Анна Добросмыслина
Тени над Черной речкой

Глава 1. Назад в детство

Автобус, скрипя разболтанными дверями, выплюнул Алексея Гордеева на размытую дождем обочину, когда луна висела в мутном небе низко и немигающе – круглая и желтая, как глаз спящего хищника. Не волка, пожалуй, а чего-то более древнего и терпеливого. Дизельный вздох, клуб черного дыма, и рыжая машина, похожая на уставшее животное, рванула с места, не дожидаясь, пока пассажир достанет из багажного отделения свою увесистую сумку.

Водитель, мужик с треснувшим клыком и синеватой татуировкой на шее, уходящей под воротник, на мгновение приоткрыл дверь.

–Тебе точно сюда? – спросил он, прикуривая. Искра от зажигалки осветила на мгновение его обветренное, недоверчивое лицо. Едкий дым дешевых сигарет смешался с сырым туманом, поднимающимся от земли.– Это село у Черной Речки нынче почти не жилое. Одни старухи доживают, да забредшие рыбаки… да и… – Он резко замолчал, будто споткнулся о собственные слова. Его взгляд метнулся в сторону темнеющего леса, а пальцы сами собой сложились в фигуру, и он быстро, почти судорожно, перекрестил себя, а потом, странным жестом, заляпанную грязью форточку над своим сиденьем. – Ладно, счастливо оставаться! – бросил он уже через плечо, резко захлопнул дверь, вжал в пол педаль газа. Автобус с пробуксовкой развернулся на скользкой дороге и, подпрыгивая на ухабах, быстро скрылся за поворотом, оставив после себя гулкую, давящую тишину.

Тишина эта была неполной. Где-то капало с листьев, шуршала в придорожных кустах невидимая живность, и чуть слышно бормотала сама Черная Речка, невидимая за полосой деревьев. Дорогу освещали три редких слепых фонаря, свет которых не столько разгонял тьму, сколько подчеркивал ее густоту, ложась на асфальт блеклыми, большими пятнами.

Алексей взвалил сумку на плечо и зашагал по знакомой, утоптанной тысячами ног, а теперь разбитой и пустынной дороге. Через несколько шагов он замер. Позади раздавалось чавканье – влажное, ритмичное, будто кто-то невысокий неотступно ступал по лужам след в след. Он резко обернулся, сердце на мгновение ушло в пятки. На дороге, в мутных лужах, оставались свежие мокрые следы.

«Не мудрено, ведь только что прошел дождь», – попытался успокоить себя Алексей. Но что-то было не так. Он наклонился, всмотрелся. И ледяная игла пронзила его вдоль позвоночника. Следы были маленькие. Совсем детские. Босые. И они обрывались в двух шагах позади него, будто тот, кто их оставил, просто испарился в сыром воздухе.

Он выпрямился, сглотнув комок в горле. «Воображение, – сурово приказал он себе. – Усталость с дороги. Сквозняк». Он отогнал навязчивые мысли, плотнее перехватил ремень сумки и зашагал быстрее, почти бросился вперед, стараясь не вслушиваться в звенящую тишину, в которой теперь явственно слышалось только его собственное неровное дыхание.

Село, в которое он вошел через несколько минут, за двадцать лет его отсутствия ничуть не изменилось. Оно не просто не изменилось – оно застыло, как фотография в старом альбоме, которую вот-вот тронет желтизна. Только краска на ставнях облезла еще больше, крыши покосились еще сильнее, а палисадники утонули в буйных, никем не сдерживаемых зарослях лебеды и лопуха. Воздух пах мокрой древесиной, дымом из одной-единственной трубы и прелой листвой – знакомым, детским запахом, от которого накатила тоска, острая и невыносимая.

Он шел мимо темных окон, мимо покинутых домов с заколоченными глазами-окнами, и сомнения, дремавшие в нем всю дорогу, поднялись с новой силой, сжимая горло. «Зачем? – спрашивал он себя, сверкая подошвами по мокрой траве. – Зачем я вернулся? Что я надеялся здесь найти?» Он бежал от столичного шума, от бесконечных дедлайнов, от предательства, которое оставило в душе горький осадок, – бежал в единственное место, которое когда-то называл домом. А дом встретил его слепой, равнодушной пустотой и чьими-то босыми мокрыми следами на темной дороге. Может, не стоило сюда ехать. Может, некоторые двери лучше навсегда держать закрытыми. Но было уже поздно. Он стоял на пороге. Осталось только сделать шаг.

Глава 2. Знаки

Дом детства встретил его не молчанием, а целым оркестром запахов. Первой в ноздри ударила горькая полынь, разросшаяся у крыльца буйными, серебристыми куртинами. Затем, словно пробиваясь сквозь нее, просочился едкий, сладковато-гнилостный дух сушеной рыбы. И под всем этим – основа, неизменный аккорд: запах старого дерева, сырой земли из-под пола и пыли, которой не мешали никто все эти годы.

Масляная краска на крыльце, когда-то ярко-синяя, выцвела до блекло-серого, облупилась лепестками, обнажив древесину, почерневшую от влаги. Ступеньки, которые он помнил крепкими и ровными, теперь рассохлись, покосились и предательски заскрипели под его весом, будто жалуясь на нежданную нагрузку.

Дверь не была заперта на замок. Её лишь подпирало изнутри чем-то тяжелым – старым чурбаком, как сразу угадал Алексей. Он дернул за холодную, облупленную ручку. Дверь с сопротивлением поддалась, заскрипев нудно и протяжно, точно стон уставшего за долгие годы одинокой службы существа. Этот звук, знакомый до боли, нагонял тоску, тяжелую и липкую, как болотная тина.

Парень оглянулся. Двор был почти неузнаваем. Там, где раньше был ровный травяной покров и аккуратные грядки с помидорами и баклажанами, теперь буйствовал бурьян в человеческий рост и колючий репейник. Бывший огород захватил камыш, темно-зеленый и непролазный, он шелестел своими сухими метелками, словно перешептываясь о приезде незваного гостя. Плодовые деревья – яблони и вишни – стояли голые, скелетообразные, их ветви черными щупальцами упирались в хмурое небо. Сарай и курятник покосились набок, готовые рухнуть от первого же сильного ветра. Дух запустения и медленного, неумолимого развала витал над всем, давя своей безнадежной тишиной.

Алексей глубоко вздохнул, стараясь отогнать накатившую волну бредовых, как ему казалось, мыслей, и переступил порог.

– Отец! Я приехал… – голос прозвучал неестественно громко в гробовой тишине прихожей, сорвался на фальцет и затих, поглощенный ватой тишины. Ответа не последовало. Только где-то за стеной с тиканьем упала на пол капля воды. Он понял это сразу, с первой же секунды – дом был пуст. И пуст он был не день и не два. Воздух был спертый, застоявшийся, пахнул одиночеством. Если отец ушел на рыбалку, то это была слишком долгая рыбалка. Месяц, не меньше.

Он двинулся дальше, вглубь дома. Полы скрипели под ногами, рассказывая свою многовековую историю каждым стоном половицы. В кухне его ждала первая странность. Над газовой плитой, с крючка, вбитого в потолочную балку, висела связка сушеной воблы – три крупные рыбины, перевязанные крест-накрест старой, выцветшей до розового красной ниткой. Старинный деревенский оберег от дурного глаза. Алексей помнил, что мать всегда такие вешала. Но чтобы отец? Он был человеком сугубо практичным, не суеверным.

Взгляд скользнул по столу. На нем стояла глубокая эмалированная миска, а в ней – холодная, застывшая жиром уха. Рыбные головы, мутные глаза которых смотрели в потолок, куски картофеля. Она выглядела… свежей. Слишком свежей для дома, покинутого неделями. Как будто сварена была накануне, максимум – сегодня утром.

Сердце заколотилось чаще. Он подошел ближе. И тогда увидел. На дне тарелки, под слоем жира, белел уголок бумажки. Рука сама потянулась к ней. Это была записка, промокшая от бульона, но слова, выведенные синими чернилами, читались четко:

"Лёша, не пей воду. Она уже знает твой вкус."

Ледяная волна прокатилась по его коже. Он узнал этот почерк. Твердый, с сильным нажимом, с характерными закорючками – мамин. Боже правый, как такое возможно? Ведь она умерла полгода назад.

С запиской в дрожащих пальцах он отступил от стола, прислонился к косяку двери. В ушах зазвенело. Разум пытался найти логичное объяснение: может, отец подделал почерк? Но зачем? Это было бессмысленно и жутко.

Он почти побежал из кухни, рухнул в спальню отца, ища хоть какой-то признак его недавнего присутствия, хоть каплю нормальности. Постель была заправлена, на тумбочке лежала пачка дешевых сигарет «Беломор» и очки в роговой оправе. И тут его взгляд упал на большое старое зеркало в резной раме, висевшее на стене напротив кровати. Стекло было мутным, в пятнах. Но прямо по центру – четкий круг из мельчайших капелек влаги. Как будто кто-то совсем недавно подошел очень близко и выдохнул на холодное стекло, оставив призрачный, мистический отпечаток.

Алексей замер, не в силах оторвать глаз от этого знака. И в этой звенящей тишине из-под пола, из темного, холодного подпола, донесся звук. Негромкий, методичный, отвратительно знакомый. Скребущий, металлический скрежет. Тот самый звук, который он слышал тысячу раз в детстве – звук ножа, чистящего чешую с рыбы. Раз… пауза… раз… пауза…

«Бред, – отчаянно подумал он. – Это крыса. Или ветер». Но звук был слишком четким, слишком осмысленным.

Он затаил дыхание, вжавшись в стену, и тогда скрежет прекратился. Воцарилась тишина, еще более зловещая. И из-под половиц, сквозь щели, прорвался голос. Тихий, сиплый, липкий и мокрый, будто проходящий сквозь толщу воды:

– Гордее-еев… – он растягивал слова, медленно, нехотя, как рыбачий невод таща их со дна. – Ты опоздал на три дня… на три дня… на три…

Слова повторились эхом, затихая, растворяясь в гулкой пустоте подпола.

Стало жутко до тошноты. Воздух в спальне внезапно изменился. Теперь он густо пах речкой. Но не свежей, летней, а той, из далекого детства – той особой, удушающей смесью цветущей тины, протухшей на солнце рыбы и чего-то древнего, илистого, что тысячелетиями лежало на дне.

Алексей отшатнулся к двери, судорожно хватая ртом этот тяжелый, мертвый воздух. Его рука на ощупь нашла выключатель. Он щелкнул им.

Ничего. Он щелкнул снова, снова, отчаянно, безнадежно.

Свет погас. Во всем доме. И за окном, в кромешной тьме, завыл ветер, будто отвечая тому голосу из-под пола. Он остался один в абсолютной черноте, в доме, полном необъяснимых знаков, с запиской от мертвой матери в руке и с леденящим душу ощущением, что он здесь не один, и его ждали. С опозданием в три дня.

Глава 3. Два Берега Жизни

Детство Алексея прошло в селе Ревин Хутор, прилепившемся к берегу Черной речки, словно ласточкино гнездо к глиняному обрыву. Это был мир простых радостей и незамысловатых забот, мир, пропитанный запахом сена, парного молока и дыма из печных труб.

Дом их был старым, деревянным, с покосившимся забором и большим садом, где по весне гудели пчелы, собирая сладкий нектар. Лето Алексей проводил на речке, пропадая там с утра до вечера. Он учился у отца премудростям рыбалки, плавал, строил плоты из бревен и мечтал о дальних странствиях. Зимой катался на санках с крутого берега, играл в снежки с соседскими ребятишками и слушал сказки, которые рассказывала ему бабушка долгими зимними вечерами.

Отец, Семен Гордеев был мужиком немногословным, он учил сына косить траву, колоть дрова и, конечно, любить реку. Мать, добрая и заботливая, пекла вкуснейшие пироги, а долгими вечерами пела грустные песни о любви и разлуке.

Алеша любил свой дом, свою семью, свое село. Он чувствовал себя частью этого мира, частью этой земли. Но однажды все изменилось.

В тот злополучный день они с отцом отправились на рыбалку, на их любимое место на Черной речке. День выдался ясным и теплым, и Семен предвкушал хороший улов. Они расположились на берегу, закинули удочки и стали ждать.

Клев был отличный. Сначала клевало у отца, а потом повезло и Алеше. Он почувствовал сильный рывок и, затаив дыхание, начал вытягивать леску. Рыба была крупная, и мальчик, увлекшись борьбой, совсем забыл об осторожности. Он подался вперед, пытаясь лучше рассмотреть свою добычу, и внезапно потерял равновесие. Берег был скользким от влажной травы, и Леша, не удержавшись, упал в воду.

Он не умел хорошо плавать, и течение быстро понесло его вглубь. Он барахтался в воде, кричал о помощи, но река, казалось, заглушала его крики. Мальчик чувствовал, как силы покидают его, как вода заполняет его легкие.

В последний момент, когда он уже почти потерял сознание, он увидел отца, бросившегося к нему на помощь. Отец схватил его за руку и вытащил на берег, но Леша уже наглотался воды и был без сознания.

Отец долго тряс его, пытаясь привести в чувство, и, наконец, Алеша открыл глаза. Он кашлял и задыхался, но был жив.

Мать, узнав о случившемся, пришла в ужас. Она обвинила отца в том, что он не уследил за сыном, и заявила, что больше не может жить в страхе за его жизнь. Она кричала, что им нужно уехать из села, подальше от этой страшной реки, подальше от опасности.

В конце концов она уговорила отца отпустить её с Алешей в Москву, к её сестре. Она убедила, что ради будущего сына, он должен позволить ей увезти его в город, где у Алеши будут возможности получить хорошее образование и выбиться в люди. Отец долго сопротивлялся, не хотел покидать родные места, и не хотел разлучаться с сыном. Но он видел страх в глазах жены и понял, что для ее душевного спокойствия нужно отпустить их.

Так Алексей оказался в Москве, огромном, шумном, чужом городе. Они поселились в маленькой комнате в коммунальной квартире, вдали от центра. Вокруг были незнакомые люди, незнакомые улицы, незнакомые запахи. Матери приходилось работать на двух работах, чтобы прокормить их.

Алексей пошел в школу. Учиться было трудно, он отставал от других учеников. Ему не хватало воздуха, простора, свободы. Он тосковал по простой сельской жизни, по речке, по отцу. Он часто писал ему письма, рассказывая о своей жизни в Москве. Но в ответ получал лишь короткие, скупые строки, полные тоски и одиночества.

Потом он часто вспоминал тот случай на Черной речке. Он чувствовал вину перед отцом, которого оставил одного, в этом глухом селе. Он понимал, что его спасение разделило его семью, оставило глубокую рану в сердце отца. И то, что он так жадно тянулся к реке и именно она едва не погубила его, казалось злой иронией судьбы.

В Москве он стал совсем другим. Более замкнутым, более осторожным, более серьезным. Он перестал мечтать о приключениях, перестал верить в сказки. Он стал реалистом, прагматиком, человеком, знающим цену жизни.

Москва дала ему образование, возможности, перспективы. Но она отняла у него детство, отняла его связь с природой, отняла его отца. Он стал москвичом, но в душе навсегда остался сельским мальчишкой, тоскующим по Черной речке и родному дому. И эта тоска преследовала его.

Глава 4. Сны о Реке

Ночь в душной московской коммуналке была для Алексея не временем отдыха, а ежевечерним испытанием. Днем оглушительный гул мегаполиса – грохот метро, гул машин, навязчивая музыка из соседских окон – заглушал тоску, глухую и ноющую, как больной зуб. Он мог отвлечься учебой, суетой, искусственным светом неоновых вывеск. Но ночью, когда город затихал, притворяясь спящим, наступал ее час. Тишина становилась звенящей, и в ней просыпалась память. Не светлая, а та, что пряталась на самом дне, пропитанная запахом влажной земли, ивовой коры и тины.

И тогда приходили сны. Вернее, один и тот же сон, который с каждым разом становился все подробнее, все реальнее, все безжалостнее.

Сначала река являлась ему такой, какой он помнил ее в самые счастливые дни детства: ласковой, игривой, искрящейся под июльским солнцем. Во сне он снова был маленьким Лёшкой, с босыми ногами, потемневшими от загара. Он бежал по нагретому песку, чувствуя, как каждый шаг отпечатывается на мягкой поверхности, и с разбегу плюхался в прохладную, чистую воду. Она обнимала его, шептала что-то доброе на ухо пузырьками воздуха. Он нырял, открывал глаза и видел сквозь янтарную толщу солнечные лучи, играющие на стайках юрких пескарей. На берегу сидел отец, с удочкой в руках, его спокойная, надежная фигура была такой же неотъемлемой частью пейзажа, как старая ива, склонившаяся над водой. Он смеялся, и его смех был самым естественным звуком на свете. Это был сон-воспоминание, сон-убежище.

Но идиллия длилась недолго. Солнце всегда садилось слишком быстро в этом сне. Небо на западе заливалось багровым, тревожным закатом, и вода мгновенно темнела, становясь из прозрачной сначала серой, затем густо-синей, и, наконец, черной, как деготь. Ее поверхность переставала быть гладкой – она начинала бурлить и клокотать, как вода в котле, выпуская пузыри болотного газа с запахом тления. Ласковая речка превращалась в зловещий, живой организм.

И тогда начинался главный кошмар. Он снова тонул. Не просто падал в воду, а его затягивало воронкой, с непреодолимой силой. Он чувствовал леденящий, парализующий холод, который обжигал кожу хуже огня. Вода, тяжелая и густая, как сироп, с силой врывалась в рот, в нос, заполняла легкие. Он видел, как с берега, с лицом, искаженным ужасом, бросается в воду отец. Он плыл, его сильные руки рассекали темную воду, он был уже совсем близко, их пальцы почти соприкасались… И в этот миг что-то огромное и невидимое утягивало отца вглубь, под коряги, в темноту. Исчезал последний лучик надежды. Алексей оставался один в ледяной пустоте, а его самого тянули вниз чьи-то цепкие, скользкие руки, обвивавшие его ноги, как водоросли.

Во сне река обретала голос. Это не был шепот – это был гул, идущий из самой ее толщи, низкий, вибрационный, от которого дрожали кости.

«Предатель… Беглец… Ты оставил его… Ты оставил меня…»– нашептывали, вернее, нагнетали в его сознание воды. Она обвиняла его в смерти отца, в том, что он сбежал, забыл, предал память, предал саму землю.

Иногда сквозь толщу мутной воды проступал лик. Женщина. Она выходила из глубины, мертвенно-бледная, с кожей, отливающей перламутром мертвой рыбы. Волосы, темные как водоросли, облепляли ее лицо и плечи, струясь по телу. Она была одновременно прекрасной и чудовищной. Ее глаза, огромные и бездонные, горели холодным, фосфоресцирующим светом. Она не говорила, а лишь смотрела, и в этом взгляде была вековая тоска и бесконечная жадность. Она медленно протягивала к нему руку с длинными, синими ногтями, и во сне Алексей чувствовал непреодолимое желание сделать шаг навстречу, обрести наконец покой в ее ледяных объятиях. Это желание пугало его больше самого утопления.

Ему снились и другие обитатели. Тени, плывущие в глубине. Лица утопленников, раздутые и бесформенные, с выцветшими, выеденными водой глазами. Они медленно кружили в подводном танце, их рты были открыты в беззвучном крике, а руки в немом отчаянии тянулись к нему, к живому, умоляя о помощи, которую он не мог оказать. Он был всего лишь мальчишкой, беспомощным перед лицом древней, равнодушной стихии.

Самое страшное начиналось, когда он просыпался. В первые секунды он задыхался, судорожно хватая ртом воздух московской комнаты, не веря, что он не в воде. По щекам текли слезы, смешанные с холодным потом. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. И тогда, в полной тишине ночи, ему чудилось, что он слышит его – едва уловимый, но отчетливый шелест. Не ветра за окном, а именно шепот. Водяной, мокрый, доносящийся будто из самой раковины в ванной или из водопроводных труб.

«Вернись… Вернись к мне… Домой…»

Она звала его. Неумолимо, настойчиво, как течение. Она обещала искупление, прощение, вечный покой. Но Алексей знал – это ловушка. Река не прощала. Она лишь заманивала, чтобы забрать навсегда.

Утро не приносило облегчения. Он просыпался разбитым, опустошенным, как после тяжелой физической работы. Его глаза были обведены темными кругами, руки дрожали. Он стал бояться ночи, бояться темноты, боялся самого засыпания. Кофе и холодный душ не могли смыть с него ощущение липкой, потусторонней скверны.

Он пытался говорить с матерью, но она не хотела слушать ничего о селе.

Она не понимала,что река преследовала его не только во сне. Она была в стуке капель из неисправного крана, в узорах на мокром асфальте после дождя, в случайно услышанной по радио песне о Волге. Она была везде. Она никогда не отпускала его.

Алексей чувствовал, как ее влияние растет. Простые сны-воспоминания сменились ужасом, а теперь ужас стал трансформироваться в нечто иное – в зов, настоятельный и непреодолимый. Он ловил себя на том, что машинально рисует на бумаге извилистую линию русла, что ищет в интернете случайные фотографии рек, что его рука сама тянется к телефону, чтобы посмотреть билеты до того самого захолустья.

И тогда он понял, что бежать бесполезно. Чтобы спастись, нужно было встретиться со своим страхом лицом к лицу. Он сменил тактику. Вместо того чтобы пытаться забыть, он начал изучать. Он погрузился в книги по местному фольклору, в архивы краеведческих форумов, в мифы о водяных, русалках-утопленницах, о древних божествах водоемов. Он искал упоминания о Черной речке, о Ревином Хуторе, о странных происшествиях.

И чем больше он узнавал, тем больше понимал: его кошмары – не просто плод больной психики, травмированной детской трагедией. Они были отражением какой-то старой, темной и совершенно реальной тайны, скрытой в омутах той самой реки. И его сны были ключом. Приглашением. Или приговором.

Глава 5. Под Сенью Креста

Тревожные сны Алексея не давали покоя не только ему, но и его матери, Анне. Она видела, как сын мучается, как бледнеет с каждым днем, как страх поселяется в его глазах. Она понимала, что простой отдых и отвлечение не помогут, что нужно искать другой путь, чтобы избавить Алексея от кошмаров, связанных с рекой.

Анна, воспитанная в строгих религиозных традициях, верила, что спасение можно найти только в вере. Она решила водить Алексея в храм, надеясь, что молитвы и церковные обряды изгонят из его души темные силы.

С тех пор каждое воскресенье они ходили в церковь, расположенную недалеко от их коммунальной квартиры. Алексей неохотно соглашался, ему не нравилась эта атмосфера религиозного фанатизма, этот запах ладана и воска, эти скучные проповеди священника. Но он видел, как важно это для матери, и не хотел ее расстраивать.

Анна молилась истово, ставила свечи перед иконами, просила Богородицу о защите для своего сына. Она верила, что с Божьей помощью они смогут преодолеть все трудности и избежать беды.

Сначала Алексею казалось, что посещение храма не приносит никакой пользы. Кошмары продолжали мучить его по ночам, и он все так же боялся заснуть. Но постепенно он начал замечать, что после посещения церкви ему становится немного легче. В душе появлялось какое-то странное спокойствие, а сны становились менее жуткими и зловещими.

Он начал прислушиваться к словам священника, вникать в смысл молитв, изучать Священное Писание. Он искал ответы на свои вопросы, пытался понять, почему река преследует его, почему его жизнь так тесно связана с этим таинственным и опасным местом. Он стал читать жития святых, и его особенно заинтересовала история святого Христофора, который, по преданию, переносил людей через бурную реку. Он увидел в этом святом своего покровителя, своего защитника от сил стихии.

Он начал молиться этому святому, прося его о помощи и защите. И однажды во сне ему явился этот святой. Он протянул Алексею руку и сказал: "Не бойся, сын мой. Я всегда буду рядом с тобой. Я помогу тебе преодолеть все трудности и победить зло".

Проснувшись утром, Алексей почувствовал прилив сил и уверенности. Он понял, что вера – это его оружие, его защита от тьмы. Он больше не боялся реки, он знал, что с помощью Божьей он сможет противостоять ее силе.

Посещение храма стало для него не просто религиозным обрядом, а способом обрести внутреннюю гармонию, укрепить свой дух, подготовиться к предстоящей борьбе. Он благодарил мать за то, что она привела его к вере, за то, что она показала ему путь к спасению.

Он понимал, что ему все равно придется вернуться в Ревин Хутор, чтобы разгадать тайну Черной речки. И теперь вера придавала ему сил и уверенности в себе.

Глава 6. Оборванная Нить

Солнечный осенний день ворвался в их маленькую комнату, казалось, насмехаясь над горем, нависшим над ней. Анна лежала в постели, бледная и слабая, как увядший цветок. Болезнь подкралась незаметно, словно тень, и быстро поглотила ее силы.

Алексей сидел рядом с ней, держа ее руку в своей. Он чувствовал, как жизнь уходит из нее, как нить, связывающая их, обрывается.

– Мама, – прошептал он, с трудом сдерживая слезы. – Как ты себя чувствуешь?

Анна слабо улыбнулась.

– Все хорошо, сынок, – проговорила она тихим голосом. – Не волнуйся.

– Не говори так, мама. Я вижу, что тебе плохо.

– Я просто устала, Алеша. Устала немного.

Она закашлялась, и Алексей поднес к ее губам стакан воды. Она сделала несколько глотков и немного успокоилась.

– Ты должен быть сильным, сынок, – сказала она, глядя ему в глаза. – Ты должен помнить, что я всегда буду рядом с тобой, в твоем сердце.

– Мама, не говори так, пожалуйста. Ты выздоровеешь. Все будет хорошо.

– Нет, Алеша. Я знаю, что скоро уйду. Но ты не должен отчаиваться. Ты должен жить дальше, найти свое счастье.

– Но как я буду жить без тебя, мама? Ты – все, что у меня есть.

– У тебя есть вера, сынок. С тобою Бог. Он не оставит тебя.

Она помолчала, собираясь с силами. – Ты должен вернуться в Ревин Хутор, Алеша, – сказала она, наконец. – Ты должен разгадать тайну Черной речки. Это твое предназначение.

– Но я боюсь, мама. Я боюсь реки.

– Не бойся, сынок. Ты сильный. Ты справишься. И я буду рядом с тобой, чтобы помочь.

Она снова закашлялась, и на ее губах появилась кровь. Алексей в ужасе закричал:

– Мама!

Анна закрыла глаза и перестала дышать.

Алексей обнял ее, прижал к себе, рыдая, не в силах поверить в случившееся. Он потерял самого дорогого человека в своей жизни, свою мать, своего ангела-хранителя.

* * *

Похороны были скромными, но на них пришло много людей – соседи по коммуналке, коллеги Анны из школы и швейной мастерской, прихожане из церкви. Все они знали Анну как добрую, отзывчивую и трудолюбивую женщину.

Но самым важным гостем был его отец, Семен. Алексей не видел его много лет, с тех пор как уехал в Москву. Он постарел и осунулся, его лицо было изборождено морщинами, а глаза полны грусти и тоски.

Они встретились молча, обнялись крепко и долго, словно наверстывая годы разлуки.

– Прости меня, отец, – прошептал Алексей, чувствуя вину за то, что оставил его одного в том селе.

– Что ты, сынок, – ответил Семен, похлопывая его по спине. – Все хорошо. Главное, что ты жив и здоров.

После похорон Семен остался с Алексеем на несколько дней. Они много разговаривали, вспоминали прошлое, делились своими горестями и радостями.

– Мать всегда о тебе помнила, – сказал Алексей однажды, сидя с отцом на кухне. – Она очень тебя любила.

– Я знаю, Леш, – ответил Семен. – И я очень любил ее.

– Она хотела, чтобы ты вернулся в село, – продолжил Семен. – Она верила, что это твое место. Но очень боялась за тебя, поэтому и увезла с собой в Москву.

– Я знаю, отец. Она говорила мне об этом перед смертью.

– Так что же ты ждешь, сынок? Поезжай. Разгадай тайну Черной речки. Она не даст тебе покоя, пока ты этого не сделаешь.

– Я боюсь, отец. Я боюсь реки.

Семен посмотрел на него с пониманием.

– Я знаю, сынок. Но ты должен пересилить свой страх. Ты должен сделать это ради себя, ради матери, ради всех нас.

– А ты поможешь мне?

Семен покачал головой.

– Постараюсь, конечно, но на меня не надейся. Я слишком стар, чтобы менять свою жизнь. Но я всегда буду рядом с тобой, приезжай в наш дом, я всегда там.

Он помолчал и добавил:

– Да и река… она не любит, когда много народу лезет в ее тайны. Тебе лучше одному.

Алексей посмотрел на отца и понял, что он прав. Ему нужно вернуться в Ревин Хутор, чтобы лицом к лицу столкнуться со своим страхом и разгадать тайну Черной речки.

– Хорошо, отец, – сказал он. – Я поеду, но я смогу приехать только через 3-4 месяца, нужно уладить дела с наследством, уволиться с работы.

Семен улыбнулся и обнял сына:

– Хорошо, я буду ждать тебя. Я знаю, что ты справишься, сынок. Ты сильный. Ты – Гордеев. Только не женись, нам нельзя жениться…

– Я пока и не собираюсь – задумчиво ответил Алексей.

Да, ему было уже двадцать семь, девушки у него были постоянно, ведь жених он был завидный – высокий, статный, как все Гордеевы, без вредных привычек, перспективный. Но серьезные отношения, наверное, поэтому и не складывались, ведь девушки пытались сразу взять его в оборот. А это раздражало парня, тем более, что ни одна из них не была такой нежной и заботливой, как мама. По крайней мере, ему так казалось.

Алексей, проводив отца на вокзал, вернулся в пустую квартиру. Тоска по матери нахлынула с новой силой. Но теперь он знал, что ему нужно делать. Он должен выполнить ее последнюю волю.

После похорон матери Алексей погрузился в работу, стараясь заглушить тоску и печаль. Он уволился с прежней должности и устроился на стройку, чтобы заработать побольше денег на поездку на родину. Каждый свободный час он изучал историю своего края, местные легенды и поверья, все, что, по его мнению, могло помочь ему в предстоящем деле.

Прошло несколько месяцев. Наконец, Алексей почувствовал, что готов. Он собрал вещи, купил билет на поезд и попрощался с Москвой, городом, который так и не стал ему родным.

Глава 7. Странные люди

Очнулся Алексей уже утром на старом диване. Обстановка в доме уже не выглядела такой хмурой. Сквозь окно пробирался дружелюбный лучик света. «Ну да, много пыли везде и грязи. Прибраться немного, помыть полы и окна – и все будет в порядке». – он невольно вспомнил то, что случилось вчера… Ринулся на кухню – никакой ухи и записки не было.

– Это просто сон, Леха. – сказал он себе ободряюще и решил прогуляться по селу. «Может, встречу знакомых, узнаю кого-нибудь. И всё наладится…»

У соседней калитки на лавочке сидел старик в выцветшей телогрейке. Он чинил сеть, ловко орудуя костяным челноком.

– Доброе утро, – поздоровался Алексей. – Не подскажете, как пройти к Черной Речке?

Старик не поднял головы:

– По добру не ходят туда. По худу – сам найдешь дорогу.

А ты кто такой?

– Гордеев я, Алексей.

Только тогда старик взглянул на него. Глаза были мутные, как ильменная вода.

– А-а, – протянул он. – Родная кровь вернулась. Ну что ж… – Он плюнул через левое плечо и указал тропу. – Иди, да смотри под ноги. Земля нынче ненадежная. Вчера пацаненка проглотила – только шапку оставила.

– Странный старик, – подумал Алексей и шагнул по знакомым улочкам, вспоминая, как бегал здесь босиком в детстве.

Свернув, как ему казалось, к реке, он столкнулся с девушкой.

Волосы длинные, рыжие, глаза, как омут, большие, бездонные, но разного цвета. Правый – синезеленый, а левый иссиня черный.

«Красивая, статная, лет 25, а может больше или меньше», – он понял, что гадать о ее возрасте можно до бесконечности.

«Бывают же такие люди, что возраст не определить,..» – подумалось ему. Одета странновато, мешковатые вещи серо-зеленых тонов, то ли платье, то ли обрывки ткани, похожей на тину. Но из-под них выглядывала белоснежный ворот холщевой рубахи. «Значит, одежда не грязная, просто, видать, ей ходить так по приколу».

Но даже эта несоответствующая молодой девушке одежда, не могла скрыть красивые изгибы молодого женского тела. В руках – корзина, в которой виднелась куча каких-то мокрых кореньев. Алексей смотрел на девушку, раскрыв рот от изумления: «Откуда такая красотка почти в заброшенном селе?».

Его мысли прервал неожиданно низковатый, бархатный голос незнакомки:

– Ты новый Гордеев? – спросила она, не удивляясь. – Я Ксения. Соседка.

– Алексей.

Она кивнула, достав из корзины странный цветок – не то лотос, не то кувшинку.

– Возьми. Положи под подушку. Узнаешь, зачем. – И вдруг она схватила его руку. – Ты уже видел Ее?

– Кого?

– В воде. В зеркале. В… – она резко оборвала себя, плюнула трижды через правое плечо. – Ладно. Завтра. После петухов.

Когда она ушла, Алексей разжал ладонь. Цветок истек синим соком, оставив на коже отметину – как будто его укусила маленькая змея.

Ему сразу расхотелось идти на реку. Парень увидел старый, единственно работающий магазин и решил заглянуть туда. Здесь собрались местные, у прилавка две старухи и дед что-то бурно обсуждали. Когда Алексей вошел, разговоры смолкли. Только старая радиола шипела: "..ожидается штормовой ветер с востока.."

Бабка с лицом, как печеное яблоко, протянула Алексею банку тушенки:

– Бери, парень. Последняя. После тебя ведь никому не надо будет.

Дед засмеялся:

– Правильно Семеновна говорит. Мертвые тушенку не едят.

Он взял банку – на жестяной крышке был выцарапан странный знак в форме рыбы, хотя на этикетке читалась надпись, что эта тушенка из говядины.

– Кто это сделал? – спросил парень.

Все переглянулись. Продавщица, вытирая руки о фартук, ответила:

– Это само проявляется. На всех продуктах, что к Гордеевым идут.

«Странные все какие-то». Он быстро вышел из магазина под общий гогот и хотел идти к отцовскому дому, но тут снова появилась она, недавняя знакомая.

Глава 8. Первый обряд

Тишину у реки разорвал резкий, неестественный звук – металлический лязг, заставивший Алексея вздрогнуть. Он обернулся и увидел, что Ксения с силой ударила старым, покрытым ржавыми пятнами ведром о корявый ствол ивы. Звук был пугающе громким в звенящей предгрозовой тишине и отдался эхом в его напряженных нервах.

– Пойдем за мной, – ее голос прозвучал не как просьба, а как приказ, короткий и не терпящий возражений. Она не ждала ответа, резко развернулась и скрылась за густой пеленой плакучих ветвей.

Алексей, все еще находясь под впечатлением от ее слов, машинально последовал за ней, чувствуя, как плети ивы цепляются за его одежду, словно пытаясь удержать.

Ксения стояла рядом с ведром, которое теперь стояло на земле. Оно было наполнено не водой, а какими-то странными, темными предметами.

– Это «водяное приношение», – объяснила она, и ее слова прозвучали как заклинание из другого мира. – Чтобы дух реки тебя пока не трогал. Пока мы не сделаем то, что нужно.

Она наклонилась и с торжественной, почти ритуальной медлительностью начала выкладывать содержимое на примятую траву. Первым появились три черных пера, длинных и глянцевых, отливающих синевой. Вороньих. Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Затем ее пальцы извлекли хрупкий, идеально сохранившийся засушенный цветок. Он был местным – лотос. И последним предметом стал небольшой прямоугольник плотной бумаги. Фотография. Ксения бросила ее на траву рядом с перьями и цветком. Бумага была мокрая, уголки ее закручивались, изображение расплывалось, но его было достаточно, чтобы узнать.

На снимке был он. Алексей. Лет семи, не больше. Он стоял на этом самом берегу, с удочкой в руках, с широкой, беззаботной улыбкой. За его спиной виднелась гладь Черной речки. Фотографию сделал отец.

Ужас, стремительный и леденящий, сдавил ему горло. Он отшатнулся, упираясь спиной в шершавый ствол ивы.

– Что ты делаешь?! – его голос сорвался на крик, который грубо врезался в мистическую тишину места. – Откуда у тебя эта фотография?! Это же… это отец… Отдай!

Он сделал порывистое движение, чтобы схватить снимок, но рука Ксении молниеносно легла на его запястье. Ее пальцы были удивительно сильными и холодными, как утопленницы.

– Тише… – прошипела она, и в ее глазах вспыхнуло что-то дикое, предостерегающее. Она прижала палец к его губам, и он почувствовал запах речной воды и тины. – Ничего не спрашивай пока. Ничего. Сейчас только слушай и повторяй. Потом. Все будет потом.

Он пытался вырваться, но ее хватка была подобна стальным тискам. Ее взгляд, полный незнакомой ему суровой мудрости, пригвоздил его к месту.

– Говори за мной, – приказала она, и ее голос низко зазвучал, подражая рокоту воды на порогах. – «Как вода уйдет из этих мест не скоро, так и жизнь моя не уйдет раньше времени».

Алексей молчал, сжав зубы. Его разум бунтовал против этой языческой чепухи, против этого безумия, в которое он против воли оказался втянут.

– Повторяй! – ее требование прозвучало как щелкнувший кнут.

И он повторил. Слова вышли глухими, прерывистыми, чужими. Они повисли в сыром воздухе под ивой, и ему показалось, что вода у берега на мгновение затихла, прислушиваясь.

Ксения кивнула, удовлетворенно. Затем ее свободная рука нырнула в складки длинной юбки и появилась оттуда с ножом. Старым, с костяной ручкой, на которой был вырезан узор – волнистые линии. Она не глядя, быстрым, точным движением перекрестила им ствол ивы, оставив на коре две неглубокие засечки.

И прежде чем он успел что-либо понять, она отпустила его запястье и схватила за руку снова, уже выше локтя, и потащила за собой, к черной воде, наступающей на берег.

– Стой! Куда?! – попытался он сопротивляться, но она была невероятно сильна для своего хрупкого телосложения.

– Нужно завершить! Бросить приношение! Чтобы приняла! – ее голос срывался, в нем слышалась нечеловеческая решимость.

И в этот момент что-то в Алексее надломилось. Весь этот кошмар – следы, записка матери, мертвая уха, голос из-под пола, а теперь вот это – колдовство с его детской фотографией под кривой ивой… Чаша переполнилась.

– Да вы тут все сумасшедшие какие-то! – закричал он, с силой вырывая руку. Его крик был полон не столько злости, сколько животного страха и отчаяния. – Отстань от меня! Оставь меня в покое!

Он не помнил, как развернулся и бросился бежать. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, хлеща себя по лицу ветками, не оглядываясь. Сзади доносился лишь шелест листьев и навязчивый, преследующий шепот реки, который теперь, казалось, звучал и у него в голове. Он бежал к дому, к единственному знакомому месту в этом мире, который внезапно сошел с ума, оставив позади иву, темную воду и девушку с глазами, полными древней, непонятной ему тайны.

Глава 9. Трудотерапия

«Да, местные жители тут спятили все, наверное. И она вместе с ними», – эта мысль, навязчивая и едкая, жужжала в висках Алексея, не давая покоя. Он почти бежал по знакомой тропинке, ведущей от избы Ксении, и ему казалось, что даже серые, покосившиеся заборы и пустые оконца соседних домов смотрят ему вслед с немым укором и пониманием. Пониманием чего? Того, что он здесь чужой? Что он ничего не знает об этом месте, о этих людях, об этой странной девушке, в которую уже, кажется, успел влюбиться?

Ему нужно было убежать. Не из деревни, а от самого себя. Ее сосредоточенное лицо, ее тихие, непонятные слова… Это было невыносимо.

«Пойду пока в доме приберусь. Надо занять руки, а то сойду с ума», – решил он, уже подходя к своему временному пристанищу, когда-то это был и его дом.

Но сейчас он кзался чужим. Дом встретил его привычной прохладой и тишиной, пахнущей старой древесиной и пылью. Без лишних раздумий Алексей закатал рукава рубашки и принялся за работу. Он действовал машинально, почти с яростью: сгреб в кучу разбросанные вещи, вымел из углов паутину и месячные наслоения пыли, вытряхнул и застелил постель свежим бельем. Каждое движение было резким, отточенным. Он мыл пол, вжимая щетку в швы между половицами, словно пытаясь выскрести из них не грязь, а собственные тревожные мысли.

Он не просто убирался. Он пытался физическим трудом выжечь из себя ту странную, мистическую картину, что привиделась ему в этом селе. Стук ведра, скрип половиц под ногами, ровное шуршание тряпки – эти простые, земные звуки должны были заглушить шепот заговоров и шипение тлеющих трав. Он старался не вспоминать сегодняшнее утро, но образ ее серьезного лица, озаренного отблесками утренних солнечных лучей, всплывал перед глазами снова и снова.

Так, за монотонной, почти гипнотической работой, незаметно наступил полдень. Живот напомнил о себе нудным сосанием под ложечкой. Алексей прекратил уборку, разжег плиту и поставил на нее банку тушенки, принесенную из сельского магазина. Жирный мясной запах, знакомый и простой, наконец-то перебил в его сознании призрачный аромат полыни и воска. Он наскоро поел прямо из банки, заедая тушенку ломтями черствого хлеба, запивая все это крепким, остывшим чаем. Еда была грубой и не очень вкусной, но именно такой, какая нужна была сейчас – она возвращала его в реальность, была якорем, не позволяющим сознанию уплывать в темные воды суеверий.

Поев, он перешел во двор. Здесь был настоящий простор для его отчаянной трудотерапии. Старый сарайчик, похожий на склад ненужного хлама, привлек его внимание. Дверь скрипела на ржавых петлях. Внутри пахло плесенью, ржавчиной и прошлым. Алексей принялся разбирать завалы. Он вытащил старые, поломанные грабли, ржавую пилу с обломанными зубьями, несколько свернутых в рулон и проеденных молью половиков. И посреди этого хлама он нашел настоящие сокровища: тяжелую, но добротную кувалду с отполированной временем рукоятью, острую мотыгу и почти целую косу-литовку. Инструменты были старыми, но сделанными на совесть, и в его руках они обрели вторую жизнь.

Вооружившись ими, он с новыми силами обрушился на двор. Трава здесь давно уже вышла из-под контроля и поднялась местами по пояс, пожелтевшая и колючая. Алексей работал с упорством бульдозера. Взмах косы – и густой пучок травы ложился пластом. Удар мотыгой – и корни поддавались с глухим хрустом. Он не отдыхал, не смотрел по сторонам. Он просто рубил, косил, сгребал в кучи. Мышцы на спине и плечах горели огнем, ладони покрывались мозолями, а на лбу выступала соленая испарина, которую он смахивал рукавом. Но он был благодарен этой боли и усталости – они были реальными, осязаемыми, они полностью занимали его сознание, не оставляя места для тяжелых раздумий.

Вечер спустился на село мягкими сиреневыми сумерками. Алексей работал до тех пор, пока уже не мог различать в сгущающейся темноте отдельные стебли травы. Территория перед домом была расчищена, на ней аккуратными штабелями лежали результаты его титанического труда. Он остановился, оперся на рукоять косы и перевел дух. Грудь ходила ходуном, от усталости ноги и руки гудели и ныли, каждая мышца отзывалась приятной, тяжелой болью.

Он зашел в дом уже в полной темноте. Не включая света, на ощупь дошел до кровати и рухнул на нее лицом в подушку. Тело его было похоже на один сплошной натянутый нерв, но сознание было пусто и чисто. Не осталось сил ни на тревогу, ни на обиду, ни на мистические страхи. Только глубокая, животная усталость, пахнущая пылью, потом и скошенной травой.

Сон накатил на него мгновенно, как черная, теплая волна.

Ему снилось, что он стоит по колено в ледяной, черной воде. Это была не речка, а что-то безбрежное и темное, как смола. Из воды торчали старые, скрюченные коряги, и на каждой из них сидела Ксения. Десятки, сотни Ксень. Одни смотрели на него с укором, другие – с печалью, третьи что-то шептали, протягивая к нему руки, но шепот их тонул в плеске воды. Он пытался к ней подойти, но ноги увязали в липком илистом дне, не слушались. А с неба сыпались капли дождя. Мелкие, звенящие, они больно били его по лицу и плечам, оставляя синяки. Он кричал ей, пытался спросить, зачем, но из горла не выходило ни звука, только пузыри воздуха поднимались к поверхности черной воды. И тогда все Ксении разом повернулись к нему спиной и стали медленно уходить вглубь, растворяясь в темноте, а он оставался один в ледяной пустоте, засыпаемый тяжелым, почти металлическим дождем.

Он проснулся с внезапным, резким вздохом, как будто вынырнув из глубины. Сердце бешено колотилось, на лбу выступил холодный пот. В комнате было темно и тихо, лишь за окном шумел ветер. Сон был таким ярким, таким реальным, что еще несколько минут Алексей лежал, не двигаясь, пытаясь отдышаться и понять, где он.

Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую воду и леденящий ужас. Отголоски кошмара еще цеплялись за сознание – чувство одиночества, леденящий холод и боль от ударов воды.

«Боже, что это было?» – прошептал он в темноту, и его голос прозвучал хрипло и несмело.

Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, и попытался поймать ускользающие остатки сна, но ничего не вышло. Осталась только тяжесть на душе и смутное, неприятное послевкусие. Даже во сне его преследовали эти проклятые воды и ее загадочный, недоступный образ.

Он уснул снова только под утро, уже без снов, провалившись в пустую, безмолвную пустоту, дарящую забвение.

Глава 10. Незваные гости

Ранним утром он проснулся от того, что кто-то со всей дури барабанил в окно:

– Палыч, вставай!

Алексей открыл дверь, на пороге стояли два мужика лет пятидесяти в комуфляжных костюмах. Один – высокий, худой с густой седой шевелюрой и карими, как пуговки, глазами. Другой – лысый, пониже, коренастый с пузиком.

– А Палыч где? – гости посмотрели на Алексея с удивлением. – Ты кто такой?

Парень спросонья не сразу понял, что речь идет о его отце:

– Сам не знаю, пропал вроде, говорят. Я его сын, приехал его искать.

– Пропал? Странно… А ты откуда взялся? Вроде Палыч никогда не рассказывал, что у него сын есть. Сколько лет ездим, он всегда один жил…– лысый посмотрел на парня с недоумением.

– Да он кроме своих баек ничего никогда вообще не рассказывал… – заметил кучерявый, но он, видно, сын точно. Смотри – похож ведь?

– Да, похож. Как звать?

– Алексей. А вы кто?

– Я – Максим. А это Толик, – лысый указал на долговязого.

– Ну проходите, – Алексей пожал гостям руки и пригласил в кухню.

– Может, чаю?

– Да, нет. Спасибо. Мы чай не пьем. Если что покрепче, но не с утра, конечно. Мы вообще-то на рыбалку приехали, по два-три раза в году обычно бываем здесь, мы из Волгограда, места тут больно рыбные. Отец нам твой лодку давал, а иногда и с нами рыбачить выезжал. Куда же он пропасть мог? А что местные говорят? Деда Кузьмича не спрашивал?

– Это тот дед, который тут на улице сидит, сети плетет?

– Ну да, он, похоже.

– Да странный он какой-то, этот дед Кузьмич. Я его спросил, как на реку Черную пройти, а он что-то странное понес. Я и не стал больше расспрашивать…

– Ну да дед своеобразный, но рыбацкое дело тоже хорошо знает, как и твой отец. Только уже не ездит никуда, староват. Но сети отменные плетет, мы у него не раз покупали. Крепкие сети.

– Да ладно, сдался вам этот Кузьмич… – вступил в разговор Анатолий. – Палыча искать надо…

– Согласен. Поехали, Леш, с нами на рыбацкий стан, он тут неподалеку на Черной речке. Там всегда собираются рыбаки. Может, и отец твой там. Хотя… Когда он пропал, говоришь?

– Не знаю пока, когда. Я сам только позавчера приехал.

– Понятно. Тогда собирайся, поехали отца твоего искать. Мы на машине, сейчас до берега доскочим, а там у твоего отца сарай есть, ключ мы знаем где. Если лодка на месте, значит, он уехал куда-нибудь к родственникам погостить, может. А если нет, то на рыбацком стане обязательно найдутся люди, что видели его. Так что не горюй, Леха, найдем мы твоего отца.

Алексей, хоть и был немного растерян от неожиданного визита и странной ситуации, почувствовал какое-то облегчение. Эти мужики, суровые на вид, но явно знавшие его отца много лет, вселяли надежду.

– Хорошо, сейчас соберусь, – ответил он, и быстро начал искать куртку и ботинки. Пока одевался, в голове роились мысли. Почему отец никогда не рассказывал о своих друзьях? И главное – куда он пропал?

Выскочив на улицу, Алексей увидел старенький, но ухоженный УАЗ-469. Максим ловко запрыгнул за руль, а Анатолий подтолкнул Алексея к заднему сиденью. Машина взревела и понеслась по ухабистой дороге к реке.

Пока ехали, Максим рассказывал:

– Твой отец – мужик надежный. Всегда поможет, если нужно. Рыбак знатный, реку знает, как свои пять пальцев. Любит он здесь, в глуши, жить. Говорит, в городе – одна суета и обман.

Анатолий кивнул, поддакивая:

– Да, Палыч – кремень. Но бывает, чудит иногда. Всякое в жизни случается.

Буквально через десять минут они добрались до берега Черной речки. Маленький сарай, покосившийся от времени, стоял прямо у воды. Максим достал из-под коряги потертый ключ и открыл замок.

Внутри стояла старая, видавшая виды деревянная лодка. Алексей облегченно выдохнул.

– Лодка на месте, – сказал он. – Может, и правда, просто уехал куда-нибудь.

Но Максим и Анатолий не разделяли его оптимизма.

– Палыч никогда не уезжал, не предупредив, – сказал Максим, нахмурив брови. – Нет, что-то тут не так.

Они вышли из сарая, спустили лодку на воду и направились к рыбацкому стану, который находился в пяти километрах дальше по реке. По дороге Алексей заметил, что друзья отца постоянно переглядываются и о чем-то тихо переговариваются. На душе становилось все тревожнее.

Глава 11. Рыбацкий стан

На берегу Черной Речки, на Зеленом Острове, приютился рыбацкий стан – несколько покосившихся домиков, рыбацких палаток, старая коптильня, пропахшая дымом и копченой рыбой. Здесь, словно в другом измерении, время текло медленнее, а заботы большого мира казались далеким эхом. Вечерами, когда солнце, утомленное за день, опускалось за горизонт, рыбаки собирались у костра, делились уловом, жарили свежую рыбу и, конечно же, рассказывали байки.

В этот вечер огонь весело плясал в костре, разбрасывая искры в ночное небо. Вокруг него сидели шестеро рыбаков, их лица, обветренные и загорелые, освещались пляшущими языками пламени. В воздухе витал густой аромат ухи, жареной рыбы и терпкий запах костра.

Был среди них и старый Савелий, чьи руки помнили каждую лунку в зимнем льду и каждый перекат на Волге. Рядом с ним сидел молодой Ванька, недавно вернувшийся из армии, с горящими глазами и жаждой приключений. Еще четверо – молчаливые трудяги, знающие цену каждому дню, каждому улову.

Савелий, попыхивая трубкой, первой нарушил тишину:

– Эх, молодежь… Не знаете вы настоящей Черной Речки. Раньше тут такие осетры водились, что в лодку не влезали!

Ванька усмехнулся:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.