Николай Шабуневич
Царь дверей

Мой сосед Олег Лапшин

2025

Пролог

Если представить города нашей необъятной Родины, как людей, собравшихся в одном помещении, то компания получится как минимум интересная, разношёрстная. Словно встреча одноклассников на двадцатилетие выпуска из школы – найдутся все! Разные и что-то обещающие в те далёкие годы, а теперь связанные друг с другом исключительно странностью судеб и их поворотов.

В случае НАШЕЙ Родины – очень молодой, хотя ещё даже не наступил 2007 год, который, спустя десятилетку все захотят вернуть, да и классный руководитель из тех лет еще жив…

Вот за столом встречи неприлично прилично сидит Питер – круглый отличник, который, выйдя из-под родительского контроля, успел сторчаться на своём филфаке, потом случайно занялся бандитизмом, далее отсидел, подлечился, похоронил отца – Собчака и , получив наследство, начал жизнь с чистого листа. Теперь пытается навести мосты с симпатичной одноклассницей Москвой. В старших классах она была нарасхват, пользуясь особой популярностью у горячих южных парней, а с тем – заработав сомнительную репутацию. К её "чести" Москва вышла замуж по удачному залету – за сына классного руководителя, который хоть и налегал на горькую, но был реально классным. Его последыш, серая моль, был ординарным и обидчивым, но подросши, стал главбухом у каких-то бандитов и аферистов. А после – успешнейшим бизнесменом, воротилой, перед которым до третьего срока весь мир бы уже пал на колени. Он был настолько силён, что словно даже не обращал внимания на связи жены с загорелыми бородачами в прошлом (на новые, впрочем, тоже не обращал – уж очень она "тех" любила. А он почему-то любил смотреть, как ей хорошо, и прощал. Чего уж там, он недавно см снимал её на видео с общим одноклассником – Грозным – такие вкусы у парня). Теперь она светская дама, к которой Питер только клинья бьёт, чтобы хоть как-то выйти на связи её мужа или любовников.

Вот простой и добрый парень Уфа – бесхитростный, но как ему кажется, хитрый. Тогда он сидел где-то в центре класса и особо звёзд с неба не хватал, был середнячком. Держался двоюродного брата Казани, который ему и списывать давал и в драке помогал.

Магадан и Воркута сидели в разных углах класса и кошмарили отличников, на счётчик ставили – сели оба и на встречу не пришли, потому что сроки не истекли.

Вот белобрысый тихоня из семьи инженеров – Нижний Новгород, который полжизни был влюблён в Москву, но дружил с её однопартницей Тулой, чтобы держаться ближе к объекту воздыханий. Даже чуть не женился на неё, но Туле был милее весельчак Ростов, который едва не стал отцом её ребёнка, но Воронеж на полпути успел вбить своё клин. У Нижнего тогда не было шансов. Да и сейчас особо нет, ведь на встрече выпускников Тула его спутала с Новгородом Великим…

За первой партой всегда сидели Тюмень и Ханты-Мансийск. Вроде приличные ребята, но крайне недружелюбные. Когда-то невзрачные доходяги, они постоянно хихикали о чем-то своём. Больших ожиданий от них не было, но спустя двадцатилетку – ух! Поговаривают, именно их семьи участвовали в схемах и делишках мужа Москвы.

На галерке весело шумели закадыки Омск и Томск, которые их крепких хулиганов неожиданно превратились в видных учёных и даже на встречу выпускников пришли вместе, словно не расставались. Оба были влюблены в скромницу Кемерово.

Та же история с Самарой и Саратовом. Оба работали в медиа, и один ради созвучия даже сменил фамилию с гордого Куйбышев на то, что вышло. Теперь занимаются турами по Волге и по очереди женились на девушке Тольятти.

Красноярск с Новосибирском и Норильском когда-то выступали за все спортивные сборные школы, а потом бросили институты и открыли какое-то предприятие: то ли витрины, то ли аквариумы делают. Они не хуже Питера занимались бандитизмом, хоть и по-сибирски холодно.

Другая галёрка была занята добродушной Читой, чьи братья часто прибегали в школу разбираться на ножах, особенно когда на пьянках подкатывал какой-нибудь мажор Владивосток. Тот после школы отучился в Японии и гонял в Китай челноком, а сам из себя строил чуть ли не самурая. На деле он был просто праворуким и сожительствовал с Хабаровском, но для прикрытия всё же женился на Чите, когда братья перестали лютовать.

Был в том классе суровый молчун Челябинск, вышедший из семьи работяг, и ставший уже потомственным заводчанином. Он женился на красавице и умнице Перми – душевной хозяйке, а с тем бизнес-вуман!

За второй партой перед Казанью и Уфой всегда сидел одинокий Свердловск. К нему из-за тяжелого характера и кулака никто никогда не подсаживался. Выучившись и повзрослев, он стал начитанным и вполне культурным Екатеринбургом. Над ним когда-то посмеивались из-за внешности и неторопливости, зато в какого мужчину он вырос! Никто, правда, не знает, чем он занимается. Добряк по натуре, немного нелюдимый, при случае легко пускает в ход кулаки, особенно, когда задевают его друзей – бывают люди с обостренным чувством справедливости. До сих пор одинок, но мог бы стать удачной партией для девы, что ценит крепкое плечо. Я уверен, эту взрослую красоту разглядят и влюбятся на всю оставшуюся жизнь, ведь и сам этот парень – однолюб.

***

Конечно, в подобном сравнении любой житель России воспел бы именно свой славный город. В армии мне повстречался гражданский концентрат выходцев из всех уголков нашей необъятной. И каждый указывал свою дыру и дырочку, как самое нужное и красивое функциональное отверстие на теле Родины. Что же, справедливо. Но на мой скромный взгляд, Екатеринбург, после Свердловск, после снова Екатеринбург, а позднее во языцех даже "Город Бесов" и даже "Цареубийск" всегда будет столицей мира – в любой метафоре и иносказании. Екатеринбург – эпицентр уральского чучхе, со своими удивительно отличными от всех идентичностью, менталитетом, мыслью и словом, её выражающим. С БЕСкультурной культурой, всяческим масскультом и культмассом, собственной политической дезориентацией и музыкой, которая будет вечной, если я заменю батарейки.

Советское наследие досталось нашему, когда-то закрытому, городу, чьё свинцовое небо своей гнетущей серостью поразило даже Высоцкого, которого с его экспертизой в опиатах, было удивить трудно. Местами это наследие восхитительно, местами – отвратно, местами – не вполне понятно. Взять хотя бы 900 бомбоубежищ и бункеров, о которых сегодня горожане даже не знают, а стоило бы (время нынче не самое спокойное) . Я лично знаю порядка 50ти, а в 20ти даже бывал.

Например, моя родная Гимназия №99 сталинской постройки (в потрясающем стиле советского ампира) стояла на одном таком. Помню, во время летней отработки после восьмого класса, я оказался в его коридорах, которые использовались как склад всякого списанного барахла. Среди этого барахла мы тогда со Смагой нашли тьму проигрывателей, барабаны и стойки, комбарь, пару гитар Урал и офигенские колонки на два киловатта звука. Незаметно мы бы их не уперли, да мальчиками были воспитанными, поэтому пошли к завхозу. Несмотря на то, что списаны они были ещё в 80-х, завхоз прогневалась. Тогда мы решили, что под покровом темноты утащим хотя бы динамики, аккуратно срезав ткань, чтоб завхоз ничего не заподозрила. Однако, по возвращении у нас ничего не вышло, ибо колонки были пустыми коробами, потому что кто-то такой же «умный» их уже спер до нас.

 А сколько таких убежищ под старыми школами, складами и ДК? А сколько брошенных и забытых колонок, комбарей и ударных установок в них? Причем зачастую высочайшего класса, о котором пыльные завхозы не подозревают и скорее сгноят в подвалах, чем отдадут умельцам. Помню, пускал слюни на одну бесподобную фирмовую установку из березы, которую старина Шахрин, как он рассказывал, когда-то встретил брошенной в убитом ДК на северах, а потом, выкупив за чуть больше доброго слова и бутылки водки, по вьюге тащил ее от вокзала на детских санках. Представляете, сколько таким же образом оставленный и никем не найденных добротных инструментов в этих подвалах? Но то, что смогли раздобыть – обернулось культурой. Кто-то стартанул на спертых динамиках, мы – на восстановленных Уралах. Карма, правда, остается кармой, и баланс вселенной сохраняется: мы однажды после съемок умудрились потерять контрабас, а это вам не фунт изюма. Снимали клип, привезли инструмент, а вот газель для обратной доставки не наняли – то ли в виду отсутствия денег, то ли желания. Оставили его в школе, где снимали – мол, что с ним случится? Пару дней полежит, да заберём. Конечно же, местный звукарь потом делал вид, что о контрабасе впервые в жизни слышит. Негодяй Миша, если ты это читаешь, то знай, я бы проклял тебя на облысение, да ты волосы потерял вместе с совестью еще в седьмом классе, когда отдался учительнице баяна – чтоб ты на этом баяне до скончания времен играл!

Невероятное количество грязных музыкальных баз, злачных баров и пугающих обывателя мест для сходок обосновались в тех бункерах и бомбоубежищах, и подвалах. По нынешним временам это вновь опрятные садики, школы, архитектурные памятники, бутики и в целом приличные места. Так посмотришь на симпатичное здание и детишек перед ним, и представить не сможешь, что тут когда-то был «Сфинкс», а тут «Артхаус», а тут PV. Столько же в этих местах переплелось интересных и ни на чью не похожих судеб и обстоятельств, историй, которые не будут рассказаны?

Я же хочу коснуться лишь одной судьбы, да и то не целиком, и даже не в разрезе лет. До саги я и сам не дорос. Расскажу буквально об одних сутках из жизни одного моего бедового товарища. Если что-то на сотую долю процента может пойти не так, то мой знакомый бедолага этим пользовался, приложив к тому всю свою безалаберность. Удачи он не испытывал, ведь она была к нему благосклонна, но даже ей он пытался идти наперекор. Часть этих суток я видел своими глазами, о части событий слышал в пересказах друзей, часть зафиксирована в милицейских протоколах, а может – я выдумал всё от и до. Не дай бог, вы кого-то в этой истории узнаете – я все отвергну.

Глава 1

Говорят, если закрывается одна дверь, то обязательно должна открыться другая. Пожалуй, так. Только в этом иносказании не уточняется – для кого именно открывается вторая дверь? Для того же самого ли человека, для которого закрылась первая? А что, если именно в первую дверь ему и нужно было попасть, скажем, потому что это единственный выход наружу? Можно было бы накидать еще тысячу каламбуров, впадая в буквализм и выпадая из него – жаль только времени на это нет.

– Лева, открывай! Лева, животное, мы знаем, что ты тут!

– «Не открою», – подумал царь зверей – «Идите нахер».

Стук кулаков сотрясал входную дверь бункера, которая была закрыта изнутри. Если бы даже какая-либо другая гипотетическая дверь вдруг где и открылась, то совершенно точно не привела бы к встрече людей по разные стороны этого мощного куска стали.

– Открывай, бородач!

Долговязый Лев растянулся своей верхней частью тела вдоль стены в сторону потолка, а нижней частью построил перпендикуляр, вытянув почти полтора метра ног вперед во имя удобства и геометрии. И пусть удобство закончилось в неустановленный момент ночи, но геометрия осталась стройной и точной настолько, словно тело охватило трупное окоченение. Седалищные кости особенно неприятно упираются в твердый деревянный пол, когда на них давит вес многочасового сна в корявой сидячей позе. Добавьте к этому тяжесть, с которой давит похмельный атмосферный столб – и собственного веса будет вполне достаточно, чтобы раздавить даже самый пушистый и мягкий зад.

Для человека, который задницей еще и думает, неудобств будет вдвое больше, ведь все свежие утренние мысли перемешались с несвежими вчерашними – к тому же он отсидел их во сне – и по ощущениям, те превратились в бугристый щебень. Что же касается головы, куда мысли и думы не добрались, то ее пустота при громких звуках, да еще и с перепоя, становится отличным резонатором, а потому гудит сильнее.

– Лева, твою мать, мы же слышали, как ты храпишь, тварюга! – предыдущее обращение звучало куда менее угрожающе, но, справедливости ради, и принадлежало другому голосу. Первый требователь звучал снисходительно и насмешливо, даже добродушно. Второй голос добрых ноток не обещал. – Я тебе жопу наизнанку выверну!

– «Вот не было бы лишним,» – в мыслях парировал человеческий прямой угол, только очнувшийся у стены, однако размять затекшие члены не решился, дабы не производить лишних звуков – «Но меня тут нет».

– Лев! Лев, итить твою в дышло! – второй, сердитый голос настаивает, поддерживая свои базлания увесистым стуком.

– Прекратите шуметь! Его здесь нет. – вмешался знакомый женский голос – Оставьте его в покое!

– Уважаемая, вы чего? Мы пришли к товарищу по коллективу.

Дальше начался откровенный гам! Между пришельцами и защитницей, к которой на подмогу пришли сын и муж, началась перепалка. Последние встали на защиту бункерного бедолаги, судя по всему, приняв сокомандников Льва за коллекторов или бандитов. Их заблуждение легко понять. Во-первых, долги для Левы были делом обычным, и били его за это так регулярно, что недружелюбными визитерами тут никого не удивишь. Во-вторых, подзащитный знал, что его товарищи внешнее не особо походят на музыкантов – разве что от жанра шансон. Добавить к этому выкрики угроз – образ сложится однозначный.

Семейство гнало врагов рьяно и беспощадно, словно позади Москва, а где-то внутри нее только что погашенная ипотека и почти родные дети от предыдущих браков. Поскольку с Левой все трое защитников бункера виделись чаще, чем с почти родными детьми, то ему доставалось все излишки душевного тепла, которое на расстоянии столицы обычно остывало до размеров денежного перевода, а живьем – вполне себе конвертируются в доброе слово.

Такого царя зверей можно по-родительски журить, давать советы, прикармливать и при этом не нести ответственности за его проблемы с зубами или похороны. К тому же, на почти семейной студии, как это бывает в почти семьях, почти сын служит почти бесплатным техником, сторожем, звукорежиссером и временами транспортиром, потому что прямой угол в исполнении Льва давно стал номером классическим.

Враги быстро капитулировали, не желая встречи с полицией. Вряд ли бы полиция приехала на коллекторский вызов, но ничем хорошим не сулила начинающаяся истерика Александры Семеновны – знакомый женский голос принадлежал именно ей – которая с остервенением трезвой интеллигенции требовала доказательств «по какому праву?».

Ее муж, внешне – вылитый персонаж Урфина Джуса, добивал эти пространные выкрики лаконичными рефренами, типа «да-да-да/вот-вот-вот/ну-ну-ну». Взрослому наследнику слова было вставить негде, поэтому он встал в положение полузащитника и жег пришельцев тревожным взглядом. Как тут не отступить?

Лева пребывал в смешанных чувствах. С одной стороны, он был рад, что Александра и Урфин с Урфиновичем, так явили свои почти родственные чувства и не отступили перед лицом совершенно не опасной опасности, с другой стороны – если бы не их заступничество, то возможно он бы тихо отсиделся, а потом придумал себе какое-нибудь алиби. Он был рад самому факту спасения, и тому, что со злыми одногруппниками не придется объясняться в его нынешнем виде и состоянии, но в то же время знал, что встреча их все-равно неизбежна, если только его не уволят из группы. Опять.

В замке спасительной двери повернулся ключ, и возбужденные почти родственники ввалились в когда-то кем-то заброшенный стратегический объект. Бункерный сторож наконец-то услышал голоса отчетливо.

– Сам не понимаю, Александра Семеновна, с какой стати наше славное государство легализовало подобных держиморд. Честное слово, в треклятые девяностые их хотя бы можно было напугать каким-нибудь добрым именем, или в крайнем случае отстреляться. Что за самоуправство, в самом деле?

– Ничего не говорите. Ужасно. И ведь подлецы пытаются мимикрировать под приличных людей. Видали, какая напускная вежливость? Еще и музыкантами назвались. Я же знаю и вижу, что они не в музыкальную школу ходили, а в секцию дзюдо.

– А это у них называется по понятиям. Я знавал их брата, поколением постарше – те никогда даже матом не ругаются.

– А почему? – впервые подал голос Урфинович.

– Потому что в их местах обитания – Урфин весомо взглянул на сына поверх очков – за всякие негодные слова и на перо посадить могут. А то чего и похуже…

– Как похуже?

– Как Верлен Рембо! – гаркнул отец семейства, а Александра Семеновна игриво хихикнула, одарив мужа обожающим взглядом.

Лев наконец-то решил подняться, ведь больше таиться было не нужно. Он, правда, так и не придумал каким объяснением встретить своих благодетелей, ведь не хочется лишать людей героической истории, да и в реальной версии с прогулянной репетицией он выглядел не жертвой, а великовозрастным дебилом.

Он решил найти хотя бы подходящее положение тела, которое бы соответствовало его положению. «Может наушники надеть и сесть с басом?» – промелькнуло у него в голове, которая после пробуждения начала постепенно восстанавливала когнитивные функции, которые до этого выполняла отсиженная задница. В итоге, когда семейство вошло – он стоял посреди репетиционного пространства и растерянно озирался.

– Здравствуй, Левушка! Знал бы ты что там за безобразие наверху! – женская треть семейства вошла первой.

– Доброе утро. – произнес Царь зверей почти беззвучно и хрипло. Он сегодня еще не подавал голоса, а потому речевой аппарат еще не успел проснуться. – «Если я так звучу, то как же я выгляжу?»

– Так уж и утро, милый мой. Половина первого.

– Ты представляешь, Лев, какие наглецы! Целой шайкой заявились. И главное говорят, мол у нас тут друг, мол мы – музыканты. Ага. Музыканты. У самих ручищи-кулачищи! – Урфин Джус изобразил ломкие движения воображаемых огромных кулаков, словно он деревянный солдат-дуболом.

– Ты, Левушка, не связывался бы с этими кредитками проклятыми. Все эти бесчестные банки продают долги еще до срока платежей. – Александра Семеновна тепло и участливо пригладила растрепанные волосы почти сына. – Ладно хоть уберегли в этот раз.

– Лев, ты главное где попало не говори уж о том, что ты тут гнездишься, а то нам наверху придется уже ставить КПП и пулеметную вышку – Урфин улыбнулся добрым ртом на выбритом лице.

– Не буду. – Единственное, что смог ответить царь зверей, чтобы не пришлось придумывать неправдоподобных оправданий. – Вы извините, что так. Я что-то допоздна вчера. И вот. Как это. Ну, в общем, что-то даже уйти никуда не успел.

Опасность отступила. Воссоединившиеся почти родственники сели пить чай с принесенной шарлоткой и живо обсуждали произошедшее, добавляя новых деталей с каждым пересказом. Чем меньше кусков шарлотки оставалось на столе, тем больше неожиданных поворотов получала и история, постепенно превращавшаяся в миф.

Выпив третью кружку чая, Лева сморщился всей душой, ведь вся эта бездарная употребленная жидкость могла быть холодным пивом. Чувство благодарности, однако, не выпускало бедолагу из-за стола – нужно было высидеть время приличия.

К тому же на носу еще одна репетиция с другой группой, и концерт, на котором его все-таки ждут. Ну не станут же они его бить?

Приличие было соблюдено, и Лев сообщил семейству о том, что ему пора отчаливать, но грядущая репетиция с сомнительными театралами не звучала убедительным аргументом для Джусов, просто потому что мир репетиций полон опасностей. Александра Семеновна пыталась заманить опекаемого на ужин выходного дня и домашний хумус. Однако Лева домашнему хумусу предпочитал дикий, а поэтому решил отправиться в места его естественного гнездования. Напротив пустыря за Синагогой находился паб эпохи псевдобританского пестрого кича – там и дикий хумус и концерт.

Элвис покинул здание. И двинул по Мамина-Сибиряка, чтобы почтить память великого уральского писателя, и заодно не пройти мимо репточки у зоопарка, где ему предстояло просить прощения за репетицию, которую он еще только собирался пропустить.

Глава 2

На углу самого маленького зоопарка в России стоит самый несгибаемый памятник деревянного зодчества Екатеринбурга – усадьба Филитц. Когда-то просто жилой дом, а теперь памятник – он был сколочен по заказу человека, с фамилией, как у самого будущего памятника. Незаурядный предприниматель Э.Ф. Филитц отгрохал себе домину с производством прямо за стеной, а с тем – подарил Екатеринбургу, позже Свердловску, позже Екатеринбургу это уникальное здание. Оно смогло уцелеть в самый беспокойный для нашей архитектуры век: войны, революции, коммунальщина, расселения, утилитаризм, перестройки, бандитизм, реновации – и мы это только половину согласных вспомнили.

Откуда такая удача? Может, во всем виновато бережное отношение граждан к кадастровым единицам? Не бывало у нас такого. Возможно, на сохранность повлиял пивзавода – именно этим делом промышлял царский капиталист Э.Ф. Филитц, чем внушал святой трепет даже ретивым комиссарам-расселяторам.

Другая возможная причина того, что дом уцелел – табельная путаница, поскольку этим «Э.Ф.» в семействе несклоняемых Филитц – мог оказаться кем угодно! Основатели – Эрнест Фернандович, выдумщик и пивовар, и Эмма Федоровна, его внимательная к делам жена. Назло властям они умерли почти одновременно и не расшифровали свои инициалы с учредительных документов, введя власти в замешательство.

Это замешательство не дало администрации Свердловска придумать повод для экспроприации или уничтожения радости всех уральских зодчих. Какой бы ни была причина – здание уцелело, чтобы спустя век в нем окопались любители ямайской музыки, японских магнитофонов, индийского антуража и поволжского пива (замест исконно уральского).

Атмосфера там была расслабляющая. Почти всегда случайный набор людей исполнял индуистские брахманы или катраны в гармониях русского романса, которые особенно хорошо звучат в ямайском размере 4/4. Японская чудо-техника записывала импровизы, которые перебивали бессвязные диалоги, чтобы будущие поколения знали: их предки тоже когда-то были бездельниками.

– Плевать, что писать разучились. Этот навык сам по себе непрост, и не каждый вынесет такие муки. Да и не каждому нужно. Но ведь читать разучились, а вместе с тем слушать.

– Мемуары Репина вспоминаются, где он орет на авангардистов. Отрицание классицистов без классической школы.

– Репин чаще на себя самого орал. Ты видел портрет инженера И.Б. Ададурова? Недавно подвезли.

– Ага. И смотрит с портрета так снисходительно.

– Это тебе бы так хотелось, чтобы он смотрел Лучшие произведения метамодернизма, как я смог определить по-ученому, это произведения, которые разыгрываются в голове без чтения или просмотра. Ну, то есть. Помнишь эту моду давненько, вместо рассказывания анекдота, вы сидите и говорите друг другу, мол, помнишь анекдот про мужика и медведя в лесу?

– А Ададуров?

– А что Ададуров? Висит себе в Мельцовской.

– И смотрит снисходительно.

– Только на тебя.

– А на тебя?

– Смотрит с восхищением.

– Это не метамодернизм. Это ты охреневший.

– А вот и нет. Ты читал роман «Мой сосед Олег Лапшин»?

– Нет.

– И я не читал. Потому что он жил в квартире номер 20, а я напротив в 17. В этом романе в лучших традициях метамодернизма нет ни капли вымысла. Это история, в которой судьбы России и искусства переплетаются в странном совпадении, о котором ты знать не можешь, потому что сосед Олег Лапшин – мой, а не твой.

– Поэтому Ададуров так глядит?

– Возможно. А может, он так глядел на Репина, который орал на авангардистов.

– А те на модернистов.

– А те на нас.

– Аминь. А басист сегодня придет?

Даже эти бездельники впоследствии станут олдами андеграунда. Некоторые даже вполне респектабельными и почти ответственными личностями. То – люди, подчинившие образ жизни призванию, призвание – признанию, а признание подменили созиданием.

Когда-то перспективные инженеры, врачи, педагоги, актеры, историки прошли через эпоху лишений 90-х и на фоне закручивающихся гаек – проверили на своих болтах резьбу и предъявили их.

Из их трудового пота, высохнув, вырастает сталагмитом та самая соль земли русской. В общем – интеллигенция без замашек, бьющая наотмашь, но махнувшая на все рукой.

Царь зверей ждал встречи как никогда, потому что осевшая в желудке шарлотка напоминала об еще не выпитом пиве и ужасном утре. Денег на самостоятельный поход в магазин у него тоже не было – одна надежда оставалась на приветливых "Олдов", которые угостят. А потом он им скажет, что собирается прогулять репетицию. Респектабельные люди никогда не экономят на респекте, в отличие от «общества трезвости» – Лев не сомневался, что здоровье он поправит.

На пороге усадьбы Филитц Леву встретил крупный китаец по имени Вон, которого в общей компании ласково называли «Там».

– Льйоуа! – лицо Вона выражало радость, хоть по нему сразу и не скажешь.

– Нихау, православный! – Лев обнял товарища, как родного. – А я-то думаю, чего это собак в округе не видать.

– Это кореыйцы едят собак.

– Да мне-то не гони. Вы и летучими мышами не брезгуете. – Лев снова приобнял товарища, но уже как товарища по соцлагерю. – Давай сигу лучше.

– Сяйка!

– Что?

– Сяйка, говорю.

– Кто?

– Да Сяйка. Кяк у Сехова – Сайка.

– Сам ты Сяйка, как у Сехова. – Лева добро смеялся – прикурить дай!

– Ни гойвна ни лоски – Вон оскалил бесконечный ряд зубов с пижонски прикушенной сигаретой между ними.

Вон родился в Томске, столице мало-сибирского академизма. Его мама приехала учиться по обмену, и даже не подозревала, что ее сторона бартера подразумевает отдать молодость в обмен на призвание – обрусеть. Вон был умным и здоровым мальчиком, талантлив во многом, добряк и не по-китайски великанист. Сибирское детство сменилось Гуанчжоуским отрочеством, постепенно перейдя в Уральскую юность. Вон любил маму, непохожих на нее женщин, светлое пиво и темные факты в своей биографии.

С Воном было очень легко дружить, потому что никто не чувствовал себя ему обязанным: во многом из-за того, что не понимал Вона. В его рту никак не появлялись шипящие, а азиатский манер интонирования (тон на постоянный подъем) превращал речь в комедийный номер из худших шовинистских пародий Аншлага времен туров по Волге.

– Мы осень рады вам в насей комнатуске! – Вон похлопал Льва по плечу.

– Я ненадолго, на самом деле.

– Сего так?

– Да, вчера чутка колесом укатился, и сегодня не до реп. У меня еще и гиг, оказывается.

– Классика!

– Нашлось! – вдруг возопил Лева.

– Сто?

– Ах… – Лева цыкнул – опять потерялось.

– Да, сто?

– Слово, которое смогло по-русски прозвучать у тебя во рту – «классика».

– Непорядок. Правильно не во рту, а в роте! – Вон комедийно стиснул брови.

– Вот опять!

– Сто?

– Сорвалось.

– А? – Вон в растерянности.

– Ты иногда – ну, чисто русский. Особенно с военщиной своей.

– А ты не завидуй.

– Где ты служил, напомни?

– Развьет бат епта, Ивановская дивизия.

– Дивизия невест?

– Иди в зопу. – Вон оскалился в доброй улыбке последнего китайского предупреждения и выплюнул сигарету в урну. – Где гиг?

– За синагогой нынче. – Лев тоже выплюнул окурок, и почти невидимым поворотом корпуса дал понять, что ему бы уже зайти внутрь.

– Сто замерз? Давай-давай. – Вон сделал машущее движение рукой от себя.

Лев отворил дверь и второй раз за день двинулся на встречу судьбе. Опять объяснения. А тут еще и место заколдованное. Концерт бы не пропустить. Но выпить надо.

Предбанник обдал музейным уютом: все застелено ковриками какой-то доисторической вязки, пара сундуков, выполнявших роль и скамеек, и какие-то случайные артефакты, вроде веретена, пулемета максим и венских стульев времен русско-японской войны.

В горнице было несколько дверей, каждая из которых могла непредсказуемо вести в туалет, архив, импровизированный бар, спальню или целый выставочный зал – и как только тот оригинальный Филитц сам не терялся в этих лабиринтах помещений.

Лева разулся и нырнул в дверь почти знакомую, ту, что вела до импровизированного бара. В мрачном помещении, затянутом расписными тканями в духе бедуинов буддистов и пропахшим ладаном, и пряностями – рассевшись кругом сидел десяток человек. Каждый самопогруженно играл на случайном инструменте – кто во что горазд, но очень складно. Экзальтированная женщина в центре изображала нечто вроде транс-танца, хотя непосвященный бы решил, что она пытается найти очертания своей фигуры или растянуть резинки от трусов на манер подтяжек. Леву приметили пара человек, которые в данный момент не играли соло.

– Блудный сын! Виват тебе, виват! – здоровенный мужик, внешне напоминавший Нептуна, вынырнул из темноты, раскинул свои широченные руки для объятий.

– Здравствуй, добрый человек.

– Неважно выглядишь, братец кролик. Поправить?

– Не откажусь, братец Лис. – оба, не обращая внимание на остальных в помещении, подошли к барной стойке, откуда Нептун выудил бутылку винообразной жидкости и наполнил ею кофейную кружку.

Глоток, еще глоток, и проверочно запрокинуть голову с кружкой на устах. Куда бы ее поставить? Совершенно нет места на стойке – грязная посуда со времен Филитца, тамбурин, чья-то сумка, японский магнитофон и чьи-то локти.

– Стою я проспиртованный и чувствую немой восторг. Или, скорее, забвение, а ко мне подходят блэкметаллисты и говорят: «А можно на сцене камерного, в качестве взаимного и поддерживающего друг друга творчества выступить?» А я думаю, о какой именно взаимности речь?

– А потом?

– А потом после деликатного объяснения я потерял сознание и оказался в Артхаусе, где очнулся в момент, когда меня отчитывала какая-то баба за то, что я плохо себя веду. А я слушаю это, смотрю на сиськи ее, и думаю – да, наверное, я не прав. Инсомния. Помноженная на сомнамбулизм, чего тут скажешь?

– Как говорил герой фильма «Последствия любви», у людей с бессонницей нет желания почитать книгу или послушать музыку. Они мечтают уснуть.

– Там точно так было?

– Примерно так. Там покудрявее и по-итальянски было.

Магнитофон с японской точностью. Записывал диалоги, музыку импровиза десяти и громкое глыкание рядом стоящего Льва. Перезапуск организма состоялся, отчаяние отступило, а сладкое смородиновое послевкусие напитка так освежило, что Царь зверей доверчиво поглядел на царя пучины морской и они оба поняли – Лева еще задержится.

Уральские раста-индуисты не ищут музыкантов по объявлению, поэтому любой прибивающийся к их компании представитель проклятой профессии, умеющий играть на чем-то кроме гитары и тамбурина – был на вес золота и получал внимание. Царь зверей – басист по профилю, и скрипач в фас, поэтому в подвале памятника уральского зодчества ему были рады всегда. И всегда наливали вторую рюмку А потом и третью, и двадцатую.

Вообще, Льву наливали часто, много и многие, поэтому трезвым его видела только классный руководитель дочери и случайный встречный на пути к опохмелу. Да и в те моменты он находился в сумраке и холоде души, которая была отправлена не Вальхаллу, а унылый нордический Хельхейм (не путать с вполне веселым баварским Кельхаймом).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.