# Разрушитель. Чужая империя

Григорий Грошев

Лёша приходит в себя в незнакомом месте… В который уже раз? На его руках и ногах – кандалы, и он только что пытался сбежать из пересыльного поезда. Кто он на этот раз? И какой приговор вынес ему Императорский суд? Приключений будет много, а неожиданных поворотов – ещё больше

## Глава 1. Дыхание

– Смотри, дышит! – услышал я возбуждённый голос. – А я думал, он сдох!

– У нас чёрта с два сдохнет, – ответил второй голос, более спокойный и уверенный в себе.

Первое, что я ощутил – дикий холод. Дичайший! Он словно пробирал до костей, до последней клеточки тела. Второе – запах табака. Отвратительный, мерзкий. Терпеть не могу сигареты и табачный дым. Видели бы вы, что происходит с лёгкими курильщика! Я наблюдал один раз, в морге, после чего желание дымить у меня улетучилось. Сочетание было отвратительным – холод и табачный дым.

– А всё равно – сдохнет, – пробурчал первый голос. – Не довезём.

– Я тебе сдохну! – рявкнул второй. – Довезём. Только надоть в чувство привести.

После этого к холоду и табачному дыму добавился третий неприятный компонент. Шлепки по щекам. Деваться было некуда, и я с трудом разодрал глаза. Разблокировал. Прозрел. Врубился. Думаю, усилий было потрачено примерно столько же, сколько расходует качок на жим лёжа. Вот скажите честно, вам нравятся эти безразмерные мышцы-банки? Мне – нет.

Теперь два слова о ситуации, которая предстала перед моим взором. Я снова находился в непонятном месте и в неведомом мне времени. Снова смотрел на мир чужими глазами. Как я это понял – понятия не имею. Но мне это было очевидно. Я вновь занял чужое тело. И в этот раз ситуация была ещё хуже.

– Жив, курилка? – спросил мужчина, тот самый обладатель первого голоса. – Как поплавал, а?

На меня смотрел полицейский в заношенном кителе. Клянусь, я бы удивился, если бы на его месте оказался кто-то другой. Шахтёр, медик или военный. И почему мне так везёт на полицейских? Этот человек не имел никаких особых примет, разве что – аккуратные усы и бородку. Хотя память на форму у меня так себе, но отчего-то я вспомнил Следака из предыдущего пробуждения. Вот только на нём форма лучше сидела.

– Встать! – рявкнул второй.

Тот самый человек, который не хотел отпускать меня в мир иной. Тоже полицейский. Худой, высокий, с несколько приплюснутым лбом. И если первый коп в целом был доброжелательным, то второй – весьма и весьма неприятным. Холод несколько отступил, но меня всё равно продолжало трясти. Понять, какое время года на улице, было невозможно.

– Это из-за тебя я в воду прыгнул, – злобно сказал второй. – Что, решил сам себе приговор вынести? Чёрта с два! Приговор у нас выносит суд, а приводит в исполнение полиция. Усёк?!

Странно было слышать, что он плавал, ведь одежда копа была сухой. Волос на голове у него не было (как и усов), поэтому проверить его утверждение сходу было трудно. А вот моя одежда была мокрой – вне всяких сомнений. Видимо, в этом и была причина нечеловеческого холода, что сковал мои руки и ноги. Как будущий медик я машинально отметил, что больного (то есть меня) нужно срочно согреть.

– Я… Я ничего не помню… – прошептал им, и вновь не узнал свой голос.

Сухой, хриплый, надломленный. По тембру – совсем чужой, не похожий на Семёна. Это лишь укрепило подозрение в том, что я занял чужое тело. Стал копаться в памяти… Не помнил ничего, что было после разговора с Тимофеем. Раз – и я уже лежу здесь. Мокрый, замёрзший и под конвоем.

– Хватит дудку валять! – кричал «пловец». – Я тебе сейчас воспоминания освежу.

Я продолжал лежать, не обращая внимания на его угрозы. Хорошо бы посмотреть на себя в зеркало. Последнее, что я помнил перед пробуждением – это глаза Тимофея. Они светились нездоровым энтузиазмом. И зачем я только сказал ему «да»? Как заведено в этом фантастическом мире, меня ни о чём не предупредили. Ни о переносе в другую часть света, ни о контакте с ледяной водой.

– Вставай! – рявкнул лысый коп. – Ну!

И свои слова он подкрепил увесистым ударом в ягодичную мышцу. Я подумал, что раньше он играл в футбол. Почему? Просто своим ударом он не затронул кость, зато заставил мышцы дрожать. Первый полицейский, с усами, посмотрел на него неодобрительно и попытался поставить меня на ноги. Я весь дрожал от холода, зубы стучали.

– Куда ж ты, в кандалах прыгать решил? – причитал он. – Утопиться удумал? Эх, Гриня…

Ну что ж, по крайней мере, я знал своё новое имя. Гриня. Ну что ж, звучит! Вариантов полного имени было немного: Григорий. Других я и не знал. Второй полицейский тоже взял меня за плечо и помог подняться. Я увидел берег реки, бесконечный осенний пейзаж, простирающийся вдаль. Когда полицейские развернули меня, то взору открылась насыпь, железная дорога и длинный-длинный поезд.

– Холодно… – прошептал я чужим голосом, продолжая отбивать чечётку зубами.

– Ничего, Гриня, сейчас согреешься, – сказал усатый полицейский.

Чувствительность к ногам и рукам постепенно возвращалась. Но сил было недостаточно, чтобы взобраться по насыпи из щебня. На помощь двум полицейским подбежал солдат в зелёной форме. Он схватил меня за шиворот и понёс, словно кота. Втроём мужики кое-как подвели меня к поезду, а затем – помогли забраться внутрь.

– Это всё ты! – ругался лысый полицейский, выговаривая военному. – Ты виноват, дурья твоя башка. Если я заболею и умру, буду к тебе с того света являться.

– Товарищ капитан, виноват-с! – отвечал солдат. – Он сигарету попросил, господин полицейский. И на реку посмотреть. Воздухом подышать. Я только чуть-чуть приоткрыл дверь. На два пальца. А он…

– Тьфу! – плевался усатый коп. – Это же Гриня, рецидивист. Ты хоть ведаешь, куда мы его везём?

– Знамо, в Соликамск, – произнёс солдат. – В «Белого голубя». Не губите, мужики.

– Какие мы тебе мужики! – возмутился лысый. – Я, между прочим, дворянин. Дворянин! Пусть из ссыльных происхожу. Доедем до острога – так и знай, напишу кляузу. Самую гнусную кляузу!

В поезде было не просто тепло, а жарко. Я подполз к печке, от которой шёл красноватый свет, и протянул руки. На запястьях действительно были кандалы. Божественное тепло постепенно проникало внутрь моего тела. Наполняло энергией, силой. Но по мере того, как я согревался, конечности стали нестерпимо болеть. Обморожение! Как же я оказался в воде? И сколько там провёл?

– И кто я теперь? – спросил вслух незнакомым голосом.

Полицейские рассмеялись. Я продолжал рассматривать устройство кандалов. Грубые металлические обручи обхватили запястья, от них вниз уходила цепь. Снизу такие же обручи были на обеих голенях. Как я ни крутился, увидеть замочную скважину не смог. А ведь она должна быть. Одежда оказалась мокрой насквозь. Через некоторое время, когда я согрелся, то смог сесть. На ногах были такие же обручи: именно к ним шла цепь.

– Ты – Гришка Безымянный, – сказал усатый коп. – Что, совсем голову отбил, убивец? Да твоими приговорами можно выложить всю дорогу от Петербурга к Москве. И обратно.

– Ничего не помню, – покачал я головой. – Ничего.

В этом, конечно, была лишь половина правды. Я ничего не знал о судьбе Гришки Безымянного. Да и знать не мог! Мне уже доводилось отвечать за грехи занятого тела. В прошлый раз это едва не закончилось смертью. Но, по всей видимости, долги переходили по наследству.

Память о двух других телах, которые я занимал некоторое время, сохранилась. Это Лёша, московский студент-медик. То время мне вообще казалось сном, несбыточной фантазией. Я ли это был? И Семён Частный, московский бомж, который прятался от злопамятного брата своей бывшей девушки. Я ещё в предыдущей инкарнации перестал понимать, что реально, а что – нет.

– Ничего, в остроге ему быстро мозги вправят, – произнёс лысый полицейский. – Там такая голубятня, что боже упаси. Истинный монастырь покаяния. Тебе же говорили, Петруша, что Гриня наш дважды сбегал. Дважды драпа давал!

– Да куда бы он побежал… – оправдывался солдат. – Кругом – степь и вода. Степь и вода.

– В воду и ушёл, – назидательно сказал усатый. – Кабы не был он таким важным воробьём – хай бы себе и тонул. Но велено ж было – довезти. Довезти целым и подсадить к другим голубям.

– Живым! – рявкнул лысый. – А по твоей милости, Петруша, он чуть богу душу не отдал. Но ты глянь, до чего живучий. И воды нахлебался, и вымерз весь. А на тебе, сидит, лучики ловит. Тьфу! Понять не могу, с какого недосыпа наша Матушка с такими отбросами возится? Пулю в висок – и вся недолга.

От его слов у меня опять холод по коже пробежал. Лысый поставил на металлическую печку чайник, брезгливо обойдя моё новое тело. Что и говорить, дворянин! Я так и сидел, пытаясь согреться. Некоторое время мы ехали молча. От вибрации чайник подскакивал, и я боялся, что он упадёт на меня. Как вдруг…

– Хватай и бей, – услышал я голос. – Хватай и бей.

– Кто говорит?! – вскричал я и оглянулся.

Двое полицейских и военный посмотрели на меня с недоумением. Лысый даже перекрестился, но ничего не ответил. Через некоторое время из носика чайника пошёл пар. Потом я сидел и смотрел, как полицейские вместе с военным пили из кружек отвар. Я тоже протянул свои руки в металлических обручах. Мне по-прежнему было холодно. Вот только лысый полицейский не оценил мою просьбу.

– Кипяточка могу только в ладони плеснуть, – предупредил он. – И ничего мне за это не будет.

Когда полицейские отошли и сели на скамейку, ко мне приблизился солдат. Он вложил в мои ладони свою металлическую кружку и сказал:

– Пей, Гриня. А то точно чахотку подцепишь.

– Спасибо, – ответил я и с жадностью схватил кружку.

Чай пах чабрецом и прогревал до костей. Покалывание в кончиках пальцев усилилось. По всей вероятности, обморожение было существенным. Я вспомнил, что в последнюю свою инкарнацию умел лечить руками. Сосредоточился. На краю периферического зрения по-прежнему было две шкалы: синяя и красная. Подумал, что стоило бы проверить свои магические способности.

Если я так и оставался колдуном, то вырваться на свободу было нетрудно. По мере того, как я согрелся окончательно, мысли прояснились. Итак, Тимофей забросил меня в другое пространство (а может и время) с лишь одному ему известной целью. Мне он не объяснил ничего. Только спросил согласие. И почему я сказал ему «да»? Нужно было остаться в том самом Укрытии, возле Валуна… Там, по крайней мере, я не был злостным рецидивистом.

– Долго нам ещё ехать? – спросил солдата.

– Ты от него отойди! – рявкнул лысый коп. – Он тебя под монастырь подведёт, не сомневайся.

– Ещё пара сотен вёрст, – ответил военный, не слушая опытного коллегу. – Ты зачем выпрыгнул, а? Да ещё так ловко? Это сальто называется, так?

В голосе солдата я слышал восхищение. Да, он неприкрыто завидовал той ловкости, с которой Гриня едва не вырвался на свободу. Возможно, солдатик тоже хотел спрыгнуть с поезда, на ходу. Но смелости ему на это едва ли хватало. На стене я увидел кусок зеркала: кто-то приладил его за металлической скобой.

Я встал и посмотрел на себя. Удивлению не было предела! Передо мной был… Тот самый Семён! Хотя и отличия имелись: отметины от шрамов на лице, хищный оскал. И всё же, глаза, нос, рот – всё это было очень похожим. Просто брат-близнец какой-то! Я думал, таких совпадений не бывает.

– Смотри-ка, в себя пришёл! – рявкнул лысый полицейский. – Любоваться собою начал-с! Сейчас в камеру отведём. А там холодно, как в могиле!

– Не надо, – попросил я. – Правда, ничего не помню. Как вас зовут хоть?

– А нас не надо никуда звать, – ответил вместо своего товарища усатый коп. – Ежели хочешь чего, то и говори: господин полицейский, разрешите обратиться. Также следует называть свою фамилию и имя, дату приговора Её Величества императорского суда. И срок.

– И это, Гриня… – продолжил лысый. – Ты уж прости, но мы тебе не верим. Злобное ты существо. Подонок. Как тебя только земля носит?

– Я тоже вам не верю, – ответил ему. – Если вы, господин полицейский, за мной в воду ныряли, то почему у вас форма сухая?

– Да потому что я её снял, дурья твоя башка, – ответил лысый. – Как бы я тебя со дна поднял в мокром мундире? Это же чистая шерсть, дурья твоя башка! Как водой пропитается, непременно на дно утащит.

– А сапоги? – спросил я.

– Новые, форменные! – рявкнул лысый коп. – Да они дороже стоят, чем ты!

Значит, он разделся на берегу, наблюдая за моим погружением, и лишь после этого бросился в воду. Хитро. Сколько же времени провёл в реке Гриня? И как он вообще выжил после такого заплыва?

– Напрасно ты Старого обижаешь, – покачал головой усатый. – Он, ежели хочешь знать, спортом занимался. На играх Королевских выступал. Это тебе не хухры-мухры. Даже занял почётное второе место. С конца, правда.

– А в воду вошёл, как дельфин, – мечтательно протянул Петруша. – Какая грация…

Лысый полицейский ничего не ответил, а лишь продолжил попивать чай. Должно быть, мне нужно было сказать ему «спасибо». Поблагодарить за чудесное спасение. Но язык в эту сторону отчего-то не поворачивался. Я понимал, что за всеми событиями стоит какой-то план Тимофея. Вот уж, где актёр! Как он искусно выдавал себя за бездомного! Даже Григорий Бесстужев ему поверил.

– Я… Я прошу прощения, – выдавил из себя. – Наверно, хотел утонуть. Умереть. Теперь ничего не помню. Спасибо, что не дали мне утонуть, господин полицейский.

Люди в форме отчего-то засмеялись. Даже спокойный Пловец (так я решил звать лысого) хохотал, словно я сказал нечто очень смешное. Петруша лишь улыбался. Я прямо чувствовал, что он меня жалеет и сочувствует. Да уж, добрейшей души человек.

– Ты смотри, головой приложился, – произнёс Старый. – Об дно, что ли? Ты ж не достал до него, пакостник. Надо будет в его личное дело черкануть. Гриня извинился! И спасибо сказал.

– Да, событие, – согласился Пловец. – Может, он ещё и на путь выправления встанет?

– Ну не встанет, так ляжет, – резюмировал Старый. – В «Голубятне» и не таких ломают.

Плотная роба, которую я носил, никак не хотела сохнуть. Должно быть, её нужно было снять и куда-нибудь повесить. Но как это сделать в кандалах? Хорошо хоть, что мне не хотелось в туалет. И как только узники справляют свои физиологические потребности? Вопросов было много. А главный из них: что теперь делать? Положение заключённого меня категорически не устраивало.

– А какой у меня срок? – спросил своих сопровождающих.

– Поэна Капиталис, – ехидно сказал Пловец. – Или, как принято говорить у юристов: высшая мера.

Ноги подогнулись. Тело, которое только недавно мёрзло, бросило в жар. Глаза мои полезли на лоб, а дыхание перехватило. Наблюдая за охватившим меня ужасом, солдатик вздохнул. По всей вероятности, суровый приговор был известен всем, кроме меня. Пловец, заметив мой неподдельный страх, широко улыбнулся.

– И что же я такое совершил? – спросил дрожащим голосом. Умирать мне отчаянно не хотелось.

– Ты лучше скажи, Гриня, чего ты не совершал, – назидательно произнёс Пловец. – Банки грабил? Грабил. Дворян пытал? Пытал. А одного даже забил. До смерти! Ты, выродок разночинный, настоящего аристократа умертвил в муках. Да я бы за такое…

– Матушка подобные приговоры выносить не велит-с, да ты вынудил. Вынудил! – поддакнул ему Старый. – И Её же милостию будешь ходить по земле своими грязными ногами. Покуда она не решит…

– Что не решит? – прошептал я.

– Что время пришло, – закончил мысль Старый. – А что ты думал, всё так просто? Так гладко? Пулю в лоб – и вуаля? Нет, дорогой Гриня. Будешь ты жить и бояться. Бояться и жить! А Матушка всё помнит. У ней мозг – нечеловеческий. Аки компьютер американский. Макшинтож, слышал про такое чудо?

– Угу, – буркнул я и машинально поправил. – Только «Макинтош».

– Никак и такое похищал? – восхитился Старый. – Расскажи, как ента штуковина работает. Я только в кино видел.

– Не включал, – буркнул я.

После таких новостей разговаривать ни с кем не хотелось. Я не только попал в тело преступника, но и должен был умереть. Что же такого натворил этот настоящий Григорий? Кого он пытал? Кого убивал?

– Всё трендят, – раздался в голове голос. – Кроме того, что смертушка близенько-близенько.

Ну и нравы в этой империи! Если сказанное было правдой, то пытка преступников действительно была изощрённой. Если вдуматься, то один раз умереть легче, чем всё время жить в страхе. Впрочем, гибель в мои планы не входила. И, вероятно, не только в мои. Я внезапно подумал, что вполне мог бы убить их всех. Всех троих. И ещё больше – кто станет на моём пути. И…

– Ты глянь, глянь! – рявкнул Старый, вскакивая с лавки. – Петруша, а-ну, отойди!

– Что случилось? – удивился военный.

– Ты глянь, как у него глаза загорелись! – продолжал полицейский. – Сказано ж тебе: рецидивист. Упырь!

Его слова меня отчего-то не обидели, а развеселили. Я улыбнулся – криво, одним лишь уголком губ. Да уж, должно быть, от этих перемещений пострадала психика. Откуда у меня в голове такая мысль – убить полицейских? И военного? Но стоило только прокрутить её в мозгу, как он стал услужливо предлагать варианты уничтожения противников.

– Значит, так, – раздался в голове незнакомый голос. – Вот этого романтика – головой в печь. Со всей одури. Чтобы черепуха треснула. Хватаешь у него штык-нож. И – метким броском в лысого. Он опасный. Только он опасный из троицы ентой. А потом, тут же, врукопашную: на жирдяя. Тот покуда кабуру свою расстегнёт, ты уже в дамки выйдешь. Ну или сдохнешь. А где наша не пропадала?

Я в ужасе крутил головой, пытаясь обнаружить источник шума. Вот это дела! Мало того, что я путешествовал между мирами. Мало того, что занимал чужие тела, будто костюмы или автомобили. Так у меня ещё и крыша отъехала! Начисто! Удивлял говор внутреннего голоса. Например, я прекрасно знал, как говорить и писать слово «кобура». Но он произносил именно так: «кабура», с ударением на первый слог.

– Ну ты гуманист, – продолжал голос. – Ладно. Скоро начнёшь слушать меня. А то оба сгинем. В смысле, я сгину. Тебя-то и не, поди.

– А ты кто? – мысленно спросил я.

– Гриня, – вздохнул он. – Был. Таперича ты – Гриня.

– Ничего не помню и не понимаю, – подумал. – Как я твоё тело занял, бандит?

– А шоб я знал, – ответил настоящий Григорий. – Дело так было. Солдатик дверь открыл – на палец. Я его толкнул, он рухнул. Тут же – сдвинул дверь. Шаг, качусь. Весь сжался. Гляжу – река, но край виден. Бегу. Ну, как бегу? В кандалах побегай, ага. Нырнул – думаю, выплыву куда. А чувствую – тону. Ухожу. И тут – свет. Мужик такой бородатый, с волосами длинными. И спрашивает: жить хочешь? Баю ему – да. Ну он… И всё. И тебе отдал моё туловище, значится…

Эту информацию нужно было переварить. Я задал ещё несколько вопросов по поводу света и бородатого мужика. По всему выходило, что это был Тимофей. Он, вероятно, мог менять своё обличье. Вот только как он перенёсся так далеко от Москвы? Название города, Соликамск, было мне знакомо. И, кажется, он находился в сотнях километров от места моей последней инкарнации.

– Нельзя никого убивать, – пожурил я Гриню. – Я – врач. Доктор!

– Нельзя, но можно, – буркнул предыдущий владелец тела. – Научу. Коли лепила, так знаешь, как кровь выпускать.

Колёса поезда продолжали мерно отстукивать ритм. Я снова уселся у печки и опёрся спиной в стенку. Тепло согрело меня, и я уснул. Лишь одно я мог сказать с уверенностью. Больше я не хотел быть безвольным наблюдателем. Теперь мне хотелось побеждать. Уж не знаю, что так подействовало на меня: новое тело или те унижения, что я перенёс за последние недели в теле бомжа.

Я решил выбраться из тюрьмы и сбежать. И больше никогда не вести дел ни с антимагами Григория Бесстужева, ни с бесноватым Тимофеем. Но как это сделать? Задача выглядела невыполнимой. Скажу больше: уже скоро её стало сильно затруднять одно обстоятельство.

## Глава 2. Вечер… в избу

Ритмичный стук колёс убаюкивал, но спать на жёстком полу было жутко неудобно. Вероятно, этот вагон был чем-то вроде комнаты отдыха для конвоиров. Несколько лавок, стол, а ещё – металлическая печка-буржуйка. Если бы не её тепло, то я бы точно умер от переохлаждения. Любопытно, что мой спаситель вообще не демонстрировал никакого дискомфорта. Его погружение в холодную воду не особо выбило из колеи.

Едва я согрелся, едва к ругам и ногам вернулась чувствительность, я тут же провалился в сон. При этом я поймал себя на мысли, что полностью отключиться не могу. Словно что-то мешало провалиться в забытье. Думаю, что спал я совсем недолго, когда ощутил уже знакомый футбольный удар в ягодичную мышцу. Должно быть, Пловцу моё расслабленное состояние показалось слишком вызывающим.

Я сел, насколько позволяли кандалы. Заодно смог рассмотреть их: металлические браслеты цеплялись к ногам и рукам, скреплялись между собой цепями. Внутри было нечто вроде прорезиненного покрытия. Но то ли от старости, то ли от некачественного исполнения оно почти стёрлось. От металла исходил неприятный холод, а края браслетов натирали кожу.

От жара печки я окончательно согрелся и успел просохнуть. И о чём только думал этот рецидивист, когда в воду нырял? Чистое безумие – плавать с таким отягощением. После сна болела голова, но силы ко мне вернулись. Теперь одежда была просто сырой: носить такую неприятно, но терпимо.

– Вставай, падаль! – рявкнул полицейский. – В камеру пошли. А то Кренов мне голову оторвёт, если узнает, что я тебе разрешил возле печки дрыхнуть.

Я решил не спорить с ним и поднялся на ноги. Сделать это в кандалах было нелегко. Но на этот раз мне досталось на удивление тренированное тело. Я прямо ощущал крепость мышц и их упругость. Внезапно поезд начал резко тормозить, полицейские и солдат зашатались, пытаясь удержаться. Я же интуитивно выставил стопу под углом и даже не сдвинулся с места.

– Вперёд! – вновь сказал Пловец. – Акробат чёртовый!

– Как скажешь, господин, – ответил я ему с хищной улыбкой.

Полицейский вздрогнул, а я – удивился собственным словам. Мне хотелось идти твёрдой походкой, но в кандалах это было невозможно. Что за время такое? Вроде бы, в прошлый раз на дворе стоял 1989-й год. Тогда откуда кандалы? Насколько мне было известно, их запретили давным-давно, ещё до революции. Мы проследовали через два вагона, и путь казался мне бесконечным.

Я пытался подобрать темп и ритм, чтобы движения не причиняли мне боль. Но увы. Полицейские словно подгоняли меня, и приходилось делать много мелких шажков, каждый – примерно треть от нормального. Пловец снял амбарный замок с двери, с трудом сдвинул её в сторону. Раздался неприятный скрип.

– Вот твоё купе, сволочь! – сказал лысый полицейский. – Располагайся поудобнее. Скоро придёт проводник и предложит чай.

На этих словах они оба рассмеялись. Я вспомнил, как путешествовал на поездах и действительно любил пить чай из гранёного стакана с металлическим подстаканником. Да с какими-нибудь белорусскими вафлями… Вкуснятина.

– А куда мы едем? – спросил я.

– На курорт! – рявкнул Пловец. – Пошёл, кому говорю!

Вдвоём они втолкнули меня внутрь и сдвинули дверь обратно. Ну что я могу сказать? Условия внутри были отвратительными. Ни табуретки, ни полки – ничего. В углу лежал крошечный плед. А ещё в этой камере оказалось жутко холодно. Когда я дышал, изо рта валил пар. Крошечная полоска окна располагалась под потолком и была наглухо закрыта решёткой. Жуткое место. У меня было ощущение, что я – персонаж книги в дешёвом бульварном романе, а не живой человек.

Сколько тут можно продержаться? Сырая одежда стала тянуть из тела последнюю энергию. Зубы отбивали ритм. Как мне выбраться отсюда. Я внимательно осмотрел обшивку. Нигде не увидел никаких болтов и других видов крепежа. Дверь сдвинуть в сторону изнутри было невозможно – не за что зацепиться. Дотянуться до потолка тоже не получится. Холод, тем временем, пробирал до костей.

– В одеяло вкрутись, – раздался голос Грини в голове. – Околеешь от холода!

Я подумал, что совет был здравым. Поднял плед и попытался укутаться в него. Но как это сделать, если на руках – кандалы? Некоторое время я пытался неуклюже набросить тонкое одеяло на плечи, но ничего не получалось. И тут опять на помощь пришёл голос в моей голове:

– Голову нагни, дурья твоя башка! – ругался он. – Вот, а теперь на голову мотай. О, гляди, справился. Ну, может и не сдохнешь.

– Ты бы лучше помолчал, – подумал я. – Сам в воду полез. Поэтому и одежда теперь сырая.

И внутренний арестант действительно замолчал. У меня появилась мысль сесть в угол и сжаться в комок. Так, в позе эмбриона, тепло бы терялось медленнее всего. И опять настоящий Гриня остался не в восторге от такого решения.

– Сидеть – нельзя, – хрипел он. – Околеешь. Двигаться надо. Двигаться!

– А по ночам как тут выживают? – спросил я.

– Сбрасывают полку, – объяснил Гриня. – Дают одеяльце толще. И печку жарят.

– А почему днём не жарят?

– А хрен его знает, – ответил арестант. – Слышь, залётный. А ты как тело моё увёл?

– Понятия не имею, – подумал я. – Сам бы хотел в этом разобраться. И выбраться отсюда.

– Ну и на чёрта мне такой машинист? – возмущался Гриня. – Который не знает ни черта? Сгубишь ведь меня!

– Я тоже не в восторге, – объяснил ему. – Вообще не подписывался на такие приключения.

Такое отношение к заключённым в этом мире не могло вдохновлять. Кандалы, холодные вагоны, пинки. И почему я всё время попадаю в такие неприятности? Времени поразмышлять на эту тему было предостаточно. Должно быть, я действовал слишком импульсивно. Торопился там, где не нужно было. И на тебе – приплыл.

По настоянию своего провожатого из головы я двигался. Это действительно работало. Через некоторое время мне стало почти совсем тепло. А ещё – я приноровился передвигаться так, чтобы кандалы не мешали. Для этого нужно было выставлять вперёд оба колена – шаг становился шире. Насколько это возможно.

– Почти доехали, – сказал Гриня. – В голубятню, значит.

– А почему в голубятню? – спросил я.

В голове тут же возникли образы тюрем, которые я почерпнул из своего детства и юности. Голуби (или петухи) – это заключённые с низким социальным статусом. Даже вспомнить не могу, откуда я это знаю. Ну а кто в России с подобным не знаком? А тут таких, выходит, целая тюрьма? Да уж, занимать подобное тело было, что называется, брезгливо, о чём я тут же сообщил рецидивисту.

– Дурья твоя башка, – ругался Гриня. – Ты такой базар из головы отфильтруй. Что может быть краше бабы, а?

– Ничего, – согласился я.

– Так причём тут… Тьфу! – продолжал рецидивист. – Голубятня – это острог. Так вечно было.

– А почему выбрали именно такую птицу? – напирал я на Гриню.

– Почём мне знать? Ты лучше ходи, чтоб тело моё не сгубить. Обормотина!

Вот так, даже мой внутренний голос на меня ругался. В скором времени поезд замедлил ход. Важное дело, о котором я совершенно не подумал возле печки – это снять и высушить сапоги. Теперь ступни пробирал просто могильный холод. Снимать сапоги теперь, в холодном вагоне, я не решился: в камере было и без того холодно. Сырая одежда причиняла жуткий дискомфорт.

– О чём ты только думал, когда в воду нырял? – спросил я Гриню, но он молчал.

Наконец, поезд остановился. Не знаю, как вам, а мне такой вид транспорта нравился всегда. Если ты едешь на автобусе или в маршрутке, то на какое-то время ты превращаешься в груз. Встать во время движения нельзя. Заняться нечем – только смотреть в окно или пялиться экран смартфона. Поезд, особенно дальнего следования – другое дело.

Можно пить чай или кофе. Можно ходить в туалет или бродить по вагонам. В ресторан сходить, наконец (были бы деньги!). В поездах всегда царит романтика. Но здесь, в мрачном вагоне, ничего подобного не было. От тишины, которая воцарилась после остановки, душу пробирал страх. Прошло минут тридцать, но ничего не происходило. Может, про меня забыли? Или хуже того: оставили здесь медленно подыхать?

– Движься, – сказал Гриня. – А то тело моё загубишь!

Я продолжил ходить туда-сюда по купе-камере. До чего же опасным был рецидивист, если его определили в отдельное помещение? Прошло ещё минут тридцать, а может и больше – часов у меня всё равно не было. Ничего не происходило. Наконец, я не выдержал и принялся молотить по двери плечом. Всё же, колодки не давали мне сделать это нормально, но звук получался громким. Тишина. Молчание.

– Ты что творишь? – возмутился внутренний Гриня. – Терпи, твою бабушку! А то зачумазят!

Мне очень хотелось позвать переводчика с имперской фени на нормальный русский язык. Но проблема холода встала передо мной в полный рост. Теперь меня стала колотить мелкая дрожь, а зубы принялись стучать. Чтобы хоть как-то согреться, я стал прыгать и приседать – насколько позволяли колодки. Помогало это слабо. Прошло ещё неизвестно сколько времени, прежде чем дверь со скрипом съехала вбок.

– Гришка! – воскликнул Пловец. – Живой. А мы-то надеялись… Ну, коли так, выползай.

В узком проходе вагона находилось сразу пять полицейских. Пловца я узнал лишь благодаря характерному говору, потому как теперь все полицейские носили защитную экипировку. Шлемы, куртки со вставками (я почему-то подумал, что с кевларовыми), высокие сапоги. А противостоял им я – озябший узник в кандалах. Перемена была тем более разительной, ведь буквально пару часов назад мы мирно сидели в одном вагоне с печкой и пили чай.

– Шагай быстрее! – рявкнул один из полицейских и попытался ударить меня дубинкой.

Но я сделал молниеносное движение – и увернулся. Тело словно само отреагировало на возникшую опасность. Это было интересно. Резина дубинки ударила о металлическую обшивку, оставив на ней вмятину.

– Отставить, Артёмов! – рявкнул один из полицейских, и голос его напоминал лай собаки. – Без моей команды – никакого рукоприкладства.

С трудом, подпрыгивающей походкой, я доковылял до выхода из вагона. И тут вскрылась ещё одна проблема. Я оказался примерно в метре над деревянным перроном. Вниз вела почти отвесная лестница – как и во всех поездах. И никто из полицейских не собирался мне помогать. Как спуститься по ней и ничего себе не сломать?

– Вниз! – рявкнул собачьим голосом коп. – Прыгай.

– Высоко, – возмутился я. – Снимите кандалы.

– Ща сниму! – прорычал полицейский.

А дальше произошла трагикомичная ситуация. Я обратил внимание, что штанина робы задралась – а меня и без того пробирал холод. Нагнулся, чтобы опустить её – и надо мной просвистела дубинка. А потом – пролетел тот самый полицейский, что не велел без его команды применять насилие. Со стороны всё выглядело так, будто я увернулся от удара в самый подходящий момент. Конвоир рухнул на перрон, ударившись ногой.

– Мать твою, арестант! – простонал полицейский. – Бедро! Нога…

При падении он неудачно приземлился, и теперь корчился на земле. Не помогла даже броня и вставки. Мой внутренний собеседник буквально рыдал от восторга. Воспользовавшись всеобщим замешательством, я развернулся спиной к перрону и аккуратно сполз вниз. Полицейский-неудачник от боли бил кулаками в деревянный перрон и извергал проклятья.

– Сам виноват, – сказал Пловец. – Неча было палкой махать, коли не умеешь. Ищи теперь тут врача!

– Ага, до острога – десять километров, – поддакнул второй полицейский.

– Я могу осмотреть, – подал голос. – Я… Это… В больничке санитаром работал. Кое-чего умею.

В десятке метров от безлюдной станции стояло несколько грузовиков. Они напоминали современные автомобили из Москвы 2022-го года, но при этом в деталях отличались от них. Например, кабины были гораздо выше, а лобовые стёкла выгибались дугой. Интересно, какие грузы в этих машинах собирались везти?

– Ага, осмотреть он собрался! – рявкнул один из конвоиров. – Добить хочешь, Гриня? Пошёл в бус. Быстро! Шагай!

Некоторое время я высматривал автобус, пока не догадался, что мне нужно идти к грузовику. Делать это арестантской походкой в кандалах было делом непростым. Автомобиль был заведён, на водительском месте сидел мужчина в тёмно-синем мундире. Мотор рычал, как беременный медведь, которому вот-вот предстоит разродиться. Цвет кузова напоминал хаки, созданный пьяными прапорщиками. Абсурдную картину дополняла надпись: «Боже, храни Императрицу!»

Грузовой отсек одного из автомобилей был закрыт на хитрый замок. Полицейский помог мне взобраться на импровизированную лестницу из автомобильных покрышек. Потом он отпер замок – и втолкнул меня внутрь. Закрыл. Вся эта операция в умелых руках заняла около двух секунд. Мне оставалось довольствоваться лишь тем, что передвигаться в броне копу тоже было нелегко.

Внутри горел призрачный свет. После яркой улицы я ничего не видел – только зелёные пятна. Постепенно они уменьшились. Вдоль кузова тянулась длинная металлическая труба. К ней были прикреплены цепи десяти узников. Даже в тусклом свете их рожи вызвали у меня страх. Про таких говорят – ничего святого. Должно быть, всё время, что я мёрз в камере-купе, арестантов заводили в грузовик.

– Ктой-то там пожаловал? – раздался хриплый голос. – А ну, братва, пошевелись.

Все десять узников стали двигаться вдоль трубы на своих цепях. У меня тут же возникла ассоциация с десятью псами. Арестанты приближались с двух сторон, а я так и застыл. Что им сказать? От страха у меня все блатные заходы вылетели из головы. Да и работают ли они тут, в этом странном мире?

– Тут вся братва перед тобой! Молчишь чё? – произнёс визгливым голосом один из узников.

– Штифт тебе в плечо! – ответил я.

«Ну, ты попал, – раздался внутренний голос. – Кто ж так в избу заходит?»

«А как надо? – спросил я».

«Сам заварил тюрю – сам и жри, – ответил настоящий Гриня».

Все десять узников подошли ко мне вплотную. Впрочем, поскольку труба начиналась примерно в двух метрах от ворот, я был в безопасности. На меня смотрели перекошенные лица с татуировками, шрамами и клеймами. Ну и рожи! Угораздило же меня оказаться в таком теле.

– Чё, проблемы? – импровизировал я. – Не рады? Ну так и я вам не царский червонец!

Раздался ропот. Голос в голове хихикал над моими навыками тюремной дипломатии. Я, сказать по правде, был в растерянности.

– Ты чё, забыл? – визжал тот самый арестант. – Ты чё, недокумекал? Ты на кого крошки сыплешь, а?

– На кого сыплю, тем прощаю! – рявкнул я. – И вообще. Стойте, как псы, на своих цепях. Потом поговорим. В колонии.

Ропот недовольных узников стал ещё громче. Раздалось несколько крепких выражений: клянусь, в нашем мире я таких не слышал. Воспроизводить их не буду, чтобы этой книге не присвоили маркер «18+». Но поверьте на слово: игра слов была весьма занятной.

– Ты где тут псов увидел? – спокойно спросил один из пассажиров.

Он был крупным, с абсолютно лысой головой и лёгкой небритостью на лице. Добавь ему бороду – получился бы викинг. Кожа на черепе была испещрена шрамами. Спокойный голос и глубокая уверенность в его силах пугали сильнее, чем угрозы и маты. И всё же, я был в безопасности.

– Стоите, как собаки, – объяснил я. – Даже не здороваетесь. Это мне как на такое отвечать?

– А, понял базар, – наигранно сказал безбородый викинг. – Понял. Ну здравствуй, Гриня. Дай, гляну на тебя вблизи.

Не знаю почему, но голос здоровяка мне не понравился. А ещё больше мне не понравился звук щелчка – замок, на который была закрыта цепь, разомкнулся. Безопасной дистанции между нами больше не существовало.

## Глава 3. Поединок бесчестия

Кузов грузовика был весьма просторным, но явно непредназначенным для людей. Думаю, перевозку заключённых в таких условиях в 2022-м году признали бы негуманной и опасной. Риск травматизма – крайне высок. И мне, как медику, это было очевидно. Арестанты больше напоминали пленных: ни присесть, ни разогнуться. Хотя чего это я? На мне и вовсе были кандалы, которые превращали движение в пытку.

Нравы в империи были просто варварскими. Безбородый викинг приближался медленно: как рок или зима в «Игре престолов». Но движение это было неумолимым. Драматизма добавило и то обстоятельство, что наш грузовик тронулся с места. Узники немного дёрнулись, некоторые даже схватились за трубы. А мой противник не сдвинулся с места ни на сантиметр. Он буквально уничтожал меня взглядом.

– Что, Гриня, – сказал он. – Хотел сдохнуть? Ну, сдохнешь.

– А в чём суть претензий? – спросил я. – И кто ты такой вообще?

Невольные зрители начали перешёптываться между собой. Мои слова они восприняли не буквально. Мол, я ставил вопрос шире: кто ты такой, чтобы мне угрожать? Мне стала понятна медлительность викинга. Он боялся! Видимо, у Грини была такая репутация, что лишний раз к нему не рисковали приближаться.

– Ты что, Серёжу Питерского забыл? – спросил неприятель. – И должок тоже забыл?

– Забыл, – признался я. – Я вообще-то чуть не утонул, Серёжа Питерский.

– Вот об это и будем кумекать, – прорычал противник. – Татским кодексом задницу вытер? Сейчас ответишь.

– Так нечестно, – начал спорить я. – У тебя руки свободны. А я в кандалах. Как мы драться будем?

– Ну так сними, – ответил Серёжа и широко улыбнулся.

Я машинально отметил, что состояние его зубов оставляет желать лучшего. Камень можно сбивать перфоратором, а кариес укоренился… Итак, очередной поединок. Нужно было колдовать, но как? В призрачном свете ламп я искал решение.

– Может, до колонии потерпишь? – предложил я Питерскому. – Там и подерёмся. В нормальных условиях.

– Экой ты болтливый стал, – сморщился Серёжа. – Непонятно только ни черта.

«Башкой ему, – предложил Гриня. – В бубен».

– Он ждёт удара, – вслух сказал я. – Так он точно победит.

– Ты с кем там базар ведёшь? – рыкнул неприятель. – Тронутого изображаешь? Поехавшего?

– Не обращай внимания, – ответил я. – Так в чём суть претензий? Можно мне перед смертью узнать?

– Ты утопиться удумал, – объяснил Серёжа. – Тати так не делают. Тати за воздух зубами хватаются.

– Я и не топился, а сбежать хотел. А кто такие тати? – невинно осведомился я.

Слово показалось смутно знакомым, но значение я вспомнить не мог, как ни пытался. Это «папа» по-белорусски, что ли? У меня в школе был белорус, он некоторые слова знал. Мой вопрос о татях почему-то вызвал гул среди остальных арестантов. Они возмущались, на чём свет стоит. Сильно ругались, рычали! Стало понятно, что я задел какие-то тонкие струны их каторжных душ.

– Сейчас ты сдохнешь, – объявил Серёжа Питерский. – И татский мир чище станет. Хуже пса полицейского, тьфу.

Всё же, перед смертью мне хотелось узнать, чего он так перевозбудился. На помощь пришёл бывший владелец тела. Оказывается, тать – это вор, преступник. А я их, выходит, оскорбил подобным вопросом. Ну что ж, ничего нового. В 2022-м году говорили про воровской закон, а в параллельном 1989-м – про татский кодекс. То же самое, но поэтично. Поскольку я так и стоял, викинг пришёл в лёгкое замешательство. Обдумывал удар.

– Дай мне руки, – потребовал Гриня.

– В смысле? – удивился я. – Как я это сделаю?

– Ты как будто в кругу, – объяснил он. – Выйди. Я стану. Ненадолго, ну!

– Ну нет, – возмутился я. – Ты потом так просто не уйдёшь.

– Уйду.

Ещё ни разу за время своих путешествий по чужим телам я не пытался передать управление кому-то другому. Но всё когда-то бывает впервые. Я сосредоточился и увидел на краю периферического зрения артефакт, про который говорил Гриня. Только не в виде круга, а скорее звёздочки. Подумал о ней, сосредоточился – и сразу ощутил перемену. Тело больше мне не принадлежало. Хотя при этом я наблюдал происходящее глазами каторжника и всё чувствовал.

– Серёня, Серёня! – сказал настоящий Гриня, и тембр неуловимо поменялся. – Ты сёня как, серёнькал?

И заржал гнусным, противным смехом. Удивительно, но он был поддержан как минимум двумя другими арестантами. Они так и катали по своим рецидивистским губам этот каламбур: серёня серёнькал.

– Чё, подойти хошь? – продолжал Гриня. – Так подходь, не дрейфь. Вот он я, стою. В стяжках мои крылья. А ты – вон какой соколик.

– А я не спешу, – улыбнулся Питерский. – Ехать нам долго.

– Продался небось синим? – подначивал его рецидивист. – Они тебе и ключ дали от цепянки?

– Ах ты, паскуда! – рявкнул неприятель. – А ну, возьми слова взад!

– Да ты просто обсерёнькался, Серёжка, – произнёс Гриня мерзким голосом. – И штанишки к жопке липнут.

Оскорбление оказалось последней каплей. После обидных слов противник ринулся в атаку. Он сделал несколько широких шагов, а тело Гриши до последней секунды оставалось расслабленным. Совсем расслабленным. Он только нагнулся и подался вперёд – самую малость. А потом – резко оттолкнулся от земли и совершил умопомрачительный кульбит. Что-то вроде обратного сальто, но с кандалами.

Я не думал, что это возможно. У меня дух перехватило от такой акробатики. Раздался хруст, звон, лязг. Гриня, между тем, спокойно приземлился на ноги. И как только у него получилось прыгнуть через голову в тесном кузове? От удара Питерский отлетел в противоположную часть грузовика. Из раны на его голове обильно текла кровь. Даже в тусклом свете мне было заметно, что череп получил повреждения.

– Ну, кто ещё желает Грине предъявить? – спросил рецидивист. – Кто тут татский кодекс своим поганым ртом мять будет? Предъявляйте. Предъявляйте, черти! Я вас всех запомнил. Я…

Молчание. Я физически ощутил страх, который исходил от остальных узников. Они боялись Грини. Да чего там, я и сам был в ужасе от него. Из последних сил я сконцентрировался на звёздочке – и перехватил управление телом. Пока он тут всех не поубивал. Речь рецидивиста прервалась на полуслове.

– Да чё, Гриня! – сказал один из узников, отодвигаясь по трубе назад. – Это чисто Серя забубнил. Нарушил, продался. Мы без претензий.

– Ага, – поддакнул ему другой. – На твоё место метил, болезный! Претензий нет, слышишь!

Раздался стон. Несмотря на страшные травмы, Серёжа Питерский был жив. Не слушая остальных узников, я приковылял к вору, как мог, нагнулся к нему. Извернувшись, проверил пульс. Да уж, черепно-мозговые травмы такой тяжести нелегко излечить даже в условиях современной медицины. А тут, на краю альтернативной России? Серёжа обречён. Впрочем, я не испытывал ни капельки сочувствия к жертве.

– Значит так, – рявкнул я, отходя от поверженного врага. – Зла я на вас не держу, черти. Моя цель – сбежать из тюрьмы. У кого есть план – готов выслушать. Помогу, чем смогу.

«Ты что такое балбочешь? Тут кроты! – раздался недовольный голос Грини. – Половина голубятни такая!»

– Маэстро, – сказал один из узников. – Серёню надобно добить.

– Это ещё зачем? – возмутился я.

– Татский кодекс… – пожал он плечами, насколько это позволяли цепи. – Врага – добивать. Друга – спасать.

«Добей, – посоветовал Гриня. – Я б добил».

– Значит так, слушай мою команду, голуби, – громко произнёс я. – Теперь врага добиваем только если… Только если раны не смертельные. А так-то Серёже Питерскому уже не помочь. У него травмы не совместимы с жизнью. Даже если бы за нами ехал реанимобиль – уже ничего не вышло бы.

Тут я, конечно, кривил душой. Бывают такие люди с богатырским здоровьем, которым крайне трудно умереть. И, видимо, несчастный Серёжа относился к их числу. Несмотря на массивную кровопотерю, он продолжал подавать признаки жизни. Рефлекторно двигал руками, хрипел, стонал. Но мне, как будущему врачу, была ненавистна идея кого-то добивать.

– Как так? – удивился один из арестантов. – Кодекс не мы скумекали! Сказано добивать, значится – добивать.

– Всё течёт, всё меняется, – туманно ответил я. – Сколько нам ещё ехать, братва?

Ответом мне было молчание. Видимо, произнесённое не сочеталось с их воровскими законами, но сказать мне об этом в лицо никто не решался. Дальше мы ехали в атмосфере неловкости. Гриня оказался прав: идею побега никто не развивал.

Странный у них кодекс: если один за всех, то почему никто не захотел мне помочь с побегом? Прошло некоторое время, прежде чем машина остановилась первый раз – довольно резко, из-за чего многие заключённые схватились за трубу. Потом грузовик тронулся, проехал ещё немного и замер снова. «Приехали» – подумал я.

– Ты – точно приехал, – мысленно ответил мне Гриня. – Ты кто такой, а?

В прошлый раз владелец тела не докучал мне своими вопросами. Я бы никогда не выбрал жить бок о бок с преступником. И зачем Тимофей меня так подставил? То, что меня действительно раздражало – это отсутствие какого-либо внятного задания. Миссии. Цели. Зачем я тут? Пребывание в унылой келье для послушников антимагов уже не казалось таким ужасным. Раздался скрип дужки замка. После этого дверь открылась – в проёме показался свет.

– Гриня! – удивился полицейский, увидев меня внутри. – Живой?

– Да, – машинально ответил я. – А что не так?

Свет с улицы слепил. Я будто перенёсся в прошлое, ну или в какую-то туристическую локацию. Мы находились внутри каменного города: позади были разные здания, не очень высокие. Справа возвышалось тюремное здание: на это намекали массивные решётки на окнах. Полицейский носил тёмно-синюю форму и, несмотря на холодную погоду, был одет довольно легко. Без брони и шлема.

– Да, господин Кренов! – рявкнул он. – Устав, слышал про такое? Ты хоть знаешь, кто я?

«Не-а! – предостерег меня Гриня. – Полный отказ. Шли его в преисподню, быстро».

Я решил выбрать нечто среднее, и просто промолчал.

– Выводи! – приказал Кренов.

Грузовик подъехал к высокой рампе, поэтому перейти на неё было нетрудно. Другие полицейские принялись выводить заключённых. В отличие от сопровождавших в поезде, эти парни были максимально спокойны. Полицейский со списком громко произносил фамилии и клички. И когда они дошли до умирающего Серёжи…

– Красный код! – крикнул кто-то изнутри.

Кренов тут же вбежал в кузов. Он появился обратно через пару минут, и лицо его искажала злоба.

– Кто? – рявкнул он. – Как?!

«Точно крыса, – сказал Гриня. – Так я его, о».

– Кто? – продолжал Кренов. – Все пойдёте под суд. Все!

Тут, видимо, заработал тот самый татский кодекс. Заключённые молчали, но не отводили глаз от грозного начальника. Кстати, в кандалах стоял только я, остальные носили наручники. Кренов внимательно обвёл взглядом каждого и остановил взор на мне. Да уж, выдержать его было нелегко. Очень тяжёлый человек!

– Гриня, твоих рук дело? – спросил он.

– Нет, – честно ответил я. – Пальцем его не тронул.

«Вот это правильно, – поддержал меня внутренний рецидивист. – Всегда в отказе сиди. И не вставай».

– Никак, Серёня хотел тебе должок отдать? – продолжал свой допрос Кренов, не слушая моих возражений. – А ты, значит, выжил? И ответил?

– Да он просто за поручень не держался, – беззаботно сказал я. – Вот и ударился.

«Скажи ещё, чтобы кусок замороженного мяса ко лбу приложили!» – потребовал настоящий Гриня.

– Так и было, – поддакнул кто-то из арестантов. – Упал, ударился.

– Угу, – поддержал его второй голос. – Крылья плохо пристегнули!

– Молчать! – крикнул полицейский. – Разговорчики.

Он присел на корточки и проверил целостность моих кандалов. Дёрнул руками так, что я еле удержался на ногах. Посмотрел мне в глаза. Рецидивист внутри головы тут же предложил уступить ему управление телом, чтобы он мог повторить свой удар в прыжке. Я отказался. Этот Кренов, по всей видимости, был крепким орешком. Но тоже, как и арестанты, крайне неприятный человек, с которым мне не хотелось общаться.

– Что, кандалики трут? – спросил он с гаденькой улыбкой, поднимаясь. – Две недели в них путешествуешь.

– Ага, – кивнул я. – Раз уж меня доставили к месту. И раз уж я выжил… Можно ли снять амуницию?

Кренов не оценил мой юмор. Он сощурил глаза, будто пытался заглянуть в мою душу:

– Выжил ты, да жив ненадолго, Гриня, – с постной улыбкой сказал полицейский. – Скоро всё решим, не боись.

## Глава 4. Русский характер

Трудно представить себе место более гнетущее, более мрачное, чем русская тюрьма. Даже здесь, в альтернативной империи, атмосфера угнетала. Кандалы мне так и не сняли – пришлось ковылять в них. Железные дужки натёрли запястья, больно бились о наружную и внутреннюю лодыжки (те самые отростки, которыми мы любим биться о края мебели).

Мне очень хотелось осмотреть кожные покровы и убедиться, что раны не инфицированы. Вообще не мешало бы изучить новое тело, но кто бы мне разрешил? Мы все шагали вперёд, выстроившись в цепь. В нашем грузовике было одиннадцать заключённых, теперь их осталось десять. Мрачная процессия угрюмо двигалась по внутренней территории тюрьмы.

Предстояло идти в некий «главный корпус», как его величали заключённые и надзиратели. Я видел, как из двух других автомобилей выгрузили ещё три десятка арестантов. Теперь они все стояли вдоль длинной стены одного из корпусов, упершись ладонями. И это на пронизывающем осеннем ветру! Я смотрел на их лица и руки, скорее со скуки, чем из любопытства.

Отнюдь не только представители титульной нации. Было много арестантов с азиатскими и арабскими чертами лица, смуглой кожей, чёрными волосами. Сопровождавшие нас полицейские объединились с местными надзирателями. И выглядело это странно. «Поездные» – в экипировке, в шлемах, с защитой. А местные – в довольно лёгких кителях и брюках, да ещё и с фуражками.

– Далеко идти? – спросил я одного из конвоиров, намекая на неудобство кандалов.

– Разговорчики, – буркнул он. – Что, нравится Соликамск? Полторы тысячи вёрст от Москвы, а какая глушь. Любишь глушь, Гриня?

– Разговорчики, – передразнил его я, за что получил ощутимый подзатыльник.

Мы прошагали добрых пятьсот метров, и я окончательно выбился из сил. Как Гриня с таким утяжелением сбежал из поезда и собирался переплывать реку? Чистое безумие. Ещё больше меня занимал вопрос, как Пловец извлёк из воды тело рецидивиста. Тем паче, если Гриню так хотели убить…

Под конвоем нас десятерых ввели в административное здание. Я уже не был точно уверен, в каком времени нахожусь. Такое вполне могло существовать и в современной России. Бетонные ступени, деревянный козырёк, какие-то нелепые ковровые дорожки за массивными дверями.

Из забавного: решёток тут не было. Очевидно, корпус был главным из-за людей, что тут обитали. Начальство! Все заключённые бодро вошли внутрь, и только я тянулся в хвосте. Подниматься по ступеням в кандалах – чистая мука. С трудом я преодолел это испытание и присоединился к остальным. Дверь мне заботливо придержал кто-то из полицейских. Я чуть не сказал «спасибо», но вовремя сдержался.

– Становись! – рявкнул один из надзирателей.

Девять арестантов послушно выстроились вдоль стены. Я стал последним. Мимо нас торжественно прошагал Кренов. Что за походка! Можно подумать, он шёл не возле опустившихся преступников, а шагал мимо строя солдат. Нос Кренина был гордо поднят вверх, а плечи – расправлены.

Он отпер ключом, который висел на ремне, массивную деревянную дверь. С царственным видом проследовал внутрь, будто его кабинет находился в Кремле. Ну или в Смольном – понятия не имею, где в этом мире сидит верхушка. Я попытался заглянуть внутрь, но один из конвоиров резко развернул меня и ткнул головой в стену. К счастью, я успел подставить плечо.

– Что, доброволец? – крикнул Кренов, не оборачиваясь. – Тяни Гриню сюда, капитан Звон.

Тот самый надзиратель взял меня под руку и в прямом смысле слова потащил в кабинет начальника. Передвигался он быстро, не делая никаких скидок на кандалы у меня на ногах. Я не поспевал за ним, спотыкался и чуть не упал на колени, но крепкому полицейскому было всё равно. Лицо его было непроницаемым.

– Капитан Звон по вашему приказанию доставил Григория Безымянного! – отчеканил конвоир, подводя меня к столу начальника.

– Вольно, – махнул ему Кренов. – Ну, Гриня, жги. Называй нам, как положено. Статью, былые привлечения, срок. Давай, мы ждём.

– Я не помню, – пожал я плечами. – Знаю только, что у меня вышка.

– Ты смотри, как поэтично заговорил, – похвалил меня начальник тюрьмы. – Вышка! Это он так столбняк зовёт.

– Столбняк? – удивился я. – Вроде как повешение на столбе?

«Ну ты болталка, – подал голос Гриня. – Чего с мундирами лапочешь? Не по масти тебе».

К моему удивлению, и Кренов, и Звон принялись хохотать. Смех их был весьма искренним. Уж не знаю, что в моих словах показалось им остроумным. Я осмотрелся. Кабинет начальника тюрьмы был весьма скромен по сравнению с рабочим местом следователя или главврача психиатрической лечебницы.

Там – в каждом штрихе была роскошь. Кренов существовал в куда более сдержанным условиях. Первое, на что я обратил внимание – полное отсутствие ковров. Как мне показалось, в Российской империи был настоящий культ этого предмета. Но и другие предметы выдавали аскетизм.

Например, рабочий стол – узкий и короткий. На нём стоял винтажный (для меня) чёрный телефон, небольшой письменный набор. И всё. Никаких украшений, безразмерных кофе-машин, набора для боулинга… Вдоль стен – стеллажи с папками. Не было даже какой-нибудь гигантской люстры.

Зато всюду – фигуры двуглавого орла, портреты аристократов. Некоторые лица мне показались знакомыми. На окне – графин с водой. Простенький шкаф, хотя и довольно аккуратный. В общем – неприкрытая, кричащая скромность. Всё бы ничего, если бы не кресло. Оно выдавало манию величия Кренова. Потому что это был… Настоящий трон!

При этом табуретки, лавки или стулья для посетителей отсутствовали, как класс.

– Сюда становись, – приказал начальник, показывая на пространство возле своего стола. – Будешь наблюдать.

«Отказ! – подсказывал Гриня. – Полный!»

Но я не стал спорить и занял то место, на которое мне указала длань полицейского. Кренов и Гром тут же переглянулись. Но, вероятно, начальник был тёртым калачом. Проигнорировав моё послушание, он извлёк из ящика стола стопку папок. Очевидно – личные дела осужденных. Эдакие досье. Арестанты по одному подходили к Кренову, чеканили данные о своих приговорах, предыдущие судимости. Всё это тянулось бесконечно. Каждому начальник находил злое слово.

– Так, Даниэлян, – сказал он одному из сидельцев, который говорил с армянским акцентом. – Маньяк-насильник ты наш. Все эти южные штучки выбрось из головы. У нас тут не курорт. Покер, кости, напёрстки – всё под запретом.

– А нарды можно? – с надеждой и лёгким акцентом спросил Даниэлян.

– Пошёл, – буркнул Кренов. – Следующая десятка!

Заключённых сменили. Я стоял, как истукан, и наблюдал за вновь прибывшими. Кренов бросал на меня косые взгляды и ждал какой-то реакции. Но я принципиально решил молчать. Проверка узников продолжалась… Кренов никуда не спешил: задавал вопросы размеренно и находил время на нравоучения.

– Вот ты, Нурлыев, напрасно пытался сбежать в Ярославле, – говорил он назидательно. – Это ж курорт! Нынче ты узнаешь, что такое настоящий режим. Это я тебе гарантирую.

– Так точно, – отвечал арестант.

– А принадлежность к меньшинствам – это отягчающее, – продолжал начальник. – Запомни: приехал в большую Россию – не нарушай.

Острым зрением Грини мне удалось разглядеть название тюрьмы на одной из папок. «Острог для особо опасных преступников Белый Голубь». А где же приставка «Её Величества»? Может, я всё же попал в другое время? Вопросов было много.

Часы на стене совершали медленный, но неумолимый бег. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Семнадцать тридцать. Сказать, что я устал – значит преуменьшить. Меня душили голод и жажда. Желудок урчал, словно подводная лодка подавала сигналы бедствия. Надо заметить, что и Кренов за эти часы проверки вновь прибывших даже ни разу не выпил воды. Как и его подчинённые.

Постепенно люди разошлись. В кабинете остался только я, начальник острога и капитан Звон. Не знаю, как вас, а меня всегда раздражало обращение по одной лишь фамилии. Хуже может быть только замена имени – отчеством. «Петрович, куда пошёл?» И вновь полицейские никуда не торопились. Начальник посмотрел на меня с улыбкой и заговорил не сразу.

– Ну, наконец, ты, – зевнул Кренов. – Что, сбежать думаешь?

– Все заключённые об этом думают, – ответил я.

– Некуда тебе бежать, Гриня, – сказал начальник. – Прибежал ты.

– Ну, это мы ещё посмотрим.

Кренов неспешно поднялся, аккуратно разложил на стеллажах личные дела. Одна полка была отмечена синим цветом, вторая – зелёным, а третья – красным. И на ней было совсем немного папок.

– «Белый Голубь» – это не просто острог, – начал свою речь Кренов. – Это тупик. Вы – падаль, отбросы общества. Знаешь, что делают с отбросами?

– В Москве их накапливают, – ответил я, вспоминая бескрайнюю свалку. – И делают вид, что перерабатывают.

– Неправильно ты говоришь, – произнёс полицейский. – Запомни: есть сейчас такая тема, как экология. Умные люди с высокими лбами… Они говорят, что отходы нужно сортировать. И утилизировать.

– Умно, – вставил я.

– Здесь, в «Белом Голубе», мы тем и занимаемся, – хищно улыбнулся начальник.

Он посмотрел на меня, и страх почему-то пробрал меня до костей. Улыбка маньяка. Взгляд абсолютно безумного человека. И на этом фоне – капитан Звон, с пустым лицом. Интересно, Звон – это фамилия или позывной? Я подумал, что бояться нечего. Ведь всё это – пустые угрозы. Даже хотел сказать что-нибудь провокационные, до того момента, как…

– Капитан Звон! – неожиданно рявкнул Кренов. – Кувалду. Шагом-марш!

– Есть подать кувалду! – ответил надзиратель и чеканным шагом вышел за дверь.

– Кувалду? – машинально переспросил я.

– Ага, – зевнул начальник. – Ты ж хотел, чтобы твои муки закончились? Я-то думал, что этот Питер Пен Питерский всё решит… Ну, придётся самому.

Голос рецидивиста в моей голове замолчал. Должно быть, он и сам был обескуражен таким поворотом. Мне стало страшно, хоть я и пытался не подавать вида. Кувалда – вещь такая… Ею можно не только сваи забивать.

## Глава 5. Живой гвоздь

Кто о чём, Гриня – об убийствах. Он подал голос и яростно призывал разделаться с идеологическим врагом. Сам бы он точно не упустил такой шанс.

«Только двое вас! – возбужденно говорил он. – Куси его в шею. Глотку вырви, да как следует башкой долбани. Ну!»

Я велел душегубу помалкивать. Мне показалось, что начальник настроен если не дружелюбно, то хотя бы не агрессивно. К тому же, у меня появился план… В конце концов, я ведь не обещал Тимофею хранить магическую верность до конца своих дней. Наоборот, я уже понял, что мне с ним не по пути. От него нужно было срочно бежать! Главное – это продержаться некоторое время. И позвонить. Да, в этом странном мире я запомнил всего один телефонный номер, зато какой.

– Намучился в кандалах? – произнёс Кренов, когда его подчинённый вышел за дверь.

– Не то слово! – ответил я. – Жуткий анахронизм.

На миг собеседник завис. Пытался понять, что я ему только что сказал.

– Слово-то какое! Хочешь, облегчу твои страдания? – с издёвкой спросил начальник острога.

– Вопрос с подвохом, – ответил я. – Скажу «да», а вы что-нибудь опять придумаете. Нехорошее.

– Предупреждали меня, что Гриня – тот ещё артист, – произнёс Кренов. – Но о таком разве предупредишь? Императорский театр плачет по тебе. Такое надо вживую видеть! Таких преступников, как ты, мне ране не попадалось. Уникум!

Всё не мог понять, он Гриню хвалил или уничтожал своей пламенной речью.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Разговорчики! – рявкнул он. – Запомни: начальству вопросов не задают. Зубы ты заговариваешь мастерски. Как будто гипнотизируешь. Веришь ли? Мне на миг показалось, что ты – не легендарный Гриня-прыгун, а простой парень. Обычный такой, свой человечек. А знаешь, что мне ещё говорили? Что ты акробат. Что умеешь так убить, как никто не догадается. Всё жду, когда ты на меня накинешься.

– Врут, – сказал я. – Без необходимости никого не убиваю. Так что насчёт снятия кандалов?

– Ты думаешь, нужно от них избавиться? – переспросил Кренов.

Мне почему-то казалось, что для снятия кандалов требуется кузнец. Начальник острога поднялся со своего трона и прошёл к шкафу. В одной из ручек находилась замочная скважина, что было практически незаметно. Кренов достал ключ из связки, что висела на поясе. Открыл замок и развёл в стороны дверцы. Вот тебе раз, секретный кабинет! Или комната отдыха?

– После тебя, падаль, – сказал начальник, подталкивая меня внутрь. – И никакой ты не убийца, я посмотрю… Даже жалко, что не нападаешь. Что не вырываешься. Вот он я, смотри! Даже без ножа.

С трудом, из последних сил, я засеменил вперёд и вошёл в эту потайную комнату без особого страха. Ну не может ведь это быть всерьёз? На первый взгляд, ничего особенного: пол был отделан плиткой, стены – металлическими панелями. Никакой мебели. Но увиденное внутри заставило меня содрогнуться. В центре помещения на каменном постаменте стояла… Дубовая колода!

И знаете что? Она была подозрительно похожа на плаху.

В этот же момент за спиной раздались шаги. Капитан Звон вернулся, и не один. С ним шёл ещё один надзиратель. И они несли… Настоящую кувалду! Длинная деревянная ручка, огромный набалдашник. У меня в голове возникла страшная догадка. Гриня решил молчать после того, как я отказался нападать на начальника острога. Быть может, он тоже испугался или был озадачен.

– Уложить, – рявкнул Кренов, когда полицейские передали ему орудие.

И прежде, чем я что-то успел предпринять, две пары крепких рук схватили меня, подогнули колени, надавили на плечи и положили на плаху. Всё это было проделано настолько быстро, что я даже пикнуть не успел. Теперь голова и часть туловища лежали на дубовой колоде. Лицо было повёрнуто вбок, в сторону двери. Начальник острога склонился передо мной. Он наслаждался моментом.

– Прекратить твои мучения, падаль? – спросил он.

От страха я не смог даже ответить. Только пропищал что-то нечленораздельное. Да уж, выписал мне Тимофей билет в один конец! Такой развязки приключений я не мог представить даже в страшном сне. Всё, что угодно, было бы лучше. Год в подвалах магической школы, свалка, базар… Этот безумный надзиратель играючи ворочал тяжёлым молотом. Он что, кузнец? Завидев на моём лице искренний ужас, Кренов широко улыбнулся.

– Ну что, Гриня, – произнёс он. – Добро пожаловать в Соликамск. Сейчас мы тебе штамп поставим… О прибытии.

Он взял кувалду двумя руками и закинул на плечо. Набрал полные лёгкие воздуха и стал заносить своё орудие над головой.

– Не имеете права! – прокричал я. – Без суда!

Надзиратели рассмеялись. Кренов тоже нашёл происходящее смешным. Дыхание его сбилось, и ему пришлось вновь положить молот на плечо, чтобы собраться.

– Ой, артист, – выдохнул он. – Ладно.

И вновь стал заносить молот над головой. В этот момент… В дверь постучали. Наверное, комната была не такой уж потайной. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл Пловец. Тот самый конвоир, что вытащил тело Грини из воды. И поскольку моё лицо было повёрнуто ко входу, я тут же посмотрел на него с молчаливой мольбой.

– Разрешите доложить! Фураж доставлен, – отчитался Пловец. – Пострадавший сотрудник конвоя находится в лазарете, имеет сильный ушиб. Иных происшествий не зафиксировано. Специальный конвой завершает свою миссию.

– Это я решаю, – буркнул начальник острога, ставя кувалду на пол. – Кто тут и что завершает.

Возможно, полицейский нарушил субординацию, потому что он непроизвольно сделал несколько шагов в мою сторону. Осмотрел плаху, надзирателей. Молот возле начальника. Некоторое время на лице полицейского была борьба, и Пловец смотрел на происходящее с неодобрением. Потом он покачал головой и произнёс:

– Разрешите обратиться, Кренов, – произнёс он. – Но зачем поступать столь варварски-с? Есть ведь современные методы…

– Отставить нравоучения! – рявкнул Кренов. Да он просто псих! – Здесь я решаю, усёк?

– Да, но… – начал он.

– Доложите о происшествии, – приказал Кренов. – Отчего нападение совершено на Питерского, а не на эту скотину?

– Не могу знать, – ответил Пловец. – Происшествие выявлено на территории острога. В специальном поезде чрезвычайных ситуаций не имелось, за исключением падения из вагона сотрудника спецконвоя. Перевозка опасных и особо опасных арестантов до острога, равно как их разгрузка, выполнялась вашими подчинёнными.

Не в бровь, а в глаз! Кренов побагровел, аккуратно положил на пол молот. Подошёл к Пловцу вплотную. Тот, нужно отдать ему должное, стоял твёрдо. Даже не пошевелился после приближения этого психа.

– Господин, – рявкнул Кренов. – Отчего не добавляешь – господин начальник острога?

– При всём уважении, – сказал полицейский. – Вы не дворянин. А я – потомственный аристократ. А посему не обязан называть вас господином.

Униженный начальник острога замер, кулаки его сжались. Мне не было видно его лица, но почему-то казалось, что мужчину перекосило от злобы. Быть может, Пловец ещё и меня спасёт? Это было бы весьма кстати. Раз уж он один раз не побоялся нырнуть в ледяную воду…

– Слушай мой приказ, – произнёс Кренов после долгой паузы. – До убытия в Московскую губернию несёте службу наряду со штатными специалистами на территории острога. Все, за исключением военных. Те вне моей юрисдикции, увы.

– Кренов, при всём уважении, – возмутился Пловец. – Нам необходимо привезти в порядок состав. Подготовить к вывозу пятерых заключённых.

– Одного дня – вполне достаточно, – пожал плечами начальник. – И ещё… На, ты делай.

Он показал полицейскому на молот. Тот начал дышать тяжело и возмущённо.

– При всём уважении! Я не являюсь специалистом и мне не достаёт физической силы, – буркнул он.

– Это приказ, – улыбнулся Кренов. – Желаешь, чтобы я оформил рапорт? Доложил о неповиновении?

– Дело не в этом, – оправдывался Пловец. – Я имею тяжкую травму после спортивной карьеры. И подъём подобных тяжестей приведёт к её обострению. Медицинский отвод.

– Тьфу, московские чистоплюи! – рявкнул начальник острога. – Так и знал, что ничего не можете. Да кабы Матушка знала, каков я! Кабы она…

Тут Кренов осёкся. Наверное, он проговорил вслух свои тайные желания. Вот, оказывается, кем он себя видит! Мне почему-то стало смешно. На протяжении всей сцены надзиратели продолжали держать меня на плахе. Шея, туловище, конечности – всё затекло невероятно.

– Посмотри на эту рожу, – продолжал Кренов, показывая на меня. – Вы его везли полторы тысячи вёрст. Кормили. Небось, одеяльце по ночам поправляли… Будь моя воля, я бы их расстреливал. Без суда!

– Сударь, при всём уважении, но вы забываетесь, – произнёс Пловец. – Коли вы Матушку упомянули, так почитайте её наказы. Велено с заключёнными обращаться, как с равными-с.

– Не умеешь ты между строк читать, – осёк его начальник. – Слово Императрицы – оно для равных. А не для этой швали. Ну, коли сам не можешь, так проваливай. И передай мой приказ остальным заезжим москвичам. Предоставить мне список временно прибывших в моё распоряжение.

– Так точно, – сказал, словно сплюнул, Пловец и покинул помещение.

Двери закрылись. По всей вероятности, строптивый полицейский испортил Кренову прекрасное настроение. Так вот, в чём причина его гнева! У него нет благородных кровей. Выглядело это действительно смешно и даже жалко.

– Господин Кренов, – произнёс я. – Имею ли я право на последний звонок?

– Позвонить хочешь?! – удивился начальник острога. – И кому же?

– Дядюшке, – сказал я как можно покорно. – Он живёт в Москве. Работает в амбулатории на Османском базаре.

– У Грини – дядюшка?! – возмутился Кренов. – Ничего подобного в досье не имеется.

– Это мой секрет, – соврал я. – Всего один звонок, господин Кренов.

Некоторое время он размышлял и словно что-то прикидывал в уме. Потом глаза его загорелись хищным огнём. Эта перемена мне не понравилось – если сказать мягко.

– Будет тебе звонок, – ответил начальник. – Слушай мою команду: держать!

С этими словами Кренов резко поднял молот над головой. Последнее, что я видел – его безумные глаза и кувалда, летящая вниз.

## Глава 6. Креновые порядки

Всего несколько часов в тюрьме мне хватило, чтобы понять: мрачные истории про колонии – отнюдь не выдумки. Теперь пребывание в полицейском участке несколько недель назад казалось мне санаторием! А психиатрическая лечебница – и вовсе курортом. Я одного не мог понять: почему начальник острога решил действовать столь топорным способом?

Без сомнения, Григорий Безымянный нажил себе немало врагов… В последний момент я подумал, что нужно было как-то использовать доступную информацию. Вроде как, рецидивист замучил до смерти дворянина, а Кренов – не аристократ. Надавить на эту мозоль. Или предложить сотрудничество. Но, как это часто бывает, у меня наступил ступор.

Ну кто может быстро соображать в таких условиях? Я видел, что ударная часть орудия летит куда-то в сторону. Явно не в голову. И от этого страх стал ещё сильнее. Он не только собирался убить меня, но ещё и хотел мучить? И не попадёт ли он по своим людям? Размышления быстро прервались.

Кувалда ударила по полу, в область ног. Раздался страшный лязг, от которого уши заложило. Я ощутил натяжение цепей, колодки впились в запястья и лодыжки. И после этого – тишина. Пустота. Начальник острога ударил в место сочленения цепей. От удара они раскрылись – теперь я был свободен.

Должно быть, именно так полагалось разбивать колодки. А всё произошедшее – игра, чтобы устрашить меня. Вернее, Гриню: мне и так было страшно до ужаса. Острожный начальник был страшно рад собой.

– Вот так, – произнёс Кренов, вновь возвращаясь в поле моего зрения.

– Спасибо, – ответил я. – Что не убили. Ну, где моя камера?

Но крепкие руки надзирателей продолжали удерживать меня на плахе. Цепко. А их начальник не спешил расставаться со своей кувалдой. Стало понятно, что спектакль ещё не доигран до конца. Что на уме у этих людей? Очевидно, что Гриню собирались сломать. Или уничтожить.

– Знаешь, как у нас говорят? – спросил начальник острога возбуждённым голосом. – Первый – коронный, второй – похоронный.

– Ничего не понимаю, – ответил я. – Но буду жаловаться. Писать я умею, уж поверьте.

– Тать, тут твои порядки не действуют, – сказал Кренов. – Пожаловаться ты не успеешь. И кому? Матушке? Решение надо принять сейчас. Хочешь жить или нет.

– Какое ещё решение?

– Либо ты сотрудничаешь со мной… – туманно сообщил начальник. – Тайно. Скрытно. Никто не узнает. Либо… Допустим, я сбивал кандалы – и промазал. Я ведь не кузнец! Хорошо если сразу в темя попал. А ежели по спине? Ежели перебил каторжанину позвоночник, и он ещё три дня мучился?

Надзиратели рассмеялись. Должно быть, это у них считалось верхом чувства юмора. Мне было не смешно, а страшно. Если бы где-то рядом стоял Тимофей, я бы задушил его голыми руками.

«Не соглашайся! – заорал Гриня. – На понт берёт!»

– У меня есть условия, – произнёс я. – В конце концов, я коронный тать, а не какой-нибудь крестьянин.

– Что? – возмутился Кренов. – Условия?! Коронный тать?! Да кто ты такой?

Что-то внутри меня надломилось. Страх, сжимавший горло, отпустил, сменившись безразличной дерзостью. Нет, он не мог убить меня (вернее, Гриню) просто так. Поэтому пока жив – буду диктовать условия.

– Я буду сотрудничать, если вы разрешите мне позвонить в Москву, – произнёс я. – Сходить в баню. Ну и накормите, в конце концов.

«Чего?! – возмутился Гриня. – Ты что творишь, пёс? Отказ, отказ, отказ»

– Отпустить, – приказал Кренов.

Надзиратели ослабили хватку и отошли от меня на почтительное расстояние. Я увидел, как они оба извлекли на свет телескопические дубинки. Кренов был спокоен, но его правая рука легла на кобуру. Ничего себе, как тут Гриню боятся! Я сел на колоду, размял затёкшие руки и ноги. Внимательно осмотрел кожные покровы. Раны вызывали беспокойство.

Я даже и не почувствовал, как металл повредил ткани! Ещё пара дней в кандалах, и начался бы некроз. Раны были глубокими и требовали тщательной дезинфекции. Я подумал, что теперь появилась возможность проверить свои магические способности. Но делать это нужно было тайком. Никто не должен знать, что я – колдун. Сожгут, чего доброго.

– Ну! – рявкнул Кренов. – Чего расселся, как кот?

– А вы бы попробовали постоять столько часов! – возмутился я. – Без еды. Без воды. Да ещё с этими железяками.

– Что ты задумал, Гриня? – тихим голосом произнёс начальник. – Отчего такой спокойный? Отчего решил сотрудничать?

– Я бы попросил перенести этот разговор, – попросил я. – Мне нужно вымыться. Перекусить, попить воды. И ещё, где у вас тут лазарет? Видите, какие жуткие раны. Нужно срочно обработать.

Надзиратели были озадачены. По всей вероятности, они не ожидали услышать ничего подобного от малограмотного рецидивиста. Сам не знаю, почему я решил с ними разговаривать, как житель 21-го века, а не как арестант. Надоело играть и прикидываться.

– Гриня, – сказал Кренов, и уверенности в его голосе поубавилось. – В большую камеру ты не пойдёшь. И никто тебе прислуживать не будет. Уж извиняй. Самому придётся.

– Я сам справлюсь со всем, – поспешил заверить. – Давайте ещё раз пройдёмся по моему списку…

«Ты что творишь?! – возмущался настоящий Гриня, но я уже приучился его не слушать. – Сам будешь сортир мыть? Сам посуду уносить?! Тьфу, гадство!»

– Есть у нас один пассажир, – произнёс Кренов и рефлекторно посмотрел по сторонам. – Зверь. Антихрист. Тебе надобно с ним расправиться.

На последнем слове он понизил голос. Ну что ж, значит, он не уверен в себе. Это хорошо.

– Не понимаю, о чём речь, – зевнул я. – Как это – расправиться?

– Не валяй ваньку! – рявкнул начальник. – Ты согласился сотрудничать. Ты идёшь в клетку к зверю. И первое задание – убить его.

– Убить?! – возмутился я. – Да за кого вы меня принимаете?

– Всё, хватит дудку дуть, – потребовал начальник. – Ты не на суде и не у прокурора. Можешь не притворяться. У тебя руки по шею в крови.

– Да как вы смеете…

– Твоя мишень – пассажир опасный, – произнёс Кренов. – Подозрительный. Полный псих. Ты – будешь с ним в камере. Усёк?

События принимали совсем уж абсурдный оборот. Этот человек хотел, чтобы я убил заключённого? Да он тут так лихо кувалдой размахивал! Ничего непонятно. Я же просто решил тянуть время. Дудку дуть – как метко выразился сам Кренов. Всего-то и нужно мне – сделать один звонок.

– Всё сделаю в лучшем виде, – сказал я. – Но не сразу. Коли пассажир опасный, надо присмотреться. Подумать, как лучше его взять. Не силой, а умом.

– Другой разговор, – похвалил меня Кренов. – Спешить не надо. Времени у тебя полно. А вздумаешь обманывать… Пустим разгон, что ты с мундирами заодно. Тебя свои же порвут. Это понятно?

На самом деле, ничего мне не было понятно. И почему этот неполноценный аристократ так быстро переходил на альтернативную феню – тем более. В поезде мне сообщили, что Гриня приговорён к смертной казни. Тогда откуда у меня время, о котором говорил начальник острога? Но я решил с ним не спорить. В конце концов, сил для этого уже не осталось.

– Напоите его квасом. Затем ведите его в баню, – приказал начальник. – А после – в основной корпус. Дайте усиленный двойной паёк. И хлеб.

– Так точно! – отчеканил Звон. – Выполняем.

– И осторожно с ним! – напутствовал Кренов. – В синичке его водить…

Это ещё что такое? Что за синичка? Что за квас? Когда мы вышли в основную часть «главного корпуса», мне действительно дали огромную кружку какого-то напитка. На вкус он напоминал забродивший берёзовый сок. Я выпил до дна – и почувствовал прилив сил. И это хорошо.

Ведь от пережитого стресса, холода и других приключений я думал, что упаду в обморок. Но тело Грини Безымянного оказалось невероятно тренированным. Я спокойно прошёл ещё триста метров до бани. Ощущал невероятную лёгкость – оков больше не было! С наслаждением сбросил с себя вещи. Получил от надзирателя кусок хозяйственного мыла и вошёл в душевые.

– Гриня! – вскрикнул кто-то из арестантов, словно увидел покойника. В помещении было пять раздетых мужиков.

– Гриня! – воскликнул другой. – Живой Гриня!

Все они произносили букву «Г» твёрдо, как украинцы или белорусы. Это меня почему-то бесило. Если у острожного начальника я решил не прикидываться рецидивистом, то тут допустить этого было нельзя. Мне и без напутствий Кренова было понятно, что заключённые – народ опасный.

– Дайте помыться, братва, – буркнул я. – Не до вас. Полторы тыщи вёрст катился. Как перекати-поле.

– Спинку помыть, Гриня? – тут же предложил один из них. – Щепу дать?

«Что такое щепа?» – мысленно спросил я у настоящего Грини. Оказывается, в этом мире так называли самодельный нож. Или заточку – кому как больше нравится. Словоохотливый заключённый, как и его товарищи, производил впечатление лихого человека. Его лицо, лишённое волос из-за тюремной гигиены, было похоже на слепок из шрамов и угрюмых складок. Нос смотрел влево: неправильно сросся после перелома.

– Не нужна мне щепа, – сказал я, а дальше решил импровизировать. – Если чё – голыми руками порву. Кишки из жопы выну, на руку намотаю.

– Гриня! – обрадованно произнёс арестант. – Наш Гриня! Вещай, Гриня!

– Дайте помыться, мужики, – буркнул им.

И сразу понял, что сказал что-то не то. Все вдруг замерли. В тишине было слышно, как вода стекает на кафельный пол. Я принялся намыливать кожу. В принципе, щёлочь – лучше, чем ничего при дезинфекции. Заодно осмотрел свои раны. Выглядели они неважно, но при должном внимании должны были быстро зажить.

– Гриня, повтори, – сказал тот самый словоохотливый. – Мы что, по-твоему, мужики?

– А что, до этого не были? – удивился я.

– Не, – ответил он. – Мы – тати. А ты над нами король.

– Ну, я то имел в виду, – сказал ему. – Дайте в себя прийти.

– А тебя поили чем? – подозрительно сказал преступник.

– Не, – я покачал головой. – Вопросов до задницы задаёшь, тать.

И, не слушая больше этих заключённых, принялся скрести себя. Вернее, Гриню. В его понимании, должно быть, это было делом неправильным. Вода подо мною некоторое время была чёрной.

– В парилку – по двое! – рявкнул надзиратель.

Я пошёл туда первым. Не знаю, как вы, а я обожаю русскую баню. Парилка в остроге оставляла желать лучшего. Микроскопическая комнатёнка, при этом раскалённые камни – за решёткой. Наверное, чтобы мы друга не поубивали. За мной пошёл тот самый болтливый заключённый. Охранник предупредил, что у нас есть все две минуты на парные процедуры. И как их засечь? Вошли внутрь.

– Ты что, меня не узнал? – прошептал товарищ по несчастью, едва дверь закрылась. – Это ж я, Кривой!

– Узнал, – буркнул я. – Дай отдохнуть, Кривой.

– Король, ты чё? – удивился он. – А как же бунт? Мы ж всё обкумекали.

– Обожди с бунтом, – сказал я. – Надо осмотреться. В себя прийти.

– Осмотреться?! Идти надо. Ты смотри, Гриня. Сегодня – король, а завтра – туз. Порвёшь.

С этими словами Кривой вышел из парилки. А я остался. В голове зрел план, и хотелось бы знать заранее, насколько успешный план.

## Глава 7. В позе воробушка

Надзиратели подгоняли нас так, словно мы должны были успеть в улетающий космический корабль. Часть заключённых действительно принялась суетиться, а я не захотел спешить. Тем более, настоящий Гриня бы этого не делал никогда. Степенно и неспешно я облачился в новую робу, примерил сапоги. Потом – шапочку.

Итак, мне досталась нелепая рубашка, куртка и штанишки. Всё – впритык, и это несмотря на худобу Грини. Я не видел себя со стороны – и слава богу. Удастся ли мне в этой чужой империи когда-нибудь надеть нормальные вещи? Где мои джинсы? Где удобные кроссовки? Майки, в конце концов?

Первое впечатление: роба была слишком тонкой для погоды, которую я видел в первой половине дня. Даже те вещи, в которых Гриня собирался плавать, и то были плотнее. Второе впечатление: одежда арестанта оказалась крайне неудобной и некомфортной. Руки не поднять, ноги широко не расставить.

Нет ширинки, только пуговицы. А нижнее бельё! По сути, это были короткие штаны (или длинные шорты) – заканчивались у колена. Пока поправишь – с ума сойдёшь. Всё тонкое, грубо сшитое… Надзиратели всё подгоняли заключённых, расслабленных паром и водой.

– Быстро! Стройсь! – дурным голосом заорал тюремщик.

Количество надзирателей было запредельным. Я досчитал до восьми – а остальных не видел, так как они были в другом помещении. И зачем столько полицейских?

– Быстро, я сказал! – надрывался надзиратель.

– Быстро только вертикальные деревни строятся, – буркнул кто-то из арестантов. Я не совсем понял, что он имел в виду.

– Разговорчики! – рявкнул тюремщик. – Воробушком – раз-два!

Никто не шелохнулся. Что ещё за воробушек? Какой-то местный сленг? Или песня? Я как раз рассматривал кожаные сапоги, когда ко мне подошли двое надзирателей. Обувь никуда не годилась. Сидели ботинки слишком плотно. На улице в них будет холодно, а в помещении – жарко. Впрочем, я уже принял решение и не собирался задерживаться в этом злачном месте.

– Гриня! – рявкнул тюремщик. – Воробушком!

– Может ещё синичкой? – спросил я, но люди в форме мой юмор не оценили.

С разных сторон они принялись выкручивать мне руки. Я – яростно сопротивлялся, но силы были неравными. Истощённое тело рецидивиста против двух дюжих, откормленных парней. В итоге они скрутили меня в букву Г: ноги стояли вертикально, а туловище было направлено параллельно земле. Руки с оттопыренными пальцами торчали сзади. Не исключено, что сбоку я напоминал птицу. На запястьях щёлкнули наручники – их затянули очень сильно.

– Гриня! – крикнул кто-то из арестантов. – Молодцом! Наш Гриня!

– Разговорчики! – рявкнул конвоир. – Маску!

На лицо мне действительно надели маску! И в такой нелепой, скрученной позе куда-то повели. Разогнуться было невозможно – в позвоночник упиралась дубинка. Я не видел и не понимал, куда мы идём. Сначала в лицо ударил холодный воздух: улица. Потом я слышал лязг дверей, ощутил сырость. Помещение.

От выпяченной задницы тонкая курточка задралась. На улице ветер сильно дул в спину, пробирая до костей. Ну и порядки! Увы, даже в помещении мне никто не снял маску и не позволил выпрямиться. Охранники впивались пальцами в мои плечевые суставы, выворачивая их наизнанку адской болью. Единственный способ хоть немного ослабить их хватку – ещё ниже пригнуться к полу.

– А говорят, король, – хохотал один надзиратель. – Глянь, как спыжился, голубь!

– Ты не болтай, – предостерёг его второй. – А то он тебя запомнит…

– Да кого ты боишься? – храбрился первый, но голос его стал не таким уверенным. – Да мы его сейчас, прямо тут… Дубинкой…

– Батя сказал, чтобы строго по уставу! – рявкнул второй. – Ты как хочешь, а мне надо в Петербург вернуться!

– Скучный ты, Зема, – сказал первый конвоир. – Думаешь, Гриня сладит с Перчёным? Через неделю-другую упакуют твоего Гриню…

– Не болтай! – закричал Зема. – Я на тебя рапорт напишу, Сыть. Век России не видать, напишу!

Итак, о непростом характере моего будущего сокамерника тут знали все. Даже Зема и Сыть. Интересно, почему расправиться с Перчёным они не могли сами? Наверное, господин Кренов только на словах был таким решительным… Даже не видя будущую жертву, я испытывал подсознательное сочувствие к ней. Убить человека, да ещё и с моими магическими способностями, труда не составляло. Кстати, что со способностями?

– Пришли, – буркнул Сыть. Тот самый самонадеянный тюремщик. – Ну что, Гриня, запомнил дорогу?

Я решил молчать. Скорее всего, именно так должен поступать настоящий рецидивист. Хватка ослабла, но когда я попытался разогнуться, получил неприятный тычок в спину. Ну и порядки! Раздался лязг многочисленных засовов, скрип – с меня одновременно сорвали маску и втолкнули внутрь. Наконец, я смог разогнуться.

Я оказался в маленькой, тесной комнатке. Сразу даже не понял, это камера или чулан. На полу – каменные плиты с широкими щелями. Две койки и два табурета. И больше – ничего. Аскетизм 80-го уровня. А в углу стоял… Некто. Некто такой страшный, что мне захотелось тут же бежать. От этого узника исходила такая волна силы и опасности, что я ощутил её кожей. Как прикосновение.

– Наручники! – крикнул я и ударил ногой в дверь. – Наручники забыли снять!

– Гриша, ты совсем ку-ку? – услышал я голос из-за двери. – Становись воробушком и руки суй.

Действительно, на уровне пояса располагалось окно. Но как туда можно засунуть руки, да ещё и задом? Невероятное издевательство! Я начал спорить с охранниками и потребовал, чтобы они открыли дверь и сняли наручники. Тот самый Сыть принялся хохотать.

– Что, гордый? – спросил он. – Ну ежели гордый – так и ходи…

Пришлось принимать неудобную позу и тянуться руками к смотровому окну. Тюремщик ещё и схватил за браслеты, больно потянув их на себя. Сталь впилась в кожу. В таком положении меня удерживали секунд тридцать. Наконец, наручники были сняты. Окошко закрылось – надзиратели ушли.

Всё это время страшный человек так и продолжал стоять, буравя меня взглядом. Высокий, с тёмными волосами, но при этом – истощённый. Его лицо не выражало никаких эмоций. Взгляд был сосредоточенным и колючим. Узник носил ту же форму, что и я.

– Вечер в избу, – произнёс я.

Новый сокамерник молчал. Вся моя подсознательная симпатия улетучилась. Передо мной стоял зверь, настоящий зверь. То, что он оказался в столь строгой тюрьме, явно выдавало былые заслуги…

«Ну ты и татарин, – ругал меня Гриня. – Это ж чёрт. С таким и здороваться нельзя».

Поскольку я не был рецидивистом, а собирался продержаться некоторое время в этом остроге, я не согласился с Гриней. С этим страшным человеком нужно было установить контакт. Но как? Он смотрел на меня пристально и не мигая.

– Здорово, мужик, – сказал я. – Как звать тебя?

Опять молчание. Я почувствовал себя неуютно. Больше всего меня удивило, почему он стоит. Тут ведь две койки и два табурета! Вполне можно присесть. Но нет, незнакомец продолжал стоять, буравя меня взглядом. Вдруг раздался лязг. Открылось окошко, в которое я совал руки.

– Гриня, – позвал Зема. – Принимай. Давай, руки сюда вытаскивай.

– Ещё чего, – возмутился я. – Мы пока шли, ты меня избить собирался, – подумав, я добавил: – пёс.

– Сам ты паскуда! – отозвался надзиратель. – Жрать будешь? Если да – тяни руки.

Я призадумался. С одной стороны, голод буквально валил меня с ног. Силы, которые пришли после стакана кваса, уже были растрачены. С другой – риск попасть в какую-то ещё передрягу был велик. Тем более, что этот охранник не стеснялся говорить при мне всё, что думал.

– Давай, Гриня! – рявкнул Зема. – Мы тут что, весь день будем торчать.

Плюнув, я вытянул руки в окошко. И ощутил тяжесть: тарелка. Затащив её внутрь, я поставил на табурет. Протянул руки снова. Ещё одна тарелка. Опять протянул. Тут уже раздался недовольны голос Земы:

– Ты не наглей, дрянь! – произнёс он. – И так двойное довольствие получил. Ещё Батя велел тебе передать порошок. Ты просил раны присыпать. Давай, тяни руку.

Я повторил движение и почувствовал, как в руку мне вложили бумажный свёрток. Руку нужно было тянуть далеко, аж до плечевого сустава. И после последней передачи коварство охранника проявилось во всей красе. В область двуглавой мышцы плеча прилетел сильный удар. По всей вероятности, дубинкой.

– Я не мужик, – произнёс незнакомец. – Я – чёрт.

Вид еды тут же подавил мой страх и любопытство. В обеих тарелках было картофельное пюре, котлета и кусок хлеба. Но при этом – ни вилки, ни ложки. Чем же есть? Хлеб был довольно плотным, и я принялся набирать им пюре. Эх, руки бы помыть… Только начав есть, я ощутил, насколько голодным был. Первая порция исчезла в один миг. Я съел хлеб и спросил своего товарища по несчастью:

– Есть хочешь?

– Угу, – кивнул он.

– Ну так бери, – предложил я.

– Ты что, не слышал? – сказал незнакомец. – Я чёрт. По-вашему если. По-татски.

– Бери, пока добрый, – предложил я. – И сытый.

Незнакомец пожал плечами, взял с табуретки тарелку и мгновенно расправился с её содержимым. Причём он ел, как собака, разве что миску подносил ко рту. Закончив трапезу, сокамерник вылизал металлическую тарелку.

– Меня не кормили два дня, – сообщил он.

– Сочувствую, – ответил ему я.

– Думаешь, раз дал мне еды, то будешь чувствовать себя в безопасности?

Собеседник говорил очень странно. Он тараторил, проглатывал слова. Только учёба на медицинском факультете позволила мне понять, что он имеет в виду. Обычно в такой манере говорили очень занятые и очень уважаемые преподаватели.

– Ты мне тут не угрожай, – сказал я, имитируя Гриню. – И не такие угрожали. Царствие им небесное.

– Я не угрожаю, – продолжил сокамерник. – Предупреждаю. Это другое.

– Ну так не предупреждай, значит. За что сидишь?

Этот вопрос, как мне кажется, был весьма безобидным. Ну а что ещё спросить у сидельца? Но лицо мужчины перекосило от злобы. Глаза его превратились в узкие щёлочки, а рот стал тонкой линией. Как нарисованный.

– Сокамерников убивал, – загадочно произнёс он.

Мне стало страшно. А ещё – жалко, что отдал ему такую замечательную котлетку с пюрешкой.

## Глава 8. Звонок… в прошлое

Глаза постепенно привыкли к тусклому свету камеры, и я внимательно рассмотрел незнакомца. Болезненно худое лицо. Кожа бледная, как любят говорить романтики – прозрачная. Короткие волосы, острижен почти наголо. Синяя роба на пуговицах. И наряду с этим – волевой взгляд. От этого агрессора словно исходила внутренняя энергия.

Я вспомнил про электричество, энергию, благодаря которой некоторое время назад лечил и не только. А ещё – о повреждениях кожи тела, которое мне досталось. Сосредоточился. И красный, и синий столбик на краю периферического зрения были внизу. Значит, Гриня истощён.

– Мне проблемы не нужны, – сказал я сокамернику первое, что пришло в голову. – Срок свой досижу – и баста.

Он вдруг рассмеялся. Несмотря на измождённый внешний вид, белые зубы находились в прекрасном состоянии. Этот контраст немного сбивал с толку. Из своей медицинской практики (пусть и небольшой) я знал, что при недоедании и авитаминозе первыми страдают именно зубы и волосы.

– Досидишь? – прохрипел он. – Все знают, что Гриня Безымянный – нежилец.

– Это всё злые языки, – ответил я ему. – Гриня ещё всех вас переживёт. Тебя – точно, если будешь меня пугать.

Незнакомец посмотрел на меня с интересом. Даже и не знаю, что ему понравилось в моих словах или нет. Я взял свёрток с порошком, развернул и понюхал. Стрептоцид. Лучше, чем ничего. В камере не было воды – вообще никакой, поэтому обработать раны было нечем. Но, так как я совсем недавно посетил душевую и баню, я посчитал это небольшой проблемой.

Аккуратно присыпал все кровоподтеки на коже, разровнял порошок. Не так всё плохо, заживёт. Сокамерник следил за манипуляциями так пристально, что мне стало неловко. Пассивная агрессия, не иначе. Знал бы он, что меня сюда посадили ради его убийства… А может и знал. После кваса, бани и еды настроение было неоправданно оптимистичным.

А по-хорошему – радоваться было нечему. Это ведь не игра, а чья-то жизнь, пусть и чужая. Почему я оказался не просто в тюрьме, а в самом суровом остроге? Почему должен был спасать тело Грини, которого приговорили к смертной казни? Вопросов много, ответов – не было. Ещё мне не хватало часов. Я привык следить за временем…

– Зачем раны лечишь? – спросил Чёрт.

– Дурацкий вопрос, – ответил я. – Зачем вообще люди что-то лечат?

– Тебе же не выжить, – сказал он. – Все знают, что Гриня – труп. Покойник.

Я решил с ним не спорить. Было совершенно очевидно, что этот человек – не в себе. Сколько времени он провёл в этой камере? Выводили ли его хоть куда-нибудь? Должно быть, в ближайшем будущем мне всё это предстояло узнать. Как ни странно, в каменном помещении не было холодно. Скорее, свежо: градусов двадцать тепла. Сокамерник, наконец, присел на табурет. И всё так же продолжал смотреть на меня.

– Куда тарелки поставить? – спросил его я.

– Никуда, – ответил он. – Скоро придут и заберут.

– Ты чего такой недружелюбный?

Я решил воспользоваться его внезапной разговорчивостью. Глаза сокамерника блеснули нездоровым огнём. Мне даже показалось, что он хочет броситься в драку.

– А чего мне дружить с ворьём? – сказал он. – Можно подумать, в России проблем других мало! Воры и дворяне – две главные беды. Как по мне, всех вас нужно на столбах вешать. Без разбора.

– Спасибо, – ответил я. – Столбов в России много – всем хватит. Не только дворянам и ворам. Болтливым узникам тоже хватит.

– Ты ж не просто вор, – продолжал своё наступление сокамерник. – Ты – король-вор. Главный вор России.

– Ну, тут ты мне льстишь, – сказал я уклончиво. Я понятия не имел, насколько значим Гриня. – Главный вор всегда на троне сидит. А у меня одна задача – выжить. У тебя не так?

– Ты моих задач не поймёшь, ворюга, – грозно ответил сокамерник. – Даже не пытайся.

– А спасибо говорить не учили? – спросил я. – За еду, например. От сердца оторвал, между прочим.

– Ты ж меня купить решил, – произнёс узник. – А я не продаюсь. Даже если ты свой воровской клич кинешь. За что благодарить? Вы меня, ироды, чертом назвали. Но ничего. Я вас всех передушу. По одиночке. Ты глубоко не спи ночью, вдруг мои пальцы тебя душить будут?

Признаюсь, в этот момент предложение начальника острога убить этого человека уже не показалось мне столь неприемлемым. Мы сидели вместе всего лишь несколько часов, а он уже успел вывести меня из себя. Особенно обижало, что вторую порцию еды я ему предложил от чистого сердца! Да и стоило ли мне покупать такого мерзкого типа?

– Давай определимся, – сказал я ему. – Ты прежде чем что-то сказать – думаешь. А то скоро доболтаешься. Ты не в курсах, кто такой Гриня?

– В курсах, – ответил он. – И я тебе сразу сказал: служить не буду. Продаваться не буду. Вы, ворюги, все для меня на одно лицо. Надеюсь, твой приговор скоро исполнят.

Оставалось непонятным, зачем он тогда кушал, подобно собаке, пюрешку и котлетку. Раз такой правильный! Ну а поскольку съел и не подавился, то вряд ли он был настолько гордым. Чутьё мне подсказывало, что этот странный человек, который даже не произносил своего имени, мне ещё пригодится.

– Я тебе последний раз говорю, – произнёс я. – Выбирай слова. Фильтруй, понимаешь? Или договоришься.

– Я же чёрт, – сказал он. – А нам, чертям, всё можно. Хочешь силами помериться?

Итак, мне достался человек, максимально несговорчивый и неуживчивый. Было жутко интересно, действительно ли он убил сокамерников. Я присмотрелся к узнику и увидел на его левой ноге что-то вроде колодки. На железном браслете был установлен зелёный камень. Что это такое? Система слежения? Сидеть в камере, да ещё и с таким неприятным товарищем, было тяжело. Прошло немало времени, прежде чем смотровое окно в двери снова открылось.

– Тарелки, – рявкнул надзиратель.

– Зайди и возьми, – ответил чёрт. – Тут прислуги нет.

Я молча встал, взял посуду и протянул её в окошко. Сокамерник посмотрел на меня с неподдельным интересом. Лица тюремщика я не видел, но не исключено, что и тому моё поведение показалось странным. Они тут все с ума сошли? Из-за тарелок разводят какой-то цирк. Впрочем, смотровое окно не спешило закрываться.

– Гриня, – донеслось из-за двери. – Руки суй.

– А что такое? – спросил я.

– Это приказ! – ответил надзиратель. – Или зайти и тебе клешни переломать?

Я вздохнул и протянул руки вперёд. Но недалеко: запястья лишь чуть-чуть вышли за пределы откинутой крышки на двери.

– Не так, – ругнулся тюремщик. – Спиной к двери. Воробушком!

Голоса у Земы и Сытя были похожи, и я сразу даже не понял, кто из них отдаёт мне такой приказ. От моего внимания не ускользнуло, что выражение лица сокамерника изменилось. Он смотрел на меня с интересом. С нездоровым интересом. Должно быть, я что-то сделал не так…

«Ну ты и псина, – ругался в голове Гриня. – Тебе должны служить! Тебе!»

К счастью, я уже научился пропускать все его реплики мимо ушей. Достаточно было не концентрироваться на них, и голос бывшего владельца тела становился белым шумом. Изловчившись, я занял позу воробушка. Отвратительная гимнастика!

Возник вопрос: куда же меня поведут теперь? Засунув руки в смотровое окно, я почувствовал, как на них защёлкнулись браслеты. Тюремщик опять втолкнул меня в камеру, и сделал он это довольно грубо. Затем дверь открылась. Перед моим взором предстали всё те же Сыть и Зёма. Резкие движения выдавали в них страх.

– Выходим! – рявкнул Зёма, стоя на почтительном расстоянии.

Стоило мне переступить порог камеры, как тюремщики тут же захлопнули дверь. Я увидел, как много на ней замков: четыре штуки! И ещё – огромная металлическая защёлка. Да уж, если вдруг пожар или наводнение – едва ли узники успеют выбраться. И кто только придумал такую систему? Надзиратели смотрели на меня недовольно.

– Воробушком становись, Гриня! – сказал Зёма. – Тебе мало было, а?

– Куда вы меня вести собрались? – спросил я.

– Всё тебе знать надо, – буркнул он. – Воробушком, стал! А то обе руки сломаем.

Я вздохнул и занял унизительную позу. И опять что-то сделал не так.

– Пальцы! – рявкнул Зёма. – Пальцы расставил!

Пришлось выполнить их требования – проверять их решимость я не собирался. На глаза мне вновь надели маску. Плотная ткань полностью отсекала свет. Ну у них тут и порядки! И вновь – выкручивание суставов до предела, быстрая ходьба. Что за преступников тут держали, если их нужно было перемещать в таких позах, да ещё и с масками на лицах?

– Звонок! – возмущался Сыть, пока мы шли. Я различал их скорее по манере разговора, а не по голосу. – Звонок ему разрешили сделать! Вот этой скотине воровской!

– Бате виднее, – осадил Зёма. – Дан приказ – исполняем. Чего всё время споришь?

Итак, начальник острога разрешил мне позвонить. У меня словно камень с души упал. Скоро мои злоключения должны были закончиться! Нужно привыкать жить по-другому. Не принимать импульсивных решений. Раз уж я оказался в этом мире, надо действовать по его законам. Быть может, я проявил малодушие, но уже твёрдо решил вернуться к Григорию Бесстужеву. И больше никогда не соглашаться на авантюры Тимофея.

– Стоять! – рявкнул Сыть.

Можно подумать, я мог взлететь или, как червяк, зарыться под землю… Я ощутил, как меня отпускают. На некоторое время руки конвоиров действительно перестали выкручивать мои суставы. Вновь лязг замков. Вновь грохот дверей. Опять – стальная хватка надзирателей. Скрученный в бараний рог, я двинулся дальше. И вновь меня поразила тренированность тела Грини. Поясница не болела, никакой ломоты в мышцах я не ощущал.

– Гриня, – подумал я. – Чего молчишь?

– А чего с тобой болтать, пёс, – буркнул он. – Ты ж в отказе от меня. Всё предприятие прахом пустишь, псина.

– Что это за пассажир в камере сидит? – спросил его.

– Чёрт, – ответил Гриня. – Редкостный. Прав волчара позорный. Давить его надо. Но ежели он дал заказ – то вроде как и нельзя. Не по масти. Хотя тебе всё по масти. Тьфу!

– Ты знаешь, кто я? – спросил бывшего владельца тела. – Откуда в твоей голове?

– Почём знать-то? – удивился Гриня. – Чёрт и трус.

– Я – колдун, – ответил ему. – Мы отсюда выберемся. Если ты мне будешь помогать.

– Так тебе ж пел Николаша, бунт, – сказал тать. – Все сбежим. Его держись, в дамки выйдешь.

– Нет, так не пойдёт. Есть способ попроще.

– Ну ты и чертила…

Вновь – лязг дверей, стук металла. Но вместе с ним бесконечное перемещение в позе воробушка закончилось. Двое дюжих конвоиров разогнули меня и сняли с лица повязку. Я осмотрелся. Они привели меня в клетку! Только очень маленькую, примерно метр на метр. Мы находились в небольшом помещении, где кроме клетки был только стол и стул. Один из конвоиров снял браслеты, а второй – поставил на металлическую полочку на клетке телефон.

Я видел подобный аппарат лишь один раз, в местной школе своего городка. И было это очень давно, примерно в 2010-м году. На уроке мне стало плохо, и тогда учительница отвела меня в какой-то кабинет. Поставила передо мной телефон с диском и сказала: звони домой. Поэтому я знал, как пользоваться таким аппаратом.

Оставалось только надеяться, что доктор Вагин никуда не делся. И что он ждёт моего звонка. А ещё – что я не забыл и не перепутал цифры. Или они в принципе не поменялись.

– Я бы хотел поговорить с дядюшкой наедине, – произнёс я.

– Чего? – возмутился Сыть. – Ты что такое несёшь?

– Ладно, – пожал плечами.

Набрал знакомый номер – весьма длинный. Услышал гудок. Ещё один длинный гудок. И ещё один. И снова. Это продолжалось целую вечность. А потом – на том конце провода вдруг раздался голос. Не тот, который я ожидал услышать.

## Глава 9. Утрата контроля

Думаю, настало время рассказать несколько слов о себе. Сбавить темп, так сказать. Я – серый человек. Мне никогда не хотелось быть героем или вершить судьбы мира. Когда я смотрю на огромные замки и яхты богатеев, мне становится нехорошо. Вот знаете, о чём я мечтаю? Маленький аккуратный домик, дружная семья, личная практика. Оказаться в центре разборок за империю мне вообще не хотелось.

Кстати, я родился в маленьком сибирском городке, по московским меркам – в глуши. У чёрта на рогах. За своё нестоличное происхождение я получил снисходительное отношение от большинства однокурсников медицинского вуза. Хотя наши преподаватели сбили спесь со всех, даже с самых коренных москвичей (кто учился на врача, тот поймёт). Это я к чему?

Столичным жителям не мешало бы узнать, что за МКАДом люди не на деревьях живут. И не в землянках. Прогресс приходит медленно (бородатых женщин в своём городке я так и не встретил), но неотвратимо, как похмелье после пьянки. Например, даже в нашей относительной глуши мобильные телефоны были у всех. И связь была всегда, сколько я себя знаю. Не помню, чтобы нам вдруг отключили мобильную сеть или интернет. Да и возможно ли это в 21-м веке?

Мне, как младшему ребёнку в семье, доставались старые аппараты родителей, братьев, дядь и тёть. Можно было даже выбирать! Если бы они ещё и умели удалять старые фотки со своих телефонов – цены бы моим родственникам не было. А то я такого насмотрелся… Как теперь это развидеть? Какое-то время я мечтал об айфоне, но со временем понял, что андроиды лучше (яблочники скажут, что я лох – взаимно, друзья).

Это я к чему? Часто пытался понять, как люди жили в эпоху до мобильников. А это не так давно было: ещё в девяностые трубка была роскошью. И вот – отличная возможность узнать. В альтернативной России 1989-го года мобильный телефон я видел у следователя-дворянина, но воспользоваться гаджетом не довелось. Даже посмотреть на трубку вблизи.

Стационарный аппарат молчал. Вернее, трубка издавала гудки. Ничего не происходило. Я долго ждал, стоя в клетке, пока на том конец провода соизволят ответить. И когда я уже потерял надежду – удача. Вот только голос явно принадлежал не доктору Вагину. Мужчина некоторое время пытался понять, чего я от него хочу. Но, к счастью, оказался вежливым: трубку до последнего не бросал.

– Увы, я вынужден отказать, – произнёс он. – Ежели хотите, можно договориться о приёме. Завтра в одиннадцать часов вас удовлетворит?

– Я далеко от Москвы – чуть не крикнул я.

– Ежели послезавтра? – предложил мужчина. – Поверьте, господин Вагин – специалист экстра-класса. К нам едут со всей империи. Он способен поставить на ноги всякого.

Я убрал трубку от лица. Да уж! Такие диагнозы, как «грудная жаба», забыть невозможно. Специалистом он действительно был редкостным, но выбирать не из чего.

– Нужно обсудить с ним лично…

– Никак не возможно, – отрезал врач. – Никак.

– Но я раньше работал с доктором Вагиным! – говорил я в отчаянии. – На этом безразмерном рынке. Отличная амбулатория, очень тоскую. Доктор меня помнит, клянусь. Пожалуйста, позовите его.

– Я не могу… – ответил собеседник. – Видите ли… Профессор отдыхает.

Вот тебе раз! Профессор. Итак, после моего обнаружения Вагина с базара не выгнали. Он взял себе нового помощника. Амбулатория не заметила потери врача: это было немного обидно. Но я почти не сомневался, что антимаги с моим бывшим начальником пообщались. И объяснили, что к чему.

– Это вопрос жизни и смерти, – сказал я настолько патетично, насколько мог. – От этого разговора многое зависит!

Собеседник вздохнул. Определённо, это был врач. Только доктора, слыша подобные слова, проникаются и входят в чужое положение. Но, по всей вероятности, ссориться со своим начальником человек на другом конце провода не хотел. Я и сам помнил, насколько у Вагина скверный характер.

– Оставьте для него сообщение, – предложил незнакомец. – Клянусь, что я передам ему всё до единого слова. Откуда вы звоните?

Я почувствовал на себе тяжёлый взгляд. Невольно посмотрел на надзирателей. Сказать, что выражения их лиц были удивлёнными – значит преуменьшить. Они просто застыли, как изваяния, с открытыми ртами. Но отступать было некуда. Пусть думают, что Гриня умом тронулся. Для меня имело значение лишь, смогу я выбраться из острога или нет.

– Передайте, что звонил Семён Частный, – попросил я. – Доктору нужен Григорий Бесстужев. Пусть он с ним свяжется! А тот – достанет меня.

– Хм, достанет. А что сказать… – начал собеседник. – Бесстыжеву?

– Бесстужеву! – поправил я. – Пусть он передаст Бесстужеву, что Семён Частный находится в остроге. «Белый Лебедь». В смысле, «Белый Голубь». Это в Соликамске, полторы тысячи вёрст от Москвы.

– Я прекрасно знаю, где Соликамск, – произнёс неизвестный человек, и тон его голоса резко поменялся. – Молодой человек, сие – розыгрыш? Известно ли вам, куда вы телефонируете?

– Прошу вас! – чуть не закричал я. – Это не розыгрыш! Пожалуйста, передайте всё доктору Вагину. Пусть он свяжется с Бесстужевым…

На другом конце провода воцарилось молчание. Такое долгое, что я подумал о неполадках связи. Нет, всё было в порядке. Просто неизвестный врач раздумывал, разыгрываю я его или нет. Наконец, раздался вздох.

– Лады. Передам. Но имейте в виду, молодой человек. В амбулатории – люди занятые. Профессор шуток не понимает и не оценит.

– Просто скажите эти две фамилии, – попросил я. – И название острога. Дай вам бог здоровья!

Передав трубку тюремщику, я выдохнул. План почти удался! Дальше всё зависело от расторопности Вагина. Но, раз уж его не выгнали с Османского базара, он точно позвонит Бесстужеву. А тот непременно выручит меня. Он ведь говорил, что мои способности ему необходимы. Хотя разговор был окончен, охранники просто стояли и смотрели на меня.

– Ужин скоро? – спросил я. – Жрать хочу.

Очевидно, что у конвоиров ко мне было много вопросов. Отчего они их не задавали? И почему я так и продолжал находиться в мини-клетке? Ответ стал понятен в следующие секунды. Раздались тяжёлые шаги. В кабинет вошёл невероятно уверенный в себе человек. Лицо начальника острога выражало злость, негодование, ненависть. Возможно, другого выражения за ним и не водилось.

– Ты кому звонил?! – рявкнул он. – Отвечай, падаль!

– Я звонил в амбулаторию Османского базара, – спокойно ответил я. – Там работает мой дядюшка – доктор Вагин. Я попросил, чтобы он замолвил за меня словечко перед советником вашей императрицы.

Кренов схватился за табурет – тот был прикручен к полу. Несколько секунд борьбы и раскачиваний – и вот он уже вырвал его с мясом. Швырнул в стену. Вот это фокусы! У всех обитателей острога с нервами беда? Усилием воли я сохранил спокойствие. Меряться силами с начальником тюрьмы желания не было. Конвоиры, меж тем, испуганно попятились назад.

– Вон! – рявкнул Кренов, обращаясь к своим подчинённым.

И Зёма, и Сыть послушно покинул кабинет. Внутри меня вновь оживился Гриня. Он предлагал подпустить начальника острога как можно ближе к клетке, а потом – схватить руками и задушить. Мой невинный вопрос, что делать дальше, он проигнорировал.

– Говори! – после долгого молчания произнёс начальник острога. – Ты думал, я не буду слушать твою болтовню? Всё записано, до последнего слова.

– Я всё сказал, – ответил я. – Не верите – могу дать телефон. Сделаете контрольный звонок, так сказать.

– Что это за шифр? – рявкнул Кренов, пропустив мои слова мимо ушей. – Что значит Семён Частный? Кто такой Григорий Бесстужев?

– Это всё реальные люди, – объяснил я. – Вы же слышали.

– Григорий Бесстужев… – протянул начальник острога, немного успокоившись. – Знакомый имярёк. Я уже слышал. Это рецидивист? Тать?

– Насколько мне известно, советник императрицы, – пожал я плечами. – Или что-то вроде того. Остальные вопросы вам лучше у него выяснять. Непосредственно.

Кренов был сбит с толку. Лицо его побагровело от гнева, но ругаться вроде как было не за что. Он сощурился, глядя на меня так пристально, будто я хранил в складках кожи запрещённые предметы. Начальник поднял с пола искорёженный табурет, приставил его к стене. Присел, вытянув ноги, потом достал из кармана портсигар. Открыл его, закурил. Выдохнул дым в мою сторону. Терпеть не могу табак! Отвратительная привычка – курить. С другой стороны, этот нехороший человек хотя бы собственный рот занял…