# Королевский аркан

Елена Михалкова

Опытный мошенник Михаил Гройс берется за пустяковое дело, но первый же шаг затягивает его в мир, где его аферы кажутся детскими шалостями.
Ему предстоит сыграть самую опасную партию в жизни – против тарологов, экстрасенсов и шантажистов.
Он привык обманывать. Но в этот раз обманут – его. Старый мошенник Михаил Гройс должен найти гадалку, с которой перед самоубийством встречался его давний друг. Кажется, пустяковое дело. Но первый же шаг затягивает Гройса в мир, где его собственные аферы кажутся детскими шалостями.
Убийства. Шантаж. Ловушки. Тарологи, экстрасенсы, астрологи – все они, словно карты из крапленой колоды, мелькают перед Гройсом, скрывая правду за пеленой мистики и лжи.
Герой «Алмазного эндшпиля» и «Иллюзии игры» возвращается – чтобы сыграть самую опасную партию в своей жизни.
КОРОЛЕВСКИЙ АРКАН. Судьба уже раздала карты.
Роман «Королевский аркан» – первая книга нового цикла «Афера».

## Пролог

Первый

– Огней так много золотых на улицах Саратова! Парней так много холостых, а я люблю Игнатова!

Выводили на три голоса, и выводили красиво. Борис Игнатов широко улыбнулся:

– Душевно поете, девчонки! Почему меня снимают, а не вас? Давайте вам свою передачу замутим!

– Потому что Боренька у нас самый талантливый, – сказала Люда голосом воспитательницы, которая хвалит детсадовца, аккуратно сходившего на горшок. – Боренька – наша звездочка.

Остальные засмеялись.

Ядреная девка, подумал Игнатов, с удовольствием поглядывая на нее. Губы спелые, руки мягкие… Она и красила его лучше остальных визажистов.

Люда в несколько движений стерла макияж, и Борис привычно наклонился к зеркалу. Дома всё равно придется счищать остатки тональника, но хоть глаза ему смыли. Камера прибавляет пять кило веса и съедает пять кило грима – вот почему на студийную съемку всех размалевывают, точно клоунов.

Он перешучивался с визажистами и ухмылялся, видя, как они краснеют и млеют… «Ты, Игнатов, воздействие на баб производишь магнетическое», – с завистью говорил Канторович, зам. генерального, неунывающий плюшевый толстячок. Канторовича все любили. А Игнатова все хотели. На этом топливе Борис мог горы сдвинуть.

Но к вершинам его не подпустили. Только недавно он понял, что это окончательно. Так будет всегда.

«Руки связать хотели Игнатову? Ну, сами напросились».

Вернувшись в гримерку, он стащил футболку, которая была мала ему размера на три. Стилисты одевали его как педика. «При твоей брутальности, Боря, тебя можно хоть в платье обрядить». Долго он всё это терпел. Всё, с него хватит.

Запись отправлена. Программа обработала голос, изменив его до неузнаваемости. Если историю придется раскручивать в СМИ и ему зададут вопрос, как он согласился во всем этом участвовать, почему он, звезда и кумир, пошел на преступление, Игнатов придумал идеальное оправдание. «Они отрезали мне палец. Я просто не выдержал физически, я сдался…»

Кстати, о кумирах. В самом начале, еще до первого сезона, организаторы всерьез обсуждали, что Бориса нужно переименовать в Кумира.

Кумир Игнатов. Дерзкий сценический псевдоним.

Кумир Игнатов?! Как только он это услышал, ему представились хмурые Игнаты с выраженно дегенеративными лицами, толпой сгрудившиеся вокруг него. Он закатил эталонную истерику, прослыл на время припадочным, но с Кумиром от него отвязались.

Борис поднял правую ладонь: между мизинцем и средним торчал короткий обрубок. Палец ему оторвало, когда он год назад сдуру полез в горы, не сняв обручального кольца. Но свидетелей этому не было, а на все вопросы Игнатов по возвращении многозначительно отмалчивался. Так что опровергнуть его версию некому.

«Мучили! Пытали! Вот и согласился».

Но лучше бы до этого не дошло. Лучше бы они просто перевели деньги. Ох, вот тогда он заживет…

Во-первых, всех баб – к чертовой матери! Оставить только Зою.

Во-вторых, никакого больше мотовства.

В-третьих, «Грозу» вместе с Домбровским послать вслед за бабами. Выгрызть, вымолить свое шоу. Чтобы, мать вашу, не один из десятка соревнующихся за рейтинги и зрительскую любовь, а единственный.

В коридоре ему навстречу попалась Люда. Промурлыкала:

– Торопишься, Боренька?

Он вспомнил первый пункт в своем списке и вздохнул:

– Дела зовут!

– Ты сегодня был хорош как никогда, – доверительно шепнула она ему на ухо. – Вернее, как всегда.

Пахло от нее сладко, развратно.

Садясь в такси, он всё еще чувствовал ее запах.

Водитель был незнакомый. Борис собирался ехать домой и вдруг понял, что не в силах терпеть шабаш, который там творится.

– Слушай, давай, что ли, в бар какой-нибудь завернем, – устало попросил он. – Ждать не надо, я оттуда потом вызову.

– Да я подожду, без проблем, – отозвался водила.

Будет просить найти кого-нибудь, понял Игнатов. Или брат сгинул по пьяной лавочке, или батя в маразме вышел из дома и не вернулся. Однажды ему попался таксист, слезно умолявший сказать, куда старушка-мать заныкала деньги.

Он задремал в тряской машине, а когда открыл глаза, они пробирались через какой-то двор. Игнатов сонно прищурился, не узнавая местность. Водитель подъехал вплотную к обочине и заглушил мотор.

– Так, поговорить согласен… – Игнатову не нужна была репутация засранца, который отказывается помочь простому работяге. – Но сначала мне бы в себя прийти. Расслабиться, понимаешь?

– Я не против! – отозвался водитель.

Обернулся к пассажиру и дважды выстрелил ему в голову. Борис откинулся на спинку сиденья и уронил руки. Две дырочки расположились во лбу одна над другой, словно кто-то перестарался, рисуя Игнатову точку бинди.

Водитель с обезьяньей ловкостью перебрался назад, обыскал карманы трупа и вытащил телефон. Разблокировал, прижав к экрану палец мертвого Бориса, и спокойно, не торопясь, просмотрел несколько приложений.

– Ну и ладушки, – сказал он, ничего не обнаружив.

Сунул телефон покойнику, похлопал его по плечу, вылез из машины – и растворился среди новостроек.

Второй

«Каждый третий таролог обращается к целителям за чисткой негатива». Ангелина Светлова прочитала это в метро, пока ехала от матери домой.

«Каждый третий таролог… Немало! Может, нас как-нибудь замкнуть друг на друге? Сначала тарологи чистят негатив у целителей, потом целители идут за раскладами к тарологам».

Эта мысль ее развеселила. Все эти дни Ангелина была в приподнятом настроении: предстояли большие перемены. Кардинальные! Она не выдержала, поделилась с матерью своими планами. Ну, мать – блаженная, ей что ни скажи, всё хорошо. Но даже просто проговорить вслух то, о чем мечталось, было приятно. Будто леденцы на языке катаешь.

«Собственный маникюрный салон».

Она даже название придумала: «Календула». Потому что календула – это ноготки!

Правда, мать сказала, что будут путать с аптекой. Но можно ведь с вывеской поиграть! И вообще, название – не главное. Главное, что почти всё получилось.

Пришло сообщение от знакомой девчонки: «Геля, а мы на выигрыш лотерейный можем погадать?»

Светлова быстро напечатала: «Нет! Карты всегда врут про лотереи и азартные игры. Эта область не подчиняется предсказаниям. Она живет по собственным законам».

«Обидно!»

К сообщению был прицеплен эмодзи: грустный котик уткнул мордочку в лапки. Ангелина в ответ послала смайлик, разводящий руками.

Пока она была в пути, пришло еще два сообщения с неизвестных номеров.

«Кладбищенская магия с гарантией на результат – предоставляете?»

«Не занимаюсь таким, извините», – ответила Ангелина.

Второе было интереснее.

«хочу узнать если я сплю с мужем подруги обидится ли она»

«Да, мы можем это выяснить, – написала Ангелина. – Хотите лично или дистанционно?»

«лично»

Прикинув, сколько ей добираться до дома, Ангелина договорилась о встрече. Деньги лишними не будут.

Интересно, сработало сарафанное радио или клиентка наткнулась на ее профиль в соцсетях? Острая на язык Воденникова высмеивала Ангелину безжалостно, а всё потому, что однажды Светлову осенила гениальная мысль. Она удалила типичные «продающие» описания из своего профиля и забабахала капслоком:

> ТЫ НЕ ПОВЕРИШ ЧТО ТЕБЕ УГОТОВАНО

> (Гадания Белая Магия Чистка Кармы

> Предыдущих Воплощений)

– Таварыш! Ты нэ павэрыш, – издевалась Воденникова. – Как тебе в голову такое пришло, Светлова?

– А я объясню. Одна клиентка рассказывала, что она зарабатывает на продвижении сайтов. Чтобы они первыми выпадали в выдаче.

– Светлова, я не идиотка. Давай по существу.

– У нее был сайт, который выкладывал бесплатные ролики с азами ремонта. Ну, таких сайтов тысячи. Но та женщина обошла их влегкую. А знаешь почему? Она в заголовок вынесла: «Как ложить ламинат». Это была гениальная идея. Конкуренты писали грамотно: «Как класть ламинат». Но люди-то в поисковик вбивают «ложить»!

– Светлова, твой случай вообще из другой оперы, – сказала, подумав, Воденникова.

– Ну вот посмотрим.

Ангелина оказалась права. Желающих узнать, что им уготовано, прибавилось.

Клиентке было лет тридцать. Худенькая, невзрачная. Она сразу вызвала у Ангелины симпатию, робко спросив:

– А им может быть какой-то вред от нашего гадания? Кате и ее мужу?

– Ни за что, – весело сказала Ангелина. – Смотрите, как это работает. Я по фотографии создаю фантом вашей подруги, а затем подключаюсь к нему и задаю все вопросы, которые нас интересуют. Фантом – это как слепок. Если вашу фигурку из глины сделать, а потом у нее что-то спросить, ей же не будет больно?

Женщина обрадованно заулыбалась.

Поговорив с фантомом, Ангелина сообщила, что подруга может обидеться.

– Она же бросить его думала… – растерянно протянула клиентка.

– Но ведь не бросила же. Вы обязательно хотите ей рассказать?

– Да как-то неловко… Я с ней делюсь даже тем, какие прокладки выбрала, а про мужа как-то вдруг умолчу…

Ангелина понимающе покивала. К подобным историям она давно привыкла и даже не удивлялась.

– На кого-то еще хотите сделать расклад?

– Да! – Клиентка полезла в сумочку. – Вот, я вам фото принесла, посмотрите, пожалуйста…

Ангелина взяла фотографию молодой девушки. Та напоминала какую-то модную актрису. «Да, точно, я ее в сериале недавно видела», – хотела сказать Ангелина, но в этот момент худенькая невзрачная женщина, перегнувшись через узкий стол, глубоко и сильно полоснула ее скальпелем по горлу.

Ангелина отшатнулась и схватилась за шею. Кровь хлестала, заливая фотографию, стол, ковролин. Ангелина пыталась крикнуть – но стало только хуже. Тогда она сползла со стула, легла и съежилась.

Она была еще жива, когда невзрачная женщина склонилась над ней и обхлопала со всех сторон. Телефон остался в сумочке. Там его и нашла убийца.

Но Ангелина этого уже не видела.

Третий

О том, что за ней уже идут, Ольга Воденникова догадалась за два с половиной часа до смерти. Пять карт лежали на столе, и все говорили одно.

Не было никакого смысла бежать. Да и некуда, по правде говоря.

Поэтому она открыла дверь убийце, бесстрашно взглянула ей в лицо, дождалась, когда всё закончится, и умерла так же легко, как жила.

## Глава первая

По дороге к остановке, не доходя до старого тополя, Айнур замедлила шаг. В развилке угнездилась ворона, похожая на горелую горбушку. Завидев ее, горбушка разинула клюв и издала звук, напоминавший кашель курильщика.

Ворона кашляла на нее сверху каждое утро. То ли приветствовала, то ли глумилась. Но даже если глумилась – это было единственное приятное впечатление по пути на работу.

Двенадцать трамвайных остановок. Подходя к проезжей части, Айнур собиралась с духом, как воин перед сражением, а если без патетики – как пациент перед отвратительной процедурой вроде глотания кишки.

Лица. Запахи. Голоса. Пуговицы, рюкзаки, бороды, очки, фиолетовые пряди, брошки, телефоны, пальцы, обхватившие поручень, кольца на пальцах, – все это разом выстреливало в Айнур, словно липкое конфетти, и счистить эти мелкие впечатления было невозможно. На нее обрушивался хаос.

Обычно она старалась забиться на заднюю площадку. Музыка в наушниках не помогала. Только очень беззаботные люди могут позволить себе не контролировать, как звучит окружающее пространство.

Так что Айнур поворачивалась боком, смотрела в окно. Рельсы – это гармоничное. Параллельные, и цвет такой хороший, ровный. На нее то накатывали, то откатывались назад волны пассажиров. Как же все они пахнут…

Сегодня трамвай был полупустой, и Айнур обрадовалась. Кроме нее на задней площадке теснилась только компания мальчишек – в раздутых, словно подкачанных воздухом, спортивных куртках. Она и половины не понимала из их трескотни.

Когда мальчишки вышли, стало тихо. Айнур облегченно закрыла глаза, впитывая перестук колес по рельсам. Ритмичный звук, хороший. Лучше – только в поездах. В рюкзаке у нее лежала коробочка с отборной клубникой. Прохор обрадуется…

Кто-то положил ладонь на ее ягодицу.

Айнур вздрогнула и обернулась. Лысый приземистый мужик с блудливой улыбочкой лапал ее с полным чувством собственной правоты и понимания, что деваться ей некуда.

Что-то было в Айнур такое, что позволяло этому мужику и ему подобным безбоязненно распускать руки. Как-то они угадывали, что она не поднимет крик, не обматерит на весь вагон, не вцепится в рожу.

– Чернявенькая, – всё с той же улыбочкой сказал он. – Жопа-то у тебя кобылья.

Вонь перегара. Дешевая клетчатая рубаха, рукава засучены до локтя. Что это у него, татуировка на локтевом сгибе? Айнур опустила взгляд, рассматривая его ботинки.

Мужик осклабился еще шире:

– Скромница? Татарки обычно шалавы. У меня соседка татарка. Со всеми готова… – Он прибавил несколько слов, но Айнур не слушала, она изучала бежевые шнурки в его стоптанных ботинках: один из шнурков на конце был покрашен в кислотно-розовый цвет.

Девушка подняла на лысого глаза.

– А ты не боишься, что к твоей дочке однажды пристанет такой же, как ты? – медленно спросила она. – Какая-нибудь сволочь ее за задницу будет хватать. Обрадуешься этому? – В речи ее прорезался акцент. – Пока она у тебя маленькая совсем. Но скоро уже в школу пойдет. Будет одна ходить, на бабушку-то надежды нет. И подвернется ей однажды похожий на тебя.

Мужик отдернул руку, как от раскаленной конфорки. В глазах мелькнул страх, помноженный на недоумение.

– Сссука, ты как…

– Думаешь, сможешь защитить свою Машеньку? – Айнур покачала головой. – Детку свою золотую! Не-ет, не получится! – нараспев пообещала она. – Всё, что ты делаешь со мной, к ней вернется. Ты сам это выбрал. Когда руки свои поганые ко мне протянул, тогда и выбрал.

Она скорее почувствовала, чем увидела, что пальцы его сжались в кулак.

– Давай, лицо мне разбей, – предложила Айнур, нехорошо улыбнувшись. – Подрастет твоя Маша – и ей разобьют.

– Ты… тварь… откуда знаешь про Машу?!

– Я ведьма, – сухо сказала Айнур. – Я всё знаю.

Он попятился, не отводя от нее затравленного взгляда, налетел на спинку сиденья и вывалился из трамвая, расталкивая пассажиров.

Она вышла на остановке. Утренний сквер пах сиренью, сверкало солнце в окнах, рыжий щенок резвился на траве, и девочка, его хозяйка, смеялась и бросала ему вместо палочки большую шишку… Айнур всё замечала, но ни на что не отзывалась. Хотелось окунуться в бочку с хлоркой. Из сквера она свернула в переулок, обогнула старую церковь, перед которой нищенка рассаживалась, подбирая юбки, и наконец оказалась перед светло-желтым зданием с барельефом в виде растительного орнамента и балконами с выгнутыми коваными решетками, изящными, как арфы.

Айнур набрала код, вошла в подъезд, поздоровалась с консьержем и поднялась на пятый этаж. Открыла дверь своим ключом и сказала без всякого акцента:

– Здравствуйте, Михаил Степанович!

– Вер-р-ртихвостка! – хрипло выкрикнули откуда-то.

– Доброе утро, Айнур! – донеслось из комнаты. – Дай Прохору оплеуху и проходи сюда. Только захвати зажигалку.

– А где она?

– В кухне, на полочке.

Айнур помыла руки и заглянула в небольшую комнату, где по жердочке в клетке ходил великолепный, как гладиолус, красно-синий попугай. При виде девушки он отчаянно закивал и вскинул когтистую лапу, словно собираясь поклясться перед судом.

– Пр-р-роша мер-р-р-завец, – с явным удовольствием известил он.

Она протянула ему ягоду клубники. Прохор заворковал, как голубь, и нежно сказал:

– Пр-р-роститутка!

Айнур отыскала зажигалку и прошла в гостиную.

Михаил Степанович Гройс развалился в любимом кресле у окна с видом на церковь. Увидев Айнур, поднялся – как всегда, галантный. Одна рука заведена за спину.

– Сделай милость, дай огоньку.

Айнур щелкнула колесиком. Старикан вытащил из-за спины правую руку, сжимавшую длинную палочку. На конце ее было нечто вроде самодельного фитиля. Он неторопливо поднес палочку к пламени, и фитиль вспыхнул. Гройс отступил на шаг, провел левой рукой, в которой оказался ярко-синий платок; платок взмахнул шелковыми крыльями и тут же опал, а палочка на глазах Айнур преобразилась: там, где мгновение назад бился огонек, распустила атласные лепестки искусственная роза.

– Прошу! – Гройс поднес розу Айнур.

– Очень красиво! – с чувством сказала она. – Но как?..

– Э, нет-нет-нет! Тайну фокуса раскрывать нельзя. Между прочим, я и этот цветок тебе не отдам. Для тебя – другой.

Слетел вниз синий платок, и под ним оказалась живая роза: на коротком стебле, но с пышным алым бутоном.

– Спасибо!

Айнур пошла к шкафу, где стояли разнокалиберные вазы. Участливый голос Гройса догнал ее на полпути:

– Что случилось, дорогая?

Есть такие рыбки, прозрачные, у которых и позвоночник видно, и каждую косточку… Айнур рядом с Гройсом ощущала себя именно такой рыбкой.

– Ну вот с чего вы взяли… – традиционно начала она, сердясь и на себя, и на него.

– Я же не слепой, – так же традиционно ответил Михаил Степанович.

– Мужчина в трамвае руки распускал. Ничего особенного. Я справилась.

Гройс выжидательно молчал, и пришлось всё рассказать.

– Совершенно необходима расшифровка, – сказал Гройс, когда Айнур закончила.

– Один шнурок розовый, – начала объяснять она. – Это означает, что кто-то этот шнурок раскрасил, а он не успел поменять, потому что опаздывал на работу. Розовый фломастер, ребенок разрисовывает папе шнурки – скорее всего, это девочка. Маленькая, дошкольница. Школьница уже понимает, что вещи нельзя портить. Значит, года четыре.

– Убедительно, – согласился Гройс.

– Потом я посмотрела на его руки и поняла, что точно девочка. У него рукава закатаны и на сгибе локтя наклеен цветочек. Такие наклейки сейчас в каждом ларьке продаются. У них середина белая, а лепестки разноцветные. Раз он не снял наклейку, значит, дочку обожает. В середине цветка была накарябана буква М. Детским почерком выведено. Что может написать совсем маленькая девочка? Первую букву своего имени. Мужчина такого типа не станет называть дочь Миленой, Мирославой или Мартой. Четыре года назад самыми популярными именами были Настя, Даша, Елизавета и Мария. Он мог выбрать и Марину, но я предположила, что Маша – вероятнее. Так и оказалось.

Гройс издал невнятное восклицание.

– Хорошо, а про бабушку?

– Что про бабушку?

– Которая не станет отводить внучку в школу!

– А-а… Он же гад тошнотный. Кто его будет терпеть, кроме собственной жены?

Старик рассмеялся:

– Как раз такую мерзость их родные мамаши, как правило, обожают! Ты попала в точку случайно.

– Но попала же, – возразила Айнур. – С какой комнаты начать, Михаил Степанович?

– На твое усмотрение. – И добавил ей вслед: – Крепко ты его напугала, молодец. Единственную болевую точку нашла и ткнула со всей силы. Чрезвычайно эффективно! Но каков тип: нежный любящий отец – а в остальном скот скотом. Удивительное создание человек. И противное.

Айнур начала с ванной. Ей нужно было успокоиться, а здесь в шкафу на полках были выстроены увесистые бутыли с длинными клювами и распылителями, лежали стопки ее специальных тряпочек и мочалок, каждая для своего типа покрытия: всё выстроено по системе, всё понятно, удобно; упорядоченно.

Когда она добралась до гостиной, Гройс свернул газету и отложил в сторону.

– В очередной раз предлагаю: оставайся здесь. И не закатывай, пожалуйста, глаза. Я всё вижу! У тебя есть своя комната, мне твоя компания только в радость. Помимо прочего, позволь заметить, что ты сэкономишь на съеме. Широко жить, безусловно, не запретишь, но не думаю, что эти деньги будут тебе лишними.

– Не могу я, Михаил Степанович, – умоляюще сказала Айнур.

У Гройса в комнатах – картины, вазы, цветы, статуэтки, пластинки, книги. Поют тоненькими голосами, и даже красиво поют, но выносить этот хор ежедневно круглые сутки… В ее съемном скворечнике белые стены, койка под синим пледом, стул и узкий, как лодка, шкаф. Даже стола нет, завтракает Айнур у подоконника с видом на пустырь. Пустая комната без единого воспоминания. А у Гройса вся квартира – это память, и память живая, говорящая.

– Драматизма в голосе не нужно, я на свой счет твой отказ не принимаю. Знаешь, есть у меня один знакомый. Он живет в комнате, чрезвычайно похожей на твою. Досталась после развода, в ходе которого жена отобрала у него квартиру, в порядке компенсации оставив ему восьмилетнего сына. Занятный человечек, м-да… Совершенный аскет. Бывший экономист, который решил, что зарабатывает недостаточно для содержания сына, и стал, вообрази, дворецким. Каков финт! Из экономистов – в мажордомы!

– В Англии?

– На Рублевке, – сказал Гройс. – Поверь, это намного выгоднее. Не говоря уже о том, что рублевские дворецкие гораздо более английские, чем сами англичане.

Айнур ничего не поняла, но на всякий случай кивнула.

* * *

Слева масло, справа сметана. В молочных рядах всегда толпился народ и пахло сыровато-сладким. Никита Маевский выстоял очередь к «своей» продавщице, купил творог и сверился со списком. Чай, фрукты, пахлава, гранатовый сок, специи, овощи, зелень…

Оставалась только треска.

Рыбы лежали на льду, как кошки на подоконнике. На Маевского одуряюще пахнуло копченой скумбрией. Золотая, промасленная… Эх, жаль, старику копченое нельзя. Раскинулась, зараза, вызывающе!

Оглядываясь на скумбрию, как на красну девицу, он остановился возле прилавка. Вместо знакомого продавца топтался хмурый бородатый парень.

– Черной трески, пожалуйста, два кило, – попросил Маевский. – А где Амиран?

– Уехал, – равнодушно сказал продавец.

Быстро и небрежно, не глядя на покупателя, он взвесил рыбу, получил несусветные, по меркам Никиты, деньги и нырнул под прилавок. Маевский неспешно двинулся к выходу. Тащить всё это рыбно-творожно-овощное богатство было нелегко. Пакеты еще по ногам бьют, черти. И что-то пихается в коленку острым углом – надо думать, чай. Старикан пакетированный не признает, покупает всегда один и тот же, в больших коробках. Чашки у него под этот чай особые: хрустальные, невысокие, с тонкой талией.

Нет чтоб как русский человек пить из блюдечка, шумно прихлебывая.

На русском человеке Маевский ухмыльнулся.

Рядом шествовала пожилая супружеская пара налегке, за ними помощник продавца нес купленные продукты. Но Никита не мог представить, что за ним, как за белым сахибом, кто-нибудь потащит его груз. Он вывалился из здания, добрел до парковки, вытащил ключ. Мягко, будто зевая, распахнулся багажник.

Он аккуратно расставил покупки, хотел сесть за руль – и вдруг остановился. Порылся в пакетах, развязал один из них, рассмотрел рыбу и задумчиво проговорил:

– Ага. Вот оно что.

После чего вытащил пакет и, не торопясь, вернулся с ним в рыбный ряд.

При виде Маевского продавец не выразил никакой радости. Никита вывалил на лед перед ним свою рыбу.

– Черная треска, – размеренно начал он тоном учителя, объясняющего двоечникам тему, – это и не черная, и не треска. Но тебе об этом хорошо известно и без меня, верно? Ты мне продал обычную треску. Денег взял в пять раз больше.

Продавец развел руками:

– Извини, брат. Сейчас всё поменяем.

– Кальмар тебе брат, – флегматично ответил Никита. – Зови старшого.

– Кого? – рассмеялся тот. – Я здесь старший. Неделю торгую, с утра до вечера, один я здесь.

Секунд десять Маевский внимательно изучал его. А затем широко осклабился:

– Врун – он во всем врун.

– Зачем ругаешься, слушай? Ошибся, бывает. Сейчас все сделаем хорошо.

– Позови старшего, – повторил Никита.

Что-то в выражении его лица подсказало продавцу, что этот настырный парень не отступится. Он пожал плечами и ушел.

Маевский принялся разглядывать рыбу. Вскоре продавец вернулся, ведя за собой веселого черноглазого увальня лет сорока.

– Дорогой, уже знаю, ошибка вышла! – закричал тот издалека, широко распахивая Маевскому объятия, словно собираясь притянуть его к себе через прилавок. – Извини! Всё сделаем, скидка будет, лучший товар будет, извини! Бывает, мальчик рыбу перепутал, название одинаковое, спутать легко!

– Цену тоже спутать легко, – согласился Маевский. – Тысяча – и пять тысяч. Похожи? Похожи!

– Второй день работает! – объяснил увалень. – Не ошибается тот, кто ничего не делает, верно я говорю? Самую свежую рыбу тебе взвешу.

Никита задержал взгляд на его лице. Увалень вновь сокрушенно развел руками и прижал ладонь к сердцу, как если бы свежая рыба хранилась у него за грудиной и он готов был в любую секунду вскрыть ее для Маевского.

Никита подался к нему.

– Ты это место купил, – негромко сказал он. – Хорошее место, на проходе. Начал с обмана. Очень глупого. За идиотов держишь покупателей. Живешь, как будто один день у тебя. Как будто я сюда не приеду ни через неделю, ни через две.

– Зачем так говоришь, – расстроенно воскликнул тот.

– Деньги верни.

Ему без возражений отсчитали купюры.

Когда Никита отошел от прилавка, увалень вслед отчетливо сказал:

– Зря ты так. Хорошая рыба у нас, свежая.

Маевский пожал плечами:

– Рыба, может, и свежая. А вот ты давно протух.

«Вах! Красиво выразился, слушай», – мысленно сказал он себе, перейдя к соседнему продавцу.

– Два кило черной трески, пожалуйста, – вслух попросил он, посмеиваясь.


Айнур испепелила его взглядом: опоздал на полчаса! Ее помешательство на пунктуальности раздражало. Зачем тебе продукты на кухне ровно к одиннадцати? У тебя что, прямой эфир с участием кинзы и баклажанов?

Но, увидев тушку кролика, Айнур смягчилась. Разложила розово-белого кроля на доске, рассматривая его с явным удовольствием, нависла над ним – будто хирург над пациентом, приготовленным к операции. Потянула носом, взмахнула разделочным ножом и точным движением отхряпала мохнатую лапку.

Маевский притулился в углу и стал наблюдать, как Айнур готовит.

Рыбу она сунула в духовку, широко и свободно обернув фольгой; замаринованный кролик временно упокоился в толстостенном чугунке. Айнур щедро сыпанула чечевицу, промыла, залила бульоном. Не успел бульон закипеть, она уже обжаривала в сковороде злой чеснок, отправляла к нему сельдерей, морковь, зачем-то кабачок («Не надо кабачок!» – мысленно вскричал Маевский, но его, конечно, никто не услышал, а если бы и услышал, то не послушал), а затем всё это соединилось в одной кастрюле и божественный дух поплыл по квартире.

– А что это ты в кухне, сударь мой? – удивился Гройс, появившись в дверях.

Маевскому у старика был отведен свой угол: комнатушка размером с чулан. Некогда просторная квартира много лет назад была поделена на закутки. Новый владелец выкупил их и сшил лоскуты в целое, но анатомически неверное: квартира не приобрела прежнего вида. Просторные гостиная и спальня остались в компании прибавочных комнат, которые выглядели как недокормленные сироты при барине. Маевский до сих пор путался в их количестве. К тому же неуемный старикан то и дело затевал перестановку, и гардеробная превращалась в кладовку, а кладовка – в библиотеку. «Сраный Хогвартс! – ругался про себя Маевский. – Слава богу, хоть лестниц вам не завезли».

– Супчика жду, – с кротким видом проговорил он.

Соврал, конечно. Смотреть, как Айнур занимается обедом, было сродни медитации. Собственно, Маевский и сам кашеварил неплохо. Но Айнур умела как-то договариваться со всеми этими кроликами, бараниной, креветками, рыбой, перловкой, мукой – словом, абсолютно со всем, что попадало на ее стол, – и любое блюдо готовилось у нее молниеносно. Да хоть картошку взять! Почему она у Маевского варится полчаса, а у Айнур – двенадцать минут? Как такое возможно? Никита даже эксперимент проводил: утащил из поддона у Гройса три картофелины и дома сварил с таймером. И что же! Тридцать минут, как и было предсказано.

Чертовщина какая-то.

– Михаил Степанович, накрываю? – спросила девушка.

– Да, Айнур, спасибо.

Обедал Гройс всегда один. Айнур исчезла в гостиной с подносом, вернулась, молча поставила перед Маевским полную тарелку и ушла.

Он съел восхитительный овощной суп с чечевицей и, только помыв за собой посуду, понял, что не почувствовал никаких кабачков.


– Никита, надо отвезти гостинец Верману, и можешь быть свободен.

Гройс вынес в прихожую небольшого формата картину, уже упакованную.

– Понял-принял! – Маевский подхватил картину под мышку. – Завтра как обычно?

– Да, к девяти. В половине десятого у меня китайский изверг. Полагаю, должны успеть за полчаса?

– Уложимся. Всего доброго, Михаил Степанович!

– До свиданья, Никита.

Маевский захлопнул входную дверь, обернулся и увидел незнакомого парня лет двадцати: высокого, очень бледного, с густой шапкой черных волос. Тот стоял возле фикуса в кадке и смотрел прямо на Никиту.

Взгляд этот Маевскому крайне не понравился. В нем плескалось тихое ровное безумие.

Он осторожно прислонил картину к стене, не спуская глаз с чужака, и выпрямился.

– Ты как сюда попал?

Надо было понять, каким образом эта сволочь прорвалась через домофон и консьержа.

Он не ждал честного ответа, но парень неожиданно подался вперед, вытянул шею с острым кадыком в порезах.

– Люди вошли. – Голос у него был глуховатый, безразличный. – Я за ними.

– Другого места себе не нашел? – сохраняя внешнее дружелюбие, поинтересовался Маевский.

– Мне не надо другое. Мне надо это.

– Зачем тебе это?

– Мне надо сюда, – со странным упрямством повторил парень и шагнул навстречу Никите.

«Сам нарвался, урод», – мысленно сказал Маевский с удовлетворением человека, собирающегося почесать кулаки о другого человека. Он планировал для начала спустить козла с лестницы, а затем вбить в него очень крепко, что в будущем ему следует как можно дальше обходить дом, где живет Михаил Гройс. А еще лучше – не только дом, но и квартал. Ширяться можно и на Юго-Западной, и, допустим, в Сокольниках. Чем плохи Сокольники? Замечательный парк: прилег в розарии – и торчи сколько душе угодно.

Щелкнул замок за спиной, на площадку высунулся старикан.

– А я-то думал, мне почудились голоса… Вот так дела!

– Вернитесь, пожалуйста, в квартиру, – мягко попросил Маевский. – Молодой человек уже уходит. Я его провожу.

Наркоман перевел взгляд на Гройса и с судорожным вздохом сказал:

– Вы простите, что без звонка… Не знаю, где телефон. Нет, телефон знаю… Зарядка, понимаете… Все до одной куда-то… И сразу разрядился в ноль. Довольно нелепая ситуация.

– Митя, что случилось? – Гройс нацепил очки и вглядывался в юношу. – Выглядишь ты нездоровым, прости за прямоту. Заходи, я пока отцу позвоню…

Он прошаркал в квартиру, оставив дверь распахнутой. Маевский застыл как дурак. Картина съехала ему под ноги и упала с мягким стуком.

– Папы больше нет, – вслед Гройсу сказал парень. И глядя на изумленное лицо старика, добавил как-то совершенно по-детски: – Я уже много раз ему звонил. Он не отвечает. Значит, он правда умер.

* * *

Айнур принесла горячий сладкий чай, поставила перед Митей. И ушла – но не исчезла, а встала за распахнутой дверью. В полумраке коридора ее фигура казалась лишь более плотной тенью, чем остальные. Позовешь – появится Айнур. Промолчишь – как будто ее здесь и не было.

Маевский, подобной деликатностью не отличавшийся, пристроился на стуле в углу. Как пес, которого в дом никто не приглашал, но раз он тут, не выгонять же славную псину. Парень Маевскому по-прежнему не нравился, и сел он с таким расчетом, чтобы перехватить его, вздумай тот дотянуться до старика.

– Митя, мне очень жаль, – сказал Гройс.

Расстроенным он не выглядел. А вот потрясенным – да.

Маевский не мог знать, что Гройс поражен совпадением. Буквально час назад в разговоре с Айнур он рассказал про Селиванова – и вот его сын сидит перед ним и сообщает о смерти отца. А ведь он не вспоминал Петю… Сколько? Года два, не меньше. Они встречались-то в последний раз пять лет назад…

– Митя, похороны уже были?

Тот молча кивнул.

– Когда он скончался? И от чего – инсульт, сердце?

– Он застрелился, – сказал Митя и придвинул к себе кружку.

После чего начал сосредоточенно, маленькими глотками пить горячий чай.

– Застрелился? – изумленно повторил Гройс. – Петр Алексеевич покончил с собой?

Парень неожиданно усмехнулся.

– Невероятно, да? Я тоже не мог поверить. Но знаете, Михаил Степанович, он подошел к делу со своей обычной основательностью. Оставил записку и пустил пулю в висок. Он мне как-то рассказывал, что самоубийцы, выбирающие веревку, часто остаются в живых, однако могут стать глубокими инвалидами. Себе он такого варианта не оставил.

– Я и не знал, что у него есть оружие…

– У папы его и не было. Он позаимствовал пистолет из хозяйского сейфа. Наградной «Бердыш». Самозарядный, может стрелять патронами калибра девять на восемнадцать, девять на девятнадцать и семь на двадцать пять. Александру Ивановичу Левашову, главе семьи, его вручили за какие-то заслуги по оздоровлению сотрудников МВД. Зачем я это помню, Михаил Степанович?

– Айнур, будь добра, принеси нам что-нибудь, – попросил Гройс, сидевший спиной к двери, не повышая голоса.

Маевский поднял брови, озадаченный расплывчатостью формулировки. Однако у Айнур никаких затруднений не возникло. Не прошло и минуты, как на столе перед Гройсом и его гостем появилась запотевшая бутылка водки и две стопки.

Старик разлил водку, поднял стопку и выпил, не говоря больше ни слова. Так же поступил и Митя. Глотнув водки, он некоторое время сидел, оцепенело уставившись перед собой, а затем мотнул головой и потер щеки, словно человек, приходящий в себя после тяжелого сна.

– Расскажи, что произошло, – попросил Гройс.

На бледном лице Мити стал заметен румянец.

– Двенадцатого мая, около часу дня, отец ушел в свою комнату. Когда именно он взял пистолет, сказать трудно: Александр Иванович редко проверяет сейф. Очевидно, отцу был известен код от сейфа, как было известно совершенно всё в этом доме. Лида называла его домовым эльфом. Он заперся в комнате, лег на кровать и… Звук выстрела услышала Лида. Она позвала охрану, они взломали дверь и обнаружили… папу. – Митя вскинул голову, глаза у него блеснули. – Вы понимаете, как всё это не похоже на отца? Но речь не об этом. В том, что он покончил с собой, нет никаких сомнений. Однако есть кое-что другое. Он очень изменился за последний месяц. Самое главное – гадалка! Это необъяснимо, это не лезет ни в какие ворота! Я ее даже не видел, вы понимаете? Никаких контактов не осталось, исчез человек, как не было, а ведь она на записях с камер сохранилась, мне Лида показывала, ей пришлось, потому что я чуть с ума не сошел…

– Подожди, Митя, подожди, – остановил его Гройс. – Давай по порядку.

Тот перевел дух.

– В апреле отец первый раз упомянул о ней. О гадалке. Мы встретились в кафе, как обычно. Вы же знаете: он человек привычки. Он был очень оживлен. То и дело посмеивался, – как я сначала подумал, над моими рассказами о студентах, но потом заметил, что он смеется невпопад. Я спросил отца, что привело его в такое хорошее расположение духа. Он посмотрел прямо на меня и улыбнулся… Михаил Степанович, я такой странной улыбки у него никогда не видел прежде.

– Я вообще не знал, что Петр умеет улыбаться, – проворчал старик. – В моем присутствии он мог извлечь из себя только сухой смешок, не меняясь в лице. Да и то это давалось ему с большим трудом.

Митя, не удержавшись, улыбнулся этому описанию. И Маевский вдруг увидел его совсем другим. Парень был старше, чем ему показалось: не двадцать, скорее, двадцать пять. Всё в его лице было некрасивым: длинный кривой подбородок, обрубленный на конце, сросшиеся густые брови на разной высоте, нос, извилистый, словно он от лба долго пытался найти дорогу к верхней губе и не сразу выбрал правильный путь… И при всех этих неправильностях его лицо казалось цельным. Как будто только такой нос или только такие брови и могли существовать на нем.

– Да, папа был мужчина серьезный.

Гройс снова разлил водку по стопкам.

– За твоего отца, – сказал он. – Светлая память. Самоотверженный был человек. Никита, хватит сидеть в стороне, присаживайся к нам. Это – Дмитрий Петрович, сын моего знакомого, ученый, между прочим… Митя, это Никита, мой водитель.

Никита пожал протянутую широкую ладонь.

– И что же отец тебе ответил? – спросил Гройс.

– Он сказал: «Я повстречал человека, который изменит наши жизни. Сначала мою, а затем твою». Я решил, что наконец-то папа нашел женщину, но он отмахнулся от меня: «Тебе бы только о любви! Это всё сущая глупость рядом с моей находкой. Она бесценна, Митя». Я его спросил, что же это такое. А он прищурился и спрашивает с таким, знаете, детским лукавством: «Ты веришь в гадалок?» Я едва не поперхнулся. Папа – и гадалки? Он всю жизнь высмеивал эту паранормальную ерунду. Папа – человек цифр.

– Потомственный бухгалтер, как он однажды сказал о себе, – пробормотал Гройс.

– Я ответил, что в гадалок верю, потому что регулярно встречал этих дам у вокзалов, пока их полиция не разогнала. А вот в правдивость их гаданий – нет. Тут отец стал еще веселее. «Напрасно, – говорит, – напрасно! Одна гадалка раскинула карты и пообещала, что нас ждут богатство и слава. Слава достанется тебе, а богатством я, конечно, поделюсь». Ну, я спросил, чувствуя себя довольно глупо, можно ли ей верить. Отец так и вскинулся: «Ни в коем случае! Она только и делает, что лжет. Но я – счастливое исключение. Для меня – только правда и ничего, кроме правды».

– Да, это не слишком-то похоже на его манеру выражаться…

– Повторюсь, он был очень возбужден. Похлопал меня по руке, сказал ласково: «Митя, некоторым предсказаниям можно и нужно верить. Подробности излишни, но когда всё сбудется, ты узнаешь первым».

– Что было дальше?

– В последний раз мы с ним виделись за полторы недели до его смерти. Отец был не в таком приподнятом настроении, как в предыдущую нашу встречу, и очень погружен в свои мысли. Вы же знаете, он всегда был внимателен ко мне. Так вот, мне показалось, что он меня едва слушает. А я рассказывал ему, что планирую отпуск, и попросил у него денег взаймы. Он обещал полгода назад, что поможет с оплатой поездки.

Маевский про себя хмыкнул. «Здоровый лоб ездит отдыхать на деньги папаши. Ай, красава!». Однако вызвать в себе раздражение к Мите больше не получалось.

– И вдруг отец как-то сморщился и говорит: «Прости, Митя, но денег нет». Я сначала даже не понял. «Я всё потратил», – сказал он. А там была большая сумма, и поймите меня правильно, я считаю, что папа может распоряжаться деньгами как ему вздумается… Но при его экономности это было так странно! Я не удержался, спросил, на что именно. Он как-то занервничал и ответил: «Позже, всё позже. Прости, но пока твоим отпуском придется пожертвовать». Меня словно за язык кто-то дернул. «Это как-то связано с твоей гадалкой?» Он помедлил и кивнул. Тут мне стало не по себе, потому что отдать деньги гадалке – это настолько не похоже на отца, что даже представить нельзя! Я встревожился всерьез, но не из-за отпуска, вы понимаете? А потому что это какая-то глупость несусветная! Но он очень строго пресек мои расспросы. А через полторы недели застрелился.

– Что было в записке? – спросил Гройс.

– «Митя и остальные, простите. Устал». Михаил Степанович, я не сомневаюсь, что эта женщина каким-то образом причастна к его смерти. Она что-то такое с ним сделала… Он очень изменился в последний месяц. Однажды бросил: «Кто бы мог подумать, что к счастью нас с тобой приведет гадалка!» Я уверен, он отдал ей все свои сбережения. На его счетах пусто. Но дело не в деньгах, они меня меньше всего интересуют. Я хочу понять, что между ними было. Как она повлияла на него? Как ей удалось так легко подчинить его себе?

– Хотите отомстить? – не выдержал Никита.

Митя взглянул на него с удивлением.

– Отомстить? – Он будто пробовал незнакомое слово на вкус. – Нет, я хочу узнать, что произошло с отцом. Почему он застрелился? Мне не дает покоя этот вопрос. Если бы он просто чувствовал себя обманутым, он бы так не поступил.

– Почему?

– У него же есть я, – с тем же удивлением объяснил Митя. – Должно было случиться что-то… невыносимое, чтобы отец пошел на такой шаг. Мне очень трудно жить, не зная, что это. Михаил Степанович, я к вам поэтому и пришел.

– Не вполне понимаю, – нахмурился Гройс.

Митя поднялся, подошел к окну, ссутулившись и сунув руки в карманы. Никита и Гройс молча ждали.

Наконец он обернулся.

– Я почти уверен, что знаю, о ком идет речь. Сам я никогда не видел этой женщины. Ее имя Марианна – может быть, не имя, а этот… рабочий псевдоним. Появилась она в самом начале апреля, и по датам все совпадает: в апреле отец как раз заговорил о гадалке. Думаю, слово «таролог» он просто не смог бы из себя выдавить. Она приходила к Анастасии Геннадьевне, хозяйке дома. Это, если можно так выразиться, их семейный таролог. Я расспросил Лиду, и она вспомнила, что видела с ней отца. Видимо, он разговорился с этой женщиной, и она произвела на него сильное впечатление.

– Возможно, – согласился Гройс. – Ты поговорил с ней?

– Она исчезла, – сказал Митя. – Перестала приходить – и всё. Анастасия Геннадьевна неоднократно звонила ей сама и дала мне ее номер… Телефон выключен. Адрес ее неизвестен, фамилию она называла, но ее никто не помнит. Ее кто-то порекомендовал Анастасии Геннадьевне, но она или не может вспомнить, или не хочет говорить мне.

– Митя, чего же ты ждешь от меня? – мягко спросил Гройс.

– Отец говорил, вы можете всё и всех знаете. Она растворилась в воздухе одновременно со смертью отца. Я уверен, это не случайность.

«Ясное дело, не случайность, – подумал Маевский. – Пропивает сейчас денежки бестолкового папаши где-нибудь в Сочи».

– Мне не к кому больше идти, – продолжал Митя. – Не в полицию же. Что я им скажу? Вот вам фото, ищите женщину, которая называет себя Марианной? Вы сможете. Деньги на оплату я найду, об этом не беспокойтесь.

– Перестань! – поморщился Гройс. – Митя, я вынужден отказать без раздумий. Я не представляю, с какой стороны взяться за подобное дело, и ты сильно переоцениваешь мои возможности.

– Отец говорил…

– Отец, несомненно, говорил, что я вращаюсь в обществе жуликов и разнообразной сволоты, – перебил его старик. Судя по тому, как зарозовели Митины щеки, он попал в точку. – Но даже этого недостаточно, чтобы отыскать иголку в стоге сена. Я бы хотел тебе помочь. Но здесь я бессилен.

– Я могу ввести вас в дом, – негромко сказал Митя. – Вы хотя бы поговорите с Анастасией Геннадьевной. Мне она ничего не рассказывает, но дело в том, что я… я совершенно не способен вести подобные беседы. Я всегда всё говорю в лоб, а с ней так нельзя… Надо тонко.

– Отчего же, ты полагаешь, она будет со мной откровенничать?

– Я представлю вас энергопрактиком, – выпалил Митя.

Гройс вытаращил на него глаза.

– Что, прости?

– Подождите, не перебивайте, – начал тот, волнуясь. – Вот в чем я вижу возможность: Лида – моя девушка. Лида, дочь Анастасии Геннадьевны и Александра Ивановича. Я уже поговорил с ней. Ее мать убеждена, что в доме после самоубийства моего отца скопилась дурная энергия. Она очень… восприимчивая женщина. Лида готова ей солгать. Сказать, что для нее нашли специалиста, который может… ну, проверить здание. И очистить его. Как священник, понимаете?

– Почему бы ей тогда не обратиться к священнику?

– Она в них не верит, – сказал Митя.

– Вот как… Любопытное явление. – Гройс вдруг стал очень сосредоточенным. – Ты сказал, что встречаешься с дочерью хозяев… Как ты ее назвал? Лина?

– Лида, Лида Левашова. Она согласна помочь.

Никита при всем желании не мог прочесть мыслей старика. Взгляд Гройса остановился в одной точке, одинаково далекой и от Маевского, и от их гостя.

– И что, она… хорошая? – спросил он вдруг.

– Я не знаю, – удивленно отозвался Митя. – Я же влюблен!

Гройс встал, отошел к соседнему окну и застыл там, сложив руки на груди. Митя потоптался и сел. Эта смена караула развеселила бы Маевского, если бы он кожей не ощущал напряжение, повисшее в комнате.

Гройс провел рукой по лбу, обернулся, и Никиту поразило выражение его лица. Он чуть было не вскочил, но тут Гройс сказал своим самым обычным голосом:

– Хорошо, Митя. Я согласен. Давай попробуем сделать так, как ты предлагаешь. Поищем папину гадалку.

## Глава вторая

– Дон-н-н-н-н! – сказала тибетская чаша.

Звук у нее был глубокий и низкий. Так мог бы звучать грибной суп, если бы ему дали голос.

Пожилой мужчина с окладистой бородой нес чашу в руках, переходя из комнаты в комнату. В центре каждой он останавливался и принимался водить резонатором по чаше.

За ним следовала светловолосая женщина в брюках и черном кимоно. Время от времени она говорила: «Успокойте меня, Ефим Борисович», на что «доктор» неизменно отвечал: «Силентиум эст аурум». Наконец он закончил и обернулся к ней:

– К сожалению, Анастасия Геннадьевна, вы были правы. Позвольте я вам кое-что покажу.

Из старого кожаного портфеля он извлек полупрозрачный лист кальки и тщательно смял его. Расправил, помахал им в воздухе и вышел на середину комнаты. Вокруг него беспорядочно кружились пылинки в столбе солнечного света. Мужчина сделал такое движение плечами, словно собирался размять руки, и вдруг тоненько засвистел. Одновременно он принялся поворачиваться вокруг собственной оси. Держа перед собой мятую кальку на вытянутых руках, как простыню, предназначенную для просушки, он сделал три полных оборота и вернулся к хозяйке дома.

– Полюбуйтесь.

Прозрачная бумага была покрыта черно-серыми разводами.

– Господи, это что?!

– Видите? – Он указал на петлю в верхнем левом углу.

– Похоже на змею.

– Она и есть. Даже если бы вы не сказали мне, что в доме произошло самоубийство, я понял бы это по затемнению на лаосском пергаменте.

– Эта бумага не похожа на пергамент, – вдруг сказала женщина.

Гройс про себя выругался: осторожнее надо, без издевок.

– Название условное, – выкрутился он. – На самом деле перед вами обычная калька, которую соответствующим образом обработали. Рассказывать долго, важен результат: она собирает выбросы негативной энергии и фактически создает карту местности. Видите – это ваш дом. Змея показывает, где был центр выброса.

– Это комната Петруши… – Голос у женщины дрогнул. – Он там и застрелился.

– Что ж, я проверил всё, что хотел. Ваш дом поражен, как плесенью, негативной энергией.

– Это можно исправить, Ефим Борисович?

Гройс с сомнением поцокал языком и потер лоб. Ему мешал накладной живот, он давно не выходил «в образе» и отвык таскать на себе дополнительный вес. Борода еще эта проклятая… Морда под ней потеет.

– Боюсь, мне придется задать вам много уточняющих вопросов.

– Я готова! – вскинулась Анастасия. – Хотите, мужа позову? Он в кабинете…

– У мужчин другие вибрации. Ваш супруг может всё только испортить. Я предпочитаю работать с женщинами.

– Ах, как я вас понимаю! Я всегда знала, что правильно настроенная женская энергия способствует его успехам в бизнесе. Перетекание Венеры в Марс…

– Где мы можем найти уединенное место? Ближайший час нас никто не должен беспокоить.

Хозяйка провела Гройса в комнату, выглядевшую как гостиничный номер категории люкс. Вообще весь этот дом показался ему выхолощенным, словно хозяева задались целью не оставить ни одного отпечатка личности. В будке охраны и то чувствовалось больше индивидуальности.

Хозяйка усадила его на диван, сама устроилась в кресле напротив.

– Спрашивайте, – с готовностью сказала она.

– Опишите человека, который покончил с собой. – Гройс достал блокнот.

Петр Алексеевич Селиванов. Пятьдесят пять лет. По образованию – экономист. Место работы последние четыре года: дворецкий в семействе Левашовых.

– Я предпочитала называть его батлером. Как-то современнее, нет? Хотя Петруша – он современным, конечно, не был. За это мы его и любили. Он вносил в хаос нашего бытия струю традиционных ценностей.

Она всхлипнула.

«Струя традиционных ценностей!» – записал Гройс, опасаясь, что не удержит эту блистательную формулировку в памяти. «Значит, ты для них был Петрушей? Посмотреть бы на твое лицо, Петя, когда ты услышал это обращение впервые».

– Всё это какое-то чудовищное недоразумение, – вытирая слезы, говорила хозяйка. – Он был у нас очень счастлив. И конечно, Петруша нас обожал. Заботился о нас, как о своих детях. Я только с ним смогла, наконец, полностью расслабиться.

– Что входило в его обязанности?

– Боже мой, да всё! Водители, повар, коммунальные службы, ремонт, все закупки, от продуктов до бытовой химии! Следил, чтобы техника была исправна. У меня при нем ни один винтик из шкафа не выпал. Документацией кто занимался? Петруша! Всё контролировал, абсолютно всё! Включая холодильники и спортзал. Ну что еще? Химчистка, наши машины, – это, конечно, тоже было на нем. Коля согласовывал с ним меню.

– Коля – это…

– Наш повар, кореец. Шмотки мои, разумеется, Петруша знал от и до. Он вообще-то прошел обучение в качестве горничной по ВИП-гардеробу.

Гройс искоса взглянул на женщину. Нет, ее ничего не смутило в этой фразе.

– Он все материалы, все ткани знал, – перечисляла она, – что гладить, что отпаривать, где меха хранить летом, какими средствами пользоваться… Всех наших горничных обучал. Расчеты шли через него. Зарплату выплачивал персоналу, решал, кому дать премию и в каком размере. Наш маленький смешной домовой эльф! Он даже краски для меня покупал – я художница, у меня проходили авторские выставки… – Она бросила на Гройса взгляд: произвело ли это на него впечатление. – Кристальной порядочности человек! Ни рубля не положил себе в карман. Саша, муж, его первый год проверял, а потом вообще перестал. Мы были в нем абсолютно уверены! Ах, вспомнила: единственный раз он позволил себе… знаете, оплошность.

– Какую?

– Петруша утащил у Александра Ивановича бутылку вермута. Так забавно! – Она так же легко, как до этого плакала, залилась смехом. – Он же непьющий! Но вот что-то на него нашло, представляете?

– Когда это было?

– Где-то за месяц до того, как он… Ну, вы понимаете. Саша обычно не проверяет бар, там столько всего… Он по чистой случайности обнаружил, что бутылки нет. Сначала мы подозревали Лиду. А потом спросили Петрушу, он сразу и раскололся. Не думал, что мы заметим. Просил прощения! Саша еще смеялся, что наконец-то у нас нормальный дворецкий, который ворует выпивку у хозяев.

– Вы знаете что-нибудь о его семье?

– Ну а как же! У него сын, Митя, выдающийся молодой человек! Они с нашей Лидой встречаются, между прочим. Ох, она с ним хоть за ум взялась. Ему постоянно гранты выдают. И на конференции за границу он чаще ездит, чем мы на отдых. Прекрасный мальчик, отзывчивый такой. И диссертацию писать успевает, и преподает в своем вузе…

– Где он учился? – спросил Гройс.

– Не помню… Что-то математическое. Это важно? Я могу Лиду позвать.

– Нет, пока не стоит.

Гройс откинулся на спинку дивана, изучающе рассматривая хозяйку.

Перед ним была деятельная бездельница. Теннис, верховая езда, коучинг, ретриты, раскрытие женской энергии, стихи, живопись… Анастасия Левашова написала и проиллюстрировала две невыносимо сентиментальные книги для детей, занималась дизайном интерьеров, выводила новую породу лошадей и участвовала в благотворительности. Она была невероятно энергична и в этой энергичности абсолютно бесплодна. Гройс даже сочувствовал ее созидательным импульсам. Не подкрепленные ни трудом, ни одаренностью, они вырождались в пустые хлопоты.

И конечно, она была красива. Блондинка с нежной кожей, едва тронутой загаром. Но лицо ее к сорока пяти приобрело надменно-самоуверенное выражение – и оттого огрубело.

– Я чувствую здесь присутствие человека с большой внутренней силой, – сказал он без перехода. – Женщина. Она для вас важна.

– Божечки! – Левашова даже в ладоши захлопала. – Как вы все видите? Или вам Лида рассказала? Вы можете рассмотреть, какого цвета у нее аура? Не у Лиды, а у Марианны. И узнаете, где она сейчас?

Понемногу Гройс вытащил из Левашовой, что с апреля она «плотно работает с тарологом». Насколько плотно? Раз в неделю. Марианна – человек потрясающе одаренный, она как родниковый ключ, к ней можно припадать и пить, пить информацию, словно ключевую воду… Какую информацию? Например, в начале мая Марианна предупредила, что намеченное путешествие может оказаться опасным.

– Мы в конце июня планировали отдых, но я заставила мужа сдать билеты. Извините, но когда своими глазами видишь Башню и всех этих падающих человечков… Мы делали расклад на ближайшие события, и Марианна даже побледнела, когда ее перевернула. Собирались двадцать седьмого июня на Мальдивы… Марианна перестала к нам приходить, и я не могу до нее дозвониться.

– Я заметил что-то странное в оставшихся от нее вибрациях, – осторожно начал Гройс.

Левашова выжидательно смотрела на него.

– Вы пытались ее найти?

– У меня только номер телефона, я звонила, он отключен. Честно говоря, я особенно не беспокоюсь. Марианна предупреждала, что иногда ей нужен полный информационный детокс. Вы же понимаете, мы все отравлены. Она должна сохранять свой дар неприкосновенным. Я сама делала на нее расклад, мне выпало, что она вернется в начале осени. Жаль, конечно, всё лето без нее…

– Я не могу разглядеть, откуда Марианна появилась. – Гройс прищурился в пространство. – Вижу смутную фигуру за ней. Мне не нравятся ее эманации… Они могут косвенно влиять на энергетику вашего дома, если эта фигура вам близка.

– Я не помню, представьте себе, кто дал мне номер Марианны, – растерянно сказала Левашова. – У нас был девичник, человек двадцать, я многих едва знаю… Почти у всех свои тарологи, а я одна как изгой. Поделилась своей бедой с девочками, и мне накидали контактов. Я бы в ватсапе посмотрела, но у меня после обновления история переписки просто исчезла.

«Удобно, – подумал Гройс. – С другой стороны, ничего исключительного. Может, и стерлась. Может, и впрямь не помнит, кто подсунул таролога».

Он поднялся:

– Пора взглянуть на место, где душа покинула тело.

Левашова проводила его на второй этаж. Здесь, на взгляд Гройса, обстановка была поживее: и натюрморты на стенах, и разнообразный декор в напольных вазах – длинные, как удочки, разноцветные колосья, букет изумрудно-синих перьев, которые в таком количестве наводили на печальные мысли об участи бывшего обладателя.

– Весь персонал живет в Синем доме, – говорила женщина. – Но батлеру всегда выделялась комната в этом здании. У него все-таки особенный статус, я думаю, вы понимаете. До Петруши у нас служили двое. Их полностью устраивала одна из гостевых комнат. Но он почему-то невзлюбил ее и попросил переселить его сюда. Муж говорит: светелка на выселках.

Они действительно прошли насквозь весь второй этаж и остановились в конце коридора. Левашова достала ключи.

– Петруша сам выбрал это место. – Она будто извинялась за что-то. – Здесь вообще-то был запланирован гостевой гардероб для верхней одежды, поэтому видите, какие замки? На ключ запирается. – Она принялась дергать ключом в замочной скважине, и Гройс невольно поморщился. – Петруша никогда им не пользовался, даже когда днем ложился вздремнуть, он был сторонником обязательного дневного сна, у нас в договоре с ним не обеденные часы прописаны, а «сонные»… На ночь тоже не закрывался. Только перед самоубийством… Очень некрасиво с его стороны, вы так не считаете?

– Почему? – удивился Гройс.

Левашова посмотрела на него прозрачно-зелеными, как вода, глазами.

– Покончить с собой в доме своего нанимателя – скотство, – неожиданно сухо сказала она. – Он нас очень разочаровал. Это как повеситься в детском саду. Моя дочь могла его найти…

– Может быть, именно поэтому он и запер дверь? Анастасия Геннадьевна, в доме есть камеры?

– Нет. Только периметр под наблюдением. Я не выношу камеры в жилых помещениях.

Ключ наконец щелкнул, дверь распахнулась.

– Можно я не стану заходить? – поежилась Левашова.

– Всё в порядке. Так даже лучше. Ваши эманации не будут заслонять самое существенное, – успокоил Гройс.

Узкое окно, двойные рамы. Он открыл створку и убедился, что забраться по стене может только геккон.

Значит, ты взял из хозяйского сейфа пистолет, вернулся сюда, сел за откидной столик размером с крышку унитаза, написал записку. Лег на кровать и застрелился.

Почему у тебя, Петр Алексеевич, все места проживания напоминают купе поезда? И кровать такой же ширины, и столик оттуда. Куда ты ехал всю жизнь и почему ты забрался в эту конуру вместо того чтобы расположиться по-человечески?

Гройс покрутился в центре, воздев руки к потолку, на тот случай, если здесь все-таки установлены камеры. Пошумел тибетской чашей. Встал на колени, пораскачивался влево-вправо. Из чистого хулиганства изобразил земной поклон, в чем сразу раскаялся. Во-первых, мешало накладное брюхо. Во-вторых, он чуть не оторвал бороду, прижав ее ладонью к полу.

«Хорош энергопрактик! Потерял растительность на фронтах боев с нечистым духом».

Когда истекли пятнадцать минут, Гройс вышел из комнаты покойного мажордома. Лицо его было строго и замкнуто. Он молча дал знак Левашовой следовать за ним и вернулся на первый этаж.

– Положение дел таково, – веско сказал он с интонацией хирурга, извещающего, что операция не терпит отлагательств. – Много выбросов. Протуберанцы искаженной духовной энергии. Вы правильно сделали, что не стали заходить внутрь. К сожалению, они, подобно тяжелым металлам, накапливаются в пространстве. Не просто так самоубийц не хоронят в церковной ограде. Люди в древности понимали побольше нашего… Видите ли, мы взаимодействуем друг с другом в первую очередь энергетически. Если есть проблемы, сразу замедляются кровоток и лимфа. Я советую вам и вашему мужу проверить кровь у своего терапевта. Анализы не будут безупречными. Отсюда один шаг до инсультов. Батарейка нашего жизненного ресурса может разрядиться в ноль.

Левашова отчаянно закивала. Лицо у нее было такое, что Гройс на мгновение устыдился своего жестокого розыгрыша.

– Вы можете это снять? – спросила она.

– Ваш батлер был человеком чрезвычайно мощным в смысле энергетики, и после его суицида… Ну, представьте, что трактор пропахал полосу в поле. Я способен засеять ее, чтобы проросла трава. Но это долго, и все равно останется след в земле. Вам же необходимо уничтожить всю негативную энергию. – Он сделал вид, что задумался, потирая усы. – Самое целесообразное в вашем положении – прибегнуть к помощи магнита.

– Что это значит?

– Магнит, – принялся объяснять Гройс, – это человек, который по какой-то причине генерирует очень слабое поле. Вы, например, не смогли бы быть магнитом. Я вашу энергию ощущал даже из-за закрытой двери. Сильная, белая, ровная… А есть люди, у которых энергия – как волокна переваренной моркови. Короткие, вялые. Такая личность может сработать энергетическим капканом. Она очень легко притягивает чужую негативную энергию и аккумулирует в себе. Как сосуд, в который засасывает джинна, понимаете? В вашем доме поселился злой джинн. Кто знает, на какие разрушения он способен! Я не рискну дать прогноз, а я, поверьте, занимаюсь своим делом не первый год.

– Я всё поняла… А такого человека можно как-то нанять? Я просто никогда о них не слышала…

Гройс усмехнулся:

– Ну, эти люди не афишируют свои услуги. И даже, будем откровенны, их обычно используют втемную. Дайте пораскинуть мозгами…

Он выдержал долгую паузу, предоставляя ей возможность обдумать идею и отмести ее как безжалостную, сказать, что нужен другой способ, нельзя же на живого человека, как на червя, ловить дрянную энергию покойников… Но Левашова ждала, и на лице ее была написана только надежда.

– У меня есть одна знакомая, – уронил Гройс. – Молодая девушка. Они как раз частенько слабенькие в смысле собственной шакти… Между прочим, по профессии – горничная. Не уверен, уместно ли предложить вам взять ее на работу…

– Потрясающая идея! – с чувством воскликнула Левашова и схватила Гройса за обе руки. – Спасибо, спасибо! Мне говорили, что вы кудесник. Как мне вас отблагодарить?

– Об этом говорить рано. Сначала мы должны убедиться, что наш… э-э-э… сосуд совершает ту неосознанную работу, для которой мы его предназначили. Это очень тонкая материя. – Гройс пошевелил в воздухе пальцами. – Я полагаю, через неделю, максимум две мы увидим результаты.

– Ирине Мукосеевой не помешает помощь, – неожиданно трезво заметила Левашова. – Это наша старшая горничная. Вторая совсем расклеилась после гибели Петруши. Это понятно. Мы все потрясены и переживаем горе, каждый по-своему. Петруша был частью нашей дружной семьи.


Гройс попросил не провожать его. Он вышел в пустынный холл и остановился перед зеркалом. Сверху доносились шаги, голоса, из кухни в другом крыле долетали ароматы стряпни и стук ножа, но все эти запахи и звуки на мгновение показались ему эфемерными. Словно реален был только этот внушительный особняк, имитация барской усадьбы, а от людей в нем осталось лишь эхо некогда живших.

Невидимый Селиванов, серьезный, до смешного напыщенный, возник на верхних ступеньках лестницы и осуждающе покачал головой. «Что ты творишь, Миша…»

«Прости меня, Петя. Но раз уж ты сделал такую глупость и помер, грех этим не воспользоваться».

– Здравствуйте, – сказали за спиной.

Гройс вздрогнул и обернулся.

Девушка лет двадцати с небольшим без улыбки смотрела на него. Распущенные волосы до плеч, светлые, как у матери. А глаза карие, в отца. Гройс провел немало времени, изучая фотографии Левашова. Невысокая, в теннисном платье, в котором, конечно, никто не станет играть в теннис. До Гройса доносился запах ее духов: свежих, с нотой растертых в пальцах листьев. Для пионерского галстука она была слишком взрослой, а для весла – чересчур изящной, но ее определенно хотелось разместить где-нибудь в картинах Дейнеки. Например, в «Раздолье».

– Вы, должно быть, Лида, – сказал Гройс.

Даже имя ее отсылало к тому времени, не нынешнему.

– А вы – Ефим Борисович?

Она простым и естественным жестом протянула руку. Перед его именем Лида сделала едва уловимую паузу: вспоминала, как он представился ее семье.

Гройс бережно подержал в руках маленькую теплую ладонь.

– Спасибо, что посоветовали меня Анастасии Геннадьевне. – Он понизил голос. – Я понимаю, как неловко вам было говорить матери неправду.

– Надеюсь, от моего вранья будет хоть какая-то польза. Терпеть не могу врать без смысла и результата. Вы что-нибудь узнали о Марианне?

– Только то, что она была очень общительна. Здесь поживет одна моя знакомая. Может быть, ей удастся что-то выяснить у горничных. Со мной они откровенничать не станут.

– Это хорошо, – кивнула Лида. – Надо ведь делать хоть что-то, правда? Если Мите от этого будет легче… Где ее поселят, вашу знакомую, мама уже сказала?

– Не знаю.

– Наверное, в Синем доме, – задумчиво сказала девушка.

Гройс подошел к окну. Среди деревьев виднелась одноэтажная постройка зеленого цвета.

– Вы имеете в виду вон то здание?

Она негромко засмеялась:

– Да, это оно. В детстве мне ужасно хотелось, чтобы оно было синим, и я стала называть его «Синий домик». Ни у кого не получалось меня переубедить, я стояла на своем: синий – и всё. Отец подозревал у меня дальтонизм. Таскал по врачам, пока не убедился, что всё в порядке. Но с тех пор он для всех остался синим. Сейчас это дом для персонала, а раньше там держали собак… Когда мама пыталась разводить борзых.

Он задал ей вопрос, который не стал задавать Левашовой:

– Вы знаете, почему Петр Алексеевич покончил с собой?

– Нет, что вы! Он был очень закрытым. Человек в футляре. Никого из нас не подпускал близко.

– Даже вас? – с улыбкой спросил Гройс.

– Особенно меня! Вы не представляете, как он переживал из-за наших отношений с Митей!

– Потому что вы – дочь его нанимателя? – прямо спросил Гройс.

Брови у нее взлетели вверх. Лида покачала головой, как взрослый, удрученный глупым детским вопросом.

– Потому что Митя – будущая звезда! Он станет большим ученым. Петр Алексеевич беспокоился, что Митя, не знаю, растрачивает себя, что ли…

– Он сам вам сказал?

– Петр Алексеевич в последнее время был сам не свой. Я всегда чувствовала, что он мною недоволен. Однажды даже сорвался. Отчитал меня за то, что я пользуюсь влюбленностью его сына. Ну конечно, пользуюсь! – Она развела руками. – Я же в него влюблена!

«Я же влюблен», – вспомнилось Гройсу.

Он попытался осмыслить эту картину: дворецкий, упрекающий дочь хозяина.

– Не подумайте, что Петр Алексеевич мне нагрубил, – сказала Лида, будто прочитав его мысли. – Ничего такого. Просто он в принципе редко раскрывал свои чувства. Ну, ему как бы положено, да? Я иногда думала, что он когда-то начал играть роль, как в британских сериалах, и незаметно вошел в нее и с тех пор не может выйти.

– Да нет, по-моему, он всегда таким был, – задумавшись, сказал Гройс.

Тут же упрекнул себя в неосторожности. Неизвестно, как много рассказал Митя своей подружке. Может быть, он не стал упоминать, что его отец и «энергопрактик» когда-то были знакомы.

Лида не обратила внимания на его оговорку.

– Это ведь вы нашли тело? – спросил Гройс.

– Господи, нет! Я только услышала выстрел. В ту среду я осталась дома. Должна была поехать на учебу, но плохо себя чувствовала с утра. Валялась в своей комнате, слушала музыку. И вдруг грохнуло. Я сразу поняла, что это выстрел, мы с папой пару раз ездили на охоту… Никакой дичи, правда, не убили… Ну, не важно. И я почему-то подумала, что это может быть только у Петра Алексеевича. Наверное, потому, что больше никого, кроме нас, не было.

– Вы не пошли к его комнате?

Она удивилась.

– Я побежала сразу к охране. Олег дежурил, он… Сначала он мне не поверил – сам-то он ничего не слышал.

– Как такое возможно? – заинтересовался Гройс, прекрасно представлявший, как далеко разносится звук выстрела из огнестрельного оружия.

– Ну-у-у… Он клипы смотрел. В наушниках. Только маме не говорите! Иначе ему влетит. Я говорю: «Олег, кажется, стреляли». Он схватил оружие, велел мне оставаться в будке и убежал. Вернулся очень быстро. Сначала не хотел мне рассказывать, что случилось.

Гройс помолчал, наблюдая за ней.

– По-моему, всё было не совсем так, – сказал он наконец.

Лида покраснела и побарабанила пальцами по стеклу.

– Вы правы. Я увязалась за Олегом, – призналась она. – Он сразу побежал наверх, постучался в дверь, звал Петра Алексеевича… Мне кажется, я уже понимала, что произошло. Потом Олег открыл дверь мастер-ключом, и мы его увидели… Вернее, сначала кровь везде.

Она сморщилась.

– В комнату мы не заходили, стояли в дверях. Олег сразу позвонил начальнику охраны, потом в полицию. А я сидела у стены и думала, что кто-то должен Мите сказать, только не полицейские, нельзя такое от чужих людей узнавать… – Она обхватила себя руками. – Я не смогла. До сих пор стыдно. С ним папа поговорил.

– А как ваш отец, Лида, относится к Мите? Простите мое любопытство…

Она просияла, и лицо ее стало таким красивым, что Гройс на мгновение забыл о цели своего визита.

– Митю все любят! Его нельзя не любить.

* * *

– О дивный новый мир! – сказал Гройс, садясь в машину к Никите. – На самом деле тот же самый, что и раньше, однако перевернутый с ног на голову, что может вводить в заблуждение относительно его свойств.

– Вы о чем? – спросил Маевский.

Он медленно вел «хонду» через то, что именовалось коттеджным поселком. С его точки зрения, вокруг творился какой-то Диснейленд. Дворцы, башни, каменные ограды, которые подошли бы средневековым замкам… Неподалеку в загоне ходили лошади, такие блестящие и гладкие, словно в конюшне держали полк рабочих котов для вылизывания лошадиных шкур. В стороне виднелся загон. В нем занималась худенькая всадница на вороном коне. Ожидая Гройса, Никита успел подойти поближе и поглазеть.

Конь был огромен и мохнат. Ноги его колосились. Из пасти должно было вырываться пламя и, несомненно, вырывалось, когда никто не смотрел. Маевский был потрясен этим зрелищем. Но еще больше его потрясло, когда полчаса спустя Гройс, проезжая мимо, глянул на всадницу и покачал головой:

– Фриза? Для выездки? Совсем людям заняться нечем.

Маевский мало что понял, но осуждение уловил очень хорошо.

– Вы о чем? – второй раз спросил он.

– Фриз – упряжная лошадь, – сказал Гройс, явно думая о чем-то своем. – Создана, чтобы тянуть, а не возить. Спина у них слабая…

– Спина слабая? – изумленно повторил Никита. – Вы вон про ту дуру с гривой?

Старик рассеянно взглянул в окно:

– Дура с гривой верхом скачет. А конягу этого лучше в катафалк.

– В катафалк? – ужаснулся Маевский.

Гройс покосился на него.

– Запрячь. Чтобы тащил катафалк. Что, собственно, до сих пор и делается на родине этих прекрасных животных.

– А почему мир перевернутый?

– Да потому что не богачи возражают против брака их дочери с нищим сыном дворецкого, а дворецкий не желает брака с их семьей.

– Поясните, – попросил Никита.

Гройс откинулся на спинку кресла и прикрыл веки. В этом образе, с пузом и бородищей, он выглядел моложе, чем в родном облике, но Маевский дождаться не мог, когда Михаил Степанович избавится от реквизита и предстанет в своем нормальном виде, то есть тощим старикашкой в костюме с иголочки.

– Я уже рассказывал: Петр Селиванов – бывший экономист, аскет и сухарь, всю свою жизнь положивший на сына. Женоненавистник и педант без чувства юмора. Я был убежден, что из него получился идеальный дворецкий, и так оно и вышло. Митя – это звезда, озарявшая руины Петиной жизни. Единственный смысл его существования. Митя блестяще окончил математический факультет в Высшей школе экономики и сейчас, насколько мне известно, занимается топологией на стыке математики и физики. Он аспирант, преподает и одновременно занимается наукой. Чтобы ты лучше понимал отношение к нему Селиванова: несмотря на то, что у них имеется собственное жилье, Петя годами оплачивал сыну съемную комнату рядом с институтом. «Мальчик не должен тратить свое бесценное время на дорогу». Отыскал для сына чистенький уголок с видом на парк и с квартирной хозяйкой, которая привечает Митю и следит, чтобы тот не остался голодным. Я видел, как ты скривился, когда Митя сказал об оплате его отпуска. Но для Петра, поверь, было за счастье тратить деньги на сына. С деньгами, к слову, у Пети отношения никогда не складывались. Более-менее зарабатывать он начал только в бытность свою мажордомом. Или, как нынче говорят, батлером. Кто бы мог подумать, что фамилия персонажа в знаменитой книге переводится как «дворецкий». Ты мог?

Маевский даже не понимал, о какой книге идет речь.

– Михаил Степанович, а вас-то как судьба свела с подобным фруктом? – не удержался он.

Они выехали из поселка. За ними закрылись кованые ворота и по обочинам встали высокие темные ели. Еще один блок охраны – и только красно-белый шлагбаум остался над виляющей лентой дороги. Никита прибавил скорость.