование Мочениго, хоть тот и был их командиром всего два дня, никто оспорить не пытался. Да и смысла не было. С острова некуда было деться, все словно продолжали плыть на одном корабле и ждали дальнейшей своей участи.

Чьи-то огниво и просохший трут помогли развести костры, дали возможность согреться и обсохнуть людям. В скальных выступах, что повыше, была дождевая вода, так что и жажда им больше не грозила. Верхушка их скалистого острова была покрыта маленькими, на редкость корявыми сосенками, которые, собственно, и составляли всю его растительность. Наверху были обнаружены полуразрушенные стены без крыш, принадлежавшие когда-то то ли монахам-отшельникам, то ли контрабандистам. Часть людей разместились и разожгли костры там, пользуясь хотя бы такой защитой от ветра.

В конце концов лодка из крепости снова вышла в небольшой пролив, отделяющий два острова. Испанский лейтенант сказал, что комендант крепости запросит инструкции у начальства в Термоли, а пока все находящиеся на острове венецианцы будут считаться пленными. Испанцы передали своим военнопленным сухари, воду, один экземпляр Библии ин-октаво и обещали вернуться завтра.

Мочениго лично разделил сухари и приказал соорудить из обрывка паруса тент, под которым по очереди грелись у костра и спасались от вновь начавшегося дождя. Сам же капитан устроил у другого костра совещание с Шато-Рено и Да Ривой.

– Перспективы невеселые, – печально произнес Да Рива.

– Да уж… Но скрывать, что мы венецианцы и военные было бесполезно.

– Нас запрут в крепость? – спросил Шато-Рено.

– Зависит от их человечности. Могут просто оставить подыхать на этом острове.

– А можно ли отсюда выбраться, что скажешь, Николо? Ты же моряк…

– Да, я моряк. Но не птица. До Сан-Николо доплыть можно и вплавь, только зачем? До большой земли добраться – нужна лодка. Однако, ведь и там испанские владения.

– Можно отобрать лодку у испанцев…

– И пересечь на ней Адриатику? Сейчас? Не говори ерунды. Да и сколько людей вместятся в одну лодку? Мы же не можем бросить остальных…

– Так что же, – совсем уж грустно сказал Да Рива, – плен – лучший вариант для нас?

– Лучший по сравнению со смертью… Ладно, нужно отдохнуть, а завтра все прояснится. Лодку в Термоли они отправили и самое позднее через день получат ответ. Недолго ждать осталось.

Но утром никто не приплыл к ним сообщить вести. Хотя пара рыбацких лодок вышла в спокойное, без всякого волнения море. Словно и не зима на дворе… Две какие-то лодки явно пришли с материка, но были ли это те, что посылали в Термоли, нельзя было понять. Это уже начинало тревожить. Впрочем, испанская бюрократия – притча во языцех, там могли и неделю думать. А могли запросить еще более высокое начальство.

Но жаловались на испанских бюрократов зря, они отработали достаточно быстро. Уже после обеда к крепости с моря со стороны запада подошла лодка, из которой высадился какой-то офицер и исчез за ее воротами. Через полчаса тот же офицер покинул на лодке остров и отправился в сторону материка, а к венецианцам прибыл Мендоса.

– Мы получили приказ губернатора Термоли, – бесстрастно сообщил лейтенант. – Велено вас пока оставить на острове до особого распоряжения.

– И как долго нам ждать этого распоряжения? – спросил нахмурившийся Мочениго.

– Это зависит не от меня. Вам доставят еще припасы. Дерева для костров у вас предостаточно… Вам не на что жаловаться.

– Послушайте, господин лейтенант! Здесь нет никакого укрытия. У нас двое заболевших!

– Я возьму их с собой, в крепости есть врач.

– Лейтенант! – не выдержал Да Рива. – Да мы же здесь все передохнем! Или вы этого и хотите?

– Успокойтесь, господа. Полагаю, вы пробудете на острове до решения вашей судьбы в Неаполе.

– Но почему здесь? Почему не в крепости, не в тюрьме?

– Вас сто человек! – начинал злиться лейтенант Мендоса. – Где разместить сто пленных солдат? Ни у нас, ни в Термоли нет столько места! Так что радуйтесь тому, что есть. Например, что ходите ногами по острову, а не кормите рыб!

Больше споров не было. Лейтенант оставил очередной мешок сухарей, а островитяне с тоской смотрели на удаляющуюся к крепости лодку. Ну хоть больных, у которых был жар, отправили в крепость. Можно было надеяться, что с ними теперь все будет хорошо, на острове они точно бы умерли.

Но человеческая природа такова, что позволяет ему, человеку, приспособиться к чему угодно. С помощью милосердно переданного испанским лейтенантом топора построили укрытия от ветра и дождя. На невесть как сохранившиеся у Мочениго и Шато-Рено деньги купили у тех же испанцев вина и мяса, чтобы хоть как-то разнообразить скудный рацион моряков. Впоследствии еще двоих заболевших отправили в лазарет в крепость. В общем, жизнь худо-бедно наладилась и стало казаться, что они живут на острове уже давно и проживут еще долго.

Кончилось все хоть и ожидаемо, но как всегда внезапно. Однажды утром перед крепостью Сан-Николо бросили якорь две старые, видавшие жизнь каравеллы, а вскоре пришли три лодки с лейтенантом Мендосой во главе.

– Губернатор Термоли приказал доставить вас в Бриндизи, – с ходу заявил лейтенант. – Мы перевезем вас на корабли. Не всех сразу, конечно.

Мочениго, Филипп и Да Рива переглянулись, но возражать никто не стал. Оставаться на острове хотелось меньше, чем чего-либо еще.

Шато-Рено отправился в первой партии. У поднявшихся на борт венецианцев сразу же отбирали оружие (у кого оно было) и отправляли в трюм, но перед тем сковывали кандалами.

– Зачем? – спросил Филипп у распоряжавшегося на палубе седого офицера.

– От греха, – доброжелательно ответил тот. – Потерпите, до Бриндизи добираться не долго.

Но добирались долго. Показалось, что дня три, не меньше. Путешествие в кандалах в тесном вонючем трюме было столь тяжким, что, когда пришли в Бриндизи, их холодный остров уже вспоминался, как потерянный рай. Состояние людей было подавленным, к четырем заболевшим – единственным, кого держали без кандалов – добавилось еще двое.

Порт Бриндизи был изрядных размеров. От моря его защищали отмели и несколько островов. На самом большом из них, располагавшемся почти на середине входа в бухту, стояла крепость. Порт был заполнен кораблями, в основном военными; галеры, галеоны, несколько галеасов и судов поменьше занимали большую часть прикрытого от моря пространства порта.

Сразу же, как бросили якорь, начали распределять кого куда. Распоряжался всем живой, подвижный, невысокий и немолодой человек – дон Диего Оро де Рамирес, комендант Морской крепости и замка Альфонса, а заодно капитан порта Бриндизи. Мочениго, Да Риву и Шато-Рено – единственных оставшихся в живых офицеров – он приказал отправить в эту самую крепость на острове, закрывавшем вход в бухту.

Еще когда их высадили на портовой набережной и потом, пока всех троих везли в крепость, удалось неплохо разглядеть испанские укрепления. Замок Альфонса был явно неновым сооружением, построенным лет, может, сто или двести назад из гладко отесанного красноватого камня. Но к нему примыкал вполне современный каменный форт с бастионами. С трех сторон крепость была окружена морем, а от северной части острова – широким рвом, соединенным с водами залива.

Лодка с пленниками через высокую арку в стене вошла в небольшой внутреннюю гавань, образуемую замком Альфонса, фортом и соединяющими их стенами. Кандалы были давно сняты – куда бы они делись, окруженные гарнизоном и стенами. Под охраной их отконвоировали внутренними переходами в какой-то полутемный коридор.

Шато-Рено перед своей камерой в последний раз оглянулся и успел заметить, что его друзей заводят в соседние двери. Ну хоть это хорошо, сидеть будут рядом… Камера – небольшой каменный мешок с узким, словно дыра оконцем – была тем не менее вполне уютной после путешествия в тесном и сыром трюме каравеллы. На грубой деревянной кровати лежало сено и кусок мешковины – наверное, покрывало. Этого было вполне достаточно, чтобы завалиться спать, что Филипп сразу же и сделал.

***

Сколько он спал, Шато-Рено не понял, но, видимо, не мало – в оконце-туннеле было темно. Перед ним стоял мрачноватый человек в черном, держащий лампу, и молча смотрел своими черными глазами прямо на него.

«Неужто убивать пришли? – внутренне напрягся Филипп. – Так сразу не должны бы…»

– Господин де Шато-Рено? – спросил черный человек с тем невозможным выговором, который, как уже понял Шато-Рено, был неаполитанским диалектом итальянского языка.

– Я… – делано-сонно ответил Филипп, готовясь на всякий случай к любому развитию событий.

– Вас ждут, господин де Шато-Рено, пройдемте за мной.

Филипп послушно встал и вышел в коридор. За дверью камеры стоял охранник. Все, как полагается: шпага и зловещий взгляд в неярком свете лампы. Чуть дальше стояли еще двое человек. Один – это точно просто другой страж, а вот второй показался удивительно похож на Да Риву. Как оказалось, Филипп не ошибся.

– Господин Да Рива, господин де Шато-Рено, следуйте за мной, – произнес человек в черном и пошел вперед по коридору.

«Не на пытку ли ведут? – снова мрачно подумал Шато-Рено. – Зачем вдвоем? Впрочем, им, вероятно, виднее».

Но уже в конце следующего коридора послышались звуки, совсем не подходящие для пыточных дел – то были звуки ножей и вилок, смех и веселый разговор нескольких людей. Кажется, их вели на ужин…

В длинной и не очень широкой зале с мраморным полом был накрыт стол. Накрыт вполне изящно и богато, надо было признать. Канделябры со свечами, разнообразные яства и двое слуг, внимательно следящие за нуждами вкушающих гостей.

За столом сидели четверо: комендант крепости Рамирес, которого Филипп узнал сразу же, двое незнакомых господ, а четвертым… четвертым был, как ни странно, Мочениго.

– О,о! Наконец-то, господа! Мы уже заждались вас! – гостеприимнейше произнес комендант так, будто Шато-Рено и Да Рива, где-то развлекаясь, забылись и опоздали на званный ужин. – Прошу вас, прошу к столу!

Шато-Рено и Да Рива аккуратно и сосредоточено присели на предупредительно отодвинутые и придвинутые слугами стулья, внимательно глядя на Николо и пытаясь понять, что происходит. Но по лицу Мочениго ничего понять было нельзя или он сам еще не понимал ничего.

– Вот, господа, отведайте! – продолжал гостеприимный хозяин, и по его команде бокалы гостей наполнились вином даже не красным, а скорее, черным. – Альбезе! Это местное. Уверяю, останетесь довольны, даже если у вас самый взыскательный вкус! Негромаро с добавлением мальвазии! Черные слезы салентинских известняков!

Вино и правда оказалось превосходным. Глубокий ягодный аромат, легкая землистая горечь… Рошфор бы оценил. Но Шато-Рено сейчас пытался оценить людей, присутствующих за столом.

Комендант Рамирес казался человеком довольно простым и открытым. Во всяком случае на первый взгляд. Было ли у него, как говорится, второе дно судить пока было невозможно.

Рядом с ним сидел интересный человек. Лет сорока, мужественное загорелое лицо, два небольших шрама, которые придавали ему разбойничий вид и однозначно возбуждающий интерес в глазах женщин. Он улыбнулся Мочениго, который что-то сказал ему, потом сам что-то сказал Николо… Его улыбка казалась честной, по крайней мере.

Вторым незнакомцем был совсем другой человек. Помладше, лет тридцати, узкое бледное лицо, пожалуй приятное, но настораживающее своей внимательностью и сосредоточенностью даже при разговоре. Умный взгляд, умная улыбка… Вроде бы и добрая, но не скажешь, что искренняя.

Комендант познакомил своих гостей. Оказалось, что загорелый и со шрамами – вице-адмирал Вальмаседа. Филипп вспомнил, что слышал о нем от Ангелоса. А вторым оказался Альваро де Кастро, представленный, как помощник губернатора Бриндизи.

– Ваш друг, господа, – расточал любезности хозяин крепости, – рассказал, что у меня в гостях оказались двое дворян и отважных офицеров, и я тут же приказал пригласить вас за наш сегодняшний стол! Право, здесь на юге так мало людей, с кем можно интересно провести время… А уж таким гостям, как вы радуешься, будто родственникам после долгой разлуки!

– Спасибо, дон Диего, вы очень любезны… – растерянно, перебегая взглядом по гостям, произнес Да Рива.

– Ну, что вы! Вот, господин Мочениго рассказал, как вы бесстрашно возглавили абордажную атаку на флагмана адмирала Риверы!

– Надо признать, – произнес Вальмаседа, – что все висело на волоске. Ветер был ни к черту… Я уже думал, что не успею, и вы захватите «Консепсьон»!

– Еще бы две-три абордажных команды с галер, и так бы и произошло, но ваши галеоны приближались слишком быстро… – осторожно ответил Да Рива.

– Да, что уж говорить! – горячо и возмущенно сказал Мочениго. – Если бы наши галеры не испугались!..

– Вы не правы, дорогой Мочениго, – произнес Вальмаседа. – Капитанов галер тогда можно было понять. Под залпами галеонов куда бы они девались? Бессмысленный героизм… Толку все-равно бы не было.

– Интересно слушать рассказы о боях и абордажах, – с грустью сказал Рамирес, – а вот я уже давно стал сухопутным моряком… Ни здоровье не позволяет… да и желания уже большого нет.

– А как, господин Мочениго, вы оказались капитаном галеаса? – спросил Альваро де Кастро. – Ведь вы же говорили, что были капитаном галеры…

– Это тоже печальная история. Адмирал Веньеро сместил капитанов галеасов, а вместо них назначил сопракомито с галер. Все также из-за их трусости!

– И с этим я тоже не соглашусь! – снова вступил в разговор Вальмаседа. – Думаю, адмирал Веньеро слишком строг к своим капитанам. Галеасам атаковать галеоны в той ситуации… У них никаких преимуществ не было, ветер уже был крепкий… Нет, они просто сберегли своих людей и свои корабли. Их атака была бы самоубийством, причем без всякой выгоды. А вот атака галер, смешавшая мой строй… Хоть и жертва, но небесполезная – вы спасли свои галеоны.

– Это от отчаяния, – сказал Николо. – Казалось, что все катится к чертям…

– Да уж… Не вовремя вы, извините… – улыбнулся Вальмаседа (все-таки честно и искренне, сомнений не было). – Вообще в сражении было два ключевых момента, которые могли направить его в одну или другую сторону… Не считая сирокко, конечно. Это атака галер, разрывающая наш строй, и абордаж флагмана. Но в последнем случае – это все художества нашего адмирала. Я бы так ни в жизнь не рискнул!

– Выманил он нас ловко!

– Да, но чуть не потерял свой флагман, вместе с собой. Признаю, вы дрались на нем отчаянно!

– Если бы не господин де Шато-Рено, – произнес Да Рива, – то, вероятно, я бы не сидел сейчас за этим столом…

– Да, господин де Шато-Рено! – снова заговорил комендант. – Господин Мочениго сказал нам, что вы из Франции и служили в гвардии короля Людовика! Не так ли?

– Все верно, господин Рамирес. В роте Витри.

– Как? Того человека, что убил Кончини?

– Да. И я присутствовал при попытке ареста маршала и его убийстве.

– Вот это да! Расскажите же нам, как все это было!

– Да как было… Витри собрал своих людей во дворе Лувра… Никто почти не знал о его планах. Когда маршал вошел во двор, Витри сказал ему, что арестовывает его. Кончини отказался подчиниться. С ним было много людей, больше даже, чем нас… Как выразился господин вице-адмирал – все висело на волоске. Витри выстрелил, и все мы тоже… Маршал погиб на месте.

– А что король?

– Король? Его величество все видели… Король был рад.

– Но, значит, это было все-таки не убийство, а попытка ареста?

– Буду честным, господин Рамирес, я не знаю, что было на уме у Витри. Но сдать оружие Кончини предложили, это точно.

– А почему же вы покинули службу, раз она была так успешна? – спросил де Кастро.

– Видите ли… Служба в гвардии требует средств, чтобы поддерживать свой статус… Я не богат…

– О,о! Дорогой Шато-Рено, – воскликнул комендант, – благородному человеку не нужно стесняться этого обстоятельства! Увы, не все достойные люди богаты. В наше нелепое время все деньги утекают к купцам и ремесленникам, а мы… Но от этого благородные люди не перестают быть благородными!

– Но неужели, господин де Шато-Рено, – продолжал интересоваться де Кастро, – король не вознаградил вас? Вы стреляли в его врага…

– Мне не на что жаловаться, – серьезно сказал Филипп, – его величество отблагодарил меня… Он сказал: «Спасибо».

– Да… – задумчиво произнес Вальмаседа. – Благодарность королей стоит больше золота, но разменять ее на звонкую монету не всегда получается…

– Вот я и отправился на поиски этой монеты. Служил в страдиотах во Фриуле, после ранения снова оказался в Венеции…

Разговор за ужином был долгим. Он был даже интересным. Венецианские «гости» в основном отвечали на расспросы, но на допрос это никак не походило. Уже в конце беседы речь зашла о них самих и будущем их команды.

– Я бы и рад, господа, – сожалея и будто бы оправдываясь, говорил комендант Рамирес, – отпустить вас, но у меня приказ… Губернатор велел пока держать вас под арестом в моем замке…

– Но сколь долго? – спросил Мочениго.

– Полагаю, вас хотят обменять на кого-нибудь, – произнес де Кастро. – Я слышал от губернатора что-то в этом роде.

– Беспокоиться вам не нужно, господа! – тут же сказал Рамирес. – Я обеспечу вам достойные условия! Ваше пребывание здесь не будет казаться пленом. Вы сможете гулять по острову, общаться друг с другом и с… У меня еще есть пара гостей… В общем, вы не будете в обиде, обещаю!

– А как же моя команда?

– Ну… Тут дело такое… Мне приказали распределить их по галерам…

– Разве их не обменяют?

– На кого же? – невинно спросил комендант. – На таких же гребцов, что попали в плен к вам? Зачем это нам?..

– Но… Я не могу оставить своих людей! Как мне добиться их освобождения?

– Боюсь, господин Мочениго, – сочувственно произнес де Кастро, – это уже не в силах любого, из здесь присутствующих.

– Увы… Таковы распоряжения начальства… Нам нужно укомплектовать команды галер. Они слишком быстро выходят из строя, вы понимаете меня? К возвращению адмирала Риверы все должно быть готово, а он обещал вернуться вскоре после Рождества…

– Быть может, я смогу выкупить их? – с надеждой спросил Мочениго.

– Вполне возможно, – ответил Рамирес. – Чтобы мы могли заменить их. Но… вам сначала самим нужно получить свободу.

– Я… Но… На какой они галере?

– На разных… Большая часть на «Единороге». Да, вы правы, через какое-то время их всех будет трудно найти и собрать… Я слышал, на зиму де Лейва переведет свои галеры в Неаполь или на Сицилию. Но, что делать? Это война и все сопутствующие ей радости. Лучше считайте, дорогой Мочениго, что ваши люди утонули… тогда, вместе с остальными…

Ужин был закончен. Вежливо и крайне учтиво все попрощались, словно это был аристократический прием в роскошном дворце. Только вот гости отправились не по домам, а под конвоем в свои камеры. Но хозяева остались. Им, как видно, было еще что обсудить.

– Ну что? – спросил комендант.

– По крайней мере, нет сомнений, что они те, за кого себя выдают, – произнес Вальмаседа.

– Согласен, – подтвердил де Кастро, чья улыбка мгновенно исчезла, лишь гости покинули зал. – И вообще, кажется, они нам подходят. Скажу больше, лучшего мы все-равно не найдем.

– Пожалуй… – задумчиво произнес Рамирес. – Так что? Что вы скажете, господин де Кастро?

– Я доложу в Неаполь, любезный господин Рамирес…

***

Камера за его отсутствие немного преобразилась. На кровати появилась настоящая подушка и покрывало, рядом с кроватью теперь стоял стол с лампой и кувшином с водой. Даже отхожее место было закрыто небольшой деревянной ширмой – сколько заботы!

Мысли Шато-Рено возвращались к прошедшему ужину и разговору. Филипп не мог сформулировать для себя, что его смущает во всем этом. Но что-то смущало точно… Хорошо, допустим, комендант Рамирес действительно воет от тоски и скуки и приглашает за свой стол всех, доверенных его попечению… Это при наличии вполне себе интересных собеседников в лице Вальмаседы и помощника губернатора. Маловероятно, но возможно. Сначала позвали Николо, он рассказал им про него и Да Риву… Пусть так. И их вопросы… Вроде бы простое любопытство, вполне объяснимое… Может, и не нужно искать ничего странного в обычном ужине? Зачем во всем видеть какой-то потаенный смысл? Собственно, а чего вообще от них может быть нужно коменданту крепости, вице-адмиралу и помощнику губернатора? Чем они могли их заинтересовать, кроме как разговорами и новостями с другой, так сказать, стороны фронта? Никаких секретов они не выдали, это точно. Да никто их и не спрашивал, все вопросы были вполне невинны… Нужно будет обговорить при возможности с Николо и Да Ривой.

Возможность таковая появилась буквально на следующий день утром.

– Прошу на прогулку, – вполне вежливо произнес вчерашний человек в черном, открывший дверь его камеры.

Прогулка – это замечательно, на прогулку Филипп пошел с приподнятым настроением. В коридоре его уже ждали Мочениго и Да Рива и всего один охранник со скучающим видом. Впрочем, опасности, что они сбегут, очевидно, никто не видел. Даже если выберешься из крепости – вокруг ведь вода…

Сначала прошли по крошечному дворику замка и поднялись куда-то наверх, следуя за человеком в черном и сопровождаемые охранником. Там все трое оказались на стене, соединявшей старый замок с новым бастионным фортом. Несмотря на то, что это был юг Италии, холодный зимний ветер пронизал, казалось, до костей, и все, включая охранника, поспешили побыстрее пройти это открытое пространство. Филипп все же успел бросить взгляд вниз, где была та самая маленькая внутренняя гавань, в которую их привезли вчера. В небольшом водном пространстве находилось несколько лодок – больших и маленьких, разгружались какие-то тюки, припасы…

Спустились вниз, прошли еще одним коридором, и оказались в заросшем травой и редкими кустами просторном дворе форта.

– Можете гулять, господа, – улыбаясь, произнес человек в черном. – Здесь вам никто не помешает. Если пожелаете выйти за стены на берег, то не обессудьте – вас будет сопровождать охрана. Желаю хорошего отдыха.

Пришедший вместе с ними охранник сел в углу на скамейку к своему коллеге, уже дремавшему там с надвинутой на лицо шляпе. Чуть подальше прохаживались, кутаясь в плащи от ветра, еще двое молодых людей лет двадцати пяти-тридцати. Они были без оружия, и Филипп предположил, что это тоже «подопечные» коменданта крепости. Вежливым было бы познакомиться.

Трое новых заключенных вызвали, естественно, интерес у двух старожилов и вскоре состоялось церемонное знакомство. Одним из двоих был Антонио Розетти, флорентиец, нанявшийся, по его словам, в гарнизон в Курцоле и попавший в плен на шебеке, которую испанцы захватили в июле у берегов Далмации. Вторым – Козимо Эспозито из Пезаро, попавший в плен к испанцам на том же корабле.

– Наше судно пошло ко дну, так что испанцы для начала спасли нас, спасибо им и на этом. Вот так мы, не успев ни дня послужить Венеции, оказались венецианскими военнопленными, – весело рассказывал тосканец. – Нас держали сначала в Бари, потом перевезли вот сюда. И было нас больше поначалу, но постепенно остались только мы с Козимо.

– Так вы плыли на «Всаднице»? – вдруг воскликнул Мочениго. – А капитаном был Кавалли?

– Совершенно верно.

– Но он уже вернулся в Венецию. Их то ли выкупили, то ли обменяли на кого-то…

– Значит, им повезло. А до нас нет дела ни одним, ни другим, – с обидой произнес Розетти.

Филиппу их коллеги по неволе скорее понравились. Людьми они оказались довольно интересными, настоящими итальянцами, неунывающими и не впавшими в отчаяние от своего теперешнего положения. Но почти пять месяцев, проведенные ими в плену, по-видимому, сказались и на их настрое: они стали склонны к философским размышлениям и фатализму.

– Поначалу мы ждали, что нас вот-вот отпустят, – продолжил свой рассказ флорентиец. – Какой смысл держать никому не нужных и ничего не совершивших людей здесь? Потом – что нас вскоре обменяют на кого-нибудь. Потом… Потом мы поняли, что про нас просто забыли. Слишком мало мы значим в суете земной, чтобы о нас помнили те, кто принимает решения… Ну, кормят, поят – и на том спасибо.

– Мы периодически спрашиваем коменданта о нашей участи, – грустно продолжил тот, что из Пезаро, – он каждый раз удивленно смотрит на нас, словно впервые видит, любезно обещает разобраться, заверяет, что… Результат вы видите – мы до сих пор здесь.

– И нас, что ли, будут тут держать, пока мы не состаримся? – возмутился Да Рива. – У меня на мою жизнь совсем другие планы!

– Ну… Если у вас есть деньги… – произнес Розетти. – Можно попробовать предложить Рамиресу.

– Он согласится? – оживился Мочениго.

– Не знаю. У нас денег нет – мы и не предлагали.

– Как-то невесело все, что вы говорите, – недовольно сказал Да Рива. – Совсем не хочется сидеть тут до скончания века! Моя дама сердца заведет себе другого любовника, ее муж будет потирать руки, узнав, что я пропал, а я… Я буду гнить в этой Богом забытой дыре?

– Да что вы! Здесь, по крайней мере, лучше, чем в любой другой тюрьме! – с энтузиазмом возразил Эспозито. – Комендант иногда приглашает составить ему компанию за ужином, да и просто так кормят нормально. Можно гулять, дышать свежим воздухом…

– Нам сказали, что можно гулять за стенами… – сказал Филипп.

– Можно. Пройдитесь, если желаете взглянуть на порт и корабли. Поначалу занятно, но потом надоест. Да и стражник будет ходить за вами словно тень… Лучше уж тут – сами по себе и ветра меньше.

– А можно ли отсюда сбежать? – вполголоса спросил Мочениго.

– В смысле, сбежать? – удивился Эспозито. – Куда?

– В смысле, куда? – удивился Мочениго. – Отсюда! К себе. Куда-нибудь!..

– Вокруг вода, господа, мы на острове, – объяснил Розетти. – За стены можно выйти только под присмотром.

– Там же корабли…

– Да, корабли. И что? Здесь за стенами форта военные галеры и прочая утварь, что помельче. Или вы попросите испанского капитана перевезти вас через море?

– Я, конечно, думал не раз о побеге, – еще тише произнес Эспозито. – У меня даже возник некоторый проект…

– Твой проект – просто план перехода из тюрьмы комфортабельной и уютной в тюрьму менее комфортабельную, а то и сразу на галеры, – заявил Розетти. – В порту Бриндизи и в городе те же испанцы, между прочим.

– А что вы придумали? – спросил Филипп.

– Вы видели, во внутреннем порту есть лодки, – тихо произнес Эспозито. – Можно было бы угнать одну…

– А дальше-то что? Уплыть на ней через море? – ехидно спросил Розетти. – Далеко ли можно уплыть на лодочке?

– Так вы придумали, что делать дальше? – спросил Да Рива.

– Если бы придумал – может, и осуществил бы уже… – разочаровано ответил Эспозито.

– Да, идея сыровата… – задумчиво произнес Мочениго. – Но мысль насчет лодок неплохая… Пойдемте, господа, все-таки прогуляемся по набережной.

Да Рива и Шато-Рено вслед за Николо, сопровождаемые очнувшимся от своей дремы охранником, вышли узким длинным коридором через мощные стены форта. К причалам на тонкой полосе берега между стенами и водой были пришвартованы несколько галер, две шебеки и пара совсем уж небольших суденышек. На другой стороне залива виднелась похожая картина: с десяток галер, галеас и с полдюжины галеонов на якорях.

Скамьи галер были заполнены гребцами. Видимо, суда только что причалили – гребцы явно были разгоряченными и взмокшими. Многие сидели, безучастно опустив головы, некоторые смотрели по сторонам, в том числе и на прогуливающихся по берегу Шато-Рено и его друзей. На третьей по счету галере кормовая надстройка была украшена вырезанной из дерева фигуркой вставшего на дыбы белого единорога. Филипп сразу обратил на нее внимание и показал ее Николо. Где-то здесь, на этой галере, если не обманул комендант Рамирес, находилась часть команды «Сан-Тодаро».

Мочениго, тот во все глаза всматривался в гребцов «Единорога», но узнавал ли кого или нет было непонятно – в конце концов он пробыл капитаном погибшего галеаса всего несколько дней. Но вот его явно узнавали. По мере того, как все трое шли мимо галеры, несколько раз раздавались приглушенные, но отчетливо слышимые слова, произносимые гребцами галеры: «Капитан…»

На каждое такое негромкое приветствие Мочениго резко оборачивался и пытался найти произносившего это слово. Потом шел дальше и снова оборачивался… Филиппу показалось, будто он понимает, что сейчас чувствует Николо. Он сам бы, вероятно, чувствовал нечто подобное, если бы люди, которыми он командовал, оказались прикованными на галерных скамьях…

– Пойдемте в форт… – произнес наконец Мочениго, и все трое молча направились обратно.

– Ты же не виноват, что так получилось, – попытался приободрить друга Шато-Рено, когда их охранник снова уселся на скамейку.

– Какая разница, – угрюмо ответил Мочениго, – просто паршиво…

Эспозито и Розетти снова подошли к ним и продолжили разговор.

– Ну что, вы оценили обстановку? – с интересом спросил флорентиец.

– Мы видели людей с нашего корабля, – сказал Шато-Рено.

– Теперь они не с вашего корабля, теперь они с испанской галеры. Забудьте о них, думайте лучше о себе.

– О нас подумает комендант, – жестко ответил Мочениго, – а о моих людях в цепях на веслах подумать больше некому… Куда отправляют гребцов на ночь?

– Понятия не имею, – ответил Розетти. – Может, на той стороне есть какие бараки… Здесь их с цепи не спускают, это точно.

***

Несколько дней прошло в полнейшем однообразии: прогулки и беседы на улице, размышления и воспоминания в камере. Прогулка обязательно включала в себя выход за стены форта и прохождение мимо «Единорога», если он стоял у причала. Один раз был ужин с гостеприимным комендантом и помощником губернатора, вот и все разнообразие.

От безделья Филипп поставил себе задачу осуществить побег. Не то чтобы он хотел этого непременно, хотя хотел, конечно, но больше это была просто задача для ума.

Поначалу мысли крутились так или иначе вокруг подсказанного Эспозито угона лодки из маленькой, окруженной стенами внутренней гавани крепости. Само по себе это выглядело несложным. Разумеется, лодку нельзя было угнать, пока они находились в своих камерах, но это вполне можно было сделать, когда их выводили на прогулку, например. Разоружить охранника в темном коридоре, во дворике свернуть в короткую галерею и вот тебе причал и лодки… Там всегда почти кто-то крутился – что-то загружали, что-то выгружали, но никакой охраны у лодок Филипп никогда не видел. На стенах охрана была: один человек на круглой башне со стороны порта и один – на бастионе с противоположенной стороны замка. Все, что они могли – это поднять тревогу, но не помешать лодке покинуть каменную гавань. Это в замке, а часовые на стенах форта в таком случае их даже и увидеть не имели возможности.

Но вот, что делать дальше, Филипп придумать не мог. Тревогу подымут, лодку догонят… Допустим, можно успеть добраться до причалов и скрыться в порту или самом городе… Где, у кого?.. Без денег, разыскиваемые стражей… Нет, это нереально. И за стенами форта тоже делать нечего: на корабль незаметно не заберешься, а если и заберешься, то о тебе быстро вспомнят и найдут…

Получалось, что несмотря на то, что их охранял всего один стражник, деваться им было решительно некуда. Собственно, именно поэтому и охрана была чисто символической. Если бы осуществить побег ночью, то шансов было бы несравненно больше, но ночью они были заперты в камерах. В общем, ничего путного не придумывалось…

Но оказалось, что не один Шато-Рено размышлял над планами побега. Николо однажды утром представил свое видение этого вопроса:

– Лодка – вещь бесполезная в нашем случае. Нужно угнать корабль.

– Ага! – согласился Да Рива. – И захватить крепость. А лучше – весь Бриндизи, так надежней.

– Есть другие варианты?

– У меня – нет, – честно признал Филипп.

– Нужно захватить «Единорога»! – увлеченно говорил Мочениго. – Гребцы галеры – пленные, они нас поддержат! Нужно только разобраться с командой и стражей.

– Всего-навсего, – сыронизировал Да Рива. – Я же говорю, давайте уж захватим крепость со всеми потрохами. Отобьем пару штурмов и согласимся на почетную капитуляцию с правом выхода со знаменами!

– Нас всего трое, Николо, – подтвердил сомнения Да Ривы Шато-Рено. – И оружия нет. Реально ли это, сам подумай!

– Я подумал. Нереально. Но нужно двигаться в этом направлении! Можно привлечь Розетти с Эспозито. Козимо точно согласится, я уверен!

– Даже если пятеро… А оружие?

– Нужно думать… Всем думать! А я переговорю с парнями.

«Парни» в лице Розетти и Эспозито на побег дали принципиальное согласие. Розетти, как и Да Рива, посомневался вначале, а Эспозито проявил полную решимость. Более того, он сообщил важную вещь: оказывается, у него в камере был спрятан кинжал.

– Я нашел его во дворе форта. Порядком убитый, но еще вполне дельный. Я подточил его на камнях – теперь сверкает, как огонь, но, конечно, не острый, как бритва.

– Отлично! – воодушевился Николо. – Сегодня все обдумаем, а завтра на прогулке обсудим.

Но назавтра никаких принципиально новых идей никто не предложил. У причала с галерами они могли оказаться только в сопровождении охранников. Штурмовать галеру впятером среди бела дня и почти без оружия… Это даже не самоубийство, а просто сумасшествие. Вот если бы ночью, да с оружием, да если бы освободить хотя бы часть гребцов… Но как к такому подойти никто пока придумать не мог.

Да и неизвестно было, что там за стенами ночью. Может быть «Единорога» и нет по ночам у причала. Хорошо бы было поговорить с гребцами из тех, что были с «Сан-Тодаро», разузнать, что да как… А вот это вполне можно было осуществить. И Филипп на следующий же день рассказал об этом Мочениго.

Когда в очередной раз их пригласили на ужин, то Николо перевел разговор в нужную сторону, а потом и прямо попросил коменданта о встрече со своей бывшей командой.

– Я ведь не могу не чувствовать ответственность за них, дон Диего, – уговаривал Мочениго коменданта. – Хоть я и сам почти в таком же положении, но все же им важно будет знать, что я не забыл о них… Просто выслушать их просьбы, подбодрить…

– Не вижу ничего плохого в этом, – любезно согласился комендант. – Поговорите… Но должен вам заметить, что вопреки ужасным слухам об испанских галерах и о несчастных оборванных и полуголодных галерных рабах, которых избивают со звериной жестокостью бесчеловечные надсмотрщики, все обстоит не так. Вы лучше других понимаете, как важны гребцы для капитана галеры. Капитаны больше всего заинтересованы, чтобы они были сильны и здоровы. Кормят их, разумеется, не разносолами, но обильно. И ночью им есть, чем укрыться. Так что поверьте, жаловаться им особо не на что, разве только на несвободу. Но тут уж ничего не поделаешь…

Разговор с командой состоялся и был крайне содержательным. Прикрываясь интересом к бытовым подробностям, Мочениго сумел разузнать все, что их интересовало. А именно: последние три дня «Единорог» стоит у причала и никуда не выходит. Гребцы тоже остаются на галере. Матросов и офицеров отпускают на ночь то ли в город, то ли в казармы. Охрана ночью – всего-то семь человек, но гребцов при этом, естественно, не расковывают. На галере всегда остается или сам капитан, или помощник капитана.

– Смотрите! – предложил Мочениго на прогулке. – Когда темнеет, на галерах остается минимум охраны. Мы угоняем лодку из внутренней гавани, выходим на ней в залив, но направляемся не в город, а переплываем на ней к галерам. Неожиданно нападаем на охрану, захватываем «Единорога», отчаливаем и… все, свобода!

– Ничего себе – все! – возмутился Розетти. – А как выйти в море? Мимо крепости опять же! Пока мы оплываем вокруг нее, поднимут тревогу и утопят нас к чертовой матери! Там же пушки!

– Можно попробовать сразу пойти на север, – не очень уверенно произнес Мочениго. -Там между островом и берегом небольшой проход… Правда, наверняка скалистый и ночью…

– Да это дело десятое! – прервал Мочениго Да Рива. – Черт возьми! Как мы выйдем на галере, как избежим пушек… Скажи другое лучше, как мы окажемся в темноте, на свободе, у лодок!

– Я придумал только это! – зло огрызнулся Николо. – Придумай сам, как нам выбраться из камер!

– Тише, господа, не ссорьтесь! – примиряюще сказал Эспозито. – Мне вообще-то нравится этот план. У нас есть кинжал… Если по дороге раздобыть еще чего-нибудь, вполне можно напасть на галеру. Как я понимаю, гребцы на галере – ваши люди, господин капитан?

– Да! Я уверен они нас поддержат! Им тоже хочется на свободу!

– Тогда остается придумать только первую часть плана.

– Не представляю, как это можно осуществить… – задумчиво произнес Розетти. – Днем это можно сделать без особых проблем, например, когда нас конвоируют на прогулку…

– Днем не нужно и лодку угонять, мы и так можем подойти к «Единорогу», только что толку?

– Ладно, господа, – прекратил споры Розетти. – У нас наметился план. Нужно всем подумать, как к нему подступиться. Как кто-нибудь что-нибудь придумает – пусть изложит свои мысли…

После столь эмоционального обсуждения все почувствовали необходимость побыть в одиночестве. Даже Розетти с Эспозито разошлись в разные стороны. Филипп, подумав немного, подошел к Мочениго.

– Николо, ты не заметил, в нашей маленькой гавани часто стоит большая лодка. Четырехвесельная, с парусом.

– Заметил, – невесело и будто задумавшись о чем-то другом ответил Мочениго.

– Зачем нам «Единорог», если есть такая лодка? Если уйти незаметно, то можно попробовать перейти на ней на ту сторону моря… Сколько отсюда до того берега?

– Миль шестьдесят… Но там турки. А до Корфу миль девяносто, не больше.

– Это же всего двое-трое суток!

– При попутном ветре – быстрее.

– Так зачем нам галера?

– Сейчас зима… ветры, шторма… Опасно на лодке…

– Ты говоришь об опасности на море? Не верится… Ты хочешь спасти моряков с «Сан-Тодаро»?

– Ты не моряк, Филипп, тебе это трудно понять. Капитан не может покинуть тонущий корабль, пока на нем остался хоть кто-то из команды. Это дело чести.

– Твой корабль уже утонул… И ты больше не их капитан…

– Они так не считают.

В эту минуту Шато-Рено понял, что Николо никуда не сбежит без своих людей. Что весь план побега на «Единороге» задуман им специально, чтобы спасти их. Филиппа вдруг озарило открытие, что если бы сейчас вдруг Мочениго получил свободу и право вернуться в Венецию, то и тогда бы он не воспользовался им! Шато-Рено восхитился своим другом. Это было столь благородно, сколь и глупо, что он не смог сразу ответить. Но было это, пожалуй, даже трогательно… Хотя и совершенно бессмысленно.

– На «Единороге» не все. Ты что же, будешь собирать остальных по галерам? Девяносто человек?

– Я все понимаю, Филипп… Извини, я не могу по-другому.

Шато-Рено сейчас представил себя в такой ситуации. Погибнуть всем вместе или спастись одному, если всем невозможно? Он бы выбрал – спастись самому. Просто так разумно! Просто в жертве такой нет никакого смысла! Может быть раньше, когда он был один… Но сейчас – нет. Сейчас ему было к кому возвращаться. И он должен вернуться! А вот Мочениго теперь стал проблемой… И без него никак, и с ним невозможно…

***

Пока Шато-Рено раздумывал, что делать с Мочениго, удачная мысль посетила Розетти.

– Как в темное время суток угнать лодку? Да нет же ничего проще! Когда нас ведут на ужин к коменданту!

Все замерли, обдумывая предложение Розетти. Действительно, это же было так просто. Только один охранник и человек в черном – то ли слуга, то ли камердинер коменданта. Неожиданно напасть на них, обезоружить… Тут же проскользнуть во двор, свернуть в тот короткий коридор – и вот они, лодки.

– Там стоит отличная четырехвесельная посудина – это лодка коменданта. Он на ней перебирается в город и гостей привозит! Берем ее и удираем!

– Куда? – спросил Да Рива.

– Куда? На ту сторону, разумеется. Лодка достаточных размеров… И парус есть.

– Вообще-то план хорош… – произнес Эспозито. – Теперь нас пятеро. С лодкой мы справимся. План хорош… Нужно обговорить детали.

В целом все были согласны с планом, молчал только Николо. Филипп с некоторым волнением смотрел на него, ожидая, что тот скажет. И остальные ожидали, что скажет Мочениго, так-как он был, естественно, самым опытным и авторитетным в морском деле. И он сказал.

– План, в общем, недурен… – медленно произнес Мочениго, смущенно и тревожно глядя на Шато-Рено. – Если бы дело было не зимой. Сейчас путешествие в лодке через Адриатику – дело очень опасное. Наш галеас не выдержал шторма, а вы предлагаете на лодке… Если не будет хорошего ветра, то на веслах добираться – несколько дней… Да и догнать нас смогут на раз-два. Тогда уж точно будем сидеть до скончания века… Лодка не пойдет.

– Тысяча чертей! – воскликнул Эспозито. – Но нормальный корабль нам не угнать впятером безоружными!

– Да и разве галера – нормальный корабль? – удивленно и внимательно глядя на Мочениго, спросил Да Рива. – Ты же сам говорил, что в шторм им в море делать нечего…

– На галере мы окажемся на той стороне через несколько часов, если поднажать, конечно… И на ней нас не догонят.

– Черт побери… – растерянно проговорил Розетти. – Галера… Очень сомнительно, что у нас хватит удачи на такое предприятие…

– Это самоубийство – лезть на галеру с вооруженной охраной! – заявил Эспозито. – просто не представляю себе этого…

– Я согласен с Николо, – вдруг произнес Шато-Рено и ощутил на себе благодарный взгляд Мочениго. – Слава Богу, я уже наплавался в шторм и знаю, как это выглядит. Мы чудом спаслись! Если плыть через Адриатику, то не на скорлупке, а на нормальном судне.

– Ну что ж, – задумчиво произнес Да Рива, – тогда у нас опять нет плана…

***

Но Филипп уже начал обдумывать свою идею, которая пришла ему во время их совещания на прогулке. На новый план его подтолкнула действительно удачная мысль Розетти о том, как оказаться поздно вечером у лодок в гавани. Но только он развил эту мысль дальше, сам удивляясь размаху и наглости им задуманного. Николо хотел галеру? Будет ему галера! Любая. На выбор…

Обдумав с разных сторон свой план, Филипп решил, что он вполне осуществим. Рискованными были несколько его пунктов, мало зависящих от их решимости и ловкости, но риск был вполне приемлем. Нужен был взгляд со стороны, чтобы обнаружить все возможные недостатки его плана, и для начала на ближайшей же прогулке Шато-Рено решил посвятить в него Мочениго.

– То есть, если я правильно понял, – произнес слегка ошарашенный Николо, – ты хочешь захватить в заложники коменданта?

– Это даст нам возможность избежать боя и уйти в море без преследования.

– Это-то я понял… Захватываем его, садимся в лодку… Высаживаемся у «Единорога»… С ножом у горла комендант приказывает охране покинуть галеру… Да… Не знаю, что и сказать…

– Скажи, есть ли непреодолимые препятствия, которых я не учел?

– Я не вижу ничего такого… Ты, конечно, говорил, чем занимаешься, но чтобы вот так… Тебе уже приходилось проделывать нечто подобное?

– Ну… может, не с таким размахом и не так дерзко…

– Да уж… Твой план настолько циничен и бесцеремонен, что граничит с бесстыдством. Но нахальство в данном случае принесет нам удачу! Я целиком – за. Посвятим в него остальных.

У остальных поначалу план Филиппа не вызвал такого воодушевления, как у Мочениго. Все разошлись после прогулки несколько растерянные и ошарашенные. Однако на следующий день первая растерянность прошла, все стали задавать вопросы, но часто сами же придумывали на них ответы. Постепенно план Шато-Рено обрастал подробностями и новыми ходами.

– За ужином кроме гостей присутствуют двое слуг, но они не вооружены, – произнес Розетти. – У входа остается один охранник – у него шпага. Оружие есть и у гостей…

– Комендант всегда без оружия, – заявил Да Рива, – а Вальмаседа, например, не расстается со шпагой.

– Это не страшно, – сказал Мочениго. – Главное – четкость наших действий…

– Еще один важный момент, господа, – вставил Эспозито. – Важно, чтобы за ужином мы оказались все вместе, а этого ведь ни разу не было! Возвращаться к камерам и отпирать двери неудобно, да и охрана там опять же…

– Придумаем что-нибудь…

– Я, кажется, уже придумал! – вдруг воодушевленно сказал Розетти. – Нужно пригласить губернатора Бриндизи!

Все дружно посмотрели на расплывшегося в улыбке Розетти, как на умалишенного, с сочувствием.

– Мы… будем приглашать его сами?.. – наконец осторожно, словно боясь обидеть нездорового человека, спросил Да Рива. – Или попросим Рамиреса?

– Да нет же! Слушайте! – возбужденно сказал Розетти. – Мы убьем сразу двух зайцев!

– Нам бы хоть одного схватить за уши…

– Взять в заложники губернатора – это ведь надежнее, чем просто коменданта, не так ли? – объяснял Розетти. – Тогда с нами уж точно никто спорить не будет!

– Это несомненно, но как нам его заполучить?

– А вот как! Даже если и не получится, то хуже от этого не станет!.. Слушайте…

…На их удачу комендант пригласил на ужин Мочениго, Да Риву и Шато-Рено в этот же вечер. И уж если удача повернулась своим симпатичным личиком, то и дальше все стало ложиться в масть, как говорят заядлые игроки, и вторая удача была в том, что на ужине присутствовал помощник губернатора Бриндизи Альваро де Кастро.

Когда разговор зашел об участи пленников и о полном бессилии коменданта принять участие в их судьбе Да Рива вдруг предложил справиться о них у губернатора. Рамирес любезно согласился, всем видом, однако, показывая, что сам не верит в успех этих хлопот.

– А что, если пригласить губернатора к вам, любезный дон Диего? – предложил Шато-Рено. – Мы могли бы поговорить с ним… Обсудить. Возможно, мы смогли бы убедить его.

– Интересно… – задумался комендант. – Что скажете, господин де Кастро?

– Я могу донести до господина Мигеля де Сальседо вашу просьбу. Если вы готовы пригласить его на ужин, дон Диего…

– Я буду счастлив! Когда будет угодно господину губернатору!

…Теперь осталось проработать только детали и ждать, соблаговолит ли их милость господин де Сальседо принять приглашение коменданта Рамиреса. Среди участников будущего побега царило оживление и волнение. В самый последний момент засомневались нужно ли предупреждать людей из команды «Сан-Тодаро» на «Единороге». В итоге пришли к выводу, что не стоит. Возможная польза от этого никак не перевешивала риск, что об их плане узнают испанцы.

И вот настал тот день, когда слуга Рамиреса сообщил Шато-Рено, Да Риве и Мочениго, что завтра вечером ожидается визит губернатора. Розетти и Эспозито были предупреждены, а кинжал последнего перекочевал к Мочениго. Все роли были распределены и заучены, возможные неожиданности учтены, а командующим сухопутной частью операции по настоянию Мочениго и к удивлению Филиппа был назначен он, Шато-Рено. Ну что ж, чай оно не в первый раз…

***

Все происходило рутинно и обычно. Слуга в черном с лампой, охранник с умиротворенным видом и Да Рива с Мочениго, идущие вслед за ним. Проходя мимо коридора, ведущего в маленький каменный дворик, Филипп не удержался, заглянул в него – никого. Тем лучше…

Гости коменданта уже собрались. Кроме хозяина за столом сидели Вальмаседа и представительный мужчина лет сорока с эспаньолкой, густыми черными волосами и спокойным, уверенным взглядом.

– Вот, ваша милость, – представил своих пленников Рамирес, – это господа де Шато-Рено, Да Рива и Мочениго. А это дон Мигель де Сальседо, господа, губернатор Бриндизи.

Трое пленников церемонно поклонились и присели за стол. Мочениго оказался рядом с губернатором, а Филиппу досталось место с самого краю, ближе к выходу, где со скучающим видом остались стоять их конвоир и слуга в черном.

Мигель де Сальседо оказался человеком простым и нечванливым. Без всяких просьб со стороны пленников он сам перешел к делу.

– Я уже знаю о вашем желании, господа, – слегка покровительственным тоном произнес губернатор, – дон Диего мне поведал о нем. Вы хотите получить свободу… Это вполне естественно с вашей стороны. Мы можем обсудить этот вопрос.

– Извините, господин де Сальседо, – произнес Мочениго, – но мы здесь не одни…

– А… Дон Диего держит здесь еще двоих узников, – улыбнулся губернатор. – Он мне рассказывал об их настырных попытках достучатся до властей… Впрочем, их тоже можно понять.

– Когда мы рассказали им, что сегодня увидим вас, они просили замолвить и за них словечко… Возможно ли и их пригласить сюда?

– Если речь пойдет и о них… И если дон Диего не возражает…

– Нет, что вы, ваша милость!.. Маурицио! Приведи господ!

Черный слуга отправился за Розетти и Эспозито, а гости продолжили разговор.

– Вы понимаете, конечно, господа, – продолжил губернатор, – что просто так взять и отпустить вас я не могу.

– Мы понимаем, – произнес Мочениго. – Мы готовы выслушать ваши условия.

– Условия! – усмехнулся Сальседо. – Пусть будут условия… У Венеции, господа, есть чем расплатиться за вашу свободу…

– То есть речь идет об обмене?

– Можно и так сказать. Ответьте мне, согласятся ли власти Венеции…

Но закончить фразу, которая крайне заинтересовала Шато-Рено, Сальседо не успел – привели еще двоих узников. А значит, пора было начинать представление. Сигналом к нему была уроненная Филиппом вилка.

Грохот от ее падения на мраморный пол еще витал меж стен, а вскочивший Мочениго уже стоял за спиной губернатора, запрокидывая тому голову и прижав кинжал к его горлу! В то же мгновение, даже раньше, Филипп также вскочил из-за стола и в два прыжка оказался у приведшего их стражника, выхватил из ножен его шпагу и ринулся назад к столу, где Вальмаседа первым из испанцев среагировал на происходящее и уже доставал свое оружие.

В это же самое время Розетти и Эспозито ловко разоружили своего конвойного и стали обладателями шпаги и кинжала. Их задачей были безоружные теперь стражники и слуги.

Ну и Да Рива с непередаваемым изяществом и изысканной вежливостью приставил столовый нож к горлу побледневшего коменданта:

– Прошу извинить, дон Диего, за мою бестактность, но если вы шевельнетесь или издадите хоть хрип – я вынужден буду проткнуть ваше горло.

Комендант сидел не шевелясь, только часто моргал глазами. Вообще все было сделано за секунду с удивительной синхронностью, и Вальмаседа – единственный из испанцев, кто не был разоружен – взирал на происходящее с удивлением и, возможно, с растерянностью, но уж точно без страха.

– Отдайте вашу шпагу, господин адмирал, – предложил ему Шато-Рено.

– Отдать шпагу? – усмехнулся Вальмаседа, готовясь к бою. – Чтобы потом надо мной смеялись все: от Неаполя до Мадрида? Вальмаседа попал в плен, обезоруженный столовым ножом! Ну уж нет, господа, попробуйте взять меня другим способом!

Филипп понял, что все висит на волоске и, держа перед собой шпагу и не спуская взгляда с Вальмаседы, коротко бросил Мочениго:

– Давай!

Николо надавил кинжалом на горло Сальседо, и губернатор срывающимся голосом прохрипел:

– С ума сошел! Брось шпагу, они же убьют меня!

Что-то прохрипел и Рамирес, а Вальмаседа тем временем оценивал обстановку и не спешил складывать оружие, что вызвало явное неудовольствие губернатора:

– Я приказываю!.. Положи оружие!.. Сдайся!..

– Вы не можете мне приказывать… – угрюмо произнес Вальмаседа, но шпагу все-таки бросил на стол, и она тут же стала трофеем Да Ривы.

– Что происходит, господа? – нашел в себе силы спросить комендант.

– Ничего особенного, дон Диего, – ответил Да Рива. – Мы просто меняемся с вами местами. Мы сидели в тюрьме, теперь ваша очередь.

– Но…

– Держите их! – скомандовал Шато-Рено Мочениго и Да Риве, а сам помог Розетти и Эспозито отвести слуг и охранников в камеры.

И вот удача – им даже никого не попалось навстречу! Все заняло не больше минуты, благо коридор с камерами был рядом.

– Теперь, господа, вы проследуете за нами! – объявил Шато-Рено. – Ни вам, ни адмиралу Вальмаседе ничего не угрожает, но если вы сделаете попытку бежать или поднять тревогу, то сами понимаете… Вы не оставите нам другого выхода.

Теперь уже неплохо вооруженные пятеро бывших пленников и трое испанцев, только что таковыми ставших, прошли в коридор, потом по пустому дворику и вошли в галерею, ведущую к гавани.

Тяжелые дубовые ворота были даже не закрыты, а в гавани никого не было. Полная луна давала много света. Это было и в помощь, и наоборот. По крайней мере, лодку коменданта увидели сразу – она стояла в пяти шагах левее.

– Умеете ли вы грести, господа? – веселясь от возбуждения спросил Мочениго. – В любом случае двоим из вас придется научиться.

– Любой моряк умеет грести… – недовольно, но спокойно сказал Вальмаседа и сел за весла. Комендант Рамирес взялся за вторую пару, а губернатора Мочениго по-прежнему держал при себе и угрожал время от времени кинжалом, чтобы тот случайно не забылся.

На круглой толстой башне, что свисала над их головами, был виден слабый свет. Там должен был находиться часовой, но вряд ли он заинтересовался бы внутренней гаванью. Скорее всего, он должен был наблюдать за внешней стороной стен и заливом.

Наконец все расселись, и лодка отчалила. Когда нашли свод в стене, который вел в залив, фонарь потушили – дальше путь найти было несложно и без света, и больше шансов, что часовые с башни не заметят.

Но часовые, кажется, заметили. А может, и нет, но показалось, что наверху на башне началась какая-то суета. В любом случае уже было поздно – лодка прошла небольшим каналом и свернула направо, двигаясь мимо галер, стоящих у берега. У третьей галеры Шато-Рено приказал причалить и все выбрались на сушу.

– Будьте любезны, господин комендант, – негромко попросил Филипп Рамиреса, когда они все вместе шагали по деревянному причалу, – позовите капитана «Единорога». Упомяните, что губернатор с нами… Но только отыграйте натурально, пожалуйста, вы меня понимаете?

Комендант отчаянно закивал головой, показывая, что все прекрасно понимает и не возражает помочь. Это хорошо – всегда приятно иметь дело с таким понимающим и покладистым человеком. Но подтолкнуть его в темноте кинжалом в спину Да Рива все же счел полезным, так, на всякий случай.

Очевидно, что обстоятельства, а возможно и нож у своей спины, пробудили в коменданте красноречие и артистизм.

– Эй! На «Единороге»! – крикнул Рамирес вполне достоверным командирским голосом. – Уснули там все, что ли! Живо зовите капитана! Я капитан порта Бриндизи Оро де Рамирес. Со мной губернатор Бриндизи Мигель де Сальседо и адмирал Вальмаседа!

Раздался удаляющийся стук башмаков, а Филипп продолжил инструктировать коменданта:

– Прикажите, будьте любезны, расковать гребцов, а затем охране и капитану спуститься на берег. И больше естественности, пока у вас хорошо получается.

Через минуту с длинных, раскачивающихся под шагами сходен уже спускался капитан в сопровождении матроса со светильником. Очевидно, капитан узнал и коменданта, и губернатора, и адмирала, потому что вытянулся в струнку и снял шляпу.

– Капитан Альенде! – представился он, пытаясь избавить свой голос от следов недавнего сна. – К вашим услугам…

– Капитан, немедленно прикажите расковать гребцов! – немного деревянно, но все же достаточно убедительно произнес комендант.

– Но, господин комендант… – удивился капитан, только больше ничего сказать не успел, потому что Рамирес сделал зверское лицо и вполне искренне, кажется, заревел на посмевшего ослушаться его офицера:

– Твою мать! Придурок недоделанный! Если сейчас же не выполнишь приказ – сам окажешься на веслах! Чертов идиот! Тебе бумага с печатью нужна? Живее! Каракатица беременная! Улитка подкильная!..

Рамирес продолжал ругаться так замысловато, что даже Мочениго стал смотреть на коменданта с уважением. Но капитан Альенде уже не стал дослушивать тех интересных и неожиданных эпитетов, которыми награждал его комендант, а бросился исполнять приказание.

Все шло замечательно, только вот шумная брань Рамиреса переполошила всех вокруг. Правда, узнав гневный голос коменданта крепости и начальника порта, капитаны соседних галер почли за нужное не вмешиваться в дело их не касающееся.

– Козимо! – негромко произнес Мочениго. – В лодке лежит веревка. Привяжи лодку к гребной раме!

– К чему привязать? – недоуменно посмотрел на него Эспозито

– Черт! Брус, на котором лежат весла! Да хоть к чему-нибудь!.. Господин адмирал, – обратился Мочениго уже к Вальмаседе, видя, как бестолково действует Эспозито, – будьте любезны, помогите моему другу. На этой лодке вы вернетесь обратно.

Вальмаседа флегматично пожал плечами, но помог Эспозито привязать лодку к галере. Часть гребцов были уже освобождены и с недоумением взирали на происходящее. Казалось, что дело уже почти сделано, но тут откуда-то со стороны замка раздался пушечный выстрел, а из ворот форта на берег стали выбегать солдаты. Сколько их, в темноте было не видно, но рисковать, разумеется, не стоило.

– Командуйте всем на берег! – приказал Шато-Рено.

– Альенде! – тут же крикнул Рамирес. – Всех своих на берег!

Альенде, видимо, решил больше не раздумывать и не анализировать приказы коменданта, а бездумно выполнять их. Как только капитан и охрана спустились со сходен, по ним тут же поднялись беглецы и их заложники.

– Я Николо Мочениго! Я теперь командую галерой! Мы уходим в Венецию, и все получат свободу! – объявил новоявленный капитан «Единорога» и в ответ ему раздался радостный рев пары сотен глоток.

– Готовимся к отплытию! – продолжал командовать Николо. – Сбросить сходни! Отдать швартовые! Двое на руль!

Несколько человек из уже освобожденных от цепей сбросили сходни, другие принялись заниматься веревками, удерживающими галеру, а Мочениго встал к штоку румпеля и одновременно давал команды гребцам:

– Отпускай вальки! Весла на воду!

Но по деревянному причалу уже топали солдатские башмаки, а объяснять им в темноте, что на галере находится их начальство было бессмысленно.

Увидев, что галера отчаливает, солдаты начали стрелять. Несколько пуль пролетели совсем рядом, откуда-то со стороны гребцов раздался стон, но весла уже привели судно в движение, и оно начало удаляться и едва заметно поворачивать.

– Левый табань! – прокричал Мочениго, и галера начала круто разворачиваться.

На стенах крепости мелькали светильники и факелы, происходила какая-то суета на набережной и кораблях, стоящих вдоль нее, а «Единорог» продолжал идти к выходу из порта. Для этого ему необходимо было обогнуть замок Альфонса и Морскую крепость, силуэт которых был четко виден на фоне лунного неба.

Вопреки опасениям пушки крепости молчали и не пытались остановить галеру. Было похоже, что на берегу уже во всем разобрались или, по крайней мере, поняли, что на «Единороге» находятся столь важные заложники.

– Что дальше? – спросил Вальмаседа у Мочениго.

– Дальше? Дальше мы подберемся к выходу из залива.

– Вы добились, чего хотели! – резко сказал Рамирес. – Когда вы отпустите нас?

– А вы нас отпустите, господин комендант?

– В каком смысле?

– В смысле не пошлете ли за нами погоню?

– Да катитесь вы к черту!

– Вот это хорошо, – произнес Мочениго таким тоном, что всем стало ясно – ничего еще не окончилось.

– Вы захватили галеру, освободили своих людей, что вы еще хотите? – мрачно спросил Вальмаседа. – Получить в придачу пару галеонов?

– Мы, господин адмирал, не заримся на чужое, а лишь возвращаем свое. Свою свободу, своих людей и свою галеру…

– Свою галеру? – удивился Вальмаседа. – Впрочем, в этом вы правы, эту галеру мы у вас захватили прошлым летом…

– А то бы я не узнал? Да у меня самого почти такая же!

– Так отпустите нас теперь! Зачем мы вам?

– Затем, что я еще не все вернул!

– Не понял…

– Не всех своих людей, адмирал! Вот когда они все окажутся на «Единороге», тогда и вы обретете свободу.

– Вы с ума сошли! – возмутился Рамирес. – Где я буду их всех искать?

– Вы и не будете. Я могу доверить это дело только господину адмиралу… – с издевательской любезностью сказал Мочениго и крикнул команду гребцам: – Суши весла!

– В жизни не встречал таких наглых людей! – ухмыльнулся Вальмаседа, единственный из пленников сохранявший спокойствие. – Говорят, что дерзость города берет – это про вас.

– Города берут точный расчет, штурмовые колонны и тщательная артиллерийская подготовка, господин адмирал, – ответил Мочениго. – А теперь не взыщите – вам придется снова вспомнить молодость и поработать веслами.

Вальмаседа спустился в подтянутую лодку и отплыл в сторону крепости, а Мочениго начал наводить на галере порядок. Прежде всего занялись ранеными. Но оказалось, что заниматься не кем: единственный серьезно раненый уже скончался. Провели подсчет личного состава. Всего на «Единороге» оказалось сто семьдесят два гребца, из них шестьдесят семь человек с «Сан-Тодаро».

Моряки с разбившегося галеаса в большинстве своем не были гребцами, а были в основном матросами, канонирами и абордажниками. Это порадовало Мочениго, ведь кому-то нужно было работать с парусами. Но среди гребцов и так уже был серьезный некомплект – почти везде было не более трех человек на весло. Правда, вскоре можно было рассчитывать на пополнение.

Меж тем время шло, а со стороны крепости еще не вышла ни одна лодка. Шато-Рено уже начал подозревать Вальмаседу в нечестной игре, но Николо был уверен, что никто не осмелится даже попытаться отбить заложников.

– Они не рискнут, Филипп, – уверенно сказал Мочениго. – Просто чтобы собрать по разным местам двадцать три человека нужно время.

Но двадцать три человека собрать не удалось. Уже начинало светать, когда адмирал Вальмаседа на трех лодках лично доставил к «Единорогу» девятнадцать моряков с «Сан-Тодаро».

– Еще двое умерли и остальные, скорее всего, – тоже, – заявил Вальмаседа. – Хотите верьте, хотите нет. Это все, кого я смог найти.

– Так и есть! – подтвердил один из прибывших моряков. – Про двоих я точно знаю.

– Хорошо, господин адмирал! – крикнул ему Мочениго. – Вы выполнили наши условия!

– Тогда отдайте заложников! – крикнул в ответ Вальмаседа.

– Чуть позже! Чтобы не искушать вас желанием догнать нас! Мы выйдем из залива и посадим их в лодку!

***

Погони организовано не было, но гребцы старались не за страх, а за совесть. Галера развивала приличную скорость, и, убедившись, что их никто не преследует, Мочениго приказал снизить темп гребли. По его словам, они направлялись в Катаро.

Помимо членов команды «Сан-Тодаро» остальными гребцами на галере оказались венецианские пленные, захваченные в разное время. Собственно, самих венецианцев там было мало, а в основном это были наемники из разных частей Италии и не только.

Плыли весь день, потом ночь. На следующее утро задул ровный южный ветер, и дальше пошли под парусом. К Катарскому заливу подошли к концу второго дня, но входить в узкую извилистую бухту вечером Мочениго не рискнул. Зато на следующий день при ясной погоде они добрались, наконец, до Катарской крепости, пополнили припасы, узнали последние новости и удивили своими рассказами венецианского наместника, который был каким-то дальним родственником Николо.

Следующей остановкой был Курцоле. Здесь Мочениго встретился с адмиралом Беленьо и узнал, что «Принцесса» ушла с флотом Веньеро в Венецию. А на следующий день в Курцоле пришла «Дафна», и Мочениго решил возвращаться на ней.

Свой трофей он передал под командование Беленьо. Остатки бывшего экипажа «Сан-Тодаро» остались на нем или были распределены по другим кораблям. Из остальных кто-то пожелал поступить на службу тут же, а большинство изъявили желание вернуться в Венецию, чтобы искать службу там.

На «Дафне», разумеется, все не разместились, но из Курцоле в Венецию через Полу направлялся еще один корабль, так что все желающие смогли этим воспользоваться. Николо взял у Беленьо в долг какую-то сумму и раздал всем членам экипажа «Единорога», чтобы люди могли хотя бы прокормить себя первое время, а по прибытии в Венецию еще и обещал позаботиться об их трудоустройстве.

Розетти и Эспозито также отправились на «Дафне» с намерением снова поступить на службу Светлейшей.

– Как думаете, господин Мочениго, – спросил Розетти, – зачтется ли нам наш эпический героизм? Предложат ли нам местечко потеплее и подоходнее?

– Уверен, зачтется. А если нет, то прошу обращаться ко мне, господа, и я сумею отблагодарить вас за помощь!

Теплый южный ветер в три дня домчал шебеку до лагуны. За все время этого последнего перехода погода стояла просто идеальная и вообще, судьба или рок, или Провидение, или все они вместе, решили, вероятно, что хватит с них испытаний, а потому не послали ни штормов, ни пиратов, ни испанцев. Вообще ничего, что можно бы было потом вспомнить – им и без того было что вспомнить о последних полутора месяцах.

Глава 4 Праздник, который всегда с тобой

Радостные новости распространились быстро. В тот же вечер у Джулии Фроскезе был настоящий праздник, на который пришли, казалось, все ее знакомые, и в доме у моста Коломбо было просто яблоку негде упасть. Вопреки объявленным планам в гости к ней заявились и Мочениго, и Да Рива, и даже Шато-Рено, которого отправила сама Алесса. После нескольких долгожданных часов, проведенных вместе, когда страсть и нежность немного поутихли, жена Филиппа вдруг вспомнила о госпоже Фроскезе.

– Зайди сегодня к Джулии. Она носила траур по вам и ко мне приходила… Это будет правильно.

Само-собой трое вернувшихся друзей стали главными героями вечера. Их рассказы о сражении, кораблекрушении и побеге из Бриндизи стремительно превращались в легенду, героический эпос, наподобие Одиссеи. А Мочениго сообщил Филиппу и Да Риве, что послезавтра их ждут в Полной Коллегии.

– Что это? – спросил Филипп.

– Как бы сказать… В общем, это когда собираются дож со своим Малым советом, трое глав Совета Сорока и члены трех Советов Мудрых. Можно сказать – это правительство республики, ее исполнительная власть.

– У вас все так непросто… Ну а мы им зачем?

– Хотят выслушать доклад о наших приключениях, вероятно.

– Откуда они вообще про них знают?

– Во-первых, я – человек военный и сделал доклад в Морской магистратуре. А во-вторых, слухи о наших похождениях разлетелись быстрее молнии. Я уже слышал полный правдоподобнейших подробностей рассказ, как мы захватили пять испанских галеонов, вместе с командами и семьюстами тысячами дукатов, а также освободили четыре тысячи пленных.

– Разве у вас есть столько пленных?

– Не знаю, но хорошо, что завтра карнавал, а то через неделю мы узнали бы про себя, что захватили Неаполь и взяли в плен герцога Осуну.

К предстоящему карнавалу город готовился. Гильдия портных и гильдия маскерери – изготовителей карнавальных масок – получали огромные доходы от заказов, в гостиницах уже не было свободных мест, и гости попроще ютились в маленьких комнатушках. Все квартиры, комнаты и чердаки на набережной Скьявони или на Санта-Мария Формоза были сданы внаем за безумные деньги, а кабаки и бордели срочно набирали работников и работниц и переходили на круглосуточное обслуживание клиентов, но все-равно не справлялись с их потоком, наводнившим город.

Торговцы-контрабандисты и солидные купцы, делающие вид, будто они уважают законы, завезли достаточное количество самых разнообразных и невероятных товаров со всех концов света, чтобы ни один из иностранцев не смог сказать впоследствии, будто не сумел чего-то купить в Венеции во время карнавала.

Приезжали в город и артисты самых разных жанров: от балета до театра кукол; приезжали акробаты и жонглеры, мастера фейерверков и астрологи, канатоходцы и комедианты, чревовещатели и глотатели предметов, кто какие умел. Торговцы экзотическими зверями завозили свой живой товар и сколачивали балаганы и загоны, где из клеток на любопытных и праздных людей взглядами полными невыразимой тоски и грусти смотрели гривастые львы и пятнистые леопарды.

Само-собой съезжались на карнавал из ближних и дальних городов воры, проститутки, грабители и мошенники всех мастей, вызывая неудовольствие своих местных коллег, которые привычно ворчали на гастролеров: «Венеция не безразмерная! Понаехали тут…» Одним словом, город ожидал, предвкушал, а кое-где уже и начинал праздновать, будучи не в силах ждать дальше.

Алесса очень хотела посмотреть на карнавал на площади Сан-Марко или хотя бы на Сан-Джакомо, которая была в двух шагах, но в своем положении не решилась выйти из дома, по крайней мере в первые дни праздника.

– Ты не представляешь, какая будет толкучка и суматоха! Это будет настоящий Вавилон! Все словно с ума сойдут, будут плясать, веселиться! Не могу описать словами – это надо видеть!

– Я останусь с тобой.

– Даже не думай! Ты должен почувствовать карнавал! Понять его, жить им! Тогда потом ты не забудешь его никогда.

– Обычный праздник… артисты, гуляния, танцы… У нас такое тоже бывает.

– Ты увидишь сегодня и сравнишь! А потом скажешь: обычный или нет.

– Говорят, на карнавале девицы и дамы ведут себя совсем расковано, назначают свидания… – с улыбкой сказал Шато-Рено. – Не боишься, что меня украдут?

– Ты пойдешь с Франческой, – улыбнулась в ответ Алесса, – уж она-то проследит, чтобы тебя не украли. Заодно и ты проследишь, чтобы ее никто не обидел.

Для Шато-Рено была приготовлена белая маска-баута. Ее всегда носили с черным. Черный плащ-табарро, черная накидка и черная шляпа. Узнать человека в таком одеянии было невозможно даже по речи – форма маски, расширяющейся к низу, словно клюв гигантской птицы, искажала голос до неузнаваемости.

Франческа одела свою любимую маску венецианской дамы, изображающую томную, холодную красавицу с бледным лицом и ярко-алыми губами. Красный платок вокруг головы и шеи, того же цвета изящная шляпка, украшенная десятком пушистых огненно-рыжих перьев и красное же просторное платье с накинутым поверх него черным плащом – узнать ее в этом наряде можно было, только если изначально знаешь, что это она.

***

На узких улочках города было уже не протолкнуться, да и каналы кишели гондолами с разряженными женщинами и мужчинами. Кого здесь только не было… Вот под мостом Коломбо проплыла гондола с турецким султаном, не меньше, и тремя хохочущими дамами в масках, одетых по-праздничному, но не слишком богато. Похоже было на гарем падишаха, но всего вернее это были барышни из уже известного Филиппу справочника с расценками их услуг.

А в другой гондоле проплывала веселая компания мастеровых из Арсенала и шутов с колокольчиками. Но простые наряды не могли обмануть Шато-Рено – роскошная гондола с резными креслами и двое разодетых как герцоги гондольеров, ею управляющих, выдавали явно высокий статус ее пассажиров.

У Шато-Рено тоже была своя гондола. Ее вчера с большим трудом достал Фуртад, а гондольером был Жак. Службу у Деказвиля ему пришлось оставить. За все время, что он провел у лейтенанта страдиотов, тот не пытался ни с кем связаться, и с ним, соответственно, тоже. Вообще Деказвиль Жаку понравился. Он был не особо прихотлив и требователен, всегда давал своему слуге свободное время и вообще – был хорошим хозяином. Узнав, что прежний господин Жака вернулся, не расстроился и отпустил его к Шато-Рено без всякой обиды. Просил даже обязательно передавать тому поклон и пригласил к себе, когда это будет удобно Шато-Рено. Этим вполне можно было воспользоваться в будущем.

Теперь Жак с великой осторожностью проводил свою гондолу среди десятков таких же лодок, стараясь не задеть никого. Но как бы тесно не было в каналах, а передвигаться по улицам, казалось, вообще было невозможно. Поэтому в текущих обстоятельствах до набережной Скьявони они добрались с неплохим комфортом.

Франческа увлеченно работала чичероне и просвещала Филиппа относительно обычаев и особенностей карнавала. Держа его за руку, она настойчиво вела Шато-Рено на площадь Сан-Марко и была необыкновенно весела, так, что даже маска не могла скрыть это. Девушка вела его мимо балаганов, где шли театральные представления, в которых вредный Арлекин в очередной раз замышлял какое-то коварство, а ловкий Бригелла и ветреная Коломбина помогали влюбленным преодолеть жизненные невзгоды, мимо помостов с огнедышащими факирами, мимо астрологов и предсказателей и мимо огороженных площадок с акробатами и канатоходцами, удивительно ловко и непринужденно расхаживающими по натянутым как струны канатам. Филиппу стало интересно, он хотел было задержаться и посмотреть, но Франческа все-время тянула его куда-то дальше, сквозь толпу, мимо колонн на Пьяцетто в сторону колокольни:

– Пойдем! Пойдем, Филипп! Скоро начнется, ты увидишь самое интересное!

Наконец двигаться стало так сложно, что они остановились. Вокруг люди тоже в большинстве стояли, верно ожидая чего-то. Множество людей, мужчин и женщин и ни одного открытого живого человеческого лица – только маски! Маски-бауты и женские маски дам, маски-вольто – равнодушные, ничего не выражающие слепки лиц и маски веселых котов. Были жутковатые длинноносые маски чумных врачей и маски восточных правителей, маски к нарядам шутов и арлекинов, крючконосые театральные маски на мужчинах и простые круглые черного бархата маски-моретты на женщинах, которые удерживались на лице с помощью пуговицы с внутренней стороны, зажатой меж зубов. Надевшая моретту женщина лишалась возможности говорить, потому эту маску называли еще «немой служанкой».

Страшные и необычные маски Филиппа оставили равнодушными, а вот маски дам и маски-вольто – те, что были украшены и разрисованы, ему понравились. Было в них что-то завораживающее, притягивающее, особенно в масках дам. Их идеальные черты, застывшие словно мрамор, вместе с накидками, платьями и невероятных форм и украшений шляпками делали всех их обладательниц соблазнительно-очаровательными; загадка, холодная тайна, скрытая под маской, придавали женщинам удивительный шарм, необъяснимую прелесть, от которой сердце замирало и начинало мечтать; все они казались сказочными красавицами, молодыми и восхитительно прекрасными.

– Карнавал начнется с полета ангела! – сказала ему на ухо Франческа, и Филипп непроизвольно посмотрел вверх.

– Нет! – засмеялась девушка. – Сначала ему надо забраться на колокольню!

– Так карнавал еще не начался? А я-то думал, он уже во всю…

– Кто же может удержаться? Но открытие все-равно будет объявлено!

Шум толпы на площади вдруг резко усилился, послышались крики приветствия. Шато-Рено стал вращать головой, силясь понять причину этого.

– Дож! – сквозь гул толпы услышал Филипп голос Франчески.

На галерею второго этажа Дворца дожей в сопровождении советников, ковыляя и опираясь на посох и чью-то руку, в расшитом золотом наряде вышел Джованни Бембо. Даже издалека было видно, каким дряхлым и уставшим был человек, которого некогда называли Львом Венеции. Теперь он точно не был похож на льва, скорее – на старого, слепого, хромающего пса, за свою верность и по милости хозяев доживающего свой век в тепле и сытости… Но как ни стар он был, дожу все же хватило сил, чтобы приветствовать собравшихся. Это было сигналом к официальному началу праздника.

– Смотри туда! – указала Франческа куда-то в сторону залива. И сначала Шато-Рено ничего не увидел из-за голов, стоящих перед ним людей, но вскоре ему стал виден канатоходец с шестом, который осторожно шел по канату, конец которого был закреплен на колокольне Сан-Марко. Откуда он шел, было непонятно, казалось, он поднимался прямо из воды.

– Он пройдет почти над нами! – сказала Франческа.

– А к чему крепится другой конец? – заинтересовался технической стороной вопроса Филипп.

– В заливе специальный корабль или плот. Веревка привязана к нему.

Толпа меж тем постепенно затихала, по мере того, как канатоходец поднимался все выше. Вскоре на площади воцарилась почти тишина; все стояли, задрав головы вверх, туда, где человек с шестом продвигался к колокольне. Иногда он замирал, ища равновесие, тогда казалось, что его напряжение передается людям внизу. Когда канатоходец прошел половину своего пути, Филипп понял, что ничего страшного не случится, что этот смелый человек – мастер своего дела и подобный трюк ему не в новинку.

Шато-Рено оказался прав – все закончилось благополучно под аплодисменты и рев толпы. Теперь все ожидали полета ангела, и он вскоре свершился: тот же канатоходец, с нацепленными на спине белыми крыльями, на специальных ремнях съехал по канату вниз, раскидывая при этом над толпой конфетти. Карнавал был открыт.

– Куда мы пойдем теперь? – спросил Филипп у своего чичероне.

– Куда хочешь! Теперь можно все!

– Вообще все?

– Вообще!

Вся площадь Сан-Марко пришла в движение. Люди поодиночке и шумными компаниями направлялись кто куда, откуда-то из разных мест доносилась музыка, то там, то здесь раздавались взрывы смеха. Перед балаганами и помостами стояли группы людей поплотнее, с интересом наблюдая за представлениями. И по-прежнему Филипп не видел ни единого человека без маски. Хотя нет, без масок было несколько артистов, чьи амплуа подразумевали их отсутствие и дож, которого должен был узнать народ. Впрочем, при его облачении маска все-равно была бы лишней – не узнать его было невозможно.

Зато всем остальным маски и костюмы, очевидно, давали полную анонимность. Людей больше не сдерживали ни сословные барьеры, ни разница в достатке, ни семейное положение. По писанным и неписанным законам во время карнавала самыми тяжкими считались только две вещи: ношение под костюмом оружия и нарушение чужого инкогнито. Поэтому под масками и в облачении принцесс и благородных дам могли находиться куртизанки и простые белошвейки, а в костюме арлекина – веселить народ почтенный патриций. Под нарочито роскошным нарядом гордого дворянина вполне мог скрываться вожак уличных грабителей, а простенький костюм служанки с мореттой могла носить жена богатого купца или аристократа. И удивительнее всего было то, что ведь все это знали. Прекрасно понимали, что маска – это всего лишь маска, которая не дает никакой информации о человеке, а значит, и все были по-настоящему равны в этом вихрем пролетающем хороводе и танце.

В эти дни не было ни аристократов, ни нищих, ни воров, ни чиновников, ни богачей, ни их слуг, ни рыбаков, ни инквизиторов, а были только маски, владельцев которых рисовало лишь твое воображение, фантазия и твое собственное желание видеть их такими, какими они нравятся тебе. Воздух Венеции в это время насыщался духом свободы, граничащей со вседозволенностью, запахом тайны и интриги, любовью и ревностью, страстью до исступления и куражом и азартом до полного опустошения.

Карнавал был временем, когда немыслимые раньше вещи вдруг оказывались дозволенными, ведь никто не мог спросить с тебя за них. Спросить можно было лишь с маски, а какой с нее спрос? В игорных домах проигрывали деньги, но не унывали: те, у кого их было много – потому что для них они были пустяком, а те, у кого их было мало – потому что привыкли к безденежью. Одни молодые девушки пробовали себя в театральном искусстве, в надежде стать известными, а другие пробовали себя в искусстве куртизанки, в надежде когда-нибудь попасть в знаменитый ежегодный каталог. И тех, и других скрывала маска, и людская молва и презрение не добирались ни до одних, ни до других.

Чопорные дамы и бойкие кавалеры (а уж кем они были – Бог весть) назначали друг другу свидания, отцы семейств флиртовали с незнакомками, а верные жены переставали быть верными, под напором стати и красноречия какого-нибудь арлекина. Рассказывали и совсем уж невероятные вещи, когда, сокрытые под масками и не узнавшие друг друга, муж и жена назначали друг другу свидания и тайком друг от друга приходили на него. Могли ли они потом описать свое изумление, когда в своем любовном приключении узнавали собственную вторую половинку?

Бывали и другие удивительные, забавные, грустные и часто трагичные истории, каковые всегда случаются с людьми, когда всеобщее веселье и непринужденность освобождают их от строгих норм морали и приличий. Сладкий, пьянящий аромат свободы пронизывал все вокруг и менял людей до неузнаваемости. А может, и наоборот, он не менял людей, а делал их настоящими, раскрывал их суть, показывая такими, какими они были на самом деле, когда не было, хоть на время, сковывающих их в другой жизни кандалов традиций, долга, семьи, а была только беззаботность и вседозволенность их желаниям…

…У Филиппа сумасшествие, которое он видел вокруг, сначала вызвало удивление, недоумение и непонимание. Зачем? Вот вопрос, который он задавал себе, глядя на окружавших его людей. Видя бешенные пляски под звуки виол и бубнов, женщин, которых мужчины вели явно не в церковь, взрывы смеха и льющееся рекой вино на открытых террасах таверн, Шато-Рено решил было, что весь карнавал – это один большой костюмированный бордель, где люди теряют свой человеческий облик, навроде парижской толпы во время казни на Гревской площади. Что прекрасного в этом могла находить Алесса? Разве что сами маски и костюмы – они и правда порой были великолепны.

Но вот Франческа была явно не согласна с ним. Она веселилась и радовалась, глядя на представления артистов, жонглеров в клетчатой одежде и акробатов, составляющих живые башни. Она заставила его танцевать. Конечно, не дикий непонятный танец, а вполне пристойный медленный и даже изысканный, когда пары, едва касаясь рук друг друга, совершают галантные поклоны и чопорные вращения. А потом они смотрели уличную пьесу с сюжетом простым и незамысловатым, но которая Филиппу понравилась игрой ее актеров. Он бы посмотрел и еще раз, но Франческа уже тянула его дальше и показывала что-то новое.

В конце концов Шато-Рено совсем помягчал сердцем и решил, что ничего ужасного в этом карнавале нет и что каждый может найти в нем то, что ему потребно: хочет – ограничится артистами и танцами, а хочет – пустится во все тяжкие… Разве причиной этому карнавал? Причина – в самом человеке. И Шато-Рено решил, что все дело в нем самом, что это он не может веселиться вместе со всеми и радоваться, как радуются другие, что это просто его протестантское воспитание пытается противиться карнавалу, не пустить его в себя, как говорила Алесса. Ну, значит, нужно, на время хотя бы, забыть о своем воспитании, как забывают о нем все вокруг! Карнавал у них каждый год, а ничего ведь с ними не происходит – побесятся немного и отойдут. Правда, Филипп тут же подумал, что и так уже стал редко вспоминать о том, что он протестант. Но ничего удивительного, с такой-то жизнью…

Размышления его прервало появление нарядной женщины в зеленых платье и накидке и в маске дамы. За руку ее держал кавалер в маске-вольто с нарисованными на ней желтыми полумесяцами по бокам.

– Какая встреча, любезные маски! – произнесла женщина голосом, показавшимся Филиппу знакомым. – Какое чудо, что мы встретились!

– И вовсе не чудо, – ответила Франческа, – где же нам еще быть?

Шато-Рено с интересом смотрел на даму в зеленом, совершенно ее не узнавая.

– Это же Джулия! – сказала ему на ухо Франческа. – Мы знаем платья друг друга!

Филипп поклонился и, взяв руку госпожи Фроскезе, поцеловал ее, а в это время заговорил ее спутник:

– Как вам это мероприятие, друг мой? Я нахожу, что ничего великолепнее в жизни не видел.

Тут уж у Шато-Рено сомнений не осталось – Рошфор. Он говорил, что собирается посетить открытие карнавала, но не говорил с кем.

– Мероприятие крайне занимательное, – ответил Филипп, – я как раз пытаюсь понять его и начать им жить, как посоветовала мне супруга.

Все засмеялись, и в это время к ним подошел человек весь в черном и в такой же как и у Шато-Рено маске-бауте. Единственным его отличаем от Филиппа было небольшое синее перо на шляпе.

– Разрешите, уважаемая маска, – поклонившись, обратился к Филиппу незнакомец, – пригласить вашу даму на танец?

Шато-Рено с удивлением переглянулся с Франческой, но не придумал, что возразить на эту вежливую просьбу. Франческа тоже не сказала ничего против, и потом – ведь это был карнавал…

Рошфор с Джулией также отправились танцевать, а незнакомец взял Франческу за руку и подвел к другим парам, элегантно танцующим под мелодичные стоны альтов и скрипок. Их легкие изысканные па и повороты были красивы, и Шато-Рено, наблюдая со стороны за сестрой Алессы и незнакомцем, испытал нечто вроде ревности и даже тревоги, словно почувствовав в этом человеке опасность. Вот только опасность для кого?

Медленный танец кончился, виолы, альты и скрипки заиграли что-то простое и быстрое, и пары стали отплясывать совсем другой танец, названия которому Филипп не знал. Собственно, и пар больше никаких не было, а был всеобщий хоровод, когда все танцевали со всеми.

Незнакомец подвел Франческу обратно к Шато-Рено.

– Я благодарен вам и вашей даме, что не отказали мне в танце, – поклонившись, произнес он. – Вы доставили мне невообразимое удовольствие…

Шато-Рено поклонился в ответ на благодарственные слова незнакомца и хотел уже сказать что-нибудь любезное, но тут женщина в маске дамы и в зеленом платье со своим спутником в вольто, держась за руки, подлетели к ним.

– Пойдем с нами, маска! – схватила Джулия Франческу и увлекла с собой в веселящийся, танцующий и прыгающий вихрь, дав ей лишь на секунду бросить взгляд на Филиппа.

– Кажется, вашу даму похитили более бесцеремонно, чем я, – произнес незнакомец.

Казалось, он улыбается под маской. Его голос был глубок, приятен и Филиппу еще показалось, что произношение у него немного не местное. Совсем чуть-чуть, еще три месяца назад он бы этого и не заметил.

– Да уж… похищают здесь, не стесняясь…

– Впрочем, как и везде. Просто во время карнавала можно еще и не соблюдать условности… Но раз мы оба сейчас одни, не согласитесь ли вы принять мое предложение и присесть за столик этой таверны. Она называется «Мышелов», в ней подают отличное вино.

– С удовольствием, – ответил Филипп, который был вполне не прочь прийти в себя от свалившихся на него суеты и впечатлений.

Все столики были заняты, но им, как видно, повезло – из-за одного столика, с которого хорошо было видно, как танцуют, прямо перед ними поднялись двое каких-то господ и отправились по своим делам. Запыхавшийся и взмокший хозяин с приклеенной усталой улыбкой и ошалевшими от беготни глазами подал вино, разлил его в бокалы и бросился обслуживать других клиентов. Филипп тут же оценил удобство маски-бауты, которая позволяла есть и пить, не снимая ее. А вино и в самом деле было неплохое, оно напомнило ему Альбезе, которым в Бриндизи совсем недавно угощал своих пленников комендант Рамирес.

Франческу Филипп то находил взглядом, то снова терял, как и Джулию с Рошфором. Незнакомец же меж тем учтиво спросил:

– Вы гость на карнавале, или житель этого славного города?

– Вероятно, все-таки гость, – ответил Шато-Рено, – но живу давно, так что считаю себя уже вполне местным.

– У меня та же ситуация. Я уже так давно в Венеции, но… Своим здесь вообще стать очень сложно, настоящие венецианцы всегда распознают в вас иностранца.

– Мне показалось, что у вас нездешнее произношение… Совсем чуть-чуть.

– Да? Пожалуй, вы правы. Но у вас тонкий слух… А вот вы говорите, как коренной венецианец, видимо у вас способности к языкам.

– Спасибо…

– Когда я приехал в Венецию… тогда тоже начинался карнавал. И я его не понял сначала. Но потом он увлек меня, как и сам город… Я, знаете ли, побывал кое-где и посмотрел немало городов, но Венеция… Ее нельзя даже сравнивать с другими, она проходит по совсем другому каталогу, в котором есть только она, одна, ослепительная, единственная…

– Похоже, вы влюблены в этот город?

– А вы? Разве нет?

– Пожалуй… – согласился Шато-Рено. – Меня с ним многое связывает.

– Мы быстро обрастаем привязанностями… – говорил незнакомец и в голосе его слышалась какая-то грусть или печаль. Из кухни «Мышелова» доплывал до столиков сладкий чад готовящегося на огне мяса, мимо их стола то и дело проходили люди, смех и звуки музыки доносились сразу с разных сторон. А глубокий голос незнакомца продолжал мягко и завораживающе литься из-под маски:

– Да… Венеция и ее обычаи удивительны. Разве видели вы еще где-нибудь подобное? Смех, веселье, маски, полная вседозволенность… А вокруг вода… лодки… На моей родине тоже есть праздники и народные гуляния, но такой атмосферы нет и близко.

– Можно ли спросить, где ваша родина?

– Конечно. Я родился во Франции.

– Так мы с вами соотечественники?

– Вы тоже француз? Впрочем, что я удивляюсь – наших соплеменников здесь много. Ищут денег, службы, развлечений…

– Чего же искали вы?

– Я?.. Я… – задумался незнакомец. – Больше все-таки службы. Хотя, можно ли ее разделить с деньгами и развлечениями? А чего искали вы? И что нашли?

– Я ничего не искал. Когда я ехал сюда, мне ничего не было нужно…

– Но вы сказали, что теперь вас многое связывает с этим городом, значит, что-то вы все-таки нашли? Любовь? Спокойствие? Быть может, прощение?

– Прощение?

– Да, прощение. Иногда человеку нужно простить самого себя.

– Какие-то вещи не подлежат прощению, только забвению.

– Наверное, вы правы, – согласился незнакомец, слегка покивав головой. – Но все-таки я думаю, что нельзя быть через-чур строгим к себе. Человеку свойственно заблуждаться и ошибаться, ему свойственны слабости… Иногда ему невозможно противостоять им. Посмотрите вокруг! Люди сбрасывают с себя оковы, поддаются искушениям и совсем не мучают себя… Карнавал выписывает им индульгенцию за их грехи, и они так просто и незамысловато им предаются…

– Они в масках. Маска скрывает их грехи от других.

– Похоже, маска скрывает их грехи и от них самих… Но ведь вы не такой, не так ли? Вам маска не поможет договориться с совестью… Или поможет?

Филипп не отрываясь смотрел на маску странного человека, туда, где из ее прорезей так же безотрывно глядели на него глаза незнакомца. Время вдруг исчезло и за столиком «Мышелова» остались только два взгляда, бесконечные, внимательные, умные; два взгляда, как два сцепившихся скрещенных кинжала в крепких руках.

– Извините, если я был бестактен, – наконец с сожалением сказал незнакомец и опустил взгляд. – С малознакомым человеком это тем более недопустимо…

– Я действительно с вами незнаком.

– Не совсем так, господин де Шато-Рено. Заочно вы меня знаете и даже очень хорошо…

Филипп ждал, что тот еще скажет и молчал. Он пытался понять, что происходит, но пока понимал только, что встреча с этим человеком не случайна. А он сегодня без оружия…

– Давайте, я представлюсь, – снова заговорил незнакомец. – Вы меня знаете под именем господина Николо… Вы удивлены?

– Не буду скрывать… – ответил Шато-Рено, а сам похолодел от мысли, что если его выследили, то сделать это могли только от дома Алессы. Должно быть, напряжение, в котором застыл Филипп, стало видно его собеседнику, а быть может, он просто догадался, потому что поспешно произнес:

– Нет, нет, господин де Шато-Рено, вам не нужно волноваться. Ни вам, ни вашей жене ничего не угрожает. Я вообще считаю, что близкие и дорогие нам люди должны быть вне игры. Так правильно.

– В наших играх нет правил… – хмуро произнес Филипп.

– Это правда. Но правила есть у нас! Во всяком случае должны быть… Чтобы не пришлось потом придумывать, как простить себя.

– Значит, вы играете по правилам? – спросил Шато-Рено.

– Стараюсь. Не всегда это получается в полной мере – увы, таково наше занятие… Думаю, вы меня понимаете. Но в нашем случае могу поклясться всем, что мне дорого – вашей семье ничего не угрожает! Хотя я, право, удивлен, что вы не увезли свою супругу… куда-нибудь подальше от здешних дел. В ее-то деликатном положении.

– Она отказалась, – осторожно ответил Филипп. – Наотрез.

– Вот как? Видимо, она очень любит вас… Это прекрасно. Но повторюсь, с моей стороны ей абсолютно ничего не угрожает. Скажу больше, при случае я первым готов защитить госпожу де Шато-Рено от опасности.

– Как-то не очень верится, если честно… Слишком любезно с вашей стороны.

– А почему должно быть по-другому? Вы с господином Рошфором достойные противники, таких нужно уважать и ценить. Как говориться: давние враги – это почти друзья.

– Не готов с этим согласиться…

– Быть может, у вас было мало врагов? Или они были малодостойными людьми?

– У меня было достаточно врагов… И они были всякими.

– Высшая доблесть мужчины – иметь достойного врага… В лице господина Рошфора и вашем я их получил.

– Как вы меня нашли? Вы следили за мной? Откуда?

– От дома госпожи Галли, разумеется. Мне подумалось, что вы захотите посмотреть на открытие карнавала.

– А зачем вы искали встречи со мной?

– Ну вы же искали встречи со мной, – усмехнулся господин Николо, – почему бы и мне не пожелать встречи с вами? Всегда хочется узнать противника получше, понять, что он за человек. О господине Рошфоре я знаю достаточно, а о вас очень мало. В Кьодже нам не удалось поговорить, вы не дождались меня… А тут – нейтральная территория, так сказать.

– Какая же она нейтральная? Ваша команда наблюдения, двое мужчин, что уступили нам место…

– Вы очень догадливы… Тем лучше. Кстати, о догадливости. Ответьте мне на мучающей меня вопрос: как вы с Рошфором пришли к выводу, что господин Николо и Ломбарди – одно лицо? Как вам вообще пришло в голову, что Ломбарди жив?

– Так… Мгновенное озарение, конкретики мало. Ну… пропал, но трупа не нашли. Скрывал часть дел от подчиненных… имел еще одну команду, о которой не знали остальные… Забрал свой архив перед исчезновением. Опять же, все, по кому работали ваши люди, исчезли, разве это не странно? Но главное, вы знали Ювальта и Кеведо до исчезновения.

– Даже и спрашивать не буду о том, как вы все это узнали – уверен, все-равно не ответите. Все, что вы рассказали уже не имеет значения, а раскрывать источники информации неразумно… Нет, я не собираюсь выведывать ваши тайны и все, что касается наших сегодняшних дел. Еще раз повторю, мне просто хочется понять, что вы за человек, что вами движет. Ведь вы не всегда были шпионом. Как вы им стали?

– Как все ими становятся, наверное. Как им стали вы…

– Со мной-то все просто… Рошфор наверняка рассказывал вам историю молодого аббата Лаффита, которого отец Жозеф пригласил в свою организацию.

– Ну и у меня примерно также, только вместо отца Жозефа был сам Рошфор.

– А почему вы согласились?

– Я согласился не сразу… Сначала Рошфор помогал мне в моих личных делах. Это было довольно увлекательно… Взамен я помог ему в его заботах. Потом вернулся к себе, понял, что скучаю по всем этим делам… А потом меня собрались женить.

– Вот как? – засмеялся господин Николо. – Кто же посмел?

– Моя сестра, Луиза. Так что у меня был выбор: идти под венец или идти в шпионы.

– И вам понравилось быть шпионом…

– Чем-то ведь нужно заниматься.

– А почему, простите, вы не поступили на королевскую службу?

– Тоже по личным причинам. Если хотите… я обещал этого не делать.

– Дороги, которые мы выбираем… – покачав головой, грустно и как-то мечтательно произнес господин Николо. – Порой они приводят нас к неожиданным, немыслимым решениям…

– Ответьте и вы мне на вопрос. Про прошлое…

– Вероятно, про то, как я дошел до жизни такой? – усмехнулся господин Николо.

– Да. Вы француз. Почему вы работаете на испанцев?

– В Венеции полно французов, почему вас не удивляет, что они работают на венецианцев?

– Венеция – наш союзник, а Испания – враг.

– Чей враг? Не мой, это точно.

– Но разве вы не чувствуете за собой измены?

– Вы считаете меня предателем?.. – серьезно и, как показалось Филиппу, огорченно спросил господин Николо. – Кого же я предал? Короля? Но ведь я не служил ему. Отец Жозеф нанял меня на службу. Себе, лично! Если наемный рабочий уходит от одного хозяина к другому, он что же, предатель? Я служу, сообразуясь с собственными целями и желаниями… И поверьте, – голос господина Николо стал словно упрашивающим, – все что я делаю, я делаю не только ради денег…

– И все же мы не должны забывать, кто мы и где родились.

– Я не забываю, кто я и где родился! Но помнят ли об этом другие? Аристократы, торгующие родиной направо и налево! Купцы, ведущие дела с врагами! Крестьяне, которых пафосно называют народом и которым все-равно, кому платить налоги: своему королю или чужому! Да и сами короли! Всегда ли они помнят о долге? Так кому быть верным? Ответьте.

– Вы почти процитировали Рошфора. Он тоже так когда-то говорил мне.

– И он по-прежнему верен своей службе? Отцу Жозефу? А если ему предложить нечто другое, более заманчивое?

– Что, например?

– Не знаю… Что ему нравится? Деньги, власть, слава… Он не согласится перейти на нашу сторону?

– Спросите об этом у него.

– А вы? Вы согласитесь?

Филипп ничего не ответил, и снова два взгляда встретились, как два скрещенных кинжала. Но на этот раз молчание было недолгим.

– Знаю, что не согласитесь, – задумчиво произнес господин Николо. – Значит, игра будет продолжаться… Вы с вашим другом нанесли нам серьезное поражение, сорвали наши планы. Я, правда, не до конца понял как… Вероятно, господин Кеведо слишком заметная фигура. И слишком засвеченная, я сделаю из этого выводы.

– Почему вы решили, что ваши планы сорвали мы? Почему не местные специалисты? Это вроде бы их дело.

– У меня нет всей информации, но та, что есть, позволяет сделать вывод, что вы приложили к этому руку. Не будь вас, местные службы еще не проснулись бы, а тем более не начали за нами охоту. Вы осложнили нам жизнь, но я не в обиде – такова игра. И кстати, я на самом деле рад, что вы вернулись живым из этой морской экспедиции и плена. Всего за день фантастические рассказы о вас и ваших друзьях разлетелись по всей Венеции.

– Правда гораздо скромнее.

– Правда всегда скромнее… Итак, мы расстаемся противниками, но хочется верить, что не врагами. Я обещаю, что в отношении вас и тех, кто вам дорог я буду действовать, соблюдая свои правила и свои понятия о чести. Уверен, что и вы будете вести честную игру. Впрочем, в Венеции нет людей, которые мне важны больше, чем успех дела, так что можете поступать, как вам заблагорассудится.

– Я не могу вам обещать, что ни я, ни кто-нибудь из моих друзей не убьем при случае вас или еще кого-нибудь… – мрачно произнес Шато-Рено. – Вы ведь – не вне игры.

– Нет, нет, – вежливо заверил Филиппа господин Николо, – конечно, я не призываю вас к такому… Хотя и жаль. Но это борьба, где ставки невероятно высоки и где кроме нас есть еще много игроков! И их ставки покрупнее наших… Прощайте, господин де Шато-Рено. Если в ближайшее время отправитесь во Францию – передавайте привет отцу Жозефу.

С этими словами господин Николо бросил на стол монету, сделал легкий поклон, быстро встал и пошел прямо в веселящуюся толпу. Уже через секунду Филипп потерял его из виду, а еще через секунду к столику подбежала Франческа.

– Пойдем танцевать, Филипп! – разгоряченно сказала девушка. – Нам тебя не хватает!

Тут же подошли и Джулия с Рошфором.

– С кем вы так увлеченно беседовали, друг мой?

– С аббатом Лаффитом, – ответил Шато-Рено, в упор глядя на друга, но маска-вольто надежно скрыла его изумление и растерянность.

Глава 5 Дорога туда и три четверти дороги обратно

В Венеции похолодало. Холодный воздух с северо-востока дул уже несколько дней. Дошло до того, что вместо ледяного дождя на мостовые и каналы стали выпадать пушистые мягкие хлопья снега. Долго они не держались и к обеду всегда исчезали. Но по утрам на тихой воде кое-где можно было увидеть даже тонкие пластины льда, трескающегося при малейшем волнении.

Погода наводила на грустные мысли. Она, казалось, растворялась в человеке и словно скульптор или художник творила его настроение и чувства, охватывая тихой тоской о чем-то ушедшем, несбывшемся, необъяснимой светлой печалью, размытыми образами воспоминаний. Так чувствовал Филипп. Так, очевидно, не чувствовали венецианцы. Потому что никакая погода не могла остановить карнавал. Он продолжал цвести и буйствовать, не обращая внимание на снег и дождь – в конце концов, люди придумали плащи, камины и вино…

Люди вообще много чего придумали. И, как правило, уже давно. Например, бой быков, когда состоятельные люди организовывали нечто вроде гладиаторского сражения на площадях города. Быков, естественно, в конце убивали, тут же разделывали, а мясо раздавали всем желающим, в каковых недостатка не наблюдалось. Да и сама традиция общественных развлечений, коими и являлся карнавал, явно происходила из римских еще времен. Разве что добавилось кое-что, что по-настоящему удивляло и заставляло задуматься.

В этой связи Шато-Рено удивляла больше не вседозволенность в области нравов, а удивительная раскрепощенность в смысле политики и уважения к правящим слоям города. Разрешалось высмеивать все и всех: глупых сенаторов, продажных судей, трусливых военных. Даже фигура дожа не была ограждена от критики и прямых издевательств. Другое дело, что дож нынешний пользовался определенной любовью народа и обладал солидным авторитетом, так что его личность редко упоминалась в уличных представлениях, разве только в контексте его старости и немощности. Но остальным доставалось по полной, даже политика государства подвергалась порой осмеянию и осуждению.

Столь неуважительное отношение к власти, как к священному символу и основе государства, не встречало никакого препятствия со стороны самой этой власти. Более того, Шато-Рено подозревал, что часть этих шутников, что издеваются над власть предержащими, сами таковыми и являются. Видимо, преимущества от такого незамысловатого выхода народного недовольства перевешивали убытки от разрушения ореола непогрешимости, сакральности и богоданности существующего порядка. По-своему это было даже умно.

…После встречи с Лаффитом у Филиппа с Рошфором состоялось обстоятельнейшее обсуждение того разговора. Были проанализированы все его темы, фразы, смыслы. Первый вывод – у господина Николо, вполне возможно, есть источник информации в их команде. Ведь откуда-то тот знает, что они догадались про то, что он и Ломбарди одно лицо.

В итоге и Рошфор, и Шато-Рено пришли к выводу, что Лаффит-Ломбарди-господин Николо – противник сильный, достойный и принципиальный. Почему-то была абсолютная уверенность в его искренности, по крайней мере в отношении людей, которые «вне игры». Шато-Рено даже не помыслил о том, чтобы перевезти Алессу в другое место и Рошфор вполне с этим согласился. Кажется, этот их противник имел убеждения и определенные моральные ограничения. Вот только Лаффит сам признался, что не один. Обладают ли его коллеги и союзники таким же благородством? Вполне возможно и нет.

– Я напишу послание отцу Жозефу о текущих делах в Венеции и о вашем разговоре в том числе, – сказал Рошфор. – Со стороны он посмотрит на наши расклады свежим взглядом.

– Это будет вашим вторым отчетом?

– Да. Но событий произошло столько, что придется воспользоваться услугами курьера. Заодно мы можем получить информацию о французских делах и новое видение наших задач здесь.

– Жаль, что мы не можем использовать посольских курьеров. Связь была бы куда более оперативной.

– Об этом нечего и думать. Проще уж сразу относить нашу корреспонденцию маркизу Бедмару.

– Не до такой же степени, Рошфор…

– Кто его знает до какой, но риск в данном случае запредельный. Так что придется господину Коттони с набережной Дандоло снова отправиться в продолжительное путешествие.

***

Все изменилось буквально на следующий день. Рошфор пришел в дом госпожи Галли и захотел срочно видеть господина де Шато-Рено. Повод был, надо сказать, более чем весомый.

– Коттони исчез! – сходу заявил Рошфор. – Два дня, как его никто не видел. Соседи сказали, что он ушел после визита какого-то мужчины в маске.

– Похоже все… – сказал Шато-Рено задумавшись, – мы без связи.

– Черт побери! Можно было и догадаться! Лаффит ведь знал о Коттони и нашем канале связи! Не знаю, как себя ощущаете вы, а я чувствую себя идиотом! Впрочем, не в первый раз… Боюсь только, что и не в последний.

– Обезопасить все, о чем знал Лаффит – вот, что мы должны были сделать сразу, как поняли, кто скрывается за псевдонимом «господин Николо». И в первую очередь – связь! Просто затмение какое-то…

– Теперь придется действовать всегда с оглядкой, держа в уме тот факт, что наш противник хорошо знает нас, наших людей и наши возможности.

– Мне показалось… чисто по ощущениям – это была мирная встреча перед объявлением войны. Настоящей войны, Рошфор! Он не угрожал, даже не предупреждал… Угроза исходила… какая-то странная. В любом случае они нанесли нам удар. Возможно, всего лишь первый из серии.

– Возможно. Но теперь нам тем более важно отправить послание в Париж. Нужна новая связь…

– Нужны новые идеи, Рошфор. Мы барахтаемся, с минимальными успехами и можем еще долго играть в их игры. Пока совсем не проиграемся…

– У вас есть предложения?

– Две ключевые фигуры – Кеведо и Лаффит. Если их устранить, то все у испанцев развалится.

– Не все, быть может… Ни Осуна, ни Бедмар, ни Виллафранка никуда не денутся. Но в целом вы правы – нужно метить в голову. В нашем случае это самый простой вариант.

– Не очень простой, но самый реальный.

– Поразмыслим и над этим, но сейчас нужно восстановить связь с Парижем. Я предлагаю вам отправиться к отцу Жозефу. Разумеется, если вы не против, ведь вы теперь человек семейный…

– Торо? Жак?

– Если вы откажетесь… не сможете поехать – поедут они. Но вы предпочтительнее. Вы и здесь очень нужны, но вы единственный, кто сможет все в деталях объяснить патрону, ответить на его вопросы и получить от него инструкции. При этом ничего не придется доверять бумаге.

– Поехал бы, не раздумывая, Рошфор, – смущенно произнес Филипп, – но… Я должен поговорить об этом с Алессой.

– Само-собой, друг мой. Я буду ждать вашего решения… Чему вы улыбаетесь?

– Чертов Лаффит! Просил передать привет отцу Жозефу, если я вскоре отправлюсь во Францию!

– Да, занятно… Он еще и с чувством юмора… Такие враги всегда опаснее.

***

С датой отъезда определились – послезавтра. На завтра был запланирован прием в Полной Коллегии и его, по словам Мочениго, нельзя было пропустить. Жака Филипп брал с собой. Жаку путешествовать нравилось, поэтому он воспринял новость о поездке с энтузиазмом. Тем более когда узнал, что они поедут через Фроманталь. Самому Филиппу тоже хотелось побывать в родных краях, посмотреть на близких, просто еще раз увидеть знакомый дом, парк, притронуться к привычным с детства вещам. Когда еще будет такая возможность?

Торжественный прием во дворце дожей был формальностью. Члены Полной Коллегии уже давно все знали и задали несколько вопросов больше для порядка. Филипп догадался, что сам вызов на заседание Полной Коллегии и был им наградой за их приключение. Но, по крайней мере, он увидел вблизи дожа…

– Не жду вас назад раньше, чем через месяц, – говорил на прощание Рошфор. – Управитесь раньше – замечательно, но лошадей можно и не загонять.

Месяц был реальным сроком, если все пройдет гладко. Но даже если и будут задержки, то через шесть недель он в любом случае должен был вернуться. Никакого письма Рошфор писать не стал – Шато-Рено и сам знал все, а бумага всегда может стать источником утечки информации.

Алесса против поездки не возражала. Только вздохнула глубоко, узнав, что Филиппа не будет как минимум месяц.

– Дело – есть дело, – сказала она. – Расставаться не хочется, но я знаю, что ты вернешься. Жалко, пропустишь почти весь карнавал… Будь осторожен. Ради нас…

В который раз Шато-Рено удивился, сколь спокойно Алесса относится к его службе. Ее, казалось, ничуть не смущало, что ее муж – шпион. Но Филипп был честен с ней и доверял ей свои собственные сомнения. После того, как он вернулся из Фриуле, Шато-Рено не смог заставить себя промолчать, о том, что сделал с Сен-Боннелем. Понимал, что говорить этого не нужно – зачем отягощать любимого человека собственными грехами и терзаниями? Понимал, но не сдержался.

Он рассказал Алессе обо всех своих приключениях в венецианской армии и о погоне за Сен-Боннелем, и о его убийстве. То, что сделал он это не сам, ничуть не меняло дело – его молчание тогда было приказом Урошу и его людям.

– Он был враг? – выслушав и опустив голову, спросила тогда Алесса.

– Противник. Но дело в другом. Понимаешь, я приказал убить не врага – само по себе это было не нужно, всех же врагов не убьешь все-равно… Мне нужно было, чтобы этот человек замолчал, чтобы не раскрыл своим сообщникам важную для нас информацию… У нас это не называется убийством, это называется ликвидацией, устранением… Цинично до безумия…

– Тебе плохо от того, что пришлось его убить? – тихо спросила Алесса.

– Все не так просто. Я убивал своих врагов, я приговаривал их к смерти за преступления… Но Сен-Боннель не был преступником, просто… Правила игры таковы, и я хладнокровно им следовал: человек мешал нам – человека нет. Я так никогда не делал… Что со мной будет дальше?..

– А что он был за человек, этот Сен-Боннель?

– Тот еще мерзавец… А мы-то лучше?

– Если бы он остался жив, тебе бы угрожала опасность?

– Возможно, только разве это оправдание?

– А почему нет? Ведь это была дуэль. В дуэли подчас участвуют достойные и даже благородные люди. И убивают друг друга. Вы вступили с ним в поединок. Не совсем обычный… Но вы оба знали ставки в своей игре. Ведь могло быть наоборот? Мог он тебя убить?

– Мог… Я просто оказался предусмотрительнее и хитрее.

– Вот видишь.

– Алесса! Ты пытаешься найти мне оправдание, но мне этого не нужно! Я боюсь, что мое дело сделает из меня другого человека… Вообще останусь ли я человеком? Ведь у меня есть ты теперь! Ты! Такая… Я должен быть достоин тебя. Рядом с тобой не должен находиться…

– Кровавый убийца? – в голосе Алессы теперь была твердость и уверенность. – Не говори ерунды. Ты солдат. Как твой отец, как твои предки. Ты же не монах в монастыре! Война – всегда смерть, всегда разрушение, но она есть. Люди не перестанут воевать, как бы они этого не хотели. Ты считаешь, что твоя война праведна. Все всегда так считают! Ты же был в сражениях – там люди стараются друг друга убить, и если убьешь не ты, то убьют тебя. Вот такая у тебя война! С такими правилами. Она жестока, как и любая война, но она есть и будет…

– Один мой друг так уже говорил, – усмехнулся Шато-Рено, – слово в слово…

– Взгляни на это с другой стороны, – продолжила уже мягче Алесса, – ты человек благородный… Да, да, не кривись. Твои сомнения сами говорят об этом. Как на любой войне есть место благородству, так и на твоей – ему тоже есть место. Ты можешь делать свое дело, как честный человек… Если не ты, то кто? А я буду молиться за тебя. Я отмолю твои невольные грехи…

– Что-то мне и это напоминает, – улыбнулся Шато-Рено.

– Папу римского, отправляющего солдат в крестовый поход! – засмеялась Алесса. – Убивайте неверных! Это во славу Божию!

Еще не раз Филипп говорил с ней о желании оставить свою службу, надеясь услышать одобрение Алессы, хоть какой-то намек, что его дело не нравится ей, но не слышал такого никогда. Она только улыбалась своей светлой, нежной улыбкой и качала головой. Алесса знала его уже лучше него самого, она чувствовала, чем он занимается – это по-настоящему его дело. Что оно очень нужно ему. И Шато-Рено оставалось лишь быть благодарным ей…

***

В путь отправились через Римини, чтобы воспользоваться устойчивым северным ветром, который дул уже два дня. Из Венеции на небольшом торговом судне Шато-Рено с Жаком добрались до Римини буквально за полдня. Купили коней, переночевали в горной деревушке между Форли и Флоренцией и, проведя весь следующий день в седле, проехав не останавливаясь столицу Тосканы, оказались в Ливорно.

Там тоже все сложилось вполне удачно – сразу же нашлось судно, идущее в Марсель. Таким образом, всего через двое суток они уже плыли во Францию – небывалая скорость. А еще через два дня на горизонте показался Марсель.

Потом через Тулузу и Монтобан четыре дня добирались до Фроманталя. Итого – девять с половиной дней – результат очень даже неплохой.

Неожиданный приезд хозяина Фроманталя произвел изрядное волнение среди его обитателей. И Жоффрей, и слуги были удивлены, но не обескуражены. Младший брат подрос, стал взрослее; ответственность явно добавила ему лет в его облике. После приветствия и объятий Жоффрей, взяв с собой управляющего, принялся отчитываться по хозяйству, но Филиппу и так хватило пары взглядов, чтобы понять, что все более или менее в порядке.

– Луиза снова ждет ребенка, – сообщал последние новости Жоффрей.

– Хорошо… Мишель не теряет времени даром… А нет ли вестей от Николя?

– Есть письмо. Но я не читал его – оно адресовано тебе. Лежит у тебя в кабинете…

Филипп больше ничем не интересовался, а сразу пошел читать.

«Здравствуй, Фипо!

Если ты писал мне в Амстердам, то я прошу прощения, потому что я уехал оттуда и не мог получить твоего письма. Сейчас я в Англии, но тоже не на одном месте. По делам приходится плавать и в Португалию, и даже на Балтику.

Если захочешь мне написать, можешь отправить письмо с человеком, который передаст тебе это мое послание, а если надумаешь написать потом, то отсылай письма в гостиницу «Мельничное колесо» в Лондоне на имя Николоса ван Кастеела.

Теперь о главном. Я писал барону д’Аркиану и получил от него ответ. В нем он поведал и несколько строк о тебе, и о том, какое несчастье тебя постигло. Терять любимых людей – что может быть горше… Наверное, излечить может только время, и я надеюсь, что ты с мужеством и достоинством перенес боль своей утраты, чтобы вернуться к жизни.

Из перенесенных испытаний и горя люди выходят по-разному: кого-то эти испытания возвышают, кого-то – ожесточают, кто-то теряет волю к жизни, а кого-то они закаляют и делают тверже и сильнее. Я уверен, твоя потеря была велика, но я уверен также, что твое сердце не стало грубее. Главное, чтобы оно не разучилось любить…

Когда не стало отца, я тоже был в отчаянии, я не мог жить, не узнав, что произошло, не отплатив его убийцам. Ты знаешь, что я пытался, но не смог. Отдаю себе отчет в том, что это ожесточило мое сердце, но, думаю, и закалило его. В любом случае, я стал другим. А тебя – понимаю, сколь это эгоистично и невозможно – хотел бы видеть таким же, каким ты был всегда, каким я тебя запомнил. Понимаю, что сейчас ты уже другой: взрослее, опытнее, несомненно мудрее…

И еще одно я хотел сказать. Я хоть и на чужбине, но слежу за новостями из Франции. Я знаю, что на нашей родине много перемен. Убит Кончини, королева-мать сослана, а юный король, кажется, и в самом деле стал таковым. Может, конечно, я и ошибаюсь… Но время идет, меня оно тоже лечит. Одним словом, я больше не настаиваю, на своей просьбе, чтобы ты не поступал на королевскую службу. Я освобождаю тебя от клятвы, ты волен делать, как считаешь нужным. Напоминать же о чести и всем таком прочем я считаю лишним – знаю, ты в этом не нуждаешься.

Передавай всем нашим поклон от меня, скажи, что я всех их очень люблю.

До скорой, надеюсь, встречи. Твой Нико.»

Первым порывом Филиппа было сесть и написать брату, что во Франции его жизни ничего не угрожает. Что покушения на него были инсценировкой и что врагов, которые убили их отца, больше нет в живых. Он уже даже взял бумагу и перо, но вдруг остановился. Доверять бумаге все, о чем он хотел рассказать, было бы ошибкой. Вот если бы сам… Значит, в другой раз.

По дороге в Париж Шато-Рено заехал к сестре. Луиза обрадовалась, конечно, но смотрела на Филиппа с какой-то грустью и сомнением, как на блудного члена семьи, решившего заглянуть в отчий дом.

– Ты тогда понравился Франсуазе, – принялась Луиза за старое, – и девочка, и ее родители все еще ждут, что ты вернешься.

– Луиза… Как тебе сказать… В общем, я уже женат.

У сестры от неожиданности даже глаза округлились, и она только спросила:

– И давно?

– Три месяца… И еще… Ты скоро станешь тетей.

– Не знаю, что сказать… – произнесла ошеломленная такими новостями Луиза. – Я, конечно, рада за тебя… Но кто она? Почему вы не приехали в Фроманталь?

– Она не хочет… Она хочет пока остаться на родине… Она венецианка, ее зовут Алесса… Алессандра.

– Где же вы венчались? – недоуменно спросила Луиза.

– В Венеции. В католической церкви… Разве это важно?

– Она католичка, – тихо, опустив голову, произнесла Луиза. – Это конечно важно…

– Теперь она просто моя жена, и это важнее всего.

– Ладно, господин де Шато-Рено… Кто я такая, чтобы указывать вам, как жить? Если ты счастлив…

– Как никто другой, Луиза.

– Так будь счастлив! – решительно заявила сестра, окончательно смирившись с крахом своих планов и новыми обстоятельствами. – Надеюсь только, ты не станешь таким же перекати-поле, как Николя. Ты намерен вернуться в Фроманталь?

– Конечно. Когда родится ребенок… Я закончу все свои дела…

– Боюсь даже спрашивать, что это за дела…

– Не спрашивай. Мы обязательно приедем в Фроманталь, поселимся здесь… Мы уже так решили.

– Ладно, Фипо, ты уже взрослый мальчик… Только не забывай, что здесь твой дом, прошу тебя.

***

Дорога до Парижа заняла еще почти пять дней. Знакомые зимние пейзажи Лиможа, Орлеана… За Этампом то там, то здесь лежал снег, а лужи и пруды были покрыты коркой льда. Наконец Париж. Больше восьми месяцев его не было в этом городе. Для Шато-Рено это было много, для Парижа – мгновение; вечно бурлящий город и не заметил поди его отсутствия, потому что встретил равнодушно, холодно, как далекого родственника, приехавшего перебиться на пару дней.

Правда, Шато-Рено отплатил Парижу тем же. Он и сам не ожидал, что столица вызовет у него столь мало эмоций – так, легкая ностальгия, не больше. Проезжая по Ла Гарп, Филипп задержался у «Капуцина», из которого как раз вышел хозяин, провожая какого-то своего постояльца. Полный, в меховой телогрейке, с красным и хитрым лицом, излучающим добродушие – ничуть не изменился. Шато-Рено слегка кивнул ему и проехал дальше. Узнал ли тот его? Филипп не стал оборачиваться.

Угрюмые башни Шатле и Консьержери, холодная, тяжелая Сена, мост Менял, Сен-Жермен-л`Осеруа, Трагуарский крест… Только на Сент-Оноре он понял, что голова его сложила какой-то странный маршрут, и он почти неосознанно следовал ему, погрузившись в воспоминания.

Калитка монастыря была, как всегда, не заперта днем, тропинки аккуратно расчищены от снега, а в конюшне было тепло. Сдав лошадей на постой, Филипп хотел было пойти во флигель, но не пошел.

«Интересно, что с моей квартирой? – подумал Шато-Рено. – Может, уже занята?»

Тут навстречу ему попался Ла Бертье. К удаче, наверное… На его лице отразилось удивление, но не разочарование. Скорее, наоборот. Что ж, и на том спасибо.

– Неожиданно? – спросил Филипп. – Это я, Ла Бертье, вне всяких сомнений…

– Сударь, и правда неожиданно… – быстро пришел в себя Ла Бертье. – Вот уж кого не ожидал встретить сегодня… Надолго к нам?

– Нет. Впрочем, как решит отец Жозеф. Он у себя?

– Не знаю, я только вернулся. Отец Ансельм здесь, я его видел.

Отец Ансельм встретил Шато-Рено с абсолютной невозмутимостью, будто видел его не далее, как вчера вечером. В его погасшем взгляде виделась только утомленность чиновника от бесконечных посетителей или усталость кюре от очереди исповедующихся; такое равнодушие даже немного задело Филиппа, но с другой стороны, чего еще можно ожидать от этих аскетов, изгнавших из своей жизни все эмоции?

Но доложил отец Ансельм без всякой задержки – к делу монах относился добросовестно – и тут же предложил Филиппу войти в кабинет начальника.

– Я рад тебя видеть, но почему ты здесь? – без церемоний спросил отец Жозеф.

– Связи больше нет. В том числе и поэтому. А еще потому, что информации много и бумаге все не доверишь и все не расскажешь.

– Ты прямо с дороги? Может, поешь, отдохнешь?

– Спасибо, отец Жозеф, перед Парижем мы с Жаком перекусили в трактире.

Рассказ был подробным и долгим. Отец Жозеф уточнял и переспрашивал иногда, Шато-Рено как мог полнее и внятнее объяснял. Предательство Лаффита не оставило равнодушным отца Жозефа, он нахмурился. Не подвергнув сомнению выводы своих агентов, просил, однако же, предоставить все доказательства этого и стал совсем угрюмым, когда Филипп рассказал о встрече с Лаффитом на карнавале.

– Иногда я все-таки не понимаю людей… – не глядя на Шато-Рено, грустно произнес отец Жозеф. – Что ими движет? Лаффит получил от нас все, что хотел… Мне казалось, он был счастлив. Я бы поклялся, что он будет верен нам всю жизнь. Такой… немного наивный, увлеченный своим делом, искренний… Почему? У тебя есть ответ, Филипп?

У Шато-Рено ответа не было. Он и сам не раз думал над этим, но чужая душа – потемки. Да и не знал он совсем этого человека.

– Ясно только одно… – ответил Филипп. – Он получил на той стороне нечто большее, чем получал на нашей. Настолько большее, что это превзошло долг, верность. И мне он не показался наивным…

– Время идет. Теперь он стал опытным в своем деле… Для меня это жестокий удар, мой мальчик. Когда ты привез Сонвиля из Брюсселя, я был разочарован и обозлен, но я все понимал. В конце концов, от Сонвиля можно было ожидать нечто такого… Но Лаффит… Я ему так доверял… Ладно, оставим это. Аббат Лаффит – моя ошибка… Скажи мне теперь, как вы с Рошфором видите дальнейшее развитие событий в Венеции?

– Нет никаких препятствий для испанцев продолжить свое дело. Собственно, Лаффит недвусмысленно дал понять, что так и будет.

– Но первый раунд завершен, и вы его выиграли…

– Не мы. Венецию спасли турки и адмирал Веньеро.

– Не принижай свою роль. Без вашей работы ничего бы не было… Со стороны иногда ситуация видна лучше, чем изнутри. Вот, что видится мне. Первый раунд они проиграли и должны сделать выводы из своего поражения. Как я понял из твоих слов, испанцы рассчитывали на три вещи: флот Риверы, армию Виллафранка в Милане и завербованных иностранцев в самом городе. Верно?

– Это то, о чем мы знаем.

– Пусть так. Атака Риверы была парирована венецианским флотом, Виллафранка не решился атаковать мощнейшие крепости, потеряв своих шпионов в них. Ведь секретная служба должна была обезвредить их после вашей информации… Эти ставки сыграли, не дав ничего испанцем. Что же остается?

– Остаются десятки завербованных…

– Эта ставка еще не играла. Мне кажется, испанцы сделают ее основной в своей игре. Внешняя военная сила будет лишь дополнением, а Венеция должна будет пасть изнутри. Ты не согласен?

– Мне трудно представить, как это будет выглядеть… Сколько они могли завербовать? Несколько десятков? Сотню? Да и что значит завербовать? Просто предложить деньги за какую-то работу? Узнав, во что ввязываются, многие и не подумают выполнять приказы испанцев, а то и донесут властям. Все это зыбко, ненадежно… А у Венеции есть армия, флот… Есть секретная служба, наконец.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Совет приглашенных – официальное название Сената Венеции.

Вернуться