Пётр Карякин
Солдатское счастье

Как ни странно, старые кости быстро зажили. Омельянов думал, что пролежит в госпитале до осени, ну хотя бы до лета, а тут – на тебе. Только сошёл последний снег – рука заработала. Не зря, видно, говорил его командир Локотков, что «коновалы» по нему соскучились. Врачи и впрямь так упорно лечили его, что быстро выписали. Он видел на рентгеновском снимке, что пуля задела снизу только одну кость. Вот она, кость-то эта, и захрящевалась. Прямо как у молодого.

– Ну, старый хрен, – сказал он себе, – ты ишшо можешь. Знать, положено «фрицу» ишшо не одну мину от тебя сглотить.

Однако он попал в пехоту. В самую кровную «царицу полей». Его бывшая рота 82-миллиметровых миномётов, «заплечная артиллерия», тоже топала на неизменных своих двоих. Только на дальних переходах миномёты везли на повозках, а в бою, на бросках, их, как малых младенцев, на себе носили.

И всё-таки они были артиллеристами! Теперь же он стал обыкновенным стрелком. В миномётчиках он носил короткий артиллерийский карабин, такой ловкий и аккуратный. Тут ему дали пехотную тяжёлую и долгую винтовку, да ещё со штыком. Этим штыком он всё время задевал за ветви, за сучья, если шли по лесу, а низкий приклад путался в полах шинели и бил его по тощим ногам. Но самым скверным в пехоте было то, что, если вовремя не подъедет ротная кухня, а она в наступлении редко вовремя подходила, есть приходилось всухомятку. А от сухомятки его старый, наджабленный желудок бунтовал. После ранения, от потери крови, ему требовалась усиленная еда, и в животе у него постоянно что-то урчало.

В этот раз все батальоны полка прошли вперёд, а их оставили в лесу, вроде резерва. Солдаты расположились кто где. Нарубили немецкими штыками еловых веток, устроились под самыми разлапистыми деревьями. Кто залез в овражек, и если были плащ-палатки, натянули их от крутого овражного скоса на колышки, отдыхали, дымили махрой. Но только у самых экономных ещё остались сухари из НЗ. А что делать было остальным? Только на привале в лесу или где-либо в овраге удавалось развести костерок и погреться кипятком, да и то днём, когда не видно огня, а то фрицевские самолёты быстро засекут. Весна была на исходе, а дни стояли слякотные, с ветрами и частыми дождиками. Особенно студёно было ночью.

За Омельяновым всегда водился грех: любил он поесть. Может, поэтому ещё до войны и передолил желудок. Но теперь уже нечего было об этом думать. Сейчас он был просто голоден. Он знал, что армия их заведена в так называемую «бутылку». Подход к плацдарму узкий. И не всегда был виноват их старшина или ротный повар – просто подвозу не было.

Так или эдак, а есть-то хотелось, и надо было что-то придумать. Омельянову повезло: он попал к хорошему отделённому, старшему сержанту Воронцову, тоже не молодому, а главное – земляку. Их деревни были в пятнадцати километрах одна от другой. Они никогда не дружили, но знакомы были с молодости. Надеясь получить полную поддержку отделённого, он сказал:

– Воронцов, разреши, я к артиллеристам смотаюсь. Они тут, за нами. Может, жратвишкой какой разживусь. Наши-то кормодавы седни нас определённо не найдут. Вишь, ночь какая…

А ночь тёмная и впрямь выпала. Небо – чернота сплошная, и редко-редко где меж высоких верхушек деревьев, ещё гораздо выше их, мигали крохотные звёздочки.

– Иди, – кивнул отделённый. – На всех добывай. И, усекаешь, одна нога там, другая тут, а то, может, пихнут нас на передок. Где искать станешь?

Чтобы не цепляться за ветви штыком, Омельянов снял его и напялил на ствол вниз жалом, как и полагалось по уставу в походе.

Батарею эту он приметил, когда шли из лесу. Артиллеристы только подъехали и разгружались, начинали окапываться в низкорослом густом кустарнике. Пушки новые, на гусеничном ходу. Стволы у них не длинные, не больше трёх метров, но толстые, как брёвна. Наверное, 152-калибровые, а может, и больше. Таскали эти орудия тягачи, но не простые тракторы, а с какой-то сдвоенной кабиной, и сзади этих кабин – кузовки. Небольшие, а на лавочках весь расчёт сидит. Позавидовал Омельянов артиллеристам: «Жисть! Уж если в миномётчиках было не так плохо, то тут-то вообще малина. Блиндажи у таких батарей – три наката. Для отпугивания самолётов – отделение пэтээровцев с длинными, как оглобля, ружьями. А ПТР этот если влупит самолёту хоть один раз, то и амба. Самолётик отлетался. Пуля-то у этого ружья, как палец, да ещё термитная, огонь даёт».

«Вот есть же ведь такие счастливые люди, – думал Омельянов, пробираясь в ночи. – В артиллерию, в тяжёлую попадают. Стоят себе за восемь, за десять, а то и больше вёрст от передка, и в ус не дуют. Тут же, как ни крутись, а дальше линии огня никуда тебя не суют.

Лётчикам тоже жизнь, – немного погодя подумал он. – Но это уже не по его годам, не по его учёности, да и падать высоко, если зацепят. На земле на этот случай надёжнее. Сподручно. Под носом земля, вот и страху нет. Сбили если, но жив ещё – вжимайся в землю. Она укроет и защиту даст.

У артиллеристов всё это есть. И расстояние от фрицев приличное, и земля под ногами. И регулярная кормёжка из собственной батарейной кухни (Омельянов слышал, будто Наполеон утверждал, что солдат воюет желудком). Может, и так, – думал Омельянов. – Сытому воевать, конечно, легче, силы больше, – соглашался он с Наполеоном, но тут же и возражал: – Наполеон ведь говорил не о русских, а о своих французах. Русский солдат и голодный воюет. На фронт не обедать идут, а чтоб противника уничтожить.

А насчёт еды солдату… надо и самому при случае беспокоиться. Может, кухню разбило или на мине подорвалась? Вот если пойдём в наступление, а это по всему чувствуется в последние дни – вот и эти новые пушки не зря прикатили, и пополнение пехоте идёт, – тогда хорошо бы на каждый взвод человек пять-шесть дохлых фрицев.

Фрицы обжоры. У них у каждого в рюкзаке и масло в оранжевых баночках, в таких плоских, и консервы бывают, и галеты. Фриц, если дня три не поест, никуда не годится. Наступать уже не может».

После боя как-то попался Омельянову унтер убитый. Он вытряхнул его рюкзак – так чего там не было. Даже яблоки и оранжевые такие фрукты, апельсины, как узнал он потом. Весна, а у него, у сволочи, яблоки и апельсины. Откуда?

– А чё удивляться, – сказал он сам себе, – всю Европу захватил ведь, гад ползучий. Вот с юга и гонит добро. Разные там страны есть, Италия и другие, где всё это произрастает. Но вообще-то зачем фриц апельсины таскал? Баловство. Силос один. Уж лучше бы картошку или огурчики малосольные.

Так, размышляя, и вышел Омельянов незаметно к батарее. Остановился, огляделся и пошёл прямо на пушки. Тут же, как на острие штыка, он напоролся на окрик:

– Стой!

– Стою, хоть дой, – ответил Омельянов и стал, как вкопанный.

– Кто такой? – часовой выступил из-за куста, держа карабин наперевес, направив его прямо в середину Омельянова.

«Под дых навёл, молодец», – отметил про себя Омельянов и добавил быстро: – Я из пехоты, что перед вами. Мне бы к повару, к вашему, и слукавил, – землячок он мой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.