Ян Арт
1000 лет одиночества. Очерки экономической истории России: прошлое и настоящее

Люди впадают в нетерпение от сложности человеческих дел и подходят к истории в том настроении, в каком идут на политический митинг.

Дональд Крейтон

ЧАСТЬ 1. История реформ: «особый путь» России

«Так жить нельзя. В стране, в ее управлении и в ее экономике надо что‑то менять. Нужна революция». Согласитесь, привычная тема, не правда ли?

Иногда кажется, что только в XX веке Россию по неведомой или ведомой причине залихорадило – экономически, политически. А до этого был некий «золотой» век или, напротив, исключительно «темные времена».

Конечно, это не так. Россия, как и другие страны, постоянно приходила к мысли: «Надо что‑то менять». В XIX веке это «надо что‑то менять» стало контрапунктом всей жизни страны. Впрочем, как и в Европе, как и в США, как и в Японии.

Так что можно сказать, что и XIX веку с полным правом подходит такой знакомый призыв: «Перемен! Мы ждем перемен!»

* * *

Но вот докука – перемены приходят по‑разному. С помощью эволюции. Или с помощью революции. Это прописная истина. Как прописная истина и то, что там, где нет места эволюции, рано или поздно происходят революции.

«Революции сверху» – так традиционно называют ситуации, когда власть (вместе с обществом или даже опережая его требования) меняет «правила игры». Вся история России в XIX веке – череда таких революции и их попыток, со всеми недоделками, отступлениями, изъянами и даже обратным ходом.

Самое короткое и четкое определение того, почему НУЖНЫ перемены и почему они вызывают ПРОБЛЕМЫ, дал когда‑то российский публицист, один из организаторов знаменитой «Земли и воли» Николай Серно-Соловьевич в письме императору Александру II.

Это определение можно и сегодня прибить гвоздями ко всему, что происходило и происходит в России. Текст его настолько актуален, что нет смысла его комментировать:

«Если правительство не займет своего природного места, не встанет во главе всего умственного движения государства, насильственный переворот неизбежен, потому что все правительственные меры, и либеральные, и крутые, будут обращаться во вред ему, и помочь этому невозможно.

Правительству, не стоящему в такую пору во главе умственного движения, нет иного пути, как путь уступок. А при неограниченном правительстве система уступок обнаруживает, что у правительства и народа различные интересы и что правительство начинает чувствовать затруднения. Потому всякая его уступка вызывает со стороны народов новые требования, а каждое требование, естественно, рождает в правительстве желание ограничить или обуздать его. Отсюда ряд беспрерывных колебаний и полумер со стороны правительства и быстро усиливающееся раздражение в публике…

Теперь в руках правительства спасти себя и Россию от страшных бед, но это время может быстро пройти. Меры, спасительные теперь, могут сделаться через несколько лет вынужденными и потому бессильными. О восстановлении старого порядка не может быть и речи: он исторически отжил. Вопрос стоит между широкой свободой и рядом потрясений, исход которых неизвестен».

* * *

Но когда говорится о реформах или о «революциях сверху» в России, то всегда возникает один и тот же вопрос. Да-да, тот самый: у России – всегда свой особый путь или это иллюзия?

Идею «особого пути» придумали те, кому под этим соусом удобно захватывать и удерживать власть, ИЛИ он действительно особый?

В XIX веке «особым путем» России обосновывали существующий статус-кво сторонники крепостничества и самодержавия. В XX веке – «другим (то есть особым) путем» пошли большевики; социализм – разновидность «особого пути». В XXI веке «особый путь» – в основе идеологии нынешнего политического режима Владимира Путина.

Три разных века, абсолютно разные законы и «правила игры», разная экономика, разное общество, разные идеи, но ВСЕГДА присутствует эта мысль об «особом пути». Ну, и традиционная цитата: «Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить: У ней особенная стать – в Россию можно только верить».

* * *

Чем обосновывают особый путь России? Двумя вещами.

Во-первых, религией, поскольку православный выбор, естественно, несколько обособил Россию от остальной Европы. И при желании в этом выборе можно найти основу для пресловутой «соборности», к которой всегда апеллируют сторонники «особого пути». Можно возразить: ну, большевики‑то идею «соборности» не использовали. Использовали и еще как, просто переименовали ее в «коллективизм».

Во-вторых, особой ментальностью русского народа. Тут мы вступаем в материи темные и неточные. О них можно найти и у Льва Гумилева с его идеей «евразийства», и у Александра Герцена, и в дискуссиях «славянофилов» и «западников» – например, Константина Аксакова и Тимофея Грановского.

Небольшая ремарка: как жаль, что спор этот перешел и в наше время, а вот способы его ведения – не дошли. Потому что тогда спор еще не был, как сегодня, «бессмысленным и беспощадным» как русский бунт. Как сказал когда‑то именно Герцен про «западников» и «славянофилов»: «Мы, как Янус или двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время, как сердце билось одно».

Так или иначе, но, на мой взгляд, лучше всего на тему особой ментальности русского народа высказался Виссарион Белинский в своем знаменитом письме Гоголю.

* * *

Обратимся к этому письму:

«…Нельзя умолчать, когда под покровом религии и защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность как истину и добродетель <…>.

Вы столько уже лет привыкли смотреть на Россию из Вашего прекрасного далёка, а ведь известно, что ничего нет легче, как издалека видеть предметы такими, какими нам хочется их видеть <…>. Поэтому Вы не заметили, что Россия видит своё спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр – не человек <…>; страны, где нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей».

* * *

Это Белинский – Гоголю, 1847 год. Однако продолжим:

«Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов – что Вы делаете?.. Взгляните себе под ноги: ведь Вы стоите над бездною… Что Вы подобное учение опираете на православную церковь – это я ещё понимаю: она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма; но Христа‑то зачем Вы примешали тут? Что Вы нашли общего между ним и какою‑нибудь, а тем более православною, церковью? Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения. Смысл учения Христова открыт философским движением прошлого века. И вот почему какой‑нибудь Вольтер, орудием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно, больше сын Христа, плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все Ваши попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные <…>.

По-Вашему, русский народ – самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиетизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почёсывая себе задницу. Он говорит об образе: годится – молиться, не годится – горшки покрывать. Приглядитесь пристальнее, и Вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем ещё много суеверия, но нет и следа религиозности <…>. Русский народ не таков: мистическая экзальтация вовсе не в его натуре; у него слишком много для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме: и вот в этом‑то, может быть, и заключается огромность исторических судеб его в будущем <…>. Его грех обвинить в религиозной нетерпимости и фанатизме; его скорее можно похвалить за образцовый индифферентизм в деле веры <…>.

Вы <…> не совсем хорошо понимаете русскую публику. Её характер определяется положением русского общества, в котором кипят и рвутся наружу свежие силы, но, сдавленные тяжёлым гнётом, не находя исхода, производят только уныние, тоску, апатию. Только в одной литературе, несмотря на татарскую цензуру, есть ещё жизнь и движение вперёд. Вот почему звание писателя у нас так почтенно, почему у нас так лёгок литературный успех, даже при маленьком таланте. Титло поэта, звание литератора у нас давно уже затмило мишуру эполет и разноцветных мундиров. И вот почему у нас в особенности награждается общим вниманием всякое так называемое либеральное направление, даже и при бедности таланта, и почему так скоро падает популярность великих поэтов, искренно или неискренно отдающих себя в услужение православию, самодержавию и народности».

* * *

Думаю, в этом письме Белинского – квинтэссенция разговора об особой ментальности. И это не значит, что Белинский однозначно прав – это лишь значит, что он ЧЕТКО обозначил в жизни России все то, что любит опираться на идею «особой ментальности».

А мы – идем дальше.

* * *

Возникает, естественный вопрос: хорошо, споры «западников» и «славянофилов», Гоголя и Белинского – это о духе. А вот в самой истории России, в том, как разворачивалась ее жизнь, – нет ли в этом «особости», которая НЕ ПОЗВОЛЯЕТ применять к России, например, те самые «общие аршины», которыми ее нельзя измерять?

И вот здесь – не все просто. Но придется для начала отступить от XIX века еще дальше – в более давние времена. Лет на 700–800. Стоит ли это делать? Как писал в свое время Натан Эйдельман: «Стоит ли отправляться столь далеко, неужели корни сегодняшних событий прослеживаются уже в тех веках? Стоит, стоит… Что такое 700–800 лет? Всего 30–35 поколений. В сущности, совсем немного по сравнению с парой тысяч предков, отделяющих каждого из нас от обезьянолюдей…».

* * *

Итак, нет ли принципиальной разницы между Россией и остальной Европой тогда, 700, 800, 900 лет назад? Сравним хотя бы бегло.

Зачатки гражданского общества, участие народа в управлении возникают в Европе уже тогда. В Исландии уже в Х веке образуется первый в Европе парламент – альтинг. В Испании (тогда еще Кастилии) в 1137 году созваны Кортесы – прообраз парламента. В Британии в 1215 году король Иоанн Безземельный подписывает Великую хартию вольностей, а через 50 лет король Генрих III Плантагенет вынужден присягнуть первому парламенту. Во Франции в 1302 году созван свой прообраз парламента – Генеральные штаты. В Скандинавии возникают сеймы.

А что в России? Примерно то же самое: в 1211 году во Владимире князь Всеволод созывает собрание разных сословий. В Новгороде и некоторых других центрах русского мира на постоянной основе функционируют вече, которые зачастую и отмеряют толику власти князю, как это было при Александре Невском.

То есть путь абсолютно симметричен, никакой не особый. И в экономике нет обособленности. Новгород имеет статус партнера Ганзы – по сути, средневекового Евросоюза, послы Новгорода и Пскова участвуют в съездах ганзейских городов.

А вот дальше – начинается принципиальное расхождение. В Европе (кроме Германии и Италии) укрупняются королевства, власть становится сильнее, но представительские институты сохраняются, хотя часто и вступают в конфликт с монархиями. А Русь – остается разрозненным конгломератом княжеств, подпадающим под татаро-монгольское иго. Как пишет Натан Эйдельман, «монгольское нашествие, думаем, определило во многом то азиатское начало, которое обернулось на Руси крепостным правом и лютым самодержавием».

И в этот момент происходит рассинхронизация – в части реакции общества на те самые пресловутые ситуации, когда «низы не могут, а верхи не хотят». В Европе первые такие реакции, «корректирующие» поведение властителей, происходят уже в XIV веке: знаменитая Жакерия в 1358–1359 годах во Франции или восстание Уота Тайлера 1381 года в Англии. Восстания подавлены, но закрепощения крестьян не происходит. А в России первые масштабные волны народного протеста «отстают» от общеевропейской ситуации два-три века: восстание Ивана Болотникова в 1606–1607 годах или Степана Разина в 1670–1671 годах. И, столетие спустя, последняя попытка – восстание Емельяна Пугачева. Поздно, слишком поздно: самодержавие сложилось и уже не намерено делиться властью…

* * *

Правда, в постмонгольское время на Руси опять возникает слабый намек на участие общества, разных сословий в управлении – в XVI и XVII веках собираются Земские соборы, где представители разных сословий решают государственные дела. Но здесь уже принципиальная разница. Европа начинает прирастать сильными городами с определенными свободами и зачатками гражданского права. Сильны цехи – прообразы профсоюзов. Горожане – прообраз буржуазии. Европейские монархи, даже нехотя, но вынуждены с ними считаться. Более того, они с интересом обнаруживают иногда, что с городами можно не только считаться, но и опираться на них.

А в России, кроме Новгорода, Пскова, Твери, нет и зачатков буржуазности, нет и городского права. Здесь самодержец опирается не на буржуазию – на бояр и на духовенство, да и то – только на послушное его воле.

И опять процитирую Эйдельмана: «Недостаток объединяющей, скрепляющей силы, которую на Западе играло «третье сословие», с лихвой взяло на себя само российское государство; при этом оно примерно во столько же раз было неограниченнее западных, во сколько российская буржуазность уступала европейской. Вот едва ли не формула самовластья!».

А дальше – превратности истории. Самодержавная Москва начинает возвышаться над всем русским миром. Последний аккорд этого сюжета – покорение сначала Твери, а затем Новгорода и Пскова.

Тверь и Москва – еще в XIV и первой половине XV века они стоят напротив друг друга. Одинаково княжеские, но неодинаково внутренне. Москва – это власть и война. Тверь – торговля и предпринимательство. У тверского князя уже есть необходимость считаться с третьим сословием и опираться на него. «Две крепости» – если взять образ Толкиена.

И недаром именно Тверь – источник самого значимого средневекового торгового проекта Руси того времени – хождения Афанасия Никитина за три моря.

Из торговой Твери, а не из властной Москвы начинается это путешествие. Позже московская власть – что царская, что большевистская – поднимает на щит этот проект с посылом: «Смотрите, какая мы великая держава!» А было бы честнее сказать: «Смотрите, что мы задавили в зародыше!»

Но пути истории сложились так, как сложились…

Москва побеждает сначала Тверь, а затем в череде кровопролитных войн с Новгородом постепенно распространяет свою власть и над главным «гнездом» российской средневековой демократии.

В 1477 году московский великий князь Иван III в последней стычке с новгородцами, возглавляемыми Марфой Борецкой (Марфой Посадницей) окончательно подчиняет Великий Новгород; в первые дни следующего года новгородцы принимают условия великого князя и московское войско входит в город. Именно тогда Иван III написал строки, ставшие приговором российскому парламентаризму: «Знайте же, что в Новгороде не быть ни вечевому колоколу, ни посаднику, а будет одна власть государева, как в стране московской».

Сын Ивана III великий князь Василий III завершает дело отца, присоединяя к Москве сначала Псков, а затем Рязанское, Новгород-Северское и Стародубское княжества заточив последних рязанского и новгород-северского князей в монастырь. Василий принимает титул царя всея Руси. А внук покорителя Новгорода – Иван IV Грозный – подчиняет московскому скипетру Казань и Астрахань, завершая создание сильнейшей по тем временам московской державы.

* * *

Именно Иван Грозный усиливает опору власти не на общество, а на вертикальное управление, создав специальный аппарат – опричнину.

И этот аппарат, хоть формально и ликвидированный в 1572 году, по сути своей продолжал существовать и во все следующие века – вся власть из Москвы, без оглядки и необходимости договариваться с кем бы то ни было.

Ирония исторической судьбы – именно при Иване Грозном – последний в истории царства московского яркий пример того, что можно назвать политическим спором общества с самодержавной властью. Знаменитая переписка Ивана Грозного с эмигрировавшим в Великое княжество Литовское князем Андреем Курбским – последний «диспут» на эту тему.

Курбский когда‑то входил в созданную было царем Избранную раду, но вскоре распущенную, поскольку Ивану делить бразды правления не захотелось.

Царь Иван выступает за божественную власть самодержца. Андрей Курбский – за представительскую власть, хотя бы на уровне знати. Он упрекает царя в том, что люди, бывшие в России авторитетом и имеющие собственное мнение и взгляды на то, как управлять страной, заменены «прихлебателями и маньяками, в результате чего великая армия христианская превращается в овец и зайцев, страшащихся гонимого ветром листика». Ну а заодно князь называет царя «супротивным» с «прокаженной совестью».

Понятно, что переписка Курбского с царем окончилась не раскаянием царя. Курбского, выражаясь языком 2020‑х годов, признали иноагентом.

Сын Курбского, князь Дмитрий впоследствии остался в Речи Посполитой, принял католичество, и фамилия его была переиначена на польский лад – Крупский. Большой и разветвленный род Крупских насчитывает долгую историю, одним из последних его ярких представителей был российский офицер польского происхождения Константин Крупский, впоследствии – отец единственной дочери Надежды.

* * *

Кроме диспропорции между влиянием городов (буржуазностью) и влиянием княжеской власти (самовластия) на русскую жизнь, в постмонгольское время становится сильнее еще один момент, принципиально отличающий Русь от остальной Европы. Церковь. Единственная, почти неоспоримая, ставшая со временем составной частью державного самовластия, слугой царю.

Православная церковь развивалась наособь от прочих ветвей христианства, шла своим особым путем – в условиях полной монополии и сращивания с властью.

А разве у католицизма не схожая история? И да, и нет. Да – потому что долгое время католичество держало монополию в Европе на всякого рода умственную деятельность, включая общественную. Нет, потому что не было кесаря, которому служила бы католическая церковь, ей не приходилось приспосабливаться под нужды одного сюзерена – напротив, она долгое время ставила (или пыталась ставить себя) над всеми сюзеренами. Она мерила власть, а не власть ее – и спор Португалии с Испанией, разрешенный папой Александром VI – яркий тому пример. Кроме периода «авиньонского пленения», католическая церковь не была на «службе» кесаря…

А позже, с началом сначала альбигойской и янсенистской ересей, затем с Реформацией и отколом короля Генриха VIII Тюдора, католическая церковь в Европе живет в состоянии постоянной политической и духовной конкуренции. Конкуренции, которая, как всегда это бывает в истории человечества, заставила двигаться, заставила меняться.

Католицизм пытался остановить это движение – войнами и крестовыми походами, иезуитами, доминиканцами и кострами инквизиции, но – даже сопротивляясь – был вынужден двигаться.

Реформация открыла путь к свободам – политическим и экономическим, путь к самостоятельности, к условной или оформленной законом конституционности европейских монархий. Да, история протестантства тоже знает примеры фанатизма и попытки закрепить за собой мрачную монополию на всякое представление о том, как должна быть устроена общественная жизнь, и вообще на всякую мысль.

Но когда так происходило, против самовластного Жана Кальвина встает Себастьян Кастеллио, а сумрачным гугенотам составляют конкуренцию лютеранство и англиканство, в традиции которых – больше свободы, больше человеческих прав, больше обуздания какой‑либо претензии на духовный диктат.

В Европе государи и правители, преследуя свои цели – политические (как в северной Германии или в Голландии) или личные (как в случае с Генрихом VIII) маневрируют в отношениях с церковью, чтобы влиять на общество, и живут в состоянии духовной конкуренции. В России же церковь и власть сплетены воедино.

* * *

Хотя были попытки изменить это.

Движение стригольников, а позже – несколько ересей в православии, протестующих против симонии, – это попытка мини-Реформации в России. Симония – торговля церковными должностями, «пастыри на мзде», продажа за деньги свершения церковных таинств, все это вызывает точно такой же протест, как в Европе: нельзя торговать благодатью Святого Духа.

И, наверное, не случайно, что стригольники в XIV веке набирают силу сначала в Пскове, а затем в Новгороде – городах торговых, экономически активных, связанных с европейскими.

Как похожи эти мысли, эти попытки на идеи Мартина Лютера. Но нет политической силы, готовой поддержать их. И, одновременно с подчинением Москве Твери, Новгорода и Пскова, задавлены в зародыше, обезглавлены буквально и духовно всякие попытки русского общества изменить «правила игры».

Только в XVII веке в России возникает хоть какое‑то подобие духовной оппозиции, а значит – и конкуренции, – Раскол. Как похожи старообрядцы во многих своих идеях на последователей Лютера, но какая разная судьба! На церковном соборе 1666–1667 годов старообрядцам вынесен приговор, и патриархия вместе с царской властью солидарно давят раскольников. Попытка последних примкнуть к Стеньке Разину неудачна – Разин разгромлен. Московское восстание 1682 года задавлено. Раскольники бегут в леса севера, частично – на юг, в Поволжье и за Урал.

Но – в отличие от стригольников – старообрядцы сумели сохранить свои анклавы, и эти русские «протестанты», подобно протестантам северной Европы, позже оказываются самыми успешными промышленниками, торговцами, предпринимателями России. Какой исторический намек на то, какие возможности для экономики открывает духовная конкуренция!..

А официальное православие, отстояв монополию, теперь едино с властью в желании доказать, что Россия должна жить и мыслить наособь от Европы.

Даже в символах эта «особость» истово отстаивается: российская церковь не принимает григорианский календарь, возникший после астрономического уточнения просчетов календаря юлианского. До 1918 года Россия живет по так называемому «старому стилю», а после – светский календарь синхронизирован с Европой, а церковный – остается «особым».

И страна отмечает Рождество (то есть рождение) Христово ПОСЛЕ Нового года (когда волхвы принесли дары новорожденному Христу, и звезда над Вифлеемом указала им путь). Опять ирония судьбы: сначала новорожденному приносят дары как новому царю иудейскому, а уже потом он рождается. И до сих пор Рождество или Пасху по европейскому календарю в России называют «католическими», хотя они же – и «гугенотские», и «лютеранские», и «англиканские».

Когда‑то свою «особость» в этом «календарном вопросе» отстаивали и отпавшие от католицизма страны Европы. Но в XVIII веке сначала англиканская Британия, убежденная красноречием графа Филиппа Честерфильда, а затем и лютеранская Швеция принимают все же григорианский («папский») календарь; и только принципиально Россия остается в своем «времени». «Аршином общим не измерить»…

* * *

Самодержавие есть единственная форма власти на Руси – это стало окончательным догматом с конца XVI века.

А потом – вопрос был лишь в том, кто из людей, оказавшихся на троне, будет достаточно силен, талантлив и амбициозен, чтобы масштабировать укоренившееся самодержавие в империю.

Мог таким человеком быть Борис Годунов. Не сложилось. Династию Годуновых, едва наметившуюся, сменили Романовы. И, наконец, появился в этой династии молодой царевич, который превратил самодержавное царство в самодержавную империю.

Петр I одновременно сделал Россию великой и, с другой стороны, укрепил самодержавность, ибо примером своим доказал, что монарх с неограниченной властью, влекомый желанием развить и поднять свою державу, может сделать иногда больше, чем государство с развитой общественной системой.

Впоследствии эту мысль развенчал его далекий преемник, император Александр I, возразив Жермен де Сталь. Но об этом – позже.

Мысль, что Петр – гений своего времени, многим не нравится. Он одновременно и великий демиург России и до сих пор ненавистен тем, для кого главное – доказать «особость» России, ее «неевропейскость».

В школе Петр I подается как великий правитель, великий реформатор. Даже советская школа продолжила эту традицию – нужен же державе, даже свергнувшей царей, некий понятный символ величия и славы. А вот дальше – сомнения у всех тех, для кого мысль о том, что Россия – плоть от плоти Европы, ненавистна.

Впрочем, не только им. Лев Толстой написал о Петре: «Беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь четверть столетия губит людей, казнит, жжет, закапывает живьем в землю, заточает жену, распутничает, мужеложествует, пьянствует, сам, забавляясь, рубит головы, кощунствует <…>, коронует б… свою и своего любовника, разоряет Россию и казнит сына, <…> и не только не поминают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему».

И Владимир Солоухин со скепсисом смотрит на Петра, и тем более Лев Гумилев – кумир российского «азиатства».

* * *

Но это – эмоции. Вернемся к фактам.

Петр I рывком преобразует Россию – причем без создания какой‑либо системы общественного управления, исключительно своей властью и волей. Сенат не считается – это собрание НАЗНАЧЕННЫХ царем, а не ИЗБРАННЫХ управителей.

Но в остальном преобразования прокатываются по России как цунами, сносящее все замшелое и выстраивающее новое государство. Старая феодальная и уже не слишком боеспособная армия заменена регулярной, по лучшим европейским образцам. Несмотря на первые поражения, выиграна Северная война, Россия возвращает утраченный после падения Новгорода выход к Балтийскому морю. Отлажены международные связи и постоянные дипломатические отношения. Приглашены иностранные специалисты. Созданы зачатки системы отсутствующего до той поры светского образования. Формируется серьезная промышленность, строятся новые города.

Как справедливо отмечал Натан Эйдельман, Петр I пошел не уникальным, но довольно редким путем. Он начал не МЕНЯТЬ старый, а создавать рядом ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ аппарат управления. Новая столица – Петербург. Сначала – потешные полки, а затем на их базе – новая армия. Коллегии вместо думских Приказов. Затем – Сенат и Синод.

Единственное, чего он не сделал, – не попытался опереться на сословия общества. Как пишет Эйдельман, во всех реформах Петра есть две традиционные для России черты. «Во-первых, относительная НЕБУРЖУАЗНОСТЬ», а заодно – «бесхозяйственность, нежелание и неумение считать и рассчитывать, очень часто героизм вместо нормальной, скучной повседневности». «Во-вторых, огромная роль государства, СВЕРХЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ. Петр показал, какие огромные возможности добра и зла заложены в этой российской особенности… Можно сказать, что петербургская империя была гениально подгоняемой телегой, которая, повинуясь петровскому кнуту, сумела на какое‑то время обойти медленно разогревающийся, еще не совершенный западный «паровичок», позже усилиями Уатта, Стефенсона, Фультона он разведет пары».

Но этой инерции, приданной российской телеге Петром I, а позже усиленной Екатериной II, стране хватило почти на век, чтобы катиться вперед, не думая о том, что нужно что‑то менять, что нужна «революция сверху».

Череда императоров и императриц, регентов и регентш, которые правят Россией в XVIII веке, массовое сознание по инерции делит на «плохих» и «хороших». «Плохие» – Анна Иоанновна и Анна Леопольдовна, Петр III и Павел I. «Хорошие» – Елизавета Петровна и Екатерина II. И совсем бледной тенью проходят в истории «никакие» – Екатерина I, Петр II, Иоанн VI.

Это не значит, что в эти времена нет реформ. Елизавета открывает Московский университет, граф Миних совершенствует армию, Петр III учреждает первый Госбанк империи, Екатерина II развивает систему государственного управления и права, Павел I пытается реформировать армию и законы, включая права крепостных. Нет лишь одного – реформ, направленных на изменение самой системы управления – как государством, так и экономикой. Все реформы – как бы «внутри» имеющейся системы. Да, иногда общество восстает и тогда Елизавета сменяет Бирона, Екатерина – Петра III, а Александр I – Павла I.

Но это – лишь пародия на общественный договор, на участие общества в управлении государством. Как сказала позже французская писательница Жермен де Сталь: «Правление в России – это самовластие, ограниченное удавкою».

Но начинается век девятнадцатый – век, в котором Россия постоянно предпринимала попытки совершенствоваться и уйти от самодержавия, век, в котором два шага вперед сменялись шагами назад, а череда реформаторов – чередой охранителей престола.

* * *

Век XIX. Именно в это столетие перед Россией отчетливо встает необходимость перемен, необходимость реформ или революции. Но было ли это еще одной особенностью России? Нет, потому что XIX век стал эпохой перемен практически для всего мира – для Европы, Америки и частично Азии.

В Европе некоторые монархии окончательно выбирают республиканский формат государства. Идут реформы избирательного права – в плане имущественного ценза, а позже, с развитием гражданских свобод и движения суфражисток, встает вопрос и об избирательном праве для женщин. Франция – самая меняющаяся страна Европы – из империи превращается снова в королевство, затем в республику, затем опять в империю и вновь – уже окончательно – в республику. В Британии еще более растут прерогативы парламента и сужаются прерогативы монарха: страна вынесла уроки из царствования Георга III. В Германии формируется империя, но не самодержавная, а конституционная. Италия объединяется под властью сардинского короля, но король делится своими полномочиями с выборными институтами. Португалия требует демократии, и это в начале следующего века приводит к падению монархии. Австрия становится федеративной империей. В Южной и Центральной Америках, освободившихся от власти испанской короны, несмотря на проекты создать королевства, возникают все же парламентские государства. В Японии – схожий с Германией феномен: страна избавляется от сегунов и объединяется под властью императора, но и эта империя – конституционная, она начинает реформы по европейским образцам. И даже Китайская империя, самая отстающая в плане общественного развития, начинает постепенно меняться.

Так что в плане перемен – Россия в общем контексте. С той только разницей, что Россия (подобно Испании, Османской империи и Китаю) еще решает вопросы, которые большинство стран решили уже в XVIII веке.

И начинается новое столетие с события, более «подходящего» для средневековья, – с заговора и убийства императора Павла I.

* * *

В сыром и промозглом марте 1801 года удар табакеркой в висок императора возвестил для России новый век – век грандиозных перемен.

«Умолк рёв Норда сиповатый, Закрылся грозный, страшный взгляд», – написал в те дни Гавриил Державин, назначенный спустя год министром юстиции Российской империи.

Известны слова Александра I после убийства отца: «При мне все будет как при бабушке». Но на самом деле Александр вовсе не собирался становиться пусть эталонным, но все же императором абсолютизма. Хотя просвещенным умам того времени и этот вариант кажется позитивным. Та же Жермен де Сталь, которая сказала, что правление в России – это самовластие, ограниченное удавкой, говорит, что для страны иметь такого императора куда лучше, чем конституцию. Но сам Александр оппонирует ей: «Даже если вы правы, мадам, я – не более чем счастливая случайность».

Александр еще будучи наследником, был твердо убежден в необходимости реформировать власть и весь российский уклад жизни.

Уже в октябре 1801 года император получает от своего бывшего воспитателя Фредерика Лагарпа, в прошлом – участника Французской революции, документ, который современным языком можно было бы обозначить как «концепция реформ».

Как раз в этом документе впервые в российской истории зафиксирован вопрос, на какие общественные силы может опираться власть, начиная революцию сверху. Как пишет Лагарп, против реформ будет почти все дворянство, чиновничество, значительная часть купечества, а опереться император-реформатор сможет на образованное меньшинство дворян, некоторую часть слабой российской буржуазии и «нескольких литераторов». Лагарп напоминает Александру способ, которым можно в будущем обеспечить себе новых союзников: как можно энергичнее основывать школы, университеты, распространять грамотность, чтобы через какое‑то время опереться на просвещенную молодежь.

Александр I начинает выполнять программу Лагарпа. В крупнейших городах империи одна за другой открываются гимназии. В 1803 году открыт университет в Вильно, в 1804 году – в Казани, в 1805 году – в Харькове. Позже, на излете царствования Александра и в первые годы царствования Николая, появляются университеты в Перми, Гельсинфорсе и Киеве. В 1811 году в Царском Селе открыто элитное заведение для подготовки этой самой «просвещенной молодежи» – лицей.

Лагарп покидает Россию в 1802 году, чтобы заняться политикой в родной Швейцарии, где при Наполеоне он станет одним из руководителей Директории Гельветической республики. Роль «мозгового центра» реформ через некоторое время переходит к Михаилу Сперанскому, выходцу из духовного сословия. Уже в июле 1801 года Сперанский получает генеральский статус – чин действительного статского советника. Тем временем начал действовать «Негласный комитет», который Александр I собрал из либерально настроенных друзей. Первым результатом деятельности Сперанского и «Негласного комитета» стала успешная реформа управления. Императорским указом 8 октября 1802 года на смену устаревшим петровским коллегиям в России учреждены министерства, первоначально – восемь.

Второй ход реформаторов – 1803 год, указ о вольных хлебопашцах. Указ давал возможность помещикам освобождать крепостных крестьян – с землей или без, за выкуп или безвозмездно.

Но этот акт носил скорее духовное, чем экономическое значение, поскольку помещики не спешили освобождать закрепощенных соотечественников. За первую четверть XIX века лишь малое число просвещенных дворян воспользовались этим указом и освободили в общей сложности около 47 тысяч крестьян (это менее 0,5 процента от тогдашнего числа крепостных). А к 1858 году, когда шла работа над отменой крепостного права, по указу о вольных хлебопашцах было освобождено немногим более 150 тысяч крестьян (менее 1,5 процента от общего числа российских крепостных).

Сперанский между тем мечтает о полном избавлении от крепостничества. Он пишет в те годы: «Я бы желал, чтоб кто‑нибудь показал различие между зависимостью крестьян от помещиков и дворян от государя; чтоб кто‑нибудь открыл, не всё ли то право имеет государь на помещиков, какое имеют помещики на крестьян своих. Итак, вместо всех пышных разделений свободного народа русского на свободнейшие классы дворянства, купечества и проч. я нахожу в России два состояния: рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называются свободными только в отношении ко вторым, действительно же свободных людей в России нет, кроме нищих и философов».

В 1803–1804 годах Михаил Сперанский создал три реформаторские работы – «Записку об устройстве судебных и правительственных учреждений в России» и трактаты «О духе правительства» и «Об образе правления». Он пытается создать своего рода идеологию преобразований.

С 1806 года Сперанский – правая рука императора Александра и почти всегда рядом с ним. В свите российского императора он принимал участие и в знаменитой встрече императора Александра I и императора Наполеона в Эрфурте.

Гений Бонапарта оценил российского реформатора в полной мере, он даже сказал Александру I: «Не угодно ли вам, государь, уступить мне этого человека в обмен на какое‑нибудь королевство?». Но российский сюзерен в те годы ценил Сперанского не меньше Бонапарта и в том же году поручил ему подготовить проект общей политической реформы.

Кстати, именно Сперанский стал автором идеи открыть лицей и воспитать новое поколение будущей элиты страны. Александр Пушкин и канцлер Александр Горчаков – питомцы этого проекта, не говоря уже о других, вписавших замечательные страницы в историю России. Сперанский вводит также квалификационные экзамены для чиновников. С этого момента чин коллежского асессора, который давал личное дворянство, и чин статского советника, дававший потомственное дворянство, присваивались только при наличии университетского образования или при сдаче экзамена, сопоставимого с университетским.

* * *

Но на этом реформы начали тормозить. С 1811 года отношения между императором и Сперанским охладели. Кстати, в том же году Александру I представили литератора Николая Карамзина, который подал императору «Записку о древней и новой России» – своеобразный манифест консерваторов, считающих, что в империи все должно оставаться именно «как было при бабушке».

В 1812 году Сперанский отстранен от службы и отправлен в ссылку. Правда, тогда еще Александр не бросался кадрами: после 1816 года Сперанский был пензенским губернатором, а затем сибирским генерал-губернатором, активно работал на этих постах, в 1821 году стал членом Государственного совета, но былого влияния уже не вернул. Сперанский скончался в 1839 году, получив незадолго до смерти графский титул…

Итак, в 1811 году штаб реформ распался, а успехи Российской империи, победа над Бонапартом, присоединение Финляндии и Польши окончательно убедили Александра, что империя прекрасно обойдется без реформ. В Польше и Финляндии, правда, был введен конституционный режим, но империя осталась самодержавной и крепостнической. Напротив, эпоху реформ во второй половине царствования Александра I сменила эпоха реакции, эпоха военных поселений, Аракчеева, а позже, при Николае, Бенкендорфа. А бунт 1820 года в Семеновском полку – первом полку петровской армии – лишь отвратил Александра от какого‑либо свободомыслия.

Так закончилась первая четверть XIX века, подарившая России первый проблеск звезды свободы и закрывшая ее самыми темными тучами аракчеевщины.

* * *

Наступил 1825 год – один из самых тревожных в истории России. В Таганроге при таинственных обстоятельствах скончался бездетный Александр I. Трон должен перейти к среднему брату царя – великому князю Константину Павловичу, российскому наместнику в Польше. Но Константину был важнее престола его морганатический брак с польской графиней Жанеттой Грудзинской. Свой отказ от престола он тайно оформил еще в 1823 году, однако младшему брату Николаю Павловичу это было неизвестно. Госсовет и великий князь Николай присягают Константину как новому императору, но Константин еще раз подтвердил, что не намерен взойти на престол. Эстафета переходит к Николаю Павловичу. И в эти дни декабристы выводят солдат на Сенатскую площадь. Позже Владимир Ленин написал свою знаменитую фразу: «Декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную агитацию».

Но самих декабристов «разбудили» реформы первых лет царствования Александра, разбудили русская и европейская литературы, разбудили университеты, учителя, книги.

Северное и южное декабристские общества, «Союз спасения». «Союз благоденствия», Общество соединенных славян несколько лет пытались найти удачное время для восстания, в результате которого предполагалось либо сделать монархию конституционной, либо установить в России режим правления, схожий с французской Директорией конца XVIII века. Кстати, в самом радикальном варианте на роль первого республиканского правителя (можно сказать – президента) России многие декабристы среди других претендентов прочили Михаила Сперанского.

Второй целью декабристов было уничтожение крепостничества. Для многих молодых офицеров крепостничество было чем‑то чудовищным. Например, юным Сергею и Матвею Муравьевым-Апостолам, детство которых прошло в Копенгагене и Париже (где их отец трудился на дипломатическом поприще) только при пересечении границы России их мать сказала: «Дети, я должна подготовить вас к чудовищной вести: в нашей стране есть рабство»…

И вот в декабре 1825 года декабристы на Сенатской площади…

Не стоит пересказывать историю декабрьского восстания, она хороша известна – смесь чести и наивности, благородства и нерешительности. Восстание подавлено, а вскоре подавлено и его «южное эхо» – бунт Черниговского полка.

Новоиспеченный император Николай I отправляет солдат в каторгу, вдохновителей мятежа – в казематы Петропавловки. Начинается суд, под следствием – более пятисот человек.

Николай I, мечтавший в детстве быть не императором, а инженером, поставлен перед выбором. С одной стороны, его инженерный ум понимает, что стране нужны перемены, с другой – декабрьское восстание напомнило ему страшные дни его детства, когда был убит его отец.

Суд выносит декабристам чудовищно жестокий приговор: пять человек приговорены к средневековому четвертованию, тридцать один – к обезглавливанию на плахе, шестнадцать – к пожизненной каторге. Но решением самого Николая приговор был существенно смягчен: пятерых декабристов приговорили к смертной казни через повешение, почти всем остальным либо смертная казнь была заменена каторгой, либо пожизненная каторга – сроками на 6 или 10 лет.

По трагической иронии судьбы в составе суда, судившего декабристов, указом царя был и Михаил Сперанский. По свидетельству очевидцев, он плакал, когда выносили приговор тем, кто силой оружия пытался довести до воплощения его идеи.

И была еще одна ирония судьбы. Еще один член суда, виднейший российский сановник и председатель российского Вольного экономического общества адмирал граф Николай Мордвинов отказался приговаривать декабристов. Он подал императору записку, в которой просил Николая не утверждать смертный приговор и заявил, что, хотя и осуждает бунт, но разделяет взгляды декабристов на реформы в империи.

Мордвинов предложил императору вместо каторги назначить декабристов на значимые государственные должности в губерниях, дабы свои убеждения они направили на работу во благо отечества и преобразования государства под сенью престола.

Кто знает, как сложилась бы судьба российских реформ, будь предложение Мордвинова принято. Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения…

Рисунок с казненными декабристами на рукописи Александра Пушкина. 1828 год

* * *

Царствование Николая I – общепризнанный символ российской политической реакции. И именно в это время российский консерватизм стал вооружаться собственной идеологией – в качестве продолжения антиреформаторского манифеста Карамзина в эпоху императора Александра. Идеи Карамзина развил главный идеолог николаевского режима – министр народного просвещения граф Сергей Уваров, автор знаменитой формулы российской власти «Православие, самодержавие, народность».

Эта формула оказалась живучей как лернейская гидра. Казалось бы, стертая реформами Александра II, она позже возвращается царствованием Александра III и деятельностью обер-прокурора Синода Константина Победоносцева. Опять побежденная в 1905 году, она преобразуется в следующем веке. Место православия в ней занимает коммунизм, место самодержца – вождь. И страна очередные четверть века живет под лозунгом «Сталин, партия, народ»…

Но это будет позже, много позже, а пока страна живет по канонам Николая Палкина, находя отдушину лишь в литературе.

Однако очень скоро выясняется: свое слово в том, как жить России, начинает говорить экономика.

* * *

Конец царствования Николая I – это не только крушение державных амбиций в проигранной Крымской войне, не только потеря Россией всех позиций на внешнеполитической арене, достигнутых в предшествующее царствование, это еще и начало системного экономического кризиса. Впервые в своей истории перед Россией стоит необходимость того, о чем так много будут говорить уже в XXI веке, – России необходимо «слезать с сырьевой иглы». Время парусного флота неумолимо проходит, спрос на системообразующие статьи российского экспорта – мачтовый лес, пеньку и т. д. – начинает резко сокращаться.

Начинается, как сказали бы сегодня, «депеньконизация» экономики. Мировым рынкам необходимы теперь не древесина и пенька, а уголь и металл, паровозы и креозот, позже – станки и нефть.

Стране нужны новые драйверы экономической деятельности и искать их предстоит внутри страны. Нужна промышленность – а значит, нужна буржуазия, нужна предпринимательская инициатива, нужны финансовый и товарный рынки. А все они в неволе практически не размножаются…

Последней попыткой спасти самодержавный строй образца Николая Павловича стала знаменитая реформа графа Егора Канкрина, министра финансов России в 1823–1844 годах.

Графа Канкрина считали одним из «отцов победы» в наполеоновских войнах – именно он занимался интендантством российской армии в ее заграничном походе 1813–1814 годов и сумел обеспечить ее своевременное и четкое снабжение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.