# Бункер для богатейших. Шлюз

Павел Богатов

Ядерная война меняет всё. НАТО и США бьют по России, ответные пуски «Орешника» и «Сармата» из Капустина Яра, Ясного и с моря; Китай давит Тайвань, Ким сыплет ракетами по Японии и бьёт Южную Корею. Элитный бункер в Алтае становится мини-государством с закрытой экономикой и хрупким «социальным контрактом». В «АЛТАЙ-13» просчитано всё: воздух, свет, еда, даже эмоции. Но первый труп ломает математику выживания. Официальные сводки лгут о радиации, инвесторы делят власть, страсть и ревность превращаются в оружие.

Кто они? Кира Соколова – криминальный психолог, эмпат с лезвием логики; Глеб Костров – начальник безопасности, бывший офицер ФСБ; Лев Ордынцев – миллиардер, главный инвестор бункера; Ян Руденко – системный архитектор бункера; Ещё – два десятка фамилий, которые знают все.

Шлюз – жёсткий психологический детектив о цене спасения. Первая книга большой серии «Бункер для богатейших»: в каждой – новое расследование и всё более опасная правда о войне и о тех, кто спрятал нас от неё.

## Дисклеймер

Все персонажи, события, организации и места, описанные в этой книге, являются плодом воображения автора. Любые совпадения с реальными людьми, именами, компаниями или событиями случайны и не отражают действительность. Всё, что здесь происходит, – художественная интерпретация, созданная для напряжённого и драматического повествования.

Автор верит, что ядерная война не настигнет нашу планету. И даже если мир столкнётся с самыми тяжёлыми угрозами, русский народ выстоит и даст достойный отпор любым врагам, сохранив жизнь, силу и волю к победе.

«Бункер для богатейших. Шлюз» – это первый детективный и психологический триллер из серии книг, который напоминает: даже в закрытом мире под землёй, где каждая дверь и каждый выбор имеют цену, человек должен оставаться человеком.

## Пролог

28 декабря 2025 года, Бункер «АЛТАЙ-13», шлюзовая камера С-1

Запах озона висел в воздухе густо, смешиваясь с металлическим привкусом нагретого кварцевого стекла – остаток от недавней ультрафиолетовой стерилизации. Как в старом кабинете дантиста, где боль не лечат, а замораживают, откладывая неизбежное. Здесь она тоже не лечилась. Она просто ждала, затаившись в каждом углу, в каждом вдохе, заставляя сердце биться чаще, даже если разум твердил: "Это всего лишь протокол".

Мужчина лежал на рифлёном стальном полу, и эта поза казалась неестественной, слишком отрепетированной для смерти: руки сложены на груди, словно в ожидании причастия или суда, подбородок идеально выбрит, как будто он знал, что его будут осматривать. Пиджак из дорогого кашемира не имел ни складки, ни пятна – даже в агонии ткань сохраняла достоинство, насмехаясь над хаосом. Только левая манжета слегка задралась, обнажив тонкий браслет с пульсовым датчиком. Экран мёртвый, чёрный, пустой, как глаз, который кто-то выключил одним касанием. Но тепло… Почему он всё ещё тёплый? Эта мысль вонзилась в разум, как игла, вызывая озноб.

Глеб Костров стоял ближе всех, руки в карманах форменной куртки, плечи опущены – поза человека, который уже устал от трупов, но не может позволить себе показать слабость. Его дыхание было ровным, но глаза выдавали: внутри бушевал шторм расчётов, подозрений, воспоминаний о прошлых "инцидентах".

– Протокол «чистого прохода» соблюдён… почти, – произнёс он тихо, и в слове "почти" треснул лёд, острый, как осколок, впивающийся в тишину. Голос эхом отразился от стен, усиливая ощущение ловушки – замкнутого пространства, где каждый звук мог быть последним.

Кира Соколова не отрывала взгляда от браслета, её пальцы чуть дрожали – не от холода, от интуиции, которая кричала: "Здесь что-то не так". Она чувствовала, как напряжение сжимает виски, как каждый нерв оживает, улавливая несоответствия.

– "Почти" – это когда зафиксированное время смерти 22:12, а журнал шлюза показывает вход в 22:41 и выход в 22:44. Двадцать девять минут разницы. Для мёртвого тела – это вечность, полная вопросов. Кто мог войти с его пульсом? И зачем?

Её голос был мягким, почти успокаивающим, но слова резали воздух, как скальпель по коже: без вибрации, без ошибки, оставляя след сомнения. Внутри Киры росло давление – эмпатия смешивалась с логикой, рождая видения: чьи-то руки, манипулирующие датчиком, тени в коридоре, шепот за спиной.

Ян Руденко прислонился к косяку гермодвери, скрестив руки на груди. Его обычная полуулыбка казалась теперь маской, под которой пряталась тревога – глаза бегали по комнате, выискивая уязвимости в системе, которую он сам строил.

– Двери реагируют на сердечный ключ, – напомнил он, стараясь звучать уверенно. – Кривые пульса уникальны, как отпечатки пальцев. Шлюз не пропустит труп. Значит, кто-то пришёл с его сердцем. В переносном смысле, конечно. – Шутка вышла вымученной, и он сам почувствовал, как она повисла в воздухе, усиливая напряжение, словно намек на правду, которую никто не хотел озвучить.

Ева Рахман стояла у дальней стены, её поза – сплошная собранность, руки сжаты в кулаки. Взгляд хирурга, повидавшего слишком много разорванных тел и сломанных судеб, теперь фиксировал детали: бледность кожи покойного, отсутствие видимых ран, но что-то в воздухе заставляло её сердце колотиться – инстинкт выжившего, шепчущий: "Это не конец, это начало".

– В переносном смысле сердца не проходят калибровку, – сказала она тихо, но каждое слово падало с весом свинца, эхом отдаваясь в умах. – Проходят только в прямом. Кто-то извлёк его. Живым? Или уже мёртвым? И почему тепло не ушло?

Тишина сделалась удушающей, как вакуум. Где-то в глубине бункера, за слоями бетона и стали, капнула вода – одинокий, тяжёлый звук, громче любого объяснения. Кап – и тишина. Кап – и тишина. Каждый "кап" бил по нервам, как напоминание: время уходит, тайна растёт, и она уже внутри вас.

Свет за бронестеклом начал медленно гаснуть, лампы тускнели одна за другой, отбрасывая длинные, искажённые тени. Как будто кто-то наверху, в диспетчерской, решил, что происходящее слишком стыдно показывать при полном освещении – или слишком опасно, чтобы все видели детали.

Кира поднялась с корточек. Медленно обошла тело по кругу, словно вычерчивала невидимую границу преступления. Сердце стучало в висках, интуиция кричала: "Смотри глубже". Она остановилась, прикрыла глаза на две секунды – память фиксировала: положение тела, запах, тепло браслета, взгляды коллег.

– Запомните это место, – сказала она, обращаясь в пустоту, но слова резанули по всем. – Здесь всё выглядит правильно. А значит, неправильное спрятано именно здесь. Кто-то хотел, чтобы мы увидели идеальную картину – и не заметили трещину.

Она наклонилась и коснулась кончиками пальцев браслета. Экран был тёплым. Тёплым, как живое тело. Кто-то недавно входил в меню. Листал параметры, нажимал кнопки, оставлял тепло кожи на холодном металле. Кто-то очень хорошо знал, как устроены двери. Или – как устроены люди: их слабости, страхи, ритмы сердца. Мысль ударила: "Это не случайность. Это послание. И оно адресовано нам".

Внутри Киры росло давление – смесь эмпатии и логики, рождающая видения: чьи-то руки в перчатках, манипулирующие датчиком, тени в коридоре, шепот за спиной, пульс, который не принадлежит мертвецу. "Кто следующий?" – шепнул разум, и озноб пробежал по спине.

Сирена коротко выдохнула – один резкий всхлип, как предсмертный хрип, – и замолчала. Шлюз с тяжёлым чмоканьем прижал створки. Гидравлика вздохнула, как уставший зверь, запирая пространство. Герметизация завершена.

С этого мгновения бункер «АЛТАЙ-13» начал жить с новой тайной.

Она уже дышала в вентиляционных шахтах, заставляя воздух казаться гуще. Она уже текла по кабелям, пульсируя в экранах. Она уже смотрела на них через объективы скрытых камер, оценивая, кто сломается первым.

И она была тёплой – как браслет мёртвого человека, которого только что открыли в меню. Как напоминание: смерть здесь не конец. Она – приглашение к игре, где ставка – выживание всех.

## Глава 1. Солнечное утро, которое закончится вспышкой

26 декабря 2025 года Уфа → вертолётная площадка на Нагаевском шоссе → аэродром Горно-Алтайск → Бункер «АЛТАЙ-13»

Сначала было солнце. Оно лениво пробивалось через жалюзи, превращая пылинки на подоконнике в крошечные золотые искры, как будто мир решил подарить ещё один день из запасов. Птицы за окном орали, споря за какую-то жалкую ветку, их чириканье смешивалось с далёким гулом утреннего трафика. Чайник на плите свистел свою монотонную мелодию, кофе в турке бурлил, распространяя аромат, который обещал: сегодня всё по плану, никаких сюрпризов. Я стояла босиком на тёплой плитке кухни, чувствуя, как тепло ползёт по ногам, и думала: счастье – это когда жизнь не требует заглавных букв. Просто рутина. Просто кофе. Просто иллюзия, что завтра будет таким же.

Но внутри уже шевельнулось что-то – лёгкий укол беспокойства, как игла, которую не видишь, но чувствуешь под кожей. Я отогнала мысль. Не сегодня.

Телевизор в гостиной бормотал на фоне, ведущий говорил ровным, почти гипнотическим тоном: «напряжённость на театрах военных действий», «вероятность локальной эскалации», «меры сдерживания». Слова были гладкими, отполированными до блеска, как фарфоровая чашка в моей руке. Но смысл прятался под скатертью – холодный, острый нож, готовый к удару. Я слушала краем уха, допивая кофе, и думала: сколько ещё дней они будут маскировать хаос под "локальную эскалацию"? Сколько, пока нож не выскользнет?

Телефон завибрировал резко, как человек, который не любит тратить время на "привет". На экране – «Костров».

Я ответила, уже чувствуя, как день сминается.

– Соколова.

Глеб говорил низко, быстро, каждое слово – как команда, не терпящая возражений. Он всегда был таким: бывший фээсбэшник, привыкший к миру, где всё измеряется рисками и протоколами. Голос, который мог успокоить, но чаще пугал.

– У нас «учебная эвакуация». Кавычки я не произношу, чтобы не тратить воздух зря. Тридцать пять минут. Вертолётная площадка на выезде из Уфы по Нагаевскому шоссе. Документы, минимум вещей. Никаких «я потом заеду». Вертолёт не спрашивает, готова ли ты. Он просто улетает.

Я допила кофе одним глотком, обжигая горло. Горький привкус остался, как напоминание.

– У меня сегодня плановая жизнь, Глеб. Собрания, пациенты, кофе без апокалипсиса.

– Плановая? – Он хмыкнул, с лёгкой циничной ноткой. – Это я и называю «служебной необходимостью». А пациенты… ну, они подождут. Или нет. – Пауза, короткая, но тяжёлая, как удар. – И, Кира… солнцем лучше насладиться сейчас. Оно может не ждать. Завтра его может загородить гриб.

В этой паузе проступила правда, которую он не произнёс вслух, но я услышала: ядерные грибы, эскалация, конец. Среди всех тонкостей моей профессии – криминальной психологии – есть одна грубая: если человек вроде Кострова, с его опытом в допросах и операциях, говорит «наслаждайся сейчас» – значит, «учебная» часть закончилась ещё вчера. А сегодня – реальность, где планы горят ярче, чем горизонт.

Я положила трубку. Посмотрела в окно. Солнце всё ещё золотило пыль, но теперь в этом свете было что-то зловещее – прощальное, как улыбка перед ударом. Сердце стукнуло сильнее. "Это не дрель, Кира. Это эвакуация". Я собрала рюкзак: документы, вода, зарядка, три книги – чтобы не сойти с ума, – смена белья и характер, который, надеюсь, выдержит.

Площадка пахла керосином и неожиданно – липовым цветом. Неправильная, почти сюрреалистичная смесь, от которой голова прояснялась, а аппетит пропадал напрочь. Вертолёт уже ревел лопастями – низкий, злой гул, вибрирующий в костях, как предвестник бури. У трапа стояли двое без знаков различия, их лица – маски профессионалов, глаза сканировали всё вокруг.

Врач с руками, привыкшими принимать решения жизни и смерти, а не хлопки в ладоши – Ева Рахман, бывший военный хирург, повидавшая больше ран, чем большинство людей видит в кино. И парень с ноутбуком, улыбкой хакера, который дружит со всеми розетками мира, и глазами, в которых мелькают коды – Ян Руденко, системный архитектор, тот, кто строил бункеры для элиты и знал, как спрятать секреты в нулях и единицах.

Глеб кивнул вместо приветствия, его взгляд – цепкий, оценивающий риски.

– Проверим содержимое рюкзака. Документы, вода, зарядка, немного вещей. Остальное – там дадим. Ничего лишнего, Кира. Время – наш враг.

– Три книги, смена белья и характер, – перечислила я, стараясь сохранить лёгкость, но голос выдал напряжение. – Сойдёт? Или апокалипсис требует дресс-кода?

– Для апокалипсиса – роскошь, – сухо кивнул он, но уголок рта дёрнулся в улыбке. – Для нас – норма. Летим. И не смотри вниз, если не хочешь увидеть, как мир меняет цвет на ядерный.

Город снизу распластался, как старая школьная карта, на которой детям запрещают рисовать красным – слишком ярко, слишком страшно. Сверху всё казалось разумнее, упорядоченнее, пока не смотришь на горизонт, где линии сливаются в бесконечность – или в конец.

Мы не успели обменяться третьей репликой. Шутки замерли на языке.

Горизонт вспыхнул.

Сначала мозг, в панике, подсунул удобные версии: неудачный салют, пожар на складе, спецэффекты для чужого фильма. Секунду спустя тело выбросило все иллюзии. Шар света родился за чертой промзоны и вырос мгновенно – как младенец, которому не дали детства, только ярость. Воздух стал твёрдым на вдохе, стекло иллюминатора дрогнуло, будто вспомнило, что оно всё ещё жидкость, и вертолёт качнуло волной.

Сердце ухнуло в пятки. "Это оно. Началось".

– Это далеко, – голос Глеба оставался ровным, но пальцы на поручне провернули металл на пол-оборота, выдавая напряжение.

Ева смотрела в окно как хирург на рентгеновский снимок: без поэзии, с холодным уважением к неизбежному, её лицо – маска профессионала, но глаза – полны расчётов.

– Держим высоту, – сказал пилот, голос спокойный, но руки на штурвале побелели. – Дальше – по зелёному коридору. Если не свалимся.

Ян, не отрываясь от экрана ноутбука, тихо добавил, пальцы стучат по клавишам:

– Мир не кончается. Он просто меняет интерфейс. Из "мирного" в "ядерный симулятор". Добро пожаловать в обновление.

Въезд в «АЛТАЙ-13» прятался в складке горы – родинка на теле Алтая, которую видит только тот, кто целовал эту землю много лет. Ворота открылись беззвучно, закрылись без театральности – механика, отточенная годами. Воздух внутри был искусственным, собранным из цифр: стерильная прохлада, запах HEPA-фильтров и лёгкий, едва уловимый аромат свежесрезанной зелени – обман для психики, чтобы люди не сломались сразу от клаустрофобии.

Коридоры – безликая роскошь: 21,5 °C, 750 люкс, тишина, в которой слышно собственное дыхание и мысли, которые в такие дни ведут себя как дети: бегают, спотыкаются, задают вопросы, на которые нет ответа – "Почему именно сегодня? Почему мы?"

В главном зале уже собрались «наши». Те, кому привыкли кланяться целые города. Элита, купившая воздух.

Меллеры – холодные подписи на горячих газовых контрактах, точность в каждом шаге, как в балансе. Усмановы – люди-конструкторы, собирающие команды, как другие собирают модели самолётов, только детали живые и капризные, с амбициями. Сечёв – тяжёлая промышленность в одном взгляде, трубы – это вены страны, полные силы и ржавчины. Вексельштейн – коллекционер систем, где ни один процент не теряется, глаза – калькуляторы. Алина Северова – голос, однажды заставивший зал замолчать одновременно, оперная дива с душой психолога. Каримов-оглы – нефтяная география, рукопожатие пахнет дизелем и деньгами. Жапаев – президент горной республики, дипломатия у него в глазах, а не в портфеле, мягкая, но стальная. В тени – чиновники «в отставке, но в теме», пара блогеров, которые впервые снимают сториз не ради кроссовок, а чтобы не сойти с ума от тишины. И Капнин – логистический консультант, за которым слухи ходят быстрее людей, мастер цепочек поставок и интриг.

Лев Ордынцев встретил меня как хозяин, для которого подземный этаж – просто ещё одна строка в портфеле. Миллиардер, построивший империю на технологиях и связях, с глазами, которые видят на три хода вперёд.

– Кира Павловна. Добро пожаловать в место, где воздух – валюта, а тишина – обязанность. Познакомьтесь с теми, ради кого вам придётся говорить неприятные вещи простыми словами. Это не клуб. Это выживание.

– Я умею, – ответила я. – В моей работе лишние прилагательные стоят дороже глаголов. Давайте к сути.

– Прекрасно. Нам пригодится экономия. Здесь каждое слово – расход.

Майя Ордынцева стояла чуть в стороне. Наследница империи, с умом аналитика и взглядом, который измеряет не температуру воздуха, а его смысл – скрытые течения, напряжения. В её глазах было ровно столько любопытства, чтобы понять: недооценивать её – дешевле, но выйдет дороже.

– У нас мало времени на «как положено», – сказала она, с лёгкой иронией. – Давайте сразу «как надо». Вы выглядите как человек, который видел вспышки и раньше.

– «Как надо» – это не больно, но честно, – ответила я. – Согласны? Внизу больно от лжи. А вы? Готова к правде без сахарной оболочки?

– Согласна, – она улыбнулась только глазами. – Внизу больно от лжи. И от молчания тоже.

Ева коротко кивнула мне – признала коллегу по тяжёлым случаям, по ночам в операционной и допросам. Ян уже подружился с серверной стойкой; его ноутбук моргал, как разумное сердце, полное кодов.

– Маленькая экскурсия, – предложил он, с циничной ухмылкой. – Чтобы влюбиться в интерьер апокалипсиса. Или хотя бы не сойти с ума от него.

Мы прошли по уровням. Медицинский – стерильная ясность, каждый предмет на своём месте, каждая секунда стоит жизни. Инженерный – трубы, которые слышат, как мы думаем, гул – как дыхание зверя. В одном колене я заметила тончайшую линию конденсата – не течь, но намёк на слабость. Гидропоника – тёмно-зелёные галереи, орхидеи с синеватым отливом у основания лепестков, свет подобран богато и умно, как в оранжерее миллиардера.

– Детали важны, – сказала я. – Они выживают дольше планов. А здесь планы – это всё.

– Особенно здесь, – отозвался Глеб. – У нас всё завязано на мелочах и дисциплине. Один сбой – и привет, хаос.

– И на привычках, – добавил Ян. – Шлюзы любят ритмы. Доступы завязаны на кардиосигнатуру. Ваш пульс – ваш пропуск. Красиво… и очень человечно. Пока не сломается.

– «Человечно» – опасное слово в инструкции по безопасности, – заметила Ева. – Оно подразумевает слабости.

В зале столовой пахло дорогим кофе и свежей нервозностью – напряжением, которое висело в воздухе, как дым. Разговоры были негромкими, но углы в словах – острыми, режущими. Меллер и Усманов уже спорили о распределении воздуха: «рыночный механизм» против «жёсткого плана на сорок восемь часов». Слово «рыночный» здесь звучало как ругательство на похоронах.

Алина вошла аккуратно, как медсестра с чистой простынёй, её присутствие сразу смягчило воздух.

– Господа, если хотите подраться – назначьте дату, повестку и площадку. Сейчас – генеральная репетиция дисциплины. Давайте не устраивать цирк.

– Управляйте сопрано, – отрезал Меллер, с сарказмом. – Кислородом управляем мы. А пение – это роскошь для выживших.

– Кислород – это тоже хор, – вмешался Глеб. – Дирижёр один – регламент. Петь будем по нотам. Или задохнёмся в импровизации.

Смех прошёл тонкой волной. Здесь юмор – как спирт: жжёт, но дезинфицирует, разряжая.

– Кстати, – Ян повернулся к Глебу с фирменной улыбкой, полной иронии. – В каком бункере наш «Царь»? В нашем я его не видел. Может, в кремлёвском подвале с видом на руины?

– Насколько знаю, – не меняя интонации, ответил Глеб, – наш Первый либо под Межгорьем, либо за Байкалом – последние годы они туда на рыбалку с министром обороны ездили. А нас интересуют только те царства, за двери которых отвечаю я. Не отвлекаемся на верхи.

Смех стал тише, но теплее. В бункере шутки – ещё одна вентиляция, помогающая дышать в тишине.

Вечером Ордынцев собрал короткий брифинг. Зал был полон – лица напряжённые, глаза ищут подвох.

– Правила простые, – он держал паузы, как дирижёр форте, давая словам вес. – Вода – по квоте. Свет – по графику. Новости – дозировано. Прогнозы оставьте тем, кто любит играть на бирже. Здесь работают планы, а не азарт. Меллеры – вентиляция. Усмановы – бригадиры по секциям. Сечёв – инженерный контур. Вексельштейн – логистика дефицитов. Каримов-оглы – резерв топлива. Жапаев – коммуникация с соседями по горе. Капнин – периметр и порядок без зверинца. Майя – аналитика состояния дважды в день. Костров – двери и головы. Соколова – дыхание. Учим людей дышать правильно и говорить правду без последствий.

– С последствиями правда всё равно полезнее, чем без, – сказала я.

– Согласен, – кивнул Ордынцев. – Но пусть последствия будут управляемыми. Иначе хаос.

Ночь шла по коридорам, как человек, который никогда не просит прощения – тихо, но настойчиво. В инженерном отсеке капала вода – размеренно, будто кто-то методично ставил запятые в длинном предложении судьбы. Я чертила в блокноте карту человеческих трещин: где «рыночники» ударят в «плановиков», где «охранники» начнут растить свой теневой совет. Профессия – это когда гуляешь в темноте и заранее знаешь, где чиркнет спичка – или где взорвётся.

Глеб догнал меня у поворота, где даже воздух казался правильным, геометричным.

– Как впечатление? – спросил он, голос низкий, с намёком на усталость.

– Дорогой театр без афиши. Все – звёзды. Все умеют. Но зал маленький, выход на сцену один, пожарный щит – на замке. Ссориться будут умно. Мириться – неохотно. А выживать – с зубами.

– Работать будут, – сказал он. – Если задать правильную высоту звука. Вы умеете? Ваш психологический скальпель здесь как раз к месту.

– Я умею слушать как инструмент. Тут пригодится. А вы? Готовы резать правду?

Мы спустились ниже, туда, где трубы говорили на своём языке – гулком, металлическом. Я снова увидела тонкую влажную нитку на стыке – как шрам, который ещё не зажил.

– Не течь, – сказал Глеб, поймав мой взгляд. – Уязвимость. Пометки сделаны. Завтра включаем диагностику. Но в нашем мире уязвимости – как приглашения.

– Уязвимости любят плохие новости, – ответила я. – Они приходят вместе. Будьте осторожны, Глеб.

– Значит, будем встречать по протоколу. С улыбкой.

Я легла поздно. Лампа над столом дрожала, как ресница перед слезой. В голове всё ещё жило утреннее солнце – то, без заглавных букв. И вспышка на горизонте, после которой город сразу постарел на сто лет, стал призраком.

Завтра мы увидим войну крупным планом: цифры, ленты, прямые эфиры, чужие глаза в камерах. Завтра мои «пациенты» начнут говорить «держусь» и «не дышится», и каждую фразу придётся превращать в глагол «живу». Завтра начнётся настоящая работа: распределять не только воду и свет, но и смыслы – чтобы люди не сломались.

Перед сном я записала пять слов:

воздух вода двери люди сердце

Не из сентиментальности. Потому что в этом доме под горой слишком много дверей. И слишком многие из них открываются на человеческий ритм – уязвимый, как мы все.

## Глава 2. Реестр спасённых: кто купил воздух

27 декабря 2025 года, Бункер «АЛТАЙ-13», зал связи

Сначала пришла не тишина – пришёл гул. Низкий, тяжёлый, как басовая нота из распоротого органа. Он проникал сквозь бетон, металл, вентиляционные шахты и кости – прямо в грудную клетку. Мы стояли в зале связи: бетонная коробка без окон, ряд мониторов, на которых ещё теплилась цивилизация. Карты, ленты, прямые эфиры, технические каналы. Каждый экран – глаз, который вот-вот закроется навсегда.

Ян Руденко отмотал хронику на пять минут назад. Пальцы двигались быстро, почти нервно.

– Смотрите в центр, – сказал он. – Это те самые «красные строки», о которых весь год говорили шёпотом. Теперь они орут.

Кадры пошли рывками, как дыхание человека перед обмороком.

Беларусь, Полесский полигон. Тёмные силуэты самолётов срываются с полосы в свинцовое небо. Сопла горят, как лихорадка. Командир глотает согласные: «По плану „Гудрон-2“». Трассы крылатых – тонкие светящиеся жилки на чёрном небе.

Капустин Яр, позиция «Орешник». Сухой мороз, чёрный рассвет. Шахты открываются, земля выдыхает огонь. «Старт подтверждён». Голос оператора – без мата, потому что мат уже застрял в горле.

Ясный, Оренбуржье. Крышки шахт откидываются, как века гроба. «Разрешаю». Разлёт траекторий, облака телеметрии. В соседнем окне – дети в метро. Один мальчик играет в телефон, пока отец переписывает историю человечества.

Северный Ледовитый. Чёрная вода, стальные спины подлодок. Ракеты уходят вверх холодным паром. Глухой звук, от которого бетон бункера отвечает дрожью.

Европа. Карта покрывается метками, будто кто-то пролил кипяток. Свет растёт там, где вчера были аэропорты и штабы. Ударная волна мнёт дома, как хлебный мякиш. Воздух твердеет на долю секунды, потом снова становится жидким. Города теряют голос.

Балтийское море. Короткие команды: «Track—lock—engage». Небо – шахматная доска, где белые и чёрные фигуры горят одинаково.

Тихий океан. Авианосец в аккуратном аду. Сообщения сухие: «контакт», «перехват», «ответ». Из каждого «пропорционально» сочится пламя.

Тайвань. Китай входит таблицами: ослепление радаров, пакеты ударов, стальные «чёрточки» катеров. Ракеты старых и новых индексов.

Япония. Северокорейские «письма» летят дугой. Экраны метро замирают на «эвакуация». Люди держат друг друга за руки крепче, чем жизнь.

Сеул. ПРО светится, как новогодняя витрина. Удар в пригород. Вывески, которые вчера читали не глядя, теперь в руинах.

– Хватит, – сказала Ева Рахман очень спокойно. Голос ровный, как линия на кардиограмме перед плоской. – У кого-то сейчас начнётся паническая атака. Давайте останемся полезными. Не время умирать картинками.

Воздух в зале стал вязким, как сироп. Лев Ордынцев стоял у задней стены, руки сложены – поза человека, который давно научился держать равновесие без поручней.

– Режим «минимум ленты, максимум дела», – произнёс он. – Квоты на воду, состав смен, распределение блоков. Меллеры – вентиляция, насыщение, контроль. Усмановы – бригадиры по залам. Сечёв – инженерка, трубы – ваша новая нефть. Вексельштейн – логистика из ничего. Каримов-оглы – запас дизеля, генераторы. Жапаев – канал с соседями по хребту, договоры на одну страницу. Капнин – периметр и порядок без вашего фирменного зверинца: здесь люди живут. Майя – аналитика, к вечеру карта риска конфликтов. Костров – двери и головы. Соколова – соберите тех, кто дышит слишком часто.

Все двинулись. Деньги умеют ходить быстро – особенно когда их нельзя потратить.

Меня тянуло к экрану, как к окну в горящий дом. Но работа – это ремень безопасности: держит, когда тянет к стеклу. Я вытащила «реестр резидентов» – каталожные карточки людей, купивших себе воздух.

Меллеры – холодные подписи на горячих контрактах. Усмановы – инженеры, собирающие команды, как конструкторы. Сечёв – человек-сплав, каждая мысль – кованый болт. Вексельштейн – коллекционер систем, где не теряется ни один процент. Северова – голос, однажды заставивший зал замолчать. Каримов-оглы – ходячая картотека месторождений. Жапаев – президент-переговорщик, взглядом слышит междометия. Между ними – чиновники «в отставке, но в теме», генералы, блогер-миллионник, который теперь снимает сториз, чтобы не сойти с ума.

– И как вам наша коллекция? – Ордынцев возник рядом тихо, как будто у богатых есть бесшумный режим.

– Как музей выживания, – сказала я. – Только таблички без дат, а экспонаты с характерами. И все они думают, что купили бессмертие.

– Даты мы теперь не любим, – усмехнулся он одними глазами. – Они слишком прямые. А бессмертие… оно оказалось дороже, чем в счёте.

Мы прошли по секциям. В столовой пахло дорогим кофе и новой нервозностью. Гул голосов срывался на высокие ноты, как скрипка без канифоли. За одним столом Меллер спорил с Усмановым.

– Рыночный механизм – это единственный способ избежать дефицита, – говорил Меллер. – Кто больше ценит воздух – тот и дышит.

– А кто больше заплатил – тот и дышит, – парировал Усманов. – Нет. План на сорок восемь часов. И точка.

– Господа, – мягко сказала Алина Северова, – если хотите драться, подождите до премьеры. Сейчас репетиция дисциплины.

– Вы управляйте сопрано, – отрезал Меллер. – Кислородом управляем мы.

– Кислород – это тоже хор, – вмешался Глеб. – Дирижёр один – регламент. Петь будем по нотам. Или задохнёмся в ваших торгах.

Капнин собирал «своих»: трое крепких мужчин со шрамами слушали инструкции, как школьники перед олимпиадой. Шутки короткие, плотные, как патроны. Пахло опасностью – тонко, без бравады.

В конце коридора женщина села на пол, закрыла лицо ладонями. Я присела рядом. Молчали минуту – для панических атак это иногда лучше всех лекарств.

Потом она сказала, голос дрожащий:

– У меня наверху сын-программист. Должен был спуститься завтра. Он… он всегда говорил: «Мама, я успею». А теперь…

Больше ничего. Иногда жизнь умещается в одну строку. И эта строка – нож.

К вечеру Ян потянул меня в зал связи.

– Посмотрите на кривую трафика, – сказал он. – Кардиограмма умирающего: редкие удары, длинные паузы, потом ровная линия.

– Где?

– Европа – почти ровная. Побережье – прерывистая. Наши большие города – дергается медленно. Китай – тягучий, как мёд в январе. Корея – зашумлена, как улей, в который швырнули камень. Штаты – половина в резерве, но держатся.

– А Тайвань?

– Чёрный экран с надписью «сервис». И куча коротких сообщений: «Держусь», «Здесь», «Люблю». Перед ударом таких слов всегда больше. Люди цепляются за слова, когда всё остальное уже сгорело.

На одном канале проскочила картинка: город на побережье Европы, камера на крыше. Крупный план атомного гриба. Свет растёт, как ребёнок без детства. Оператор шепчет: «Это же неправда». Экран гаснет резко, как будто дёрнули провод.

В зале поднялась волна – не звука, а воздуха. Люди встали инстинктивно, будто уступали место кому-то более слабому. У кого-то на лице проступила молитва – мышцами, не словами. Кто не верил – опустил глаза. Паника – это тоже вера, только отрицательная.

– Достаточно, – сказал Глеб. – Никому не полезно умирать картинками. Нам жить людьми.

– Давайте их считать, – вставил Вексельштейн.

– Считать – моя часть, – ответил Ордынцев. – Сочувствовать – ваша, Кира.

Я кивнула. Сочувствие – не шёпот. Это инструмент. Его надо точить каждый день. Особенно когда руки дрожат.

Поздний вечер. Бункер устал, как человек после плохого дня и хорошего решения «не напиваться». По коридорам оседал запах металла и дорогих духов. В инженерии капала вода – размеренно, будто кто-то ставил запятые в предложении «мы выживем».

Я села в пустой переговорной: стол, лампа, стекло, в котором отражалась женщина, внешне спокойно протирающая очки. На деле – я держала у виска сжимающуюся пружину.

Разложила «реестр» и схему секций. Начала рисовать карту напряжений: где «рыночники» ударят в «плановиков», кто пойдёт за Меллерами, а кто – за Усмановыми. Где тянет Капнин, где тонко работает Марина Крылова, оборачивая страх в пресс-релизы.

Майя принесла тонкую распечатку: микро-хвосты конфликтов по часам, как монастырский устав, только вместо молитв – пики тревоги.

– У вас получится, – сказала она, как факт, а не утешение. – Мы привыкли недооценивать людей в крайние дни. А зря.

– Я привыкла переоценивать надежду, – ответила я. – А зря ли – посмотрим завтра.

Глеб заглянул поздно. Взглядом проверил, держится ли стекло в моих словах.

– Завтра с утра – вода, свет, «малые собрания» по секциям. И разговоры один на один. Держим темп и дыхание.

– Темп – это вы, – сказала я. – Дыхание – это они. Я лишь напомню, как это делается.

Он ушёл, оставив запах улицы, которой больше нет. Я выключила лишний свет. Где-то в глубине снова капнула вода. Каждая капля – запятая в предложении «мы выживем».

Я приложила ладонь к столу: дерево было тёплым. Тепло – самая дорогая валюта.

В эту ночь я впервые подумала о дверях как о людях: у каждой есть память о прикосновениях. Завтра начну с этой памяти – и с тех, кто будет пытаться открыть чужое своим именем, словом или страхом.

А наверху мир продолжал считать ракеты. Здесь, под горой, мы учились считать друг друга. И ни один счёт ещё не сходился.

## Глава 3. Сердечный ключ и чужие двери

28 декабря 2025 года, Бункер «АЛТАЙ-13»

Утро началось не по расписанию – коротким дребезгом в воздуховодах. Будто кто-то постучал ложкой по стеклу, требуя тишины. Здесь любая мелочь тяжелеет до символа. Даже запах – горьковатый след антисептика в медицинском коридоре – уже умеет разговаривать, если слушать правильно.

Я поставила в кабинете песочный таймер: двадцать минут на каждого. Сегодня первый заход в души тех, кто всегда покупал внешнюю стабильность и внутреннюю тишину.

Меллер вошёл первым. Сел прямо, как на совещании, где воздух – его личная собственность.

– Мы оплатили не роскошь, а непрерывность, – начал он. – Кислород – это актив, а не эмоция. Я не собираюсь дышать по квоте сочувствия.

– А вина – не пассив, – ответила я. – Она не уменьшается, если её не учитывать в балансе. Даже если баланс – ваш любимый Excel.

Он фыркнул. У людей, привыкших к цифрам, есть общая слабость: внутренний калькулятор ненавидит всё, что не делится на проценты.

– Вы хотите сказать, что я должен испытывать вину за то, что заплатил больше?

– Я хочу сказать, что вина – это тоже ресурс. И он у вас уже на нуле. Просто вы ещё не заметили.

Меллер встал. Ушёл молча. Дверь закрылась с мягким щелчком – как счётчик, зафиксировавший убыток.

Усманов пришёл вторым. Тот, кто до войны скупал целые отделы и ставил в них бригадиров – настоящих и подставных.

– Здесь людям нужен не лидер, а устав, – сказал он. – Я соберу бригадиров по секциям. А вам – молитвенник. Без мистики. Фразы на стену: «Дышим», «Работаем», «Живём».

– И «Считаем», – добавила я. – Себя в том числе. Иначе счёт сойдётся только на кладбище.

Он кивнул. Ушёл, уже мысленно рисуя оргструктуру.

Сечёв заглянул коротко. Инженерная смена меняла инженеров, трубы шептали в нужном темпе.

– Внизу всё держится на позвонковых костях, – бросил он. – Если где-то «прострелит», пришлю вам тех, кто начнёт видеть мир слишком громко. И слишком мокро.