Ана Майя
Шаги между нами

Ana Maya

THE STEPS BETWEEN US

Copyright © 2025 by Ana Maya

All rights reserved

This book is a work of fiction. Any references to historical events, real people, or real places are used fictitiously. Other names, characters, places, and events are products of the author’s imagination, and any resemblance to actual events or places or persons, living or dead, is entirely coincidental.

Перевод с английского Екатерины Фокиной

© Е. Ю. Фокина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Плейлист для атмосферы

«Beggin’» – Frankie Valli & The Four Seasons

«Tu Vuò Fà L’americano» – Renato Carosone

«Marina» – Rocco Granata

«Bring It On Home to Me» – Sam Cooke

«I Say a Little Prayer» – Aretha Franklin

«Suspicious Minds» – Elvis Presley

«It’s a Shame» – The Spinners

«Oye Como Va» – Santana

«I Love to Love» – Tina Charles

«Ain’t No Sunshine» – Bill Withers

«Midnight Train to Georgia» – Gladys Knight & the Pips

«When Will I See You Again» – The Three Degrees

«Don’t Leave Me This Way» – Thelma Houston

«Love Really Hurts Without You» – Billy Ocean

«How Deep Is Your Love» – Bee Gees

«Copacabana (At the Copa)» – Barry Manilow

«Wuthering Heights» – Kate Bush

«Heart of Glass» – Blondie

«No More Tears (Enough Is Enough)» – Barbra Streisand & Donna Summer

«Save a Prayer» – Duran Duran

«Islands in the Stream» – Dolly Parton & Kenny Rogers

«Total Eclipse of the Heart» – Bonnie Tyler

«California Dreamin’» – The Beach Boys

«Kiss» – Prince

«The Edge of Heaven» – Wham!

«Smooth Criminal» – Michael Jackson

«No Ordinary Love» – Sade

«Black Eyed Boy» – Texas

«La Camisa Negra» – Juanes

«Lovers In a Past Life» (Acoustic) – Calvin Harris & Rag’n’Bone Man

«Beggin’» – Måneskin

A JPBP. Nuestras vidas no podrían ser más diferentes ni estar más alejadas, y sin embargo pienso en ti cada instante de cada día, y me pregunto cuántos pasos hay entre nosotros.

Посвящается ХПБП. Наши жизни не могли бы быть более разными и далекими друг от друга, и все-таки я ежеминутно думаю о тебе и задаюсь вопросом: сколько же шагов нас разделяет?

Прошлое. Часть 1

У денег есть одна особенность: они имеют вес. Если пятьдесят тысяч стодолларовыми купюрами тянут на полкило, значит полмиллиона добавят к багажу около пяти килограммов. Я помедлила, чтобы прикинуть, сколько еще пачек могу положить в чемодан.

С экрана донесся голос Кэтрин Хепбёрн: «Мне начинает казаться, что со мной определенно что-то не так». Я чувствовала то же самое – с той лишь разницей, что мои ощущения не были ни заблуждением, ни преувеличением.

В последний июньский день 2005 года по телевизору шел фильм «Дверь на сцену», комедийная драма тридцатых годов о независимых и остроумных женщинах. Слушать их диалоги я могла бесконечно. Мне даже не нужно было смотреть на экран: каждое движение персонажей я знала наизусть. Полупрозрачные шелковые занавески аметистового цвета колыхались от ветра, врывавшегося через открытые французские окна. Воздух снаружи был свежим, пропитанным запахом зелени и ароматом ландышей.

Моя комната находилась на верхнем этаже. Дом стоял на острове посреди реки в одной из стран Юго-Восточной Европы, которая за последний век столько раз меняла границы и название, что в итоге ее имя утратило всякий смысл. Точно так же, как ее жители потеряли свою национальную идентичность. Точно так же, как уровень безумия во всем мире повысился на октаву.

Через два часа ожидался очередной полицейский рейд, и к его началу чемодан с деньгами должен был исчезнуть. Информацией поделился один из наших осведомителей, работающий в полиции.

Даже у большого загородного дома, подобия современной крепости с вооруженной охраной и камерами наблюдения, есть дверь, которая открывается при определенных обстоятельствах. Наш дом и был такой крепостью, скрытой за бесконечной зеленой стеной из ив и болотных кипарисов, растущих вдоль берега.

Дом и остров окрестили Саличе – «ива» по-итальянски. Эксперт по флоре, который обследовал почву и растительность перед покупкой земли, называл деревья по-латыни – Salice nero и Salice bianco, – так имя и прижилось. Еще остров прозвали Призрачным, потому что зимой, когда над водой поднимался густой туман, с речных берегов его было не разглядеть.

Балисто первым почувствовал их приближение. Его заостренные уши уловили шум за несколько минут до того, как открылись тяжелые стальные ворота.

Сначала послышался гул, затем появилась техника: легковые автомобили, фургоны, сирены, мегафоны, даже вертолет. Его огромные лопасти поднимали в воздух пыль и гравий вместе с травой. Вскоре из машин высыпали люди в форме. Они двигались слаженно, словно танцоры мюзикла на сцене театра в Вест-Энде. Со временем мы научились различать их по цвету экипировки: тускло-синий – у обычных подразделений, темно-серый – у спецназа, черный – у тайной полиции, а люди в безупречно-белых мундирах с медалями на груди, самые медлительные болваны, чаще всего приезжали последними в роскошных лимузинах. Мы также освоили искусство не обращать внимания на показательные выступления правоохранителей – участников одной и той же марионеточной постановки.

Я могла бы оставаться в доме или даже ходить за ними следом, ведь обыск был лишен всякого смысла. Они лишь топали грязными ботинками по нашим паркетным полам, трогали и открывали все, у чего имелась ручка, совали нос в выдвижные ящики, шкафы, гардеробы… щупали, рылись, делали вид, что ищут, а на деле просто раскидывали наши вещи. Их цель состояла в том, чтобы показать, кто стоит за этой фиктивной операцией, оставив свой фирменный след – хаос и беспорядок.

В просторном холле наш адвокат рассматривал ордер на обыск, который уже видел накануне, старательно изображая удивление и выдвигая формальные возражения от имени клиента. Его голос разносился по всем уголкам огромного дома. Еще одна марионетка, но хотя бы у нас на зарплате. Вся обслуга пребывала в состоянии полной готовности. Не потому, что нам грозила опасность, а потому, что произойти могло все что угодно.

Я стояла на верху лестницы, наблюдая за суматохой внизу. Если бы кто-нибудь поднял голову, то увидел бы молодую женщину чуть за тридцать с книгой и портсигаром в руках, во всех отношениях заурядную и ничем не примечательную. Я не отличалась ни ангельской, ни дьявольской красотой – так, серединка на половинку. Во мне не было ничего выдающегося или сногсшибательного, за исключением резкого контраста между бледной кожей, пепельно-русыми волосами и неизменно черной одеждой: черный верх и черные капри с короткими разрезами по бокам. Одежду я предпочитала простую, неброскую. В черном я чувствовала себя окутанной тьмой, скрытой от мира.

Я спустилась, раздумывая, куда бы пойти почитать. Перед этим выглянула в сад – мой маленький сын Чарли, который едва научился ходить, играл за домом среди цветов под присмотром няни.

Балисто теперь сидел у входной двери, наклоняя четко очерченную голову то в одну, то в другую сторону, словно пересчитывая всех, кто топтался на лужайке перед домом. Эту немецкую овчарку с золотисто-рыжей мордой, мощной челюстью и черным «седлом» на спине, от шеи до хвоста, назвали в честь шоколадного батончика. Вскоре ему наскучила суета, и он улегся на пол, недовольно фыркнув и опустив голову на холодный мрамор. Он был породистым псом, обученным охранять меня, но со временем потерял интерес ко всему, кроме погони за белками и птицами, перекусов и нашей любимой игры в прятки.

– Mitkommen[1], – скомандовала я и похлопала по левой ноге, направляясь к выходу.

Сначала я хотела пройтись, но потом передумала и села на качели. Они были подвешены к толстой ветке старого дуба, на котором мы когда-то построили маленький домик. Люди туда почти не заглядывали – только жуки и пауки жили там бок о бок.

Балисто последовал за мной и устроился в густой тени дерева, спасаясь от солнца. Ветер налетал волнами: то едва ощутимый, то порывистый, он шелестел листвой и срывал лепестки с вишневых деревьев. Я сняла лазурные балетки из крокодиловой кожи, отбросила их в сторону, поставила на качели одну ногу и другой оттолкнулась от земли. В этот момент я увидела, как по гравийной дороге подъехала еще одна машина – старый «мерседес-бенц» S-класса, огромный, как танк. Ужасным был не только его цвет – самый уродливый оттенок коричневого, что я когда-либо видела, точь-в-точь подгоревший халапеньо, но и дизельный двигатель, который громко тарахтел в такт вертолету у нас над головой, а временами даже заглушал его. Балисто прикрыл морду широкой лапой и нервно заморгал. Его раздражал шум. Вертолет поднялся выше, уходя на новый круг над островом, будто и сам был потрясен ревом автомобильного мотора.

Машина затормозила. Водитель, по-видимому, решал, где припарковаться, но, не найдя свободного места, так и остался стоять, перекрыв выезд к воротам. Когда рычавший двигатель наконец-то заглох, я ощутила облегчение. Дверь открылась, и из машины вышел высокий мужчина – не в форме, а в джинсах и оливковом бронежилете поверх желтой футболки. Неужто всерьез думал, что в него будут стрелять?

Когда основной бизнес твоей семьи связан с преступной деятельностью, есть лишь две вещи опаснее тюрьмы или смерти. Первая – стать жертвой похищения. Вторая – быть застигнутым врасплох. Это означало, что либо нам не хватает осведомителей, либо те, кому мы платим, плохо справляются с работой. Единственная причина, по которой этот незнакомец мог оказаться здесь, – кто-то из семьи дал добро на его визит.

Обычно я ленюсь анализировать свои первые впечатления и откладываю это занятие на конец дня. И все же что-то в мужчине сразу привлекло мое внимание. Он казался чужим, будто случайно забрел в наши владения прямиком со съемочной площадки дешевого криминального сериала в поисках режиссерских указаний.

У него был слегка неухоженный вид, который совершенно не вписывался в окружающую обстановку. Словно он только что встал с постели. Я прищурилась, чтобы получше его рассмотреть. Волосы темно-каштановые, коротко подстриженные, но растрепанные; усы на удивление аккуратные, в резком контрасте с небрежной щетиной. Образ дополняли зеркальные солнцезащитные очки в толстой золоченой оправе – прямо вишенка на торте. Незнакомец вытащил из машины коричневую кожаную куртку, перекинул через плечо, окинул взглядом окрестности, заметил меня и направился в сторону качелей. Присутствие полицейских его явно не волновало: он спокойно прошел мимо, будто их не было вовсе.

Балисто приподнял голову с травы – сработал инстинкт, но уже через пару секунд пес решил, что незнакомец не представляет угрозы. Скоропалительный вывод с его стороны. Вероятно, Балисто просто не учуял съестного и заключил, что суетиться не стоит.

Чем ближе подходил гость, тем быстрее мое сердце билось от любопытства. Я точно знала, что никогда не встречала этого мужчину, и все же ощущение, будто я его знаю, было слишком сильным, чтобы сбросить его со счетов, даже если с точки зрения логики это было невозможно.

Я чувствовала его взгляд, проникавший сквозь зеркальные стекла очков. С качелей я не сошла: интуиция подсказывала мне то же, что и Балисто, – никакой опасности нет. Незнакомец подошел, улыбнулся и снял очки. У него были густые брови и резко очерченный орлиный нос. На солнце его радужки словно слились со зрачками, и темно-карие, почти черные глаза завораживали, не давая отвести взгляд. Я и не пыталась. Так смотрит котенок, загипнотизированный смятым бумажным шариком на веревочке, который болтается у него перед носом.

•

Спустя десять лет, когда его начали выставлять перед камерами и прессой – в дорогих костюмах из шерсти и шелка от «Бриони», в туфлях «Арчи» с Джермин-стрит в Лондоне, с зачесанными назад волосами, гладко выбритым подбородком, аккуратно подстриженными и уложенными усами, в массивных очках с черной квадратной оправой, – он выглядел как холеный самовлюбленный тип. Но в нашу первую встречу производил куда более приятное впечатление.

•

Он спросил, говорю ли я по-английски, и я кивнула.

– Вы здесь живете?

Голос у него был прекрасный: негромкий, глубокий, хрипловатый, с бархатистыми нотками. В его речи я уловила смесь разных акцентов: преобладал американский английский, в котором слышались отголоски испанского. Я снова кивнула в надежде, что он скажет что-нибудь еще.

– Я заметил, что вы на меня смотрели, – сказал он, будто оправдываясь за то, что подошел.

Я нарочито не обращала на незнакомца внимания, и он продолжил:

– Я здесь впервые. Потратил кучу времени, чтобы найти это место, а оно, оказывается, такое огромное, что не заметить нельзя, ну, вы понимаете. Вы сами отсюда?

Гость завершил свой вопрос широкой дерзкой улыбкой. Он с интересом и осторожностью взглянул на задремавшего Балисто, размышляя, стоит ли его погладить.

Одной из моих привычек, не раз действовавшей людям на нервы, была манера задавать встречный вопрос и уводить разговор от любых личных или откровенных тем, если я не знала, что сказать.

– Кого вы ищете? – осведомилась я с деланым безразличием.

Он приподнял брови, услышав мой беглый английский, и на мгновение засомневался, не занесло ли меня сюда тем же поездом, что и его.

– Босса, наверное. – Мужчина вытащил из кармана джинсов небольшой желтый листок и перевернул его так, чтобы я увидела имя. – Максимилиан Молер. Знаете его?

Я указала на парадную дверь и посоветовала обратиться к лысому адвокату в темно-синем костюме – тот поможет найти нужного человека.

– И зовут его Макс, – добавила я.

Однако гость не ушел и просто стоял рядом, словно хотел составить мне компанию, раздумывая, что бы еще сказать.

– Как вам машина? – Он кивнул в сторону коричневого монстра.

Меня растрогала простота его вопроса. Незнакомец пытался удержать разговор на плаву.

– Можно ответить честно? – уточнила я.

Он рассмеялся, и в уголках глаз появились тонкие лучики морщин – едва заметные следы «гусиных лапок».

– Редко встречаются красивые женщины, которые ценят честность. Валяйте, я выдержу.

Гость снова улыбнулся, и на его щеках проступили ямочки. Мое лицо обдало жаром.

– Звук у нее впечатляющий, – солгала я, раскачиваясь на качелях.

Балисто замахал пушистым хвостом из стороны в сторону, подметая землю: мол, хватит болтать чепуху, дайте поспать.

– На самом деле это не моя машина, я ее одолжил. Вместе с грохотом, который она издает…

Он порылся во внутренних карманах куртки, нашел красную пачку «Мальборо» и протянул мне сигарету. Я покачала головой – чужих сигарет никогда не брала. Мужчина указал на маленькую черную коробочку, лежавшую на земле поверх книги и портсигара.

– Это зажигалка? Можно воспользоваться?

Это действительно была моя зажигалка, винтажная, в стиле ар-деко, покрытая черной эмалью и украшенная бриллиантами, – изделие парижского салона «Картье». Единственная ценная вещь, которую я всегда носила с собой. Я кивнула. Он присел, взял зажигалку и прочитал английское название книги. Возможно, узнал его, но ничего не сказал.

– А что значит буква «A»? – спросил он, увидев гравировку на зажигалке.

– Первая буква моего имени.

На этом пора было остановить качели и вернуться в дом. Я забрала зажигалку из его рук, оставила книгу, портсигар и туфли и ушла, не оборачиваясь, лишив его возможности задать новый вопрос или как-то иначе продолжить беседу. Назвать ему свое имя значило проявить излишнюю и преждевременную откровенность. К тому же у меня не было ни малейшего желания представляться: люди обычно начинали вести себя совершенно иначе, когда узнавали, что Макс – мой отец.

Балисто последовал за мной, недовольный тем, что мне не сидится на месте. Как только мы вошли в дом, он растянулся на полу в холле, охлаждая свою рыжеватую шерсть. Я перепрыгнула через него и поспешила в библиотеку, окна которой выходили на дуб с качелями. Библиотека была солидная: стены заставлены книгами от пола до потолка.

Вдоль одной из стен, за массивным столом из бразильского палисандра, Макс разместил коллекцию классических детективов, которую собирал с юности, – бесценный архив тайн и загадок: сборники криминальных историй, тома Эллери Квина в твердых обложках, антологии преступлений и интриг, подборки расследований, рассказы об убийствах, шедевры остросюжетной прозы… На полках вдоль противоположной стены выстроились словари иностранных языков – от латинского до русского, энциклопедии по символике, мировым религиям, направлениям в искусстве, а также разнообразные тезаурусы и бесчисленные биографии художников, писателей и актеров. Далее шли книги по медицине: не только учебники, но и справочники, анатомические атласы, словари терминов и даже тематические журналы, хранившиеся в специальных зеленых кожаных футлярах с тиснеными ярлыками. Последнюю стену занимала классика от Данте Алигьери до Стефана Цвейга – роскошные издания в твердых переплетах, нередко на языке оригинала, без единой пылинки и в строгом алфавитном порядке.

Это была моя любимая комната в доме – из-за больших потертых кожаных кресел цвета тимьянового меда. Их покрывали мягкие яркие лоскутные одеяла, которые сшила Mãe – так я называла мать. Имя звучит как «май». За чтением я провела в этих креслах несчетное количество дней и ночей, сидя боком, закинув ноги на огромный подлокотник и устроив голову на спинке. В холодное время года комнату согревал огромный камин, в котором горел огонь. Сейчас он казался заброшенным, как пустая театральная сцена. Я закрыла дверь, на цыпочках подошла к одному из окон и спряталась за портьерами из плотной парчи с переливчатым блеском, подглядывая сквозь щелочку. В библиотеке стояла зловещая тишина.

•

В школе у меня не складывались отношения с числами. В точных науках я была слаба. Читала только те романы, которые выбирала сама, а не те, что велели. Терпеть не могла анализировать литературу. Не выносила вопроса «Что хотел сказать автор?». Ненавидела зубрить даты, события, битвы. История становилась интересной, только когда превращалась в рассказ, иначе она утомляла. Я не любила писать сочинения. Зато у меня была способность к языкам, и к двенадцати годам помимо родного, который двадцать лет назад назывался сербохорватским, пока это название не исчезло, я свободно овладела английским, испанским, итальянским и немецким. Но не французским. Видимо, он оказался несовместим с моей группой крови. Изучение языков давалось мне легко; я ощущала себя хамелеоном, создавая новый образ в зависимости от того, на каком языке говорила. В детстве я болтала на разных языках с куклами, как это делают девочки во время игры. Когда я выросла, куклы исчезли, а навык подражать чужой речи остался.

•

Незнакомец стоял на прежнем месте и спокойно курил, наблюдая за домом, за полицейскими, сновавшими вокруг, и за кружившими в воздухе цветочными лепестками. Я вела себя по-детски, но лишь потому, что не хотела, чтобы наш короткий и неожиданный диалог оказался иллюзией, самообманом, чем-то, чего на самом деле не было. Поэтому я и задержалась у окна, желая убедиться, что этот мужчина реален. Меня пленили вовсе не его обаятельные остроты и не дерзость улыбки. Меня поразило полное отсутствие напряжения или опасности, когда я находилась рядом с ним.

Как бы мне ни запомнилась наша первая встреча, до конца того дня мы больше не обменялись ни словом, хотя я внимательно следила за каждым его движением.

Докурив сигарету, он вошел в дом. Я тихо приоткрыла дверь и осторожно выглянула в коридор. Гость перекинулся парой слов с нашим адвокатом, и тот отвел его в кабинет Макса.

Балисто, демонстративно не подававший признаков жизни, раздраженно поднялся, недовольный скоплением чужаков на своей территории, и пошел за ними. Это было странно, ведь Балисто никогда не проявлял интереса к незнакомцам и не сопровождал их… разве что по команде.

Убедившись, что посетитель у Макса, я снова проверила, где Чарли, а потом вернулась в дом и незаметно проскользнула в укрытие, откуда был виден кабинет. Толстая стена между спальней Макса и его кабинетом на самом деле была встроенным шкафом с потайными дверцами по обеим сторонам, замаскированными под витражные панели. Любой, кто находился в одной из двух комнат, мог рассматривать абстрактные узоры на стекле, не догадываясь, что за ним подглядывают.

•

Когда Макс купил землю и начал строить дом, то попросил не беспокоить его по поводу архитектуры, планировки комнат, интерьера и мебели. Его интересовал только собственный кабинет. За проект дома отвечала Mãe. Она обратилась в местное архитектурное бюро и работала с ним с первых дней ветреной осени до самой цветущей весны. Вместе они придумали спрятать шкафы внутри стен, сделав их пригодными для хранения… или укрытия. Скрытые раздвижные дверцы, всего полметра в высоту, были оснащены электроприводом и открывались с помощью маленького пульта. Только Mãe и я знали их точное расположение, а пробираться внутрь, не считая меня, умел только пес.

•

Сцену знакомства и обмена любезностями я пропустила. Когда я оказалась внутри шкафа и принялась наблюдать, незнакомец уже уютно устроился в черном кожаном кресле напротив стола Макса, а верный Балисто дремал у его ног. Мужчины вели серьезный разговор, но я не слышала ни слова, поэтому осторожно потянула на себя одну из полок – спрятанный механизм открыл узкую щель между стеной и витражной панелью, выходящей в кабинет. Теперь я могла слышать беседу. Гость активно жестикулировал, словно рисуя в воздухе невидимые геометрические фигуры.

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошла Пальмира, наша экономка и по совместительству домашний диктатор. Она катила перед собой сервировочную тележку с двумя стаканами и высоким хрустальным кувшином с ее фирменным ежевичным лимонадом. Разливая темно-рубиновую жидкость, она обрушила на незнакомца лавину вопросов по-испански. Макс сидел за своим массивным столом, не вмешиваясь, и терпеливо ждал, пока Пальмира закончит и уйдет.

Больше всего Макс походил на редактора газеты из пятидесятых годов: высокий и жилистый, в безупречно выглаженной рубашке с небрежно повязанным галстуком. Всегда в жилете и никогда – в пиджаке. Рукава рубашки вечно закатаны. Вытянутое лицо с выразительными карими глазами, изогнутыми бровями и бифокальными очками, которые постоянно съезжали с носа. Волосы аккуратно подстрижены и зачесаны набок.

Сидя за рабочим столом, он мог править миром. Стол был завален папками, блокнотами, распечатками, газетными статьями, зарубежными журналами, карточками с заметками, видеокассетами и грудой тонких синих маркеров. Слева высилась старая пишущая машинка – небесно-голубая «Смит Корона Гэлакси 12» в черном чемоданчике. На ней лежала стопка свежих газет – как местных, так и иностранных.

Два беспроводных телефона изогнутой формы – черный и серый – стояли на зарядных базах на другой стороне стола. В кабинете не было ни компьютеров, ни фотографий, ни ламп, ни картин на стенах. Только карикатурный портрет Макса, нарисованный уличным художником в Лиссабоне.

Как бы мне ни было любопытно, кто наведался к Максу, я постаралась отстраниться от разговора. Этому я научилась давно – не прислушиваться к беседам отца с другими людьми. Хотя, надо признать, слова все равно проникали в уши, как незваные гости, и оседали в памяти. Я шутила, что у меня в голове, похоже, встроен диктофон.

Посетитель поднялся с кресла, снял бронежилет и достал из-за спины пистолет. Он обернулся, чтобы положить вещи на соседнее кресло, и на его желтой футболке я увидела сиреневую надпись «Лос-Анджелес Лейкерс» – название баскетбольной команды. Мужчина снова сел, скрестил ноги, но теперь молчал и просто потягивал лимонад, внимательно слушая монолог хозяина.

Всей речи Макса я не расслышала: его витиеватую тираду заглушал шум, который издавали полицейские за стенами кабинета. Лишь отдельные фразы пробивались сквозь гул, и одна из них привлекла мое внимание:

– Хочешь кого-то найти – ищи деньги. Деньги всегда выведут на след.

Вскоре голоса в холле зазвучали так громко, что я поняла: полицейские, видимо, закончили обыск и уже уходят. Я собиралась выбраться из укрытия, но вдруг услышала еще одну фразу Макса, которая меня озадачила:

– Страх и жадность – запомни эти два слова. Именно они управляют миром.

Макс любил делиться перлами своей мудрости, но никогда не раздавал чужакам ценных советов при первой встрече.

Я выскользнула из шкафа и вернулась в холл, который был заставлен коробками. В них сложили все, что полиция нашла из бумаг, – словно в этом и заключалась цель обыска и его обоснование. Я увидела модные глянцевые журналы, детские книги, всевозможные счета и квитанции, конверты, личные документы, медицинские заключения, календари, выписки по кредитным картам, даже инструкции к бытовой технике, блокноты с кулинарными рецептами и списки покупок для кухни. Они забрали раскраски моего сына и листы, на которых он рисовал планеты, ракеты и космонавтов. Упаковали мои фотоальбомы и блокноты с эскизами Mãe.

Они даже взяли мой школьный табель, который на самом деле был моим старым личным дневником. Его обложку я обклеила фотографиями поп-звезд и актеров – так в те времена делали все подростки. Большинство снимков с тех пор потускнели, хотя лица Джорджа Майкла, Саймона Ле Бона и Мэтта Диллона по-прежнему смотрелись неплохо. Этот дневник был моим тайным святилищем. Я записывала в него все, что приходило в голову: плохие стихи, путаные мысли, бездумные решения, диеты, планы тренировок, советы по макияжу, важные даты… Кое-где пестрели таблицы спряжения немецких глаголов и повсюду – бесчисленные телефонные номера: магазинов, отелей, даже крупных авиакомпаний с офисами в центре города. Их сотрудники были для нас незаменимы: они занимались организацией наших поездок. Некоторые страницы походили на путеводители по городу – с билетами в театр или музей, приклеенными поверх текста или рисунков… Я записывала цитаты из романов и пьес, пословицы… Старательно заносила в дневник все понравившиеся мне умные фразы, придуманные кем-то другим. «Не тыкай ягуара короткой палкой», – гласила пословица из Бразилии…

«Хорошая литература может родиться лишь из того, что не является литературой», – сказал Итало Кальвино. Еще я много цитировала Марселя Пруста: «Никогда не следует упускать возможность процитировать чужие мысли, которые почему-то всегда кажутся более интересными и значимыми, чем те, что приходят в голову нам самим». Однако больше всего высказываний в дневнике принадлежало Александру Дюма: «Жизнь – это буря, мой юный друг. В одно мгновение ты наслаждаешься солнечным светом, а в следующее – разбиваешься о скалы»[2].

Больше всего я ценила бесконечные диалоги из фильмов. Стоило услышать реплику или разговор, которые мне нравились, как я сразу их записывала, а потом редактировала, создавая свою версию текста. Главное достоинство бумаги и ручки заключалось в том, что написанное нельзя было стереть. Все оставалось на странице, и даже если я передумывала и вычеркивала слово, оно никуда не исчезало – просто становилось невидимым.

Неприятно было видеть, как полиция забирает дневник, но что тут поделаешь.

Я вышла на улицу за балетками. Полицейские начали выносить коробки из холла и грузить в фургоны. Библиотеку они так и не обыскали. Наверное, даже мысль о необходимости перерыть столько книг вызывала у них усталость. Еще одной комнатой, куда им не позволили войти, был кабинет Макса.

Вскоре полицейские поняли, что не смогут уехать, пока кто-нибудь не уберет «мерседес», изрядно нашумевший при появлении. Но идти на поиски владельца никто не захотел. Поскольку другого выхода не было, рядовым полицейским велели пройти вниз по аллее и ждать у ворот, а начальство отправилось на кухню за угощением. Жизнь в доме вращалась вокруг кухни – наша экономка называла ее la cocina. Пальмира была не просто выдающимся кулинаром, она управляла хозяйством по-военному, вынуждая нас безоговорочно подчиняться своим приказам. Нельзя было не признать: свою работу полицейские выполнили на совесть и не нашли ни одного доказательства против Макса. Самое меньшее, что мы могли для них сделать в знак благодарности, – это как следует накормить.

Я уже поднималась наверх в свою комнату, но, услышав цокот когтей Балисто, поняла, что гость Макса уходит, и поэтому поспешила к входной двери. Перед домом он попросил у полицейского зажигалку, а потом оглянулся, словно кого-то искал. Увидев меня, он подмигнул и помахал на прощание. Я махнула в ответ. Он направился к своей машине, по пути бросив взгляд на две коробки, которые еще не успели погрузить в фургон. Не колеблясь ни секунды и не заботясь о том, следит ли за ним кто-нибудь, он нагнулся, вынул из коробки какой-то предмет, спрятал под куртку и через пару минут уехал.

Тем же вечером, когда все посторонние удалились и домашние наконец смогли перевести дух, мы с Балисто спустились на кухню перекусить перед сном. На обеденном столе лежали свежие малина и черника, на кухонной столешнице – жареный миндаль, в духовке – кукурузные лепешки, в холодильнике – огромные сладкие вишни… Пальмира потягивала терпкую вишневую настойку и тасовала карты Таро. В нашем доме она первой вставала и последней ложилась спать.

•

Я знала Пальмиру всю свою жизнь. До работы у Макса она трудилась поваром в резиденции аргентинского посла. Единственной причиной, почему Макс так часто его навещал, было мастерство, с которым Пальмира готовила морепродукты – особенно рыбу. Когда посол сменился, Макс не упустил шанса переманить ее, предложив более высокую зарплату и полную свободу в ведении домашнего хозяйства, включая право самой подбирать персонал.

Хотя Пальмира жила и работала с нами больше тридцати лет, она продолжала говорить по-испански, изредка вставляя в речь английские слова.

Она была высокой и стройной женщиной с острым носом и узкими губами. Ее главным украшением служили длинные, черные как смоль волосы, всегда заплетенные, закрученные в пучок и украшенные заколками в виде маков. Она обожала носить наши народные костюмы: красную или зеленую плиссированную юбку ручной работы, белую холщовую блузу и елек. Елек – это короткий жилет бордового цвета, обычно из бархата, расшитый вручную золотыми узорами: цветами, листьями или гербами.

Точно так же, как некоторые люди по вечерам проверяют прогноз погоды на завтра, Пальмира перед сном обязательно обращалась к картам за советом.

•

Я открыла холодильник и достала несколько ломтиков копченой говядины. Балисто тут же сел рядом, давая понять, что он тоже не против перекусить. Мы поделили мясо.

Пальмира уговорила меня разложить карты и загадать желание.

– Но будь осторожна, – предупредила она. – Los deseos pueden ser peligrosos, especialmente si se hacen realidad.

«Желания могут быть опасны, особенно если сбываются».

Балисто зевнул и приподнял усы, будто спрашивая, можно ли ему тоже загадать желание – скорее всего, о том, чтобы я снова открыла холодильник. Увидев в моих глазах сомнение, Пальмира протянула колоду, чтобы я ее перетасовала.

– К нам сегодня пожаловал очень интересный invitado, – продолжила она, имея в виду нашего гостя. – Es un periodista chileno. Vino a entrevistar al Señor Maksimo.

«Он журналист-чилиец. Приехал взять интервью у сеньора Макса».

Пальмира по праву гордилась своими дедуктивными способностями. Она была нашим лучшим шпионом-любителем и одинаково ловко вытягивала нужные сведения как из незнакомого полицейского, так и из прислуги.

Однако в версии Пальмиры меня смутили явные несостыковки: (а) отец никогда не разговаривал с журналистами, независимо от того, откуда они; (б) этот якобы репортер приехал одновременно с полицией.

Я не слишком доверяла умению Пальмиры предсказывать будущее. Тем не менее загадала желание – увидеть этого chileno снова, – левой рукой сняла верхнюю часть колоды, собрала карты обратно в стопку, разложила в прямую линию, ткнула в одну из них пальцем и перевернула.

– El Loco, – произнесла Пальмира, поднимая бокал. – Шут. Значит, тебя ждет приключение. В чьей-то компании.

«Кто же тогда шут?» – подумала я.

Прошлое. Часть 2

Формально у Макса была только одна дочь – я, и никто в этом не сомневался. Неформально же за эти годы он «усыновил» немало молодых парней. Им всем требовался наставник, а кто лучше Макса мог показать, как устроен мир? Он был очень внимателен к своим подопечным. Если кто-то из них оказывался умным, красноречивым или талантливым, Макс не позволял этим способностям пропасть зря: отправлял юношей в университеты, чаще – в ремесленные училища, пару раз – за границу…

Макс никогда не пытался подражать Крестному отцу. Он не вербовал парней, ожидая от них ответных услуг в обмен на поддержку. Он просто пытался наладить их жизнь. Если же он видел в ком-то потенциал, которому сам не мог найти применения, то все равно не давал дару пропасть – рекомендовал парня знакомому или знакомому знакомого. Кто-то сказал бы, что Макс лез не в свое дело. И не ошибся бы. Суть была в том, что вмешательство в чужую жизнь позволяло Максу чувствовать себя хорошим человеком.

•

Всем знакомы истории о проходимцах из глубинки, мошенниках, аферистах, ловкачах и ворах, которые со временем оттачивают свое мастерство до совершенства и стремительно добиваются ошеломительного успеха. О них пишут книги, их увековечивают в кино. С Максом все вышло точно так же.

В молодости у него не было выбора – пришлось играть теми картами, которые выпали. А выпали ему социализм и коммунизм. В конце пятидесятых частной собственности не существовало, все в той или иной форме принадлежало государству. Макс вырос в бедной семье, его отец был единственным таксистом в их маленьком городке. Большим наследством там и не пахло, так что довольно рано Макс понял: пробиваться в люди нужно с помощью ума и амбиций. Он встраивался в любую систему и везде, где представлялась возможность проявить лидерские качества, своего не упускал. Его путь к успеху начался еще в школе и продолжился во взрослой жизни.

Во время учебы в университете он подрабатывал сочинительством коротких криминальных рассказов, которые публиковались в одной из местных газет. Позже занимал там редакторскую должность. Стать главным редактором Макс не стремился, ему больше нравилось ездить в командировки, бывать на премьерах и концертах, брать интервью у знаменитостей: актеров, режиссеров, футболистов, музыкантов и самопровозглашенных творцов… Политические темы подвергались жесткой цензуре, но в сфере культуры, спорта и развлечений планка была гораздо ниже – здесь все крутилось вокруг громких историй. Спросом пользовались сенсации, скандалы и слухи.

Макс постоянно вступал в разные организации: клубы, общества, комитеты, политические советы, ассоциации, министерства, профсоюзы. Больше всего он любил возглавлять делегации – ему нравилось представлять чьи-либо интересы. Обычно он представлял свои собственные. Он был вездесущим, как утренняя роса. Официальных постов не занимал, числился консультантом или советником, однако при этом все знали: нужно решить вопрос – обратись к Максу. Упорно избегал он одного – членства в коммунистической партии, в которую Макс наотрез отказывался вступать. В те времена если ты не состоял в партии, то не имел будущего, но отец оказался исключением из правил. Он был слишком изворотлив и хитер.

Он выучил английский с нуля, просто слушая, как говорят другие, запоминая слова и подражая произношению.

Однажды он сказал мне, что его секрет в терпении. Чтобы выжить, нужно наблюдать и слушать, а чтобы победить – заранее все просчитать, действовать быстро и остаться в живых.

– Зачем ты это сделал? – как-то спросила я много лет спустя, когда Макс уже был стар и слаб, хотя его ум оставался по-прежнему острым. – Зачем построил свою маленькую империю?

– Ради власти и денег. Зачем же еще? – ответил он, не раздумывая.

•

Макс обожал рыбалку. Лето он проводил на одном из островов Адриатического моря, где снимал полуразрушенный каменный домик на галечном пляже – в семи секундах ходьбы от воды. Неподалеку, в пятидесяти метрах от берега, была пришвартована моторная лодка, которой разрешалось пользоваться. Каждое утро на рассвете Макс отправлялся на ней на рыбалку.

Его секретом была наживка из мелких кальмаров. Замороженных. Когда он впервые приехал в ту деревню, местные потешались над городским парнем с замороженной наживкой – да кто ж так рыбачит? Его высмеивали за глаза, но вскоре Макс доказал, что они ошибались. Сначала поймал пагеля весом в четыре килограмма, а на другой день – красную скорпену примерно такого же размера. Макс никогда не возвращался с рыбалки без крупного улова; чаще всего это была рыба, которая водилась в более теплых водах или считалась исчезнувшей. Местные своего мнения о чужаке не изменили, однако заинтересовались. Неужели существуют в мире заклинатели рыб?

Неподалеку был еще один крошечный остров с бухтой, хорошо известной морякам как надежное убежище на ночь во время шторма или высоких волн. На островке никто не жил, кроме Роко. Он был настоящим исполином: ростом больше двух метров, широкоплечий и по-своему привлекательный – нечто вроде пещерного человека с обликом морского бога. Никто не знал, как он там оказался. Роко обслуживал парусные лодки: занимался мелким ремонтом, оказывал морякам первую помощь и снабжал их пресной водой, которую привозил в красных пластиковых канистрах с большого острова. Но со временем, когда лодок стало больше, ему пришлось превратить бухту в подобие гавани и ремонтной станции, а заодно расширить ассортимент товаров за счет меда, сырого миндаля, оливок и свежего хлеба… Пища, которую он предлагал, была простой и спартанской. Роко завел коз, принялся делать козий сыр, посадил инжир, потом – виноград, собрал крупные сочные гроздья и в конце концов даже занялся виноделием.

Вскоре в бухту начали заходить парусники и моторные лодки покрупнее, и Роко соорудил импровизированные душевые кабинки с дождевой водой, а затем нашел способ хранить топливо. Он знал всего пару слов по-английски и по-немецки, но понимал, что без языка не обойтись. Кто-то из местных посоветовал ему Макса – городского паренька с волшебной удочкой. Макс с энтузиазмом согласился помочь и обучил Роко не только английскому, но также тому, как брать с владельцев лодок в десять раз больше за свои услуги и товары.

Следующим летом Макс убедил Роко построить на острове ресторан, где туристов угощали свежей рыбой, которую Макс сам ловил и жарил по вечерам. Он смешивал оливковое масло, петрушку и чеснок в маленькой миске, а затем большой кистью смазывал рыбу, пока та подрумянивалась на открытом огне.

Остальное было лишь делом времени, и вскоре спартанское убежище в сердце Адриатического моря, не обозначенное ни на одной карте, привлекло внимание самой взыскательной публики – богатых и знаменитых. Как только в бухту начали заходить их яхты, запросы клиентов изменились: теперь они требовали шампанское, черную икру, трюфели, испанский хамон иберико, японские грибы мацутакэ… И снова на помощь пришел Макс: наладил надежные поставки из соседних стран и организовал ввоз всего, что можно было купить за деньги, – иначе говоря, контрабанду. Наличную выручку он увозил домой, но когда понял, что не успевает тратить заработанные доллары и немецкие марки, то стал искать способы вложить деньги. В те времена, когда люди встречались лично, беседовали, договаривались и пожимали друг другу руки, это было несложно. Контракты заключались устно и хранились в памяти, а не скреплялись цифровой подписью. Негласные договоренности соблюдались, а обязательства выполнялись.

Но капризные гости не успокаивались – врожденная скука, прописанная у них в ДНК, толкала их на поиски новых острых ощущений. Им понадобился кокаин. Что оставалось Максу, кроме как достать и его?

Для него это был всего лишь товар, как и любой другой, и даже его поиск не составил труда. Достаточно было обратить взгляд на противоположный берег Адриатического моря – Италию.

•

Перевозка кокаина в Европу отличалась от схем его доставки в Америку. Пока американцы тратили огромные суммы на борьбу с наркоторговлей в Южной Америке, используя свое знаменитое Управление по борьбе с наркотиками, в Европе попытки пресечь контрабанду почти не предпринимались – здесь этим занимались всего несколько полицейских подразделений. Исторически роль моста между Европой и Южной Америкой играла Испания. Позднее наркобароны нашли другой маршрут – через Северную Африку в Италию. «Так произошла встреча великих умов», – сказали бы некоторые.

•

Однажды, получив наводку от владельца одной из яхт – куда поехать и с кем встретиться, Макс собрал вещи и отправился на «каблук» Южной Италии, в Бари, а затем – с восточного побережья на западное, в Неаполь. Как никому не известному человеку вроде Макса удалось попасть в наркобизнес? Легко. Европа была открытым рынком, и любой человек с деньгами, связями и нужными знаниями мог заняться торговлей кокаином. Насилие почти не встречалось – никто не контролировал границы, и за пути доставки не приходилось бороться.

Первоначальной целью Макса было наладить короткий, но регулярный маршрут: из Бари в Сплит – крупнейший порт на побережье Далмации.

В долгосрочной перспективе он собирался расширить сеть до стран Северной Европы. Все это было бы невозможно без поддержки на самых верхах государственной власти. В те времена страна называлась Югославией и состояла из шести республик – своеобразных мини-государств внутри одной страны. Макс использовал свои политические связи, чтобы создать децентрализованную и многонациональную преступную сеть, благодаря которой его подпольная империя процветала.

Когда он нашел посредника, который поставлял кокаин и переправлял его в Италию, то занялся поиском специалистов по логистике в каждой из республик. По сути, они становились партнерами Макса, закрепленными за определенными территориями и ответственными за перевозку кокаина. Со временем они освоили сложную систему транспортировки – сначала на машинах, затем на фургонах, а позже на грузовиках. Все держалось на хрупком, но достижимом балансе между преступниками, местной полицией и политиками. Крупнейшая сеть по контрабанде кокаина, простиравшаяся из Италии через Балканы на север до самой Германии, получила название Ядранский, или Адриатический, картель.

•

Пока Роко держал оборону на хорватском побережье, у Макса появилась возможность заняться легальным бизнесом в столице Югославии, Белграде. А именно – в сфере медиа. Не вмешиваясь в работу государственной пропаганды и не затрагивая подцензурные темы, он убедил правящую партию в том, что его интересует исключительно индустрия развлечений. Ему позволили запустить телеканал, радиостанцию и ежедневную газету под названием «MP».

Макс лгал, что эти буквы – инициалы его родителей, хотя на самом деле они означали money и power – «деньги» и «власть». Забавно, что на сербохорватский эти слова переводились как pare и moć – с теми же инициалами, только в обратном порядке. По мнению Макса, перед деньгами и властью не могло устоять большинство людей.

Летом 1994 года вечно ищущий новые вызовы Макс стал одним из трех крупнейших операторов мобильной связи в стране. В первый год у его компании едва ли набралось бы пять тысяч абонентов. Мобильные телефоны стоили дорого, требовались не каждому и уж точно не всем были по карману. Макс вложил крупные суммы в рекламу. Через два года число абонентов превысило двадцать тысяч и продолжало расти. Однако летом 2007 года Макс открыто заявил, что смартфоны – это конец цивилизации, и категорически отказался приобретать такой гаджет.

Со временем характер преступного бизнеса изменился. Многие партнеры умерли, отправились на покой или просто исчезли; технологии развивались слишком стремительно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Наличные как форма расчета уходили в прошлое.

Я никогда не была частью преступной машины. Макс позаботился о том, чтобы я не имела отношения к его делам. Время от времени меня использовали как приманку, если нужно было кого-то ввести в заблуждение или заманить в ловушку, но свидетелем преступлений я не была.

С другой стороны, только со мной Макс всегда был откровенным – прямолинейным, точным, без прикрас. Он никогда не лгал мне. Не думаю, что он стремился передать мне свои знания: понимал, что меня интересует совсем другое. Он хотел объяснить, как устроен мир: «Если будешь хорошей, станешь соблюдать правила и поступать правильно, то неизбежно столкнешься с теми, кто эти правила нарушает. Лучше научись быть нехорошей, а потом используй этот навык, чтобы добиться своего».

•

Через два дня после полицейского рейда в Саличе, ранним утром второго июля, я переехала мост, соединяющий остров с материком. Мест, где мне нравилось бывать, было не много, за исключением одного – ресторана под названием «Перец». И в дождь, и в солнце – в любую погоду он был для меня тихой гаванью и укрытием от пульсирующего городского шума.

Когда-то «Перец», с открытой кирпичной кладкой, желтыми цветами форзиции весной и раздвижной крышей, считался модным заведением. Укромное место для тех, кто предпочитал сдержанную роскошь с местным колоритом. Интерьер был оформлен тяжелой и ценной антикварной мебелью: столами из вишневого дерева, мягкими креслами с высокой спинкой, мраморными статуями и позолоченными рамами в мягком свете хрустальных ламп. Заведение славилось фирменным блюдом – ягненком с картофелем, запеченными в большом овальном керамическом горшке под названием sač. Его накрывают крышкой и оставляют томиться несколько часов в золе или на горячих углях.

На огромной террасе с потрясающим видом на реку когда-то играл живой оркестр, а столик могли забронировать только члены коммунистической партии, их друзья, подруги и иностранные гости. Пять лет назад, когда местные власти построили рядом открытый продуктовый рынок, отобрав у ресторана парковку, публика изменилась. На рынке продавали не только свежие овощи, фрукты, молочные продукты, копчености и рыбу. Там были рады любому, кто приносил всякий хлам: мебель, автозапчасти, антикварные безделушки, даже военное снаряжение и мелких животных… Из-за слишком узких улочек вокруг рынка припарковаться было невозможно, и большинство продавцов приезжали после полуночи, чтобы разгрузить фургоны и разложить товар на прилавках. До открытия у них оставалось много свободного времени, поэтому «Перец» служил их ночным салуном, который никогда не закрывался. Оркестр исчез, весь персонал ушел на пенсию, за исключением тех, которым некуда было податься. Один из них, бывший парковщик, теперь мыл машины за чаевые. А по вечерам он превращался в штатного аккордеониста, игравшего одни и те же пять итальянских мелодий снова и снова. Среди них были «Белла чао» и «Марина».

•

Я взяла одну из машин Макса. Точнее, это была самая первая машина, которую он купил себе сам, – красная «Альфа-Ромео Джульетта Спайдер». Если вы когда-нибудь видели такую, то наверняка запомнили, когда и где это было. Для езды по мощеным улочкам она была куда удобнее всех наших более крупных машин.

Водить меня научил Попкорн – самый старый сотрудник Макса. Прозвище он получил от собственной матери, которая либо была ужасной женщиной, либо отчаянно хотела дочь. Она родила четырех сыновей, но никогда не называла их по именам – только болванами, дурнями, балбесами или же идиотами. Когда на свет появился пятый, она, по слухам, посмотрела на младенца и сказала: «Еще один попкорн». Так прозвище и приклеилось.

•

Я остановила машину перед рестораном. По утрам парковщик, как обычно, сидел в деревянном кресле-качалке у входа, а на столике рядом были аккуратно расставлены его привычные кухонные принадлежности: медная турка, кофейная чашка с черно-белой эмблемой футбольного клуба, хрустальная вазочка с кусочками сахара-рафинада, тарелка рахат-лукума с ароматом розовой воды и стеклянная баночка с вареньем из белой черешни. Он пил очень горький турецкий кофе и обязательно заедал каждый глоток чем-то сладким. Читал местную газету, интересуясь только историями о человеческих трагедиях, случившихся в городках и деревнях, о которых никто не слышал. Каждый раз, натыкаясь на заметку об очередном несчастье, он говорил мне: «Бог не видит, что происходит у Него за спиной, так что, если придет беда, синьора, постарайтесь оказаться у Него перед глазами». Он всегда носил старую военную форму, независимо от времени года и погоды.

Другим напоминанием о былой славе ресторана оставалась коллекция огромных керамических горшков терракотового цвета с растениями: от лавра и магнолий до самых обычных яблонь. Они стояли вдоль стены на террасе и в летний зной давали густую тень. А еще там был подвесной сад с жасмином и пассифлорой. Коты, кормившиеся на рынке неподалеку, постоянно приходили в ресторан подремать, извивались между горшками и сворачивались клубком, принимая для сна самые неудобные позы.

Мой любимый столик находился под оливковыми деревьями в дальнем углу. Когда Чарли подрос и у меня появилось больше свободного времени по утрам, я часто заходила на рынок. Но еду для дома я никогда не покупала, этим занималась Пальмира, и вмешиваться в ее дела означало только одно – обеспечить себе головную боль. Все свои покупки я раздавала: мальчишкам, гоняющим мяч на соседней улочке, мамам с детьми в ближайшем парке, иногда строителям, чаще всего – пенсионерам. Просто мне хотелось, чтобы у них были свежие фрукты и овощи с рынка.

Парковщик приветствовал меня, отсалютовав правой рукой. Это был наш шуточный ритуал. Увидев Балисто на заднем сиденье «альфа-ромео», он вздохнул и пошел за пылесосом, чтобы убрать из салона собачью шерсть. Одновременно он подал знак официантке приготовить мне кофе.

Присутствие собаки не раз вызывало панику среди спящих котов – они всегда чувствовали его приближение. Если бы я позволила, он бы сорвался с места, помчался к ним, а коты подскочили бы вверх, опрокидывая и разбивая горшки с неизвестными цветами, и с немыслимой скоростью метнулись бы через террасу в кусты. Однако Балисто грациозно вышагивал рядом со мной на поводке. На его шее был кожаный ошейник с подкладкой из красного шотландского твида и брелоком в виде большой серебряной буквы «Б». Коты узнали пса по звуку шагов, одновременно открыли глаза и вздрогнули, а я задержалась у входа на несколько минут, давая им возможность уйти с достоинством. Балисто наблюдал за ними и запоминал, кто куда убежал.

За одним из столиков в противоположном углу я увидела трех пожилых дам, игравших в рамми. На их запястьях блестели тонкие браслеты, а ногти покрывал ярко-розовый лак. Тихий звон украшений при каждом движении их рук был единственным звуком поблизости.

Других гостей в ресторане не оказалось. Идеальная обстановка, чтобы спокойно подумать.

Подойдя к своему столику, я сказала Балисто:

– Platz nehmen.

Это означало, что он должен лечь и не двигаться, не обращая внимания на котов. Я намеренно обучала его командам на немецком, чтобы никто, кроме пса, их не понимал и не мог отдавать ему приказы. Балисто прижал уши и растянулся на полу, выложенном плиткой.

Как только я села, мне принесли кофе и свежее ореховое печенье. Балисто приподнял нос в предвкушении, вдыхая сладкий аромат.

Когда я закурила, в ресторан неспешно вошел hombre misterioso, таинственный незнакомец, виденный позавчера. Руки в карманах джинсов, солнцезащитные очки на макушке. Казалось, что он заходил сюда каждый день.

Балисто поднял голову, наклонил ее сначала в одну сторону, потом в другую и посмотрел на посетителя с любопытством, задаваясь тем же вопросом, что и я: какого черта он здесь делает?

Мужчина направился прямо к моему столику и, прежде чем сесть, протянул мне руку:

– Доброе утро. Не возражаешь, если я выпью с тобой чашечку кофе?

При звуке его голоса в груди у меня что-то дрогнуло, разливаясь теплом.

На мгновение я растерялась, не зная, что делать, и машинально пожала ему руку. Его кожа была сухой и теплой, а улыбка – ослепительной. Он сразу понял, что застал меня врасплох, и, возможно, именно этого и добивался. Сегодня на нем была фиолетовая футболка с большими белыми буквами NYU на груди, заправленная в джинсы. Его волосы лежали мягкими волнами, будто он их только что вымыл и высушил на утреннем солнце.

Мужчина сел, откинулся на спинку стула, съехал немного вниз, вытянул длинные ноги и закинул одну на другую. На нем были темно-синие кроссовки «Найки» с белым логотипом и носки в разноцветный горошек: индиго, фуксия и цвета морской волны. Он поднял руки, заложил их за голову, переплетя пальцы, и сказал с непринужденной легкостью:

– Я все время думал о цвете твоих глаз, очень уж он необычный. Такой глубокий и неуловимый… – Он замолчал, словно пытаясь ухватить собственную мысль, а затем продолжил: – И вот сегодня утром меня осенило. Знаешь, что такое ликер «Шартрез»?

Он просиял, будто выиграл конкурс и ждал награды.

– Нет, – ответила я, все еще ошеломленная тем, что снова его вижу.

– Его придумали французские монахи, он травяной и на вкус довольно противный. Сам я его не люблю. Но у него зеленый цвет… Точно такой же, как у твоих глаз.

Здравый смысл подсказывал встать и уйти, не позволяя втянуть себя в разговор, – и все же я осталась. Никогда не пыталась противиться искушению. Вероятно, чилиец проследил за мной от дома, но тогда я бы услышала оглушительный рев коричневого «мерседеса» задолго до того, как увидела бы его в зеркало заднего вида. Или же кто-то сообщил ему, где меня искать. Вариантов было не много.

– Меня зовут Себастьян, – представился он. Потом заметил ореховое печенье на фарфоровом блюдце рядом с моей чашкой кофе и взял, не спросив разрешения.

– Только одно? – уточнила я.

– Одно что? – озадаченно переспросил мужчина.

Печенье ему понравилось, и он начал собирать пальцами крошки и кусочки грецкого ореха с блюдца. Я пододвинула угощение ближе к нему.

– Имя, – ответила я. – Разве у тебя только одно?

Он облегченно вздохнул. Наверное, решил, что я говорю про печенье и больше ему не достанется.

– Себастьян Габриэль Вальдивия Сото. Все зовут меня Лютик. – Он расплылся в широкой улыбке и добавил: – Шучу.

– Жаль, – ответила я, стараясь не выдавать интереса к его словам, но тут же передумала и быстро добавила: – Персидский лютик – мой любимый цветок. Я бы привыкла тебя так называть.

Он проглотил еще одно печенье в форме полумесяца – похоже, был голоден.

– Мне следовало представиться в прошлый раз, – сказал он. – Если честно, я тогда не знал, кто ты.

– Почему люди говорят «если честно»? Потому что в остальное время они лгут?

Реплика была в моем стиле – я всегда уводила разговор в сторону, как только начинала нервничать. Я окунула чайную ложку в кофе и подняла ее. К ней прилипла воздушная молочная пенка.

Балисто, все это время наблюдавший за Себастьяном, наконец решил действовать. Его стратегия была проста: продемонстрировать свое великолепие, положив пушистую голову Себастьяну на бедро, и выразительно на него посмотреть, вымаливая последнее печенье. В переводе на человеческий язык его взгляд означал: «Я бедный щенок. Меня никто не кормит». Прием сработал.

– Умница, правда ведь? – проворковал Себастьян, почесывая пушистую шею овчарки.

– Его зовут Балисто. Он у меня для охраны.

Я тотчас поняла, как глупо прозвучали мои слова. Балисто никогда бы не причинил вреда человеку – только если бы я приказала.

– Разве ты не одна из самых охраняемых женщин в мире? – поддразнил меня Себастьян, явно зная, кто я такая.

В отличие от большинства людей, которые при разговоре со мной либо нервничали, либо пугались, этот мужчина источал особенное спокойствие, от которого и мне становилось легче.

– Кто ты на самом деле? – проигнорировала я его вопрос и чуть подалась вперед, сохраняя положенную между двумя незнакомцами дистанцию.

– Что ты имеешь в виду? – переспросил он невинно.

И снова улыбка Чеширского кота. Свет в глазах.

Он ласково почесывал Балисто за ухом, но, когда печенье закончилось, пес вернулся на мою сторону стола и лег рядом, разочарованный.

– Я не верю, что ты журналист, – призналась я, решив не скрывать то, что слышала.

– Правда? И почему же?

В его взгляде блестело веселье. На самом деле у него были грустные глаза, в их шоколадной глубине таилось скрытое горе. Но стоило ему начать флиртовать, как эта тьма искрилась искриться, словно внутри вспыхивали огоньки.

Вдруг я услышала, как аккордеон заиграл известную итальянскую песню «Ты хочешь быть американцем». Это было неожиданно, потому что днем в ресторане музыка никогда не звучала. Однако припев как нельзя лучше подходил к нашему разговору.

Скрестив на груди руки, я с вызовом произнесла:

– Не могу понять, откуда ты.

Он провел большим и указательным пальцами по усам, позволяя мне строить догадки.

– Когда ты говоришь по-испански, у тебя меняется тембр голоса, – продолжила я. – И ты путаешь времена, будто давно не было разговорной практики.

«И журналисты не носят с собой оружие», – хотела добавить я, но сдержалась.

– ¿Hablas español? – спросил он.

– No solo hablo español, también sueño en español. Я не просто говорю по-испански, я даже сны на нем вижу.

– А когда ты слышала, как я говорю по-испански? – удивленно спросил Себастьян, прокручивая в голове свой визит два дня назад.

Черт. Я сама себя выдала, совершенно забыв, что пряталась, когда Пальмира подавала лимонад. С этим человеком моя привычка соблюдать осторожность исчезала. Я не могла признаться, что подглядывала за ним в кабинете Макса, поэтому снова проигнорировала вопрос и перевела разговор на другую тему:

– А почему ты носишь футболки с логотипами? Кого-то пытаешься впечатлить?

Надеялась, что он расскажет, учился ли в Нью-Йоркском университете.

– Чтобы впечатлить тебя, одного университетского логотипа явно мало, – ответил он и поднял руку, подзывая официантку. – Я просто люблю яркие футболки, а фиолетовый – мой любимый цвет. Вот и все.

Официантка подошла, чтобы принять заказ.

– ¿Puedes traducirme? – попросил меня Себастьян.

Я согласилась помочь с переводом. Он заказал три двойных эспрессо в трех отдельных чашках, несколько кубиков льда в высоком бокале и еще орехового печенья. Официантка уточнила, что печенье называется orasnice и в его рецепте только четыре ингредиента: измельченные грецкие орехи, яичные белки, сахар и лимонный сок.

– Насчет моего испанского ты права, – сказал Себастьян. – Я давно на нем не говорил.

Он достал из заднего кармана пачку сигарет и бросил на стол.

– Я родился в Сантьяго, но мы уехали из Чили, когда я был еще младенцем. Моя семья, скажем так, не очень ладила с сеньором Пиночетом. Ну, то есть с его режимом.

Имя чилийского президента мне было знакомо. Себастьян потер подбородок:

– Мы жили в разных странах: сначала в Европе, потом переехали в Техас, затем в Калифорнию… Я учился в Нью-Йоркском университете, футболка оттуда. А ты? Всю жизнь провела здесь?

Он был умен: рассказывал только необходимое, а потом задавал собеседнику тот же вопрос. Но в такие игры можно играть и вдвоем, поэтому я ответила с долей иронии:

– Конечно. С рождения тут живу.

Балисто, видимо, учуял из кухни свежую партию печенья. Он встал, подошел к Себастьяну и сел рядом. На этот раз в его янтарных глазах читалось: «Я снова здесь, амиго. Давай поедим». Меня позабавило, как быстро они нашли общий язык, и я даже послала псу мысленный сигнал: «Я прекрасно понимаю, почему тебя так и тянет к нему».

Когда принесли кофе, Себастьян вылил три чашки эспрессо в стакан со льдом. Я много всего повидала, но такого способа пить кофе еще не встречала, поэтому решила взять то же самое, добавив к заказу подогретое молоко. Эспрессо я предпочитала с теплым пенистым молоком. Его сладость идеально уравновешивала горечь и подчеркивала вкус кофе. Когда официантка отошла, я принялась ломать голову в поисках умного вопроса, но в присутствии Себастьяна мои мысли путались.

– Не понимаю, зачем ты следил за мной и явился сюда. Людям, которые приходят к Максу, обычно нет до меня дела.

– А если мне до тебя дело есть?

Мне нравился его флирт больше, чем следовало бы. «Что ему нужно на самом деле?» – гадала я.

– Кем же ты хочешь для меня стать?

Он опустил голову, слегка покраснев, а потом посмотрел на меня:

– Другом.

Его уклончивость была под стать моей настороженности. Я решила зайти с другой стороны:

– Долго ты здесь пробудешь?

Он взял печенье, разломил его пополам и поделился с собакой.

– Сегодня и завтра. Потом уеду. Я живу кочевой жизнью. Одолжишь еще раз зажигалку?

Я достала из портсигара еще одну сигарету. Себастьян щелкнул моей зажигалкой, и над ней сразу же вспыхнул огонек. Я подалась вперед. Пламя коснулось кончика сигареты, окрасив его в оранжевый цвет. Я накрыла его руку своей и подержала ее секунды на три дольше, чем следовало, потом убрала и откинулась назад, не сводя с него взгляда.

Когда принесли мой кофе, я вылила двойной эспрессо на лед и добавила молоко. Жидкости на мгновение застыли, словно раздумывая, смешиваться или нет, после чего сдались и создали настоящий вихрь цвета. Оттенки коричневого и белизна молока превратили стакан в истинное произведение искусства.

Я вертела в пальцах кулон в виде компаса, который висел на тонкой цепочке у меня на шее. Mãe купила его для меня в антикварной греческой лавке на Корфу. Я любила его не из-за банального символизма: мол, компас указывает правильный путь. Я все равно никогда не следовала заданному курсу. Мне просто нравилось значение самого слова. Оно происходило от латинского com — «вместе» и passus — «шаг». На самом деле compass значит «идти вместе».

Нас окружала уютная тишина, даже дамы с картами прекратили щебетать и притихли. Себастьян смотрел на меня, затягиваясь сигаретой, а потом наконец сказал:

– Mira, послушай… Как мне завоевать твое доверие?

– Никак, – честно ответила я, выпуская струю сигаретного дыма. – Но мне нравится, как ты пьешь кофе. Ты показал мне что-то новое, а это не каждому удается.

Себастьян стряхнул пепел в пепельницу.

– Ладно, хочешь сделать наш разговор поинтереснее и развеять свои подозрения?

Я не совсем поняла, что он имеет в виду, но позволила ему продолжить.

– Задаем друг другу по три вопроса и обещаем отвечать честно. Идет? Можешь спрашивать что угодно. Я – тоже.

Занятное предложение. Его вопросов я не опасалась, но меня беспокоила необходимость на них отвечать. Он наверняка спросит что-то о Максе. Конечно, я могла бы соврать, но тогда терялся весь смысл придуманной им игры. К тому же люди, за которыми я наблюдала с детства, были чемпионами по вранью, преувеличениям, лицемерию и полному искажению истины. Поэтому я приняла вызов и начала первой.

Я:

– Зачем ты носишь оружие?

Он:

– Для защиты. Сегодня у тебя день рождения?

Я:

– Да. Что ты взял из коробки перед нашим домом?

Он:

– Твой дневник. Почему ты не носишь обручальное кольцо?

Я:

– Оно было велико и все время соскальзывало. У меня будут из-за тебя неприятности?

Он (после паузы):

– Нет. Если будешь сотрудничать.

Вот оно – волшебное слово. Сотрудничество. Кодовое название схемы «ты – мне, я – тебе», только вот обмен чаще всего оказывается неравноценным. Я почти не сомневалась в том, что Себастьян – представитель какой-то силовой структуры, однако во мне теплилась надежда, что он действительно журналист и вот-вот достанет диктофон или блокнот. Я затушила сигарету в пепельнице и с неохотой поднялась. Решила уйти и все обдумать. Чем дольше я находилась рядом с Себастьяном, тем больше запутывалась. Я взяла поводок и пристегнула его к ошейнику Балисто. Пес поглядывал на тарелку с печеньем, мечтая получить еще одно на дорожку. Себастьян схватил меня за запястье.

– У меня остался еще один вопрос. Мы же договорились.

– Спрашивай.

Его прикосновение не вызвало у меня отторжения. Скорее, наоборот – оно было приятным.

– Когда я смогу тебя снова увидеть?

И вновь он застал меня врасплох. Неужели действительно думал, что я встречусь с ним где-то в городе? За бокалом вина? Или на прогулке? Где бы мы ни встретились, это выглядело бы неуместно. Он явно хотел получить информацию, а не осматривать местные достопримечательности. К тому же город не предлагал ничего, кроме раскаленного бетона и выжженных изнутри, истощенных людей, которых я старалась обходить стороной.

Единственным местом, куда я любила ходить помимо ресторана «Перец», был ближайший лесистый холм с небольшим кладбищем на вершине. Оно называлось Memento mori – «Помни о смерти». Древним надгробиям и прекрасным каменным тропинкам было более трехсот лет. Там царила божественная тишина. Я часто бывала на кладбище ради компании тех, кто по-настоящему обрел покой, – мертвых. Но пригласить туда Себастьяна значило подвергнуть его опасности. Хочу ли я этого?..

– Зачем же нам видеться? – спросила с волнением я, не зная, готова ли услышать правду.

– Мне нравится твое общество, – ответил он и отпустил мою руку. – А жизнь такая короткая… Почему бы не встретиться еще раз?

Я думала о том же, но свои мысли скрывала. Как объяснить себе, почему рядом с Себастьяном мне становилось так спокойно? В присутствии этого чилийца я чувствовала себя так, будто к пылающему лбу приложили холодную ткань. Это ощущение выходило за рамки физического влечения. Себастьян казался добрым, ранимым и понимающим одновременно. Конечно, его мотивы не внушали доверия, однако его натура не вызывала у меня ни тревоги, ни опасений. Напротив, находиться рядом с ним было на редкость приятно.

Я не могла найти разумного объяснения тому, что незнакомец, появившийся в моей жизни меньше двух суток назад, пробуждал во мне теплые чувства. Словно из глубины памяти всплыл любимый, давно позабытый образ. Или как будто он снился мне много раз, но забывался сразу после пробуждения. Труднее всего было принять случившееся, не заподозрив, что я схожу с ума. Я никак не могла обосновать происходящее. Об этом мужчине я не знала ровным счетом ничего.

Балисто поднял на меня вопросительный взгляд, недоумевая, почему мы стоим на месте, если он уже на поводке. Я погладила его по голове, оттягивая момент ухода. Сделала последний глоток из стакана. Растаявший лед превратил эспрессо в холодную воду с привкусом кофе. Не сомневалась я лишь в одном – встреча с Себастьяном вне стен нашего дома слишком опасна для него.

Имелся и другой вариант. После обеда у Макса была запланирована партия в ятзи. В доме останутся лишь игроки и несколько охранников.

Особо не задумываясь, хорошая ли это мысль, я сказала:

– Приходи к воротам чуть позже трех – я тебя впущу. Покажу сад и фруктовые деревья. Все остальное ты уже видел.

Он кивнул в знак согласия и снова подмигнул мне.

Мы оба понимали, что мои слова могли оказаться ложью, даже ловушкой. Если он не откажется пойти на риск, значит я – тоже.

Остров, на котором жила моя семья, давно превратился в загадку для посторонних. Многие строили предположения о том, что на самом деле скрывается в его лесах. За эти годы я слышала и читала разные истории: будто на острове есть аэропорт, хотя для взлетно-посадочной полосы там не хватало места; что в секретных пещерах у нас полно золота и краденых драгоценностей, хотя на острове вовсе не было скал; что мы оборудовали подземные хранилища, похожие на современные лаборатории, чтобы держать там психотропные вещества всех видов и форм, хотя на деле под нашим домом не было ничего, кроме винного погреба; что якобы под рекой проложены особые туннели, по которым может проехать машина; что мы построили казино, окруженное роскошными гостевыми бунгало, где останавливались наши богатые и знаменитые гости. Сплошные фантазии и домыслы. Те, кто действительно бывал на Саличе, благоразумно держали язык за зубами, потому что хотели вернуться на остров. Прочие даже представить себе не могли, что Саличе – это семейное поместье с клумбами, садами, деревьями, птицами и обыкновенным жилым особняком. Лично для меня Саличе был единственным домом с его размеренным распорядком и жизнью, идущей своим чередом.

Что бы ни происходило за пределами острова – в столице, стране или в мире, – это никогда не касалось нашего дома.

За исключением моего дня рождения, когда я увидела Себастьяна дважды. С тех пор я лишилась покоя, ему на смену пришло новое, незнакомое чувство. Тогда я еще не знала, что оно останется со мной на всю жизнь.

Прошлое. Часть 3

В отличие от меня, Макс был человеком терпеливым и всегда держал себя в руках. Он выжидал, просчитывал каждый свой шаг и ничего не забывал. Самообладание и самодисциплина служили ему топливом, и он всегда следил за тем, чтобы бак был полон. Безусловно, это была игра не для всех, но только так Макс умел действовать – и побеждать.

Он строго придерживался распорядка и отходил от своего еженедельного расписания только ради деловых встреч. Все остальное Макс предпочитал планировать загодя – нередко на месяцы вперед. Он чувствовал себя уверенно, когда точно знал, что его ждет, и мог все предугадать. Светские ужины допускались только в случае крайней необходимости, Макс ненавидел есть и говорить одновременно. Он знал, где и когда его работоспособность достигает пика – в собственном кабинете, после завтрака.

У кабинета было два отдельных входа – исключительно для удобства его повседневной жизни. Ранним утром, по привычке, оставшейся со времен увлечения рыбалкой, Макс ездил плавать в ближайший отель, где находился один из крупнейших бассейнов в Европе. Далее по расписанию – завтрак, обычно состоявший из кофе, двух тостов с маслом и сливовым вареньем или с молодым каймаком. Это молочный продукт с добавлением соли, в свежем виде – на следующий день после изготовления – мягкий и вкусный.

С восьми утра до половины третьего Макс работал, затем обедал и уходил в гостиную смотреть телевизор, обычно новости, после чего следовал обязательный послеобеденный сон. Чем старше становился отец, тем дольше спал днем. Три раза в неделю после обеда он играл в ятзи.

У Макса было не так много друзей, он предпочитал заводить полезные знакомства. Еще в юности он понял, что друзья в конце концов предают. Проблема заключалась в их необдуманной откровенности и неблагодарности. Часто сталкиваясь с фразой: «Ничего личного, просто бизнес», Макс так и не научился никому доверять, поэтому не ввязывался в подобные игры. С его сотрудниками дела обстояли так же – в доме работал небольшой, но тщательно отобранный персонал. Чем меньше людей, тем меньше хлопот и разочарований. Зато те, кто работал на Саличе, были настоящими профессионалами.

Я так и не поняла, обладал ли Макс шестым чувством, помогавшим выбирать лучших сотрудников, или он просто умел правильно их мотивировать. Не следовало сбрасывать со счетов еще один фактор: стоило кому-то начать халтурить, и его заменяли – так или иначе. Скорее всего, именно страх заставлял людей работать в полную силу.

Макс был заядлым игроком в ятзи. Эта игра давала ему возможность постоянно улучшать собственный результат. Трое его партнеров бросали кубики с таким же удовольствием, радуясь возможности хотя бы на пару часов оставить заботы за пределами острова.

Игра начиналась в столовой ровно в пять часов вечера. Большой стол накрывали темно-зеленой суконной скатертью, идеально выглаженной стараниями Пальмиры. В центре стола, на небольшом деревянном блюде, лежали игральные кубики из слоновой кости, которым, вероятно, было не меньше двухсот лет. Рядом – блокноты и ручки. В комнате регулярно проводили уборку и вытирали пыль. В темные зимние месяцы в столовой горели все лампы: с возрастом стекла в очках игроков становились все толще. Одна партия длилась около полутора часов, с коротким перерывом, во время которого подавали чай, кофе и десерт и обсуждали события в мире. О бизнесе речи не шло никогда.

Обсуждение десерта всегда оживляло беседу. Макс любил сладости, но страдал оттого, что десерты казались ему слишком приторными. Он так и не нашел идеального баланса – и это говорил человек, объездивший весь мир и знавший толк в кулинарных традициях разных стран. Словно по необъяснимой прихоти, он поставил перед собой невозможную задачу: найти идеальный несладкий десерт. Поверьте, Макс действительно искал повсюду: от самых известных кондитерских в столицах мира, ресторанов с мишленовскими звездами и отелей класса люкс – до самых захудалых заведений, которые он посещал лишь по чьей-то рекомендации.

Попытки угодить Максу не прекращались: местные повара, пекари, их жены, друзья, даже случайные деловые партнеры – все старались удивить его домашними десертами… Он пробовал все, что ему предлагали, но так и не находил тот самый вкус, к которому захотелось бы вернуться.

Пальмира отказалась участвовать в экспериментах через два месяца после начала работы у Макса. Каждый раз, когда она пекла торт или находила новый рецепт, ее вызывали на разговор, и Макс подробно объяснял, что именно она сделала не так. Терпения у Пальмиры хватило ненадолго, и однажды она не выдержала:

– Señor Maksimo, ya basta. Deje de entrometerse. Сеньор Максимо, довольно. Не лезьте не в свое дело. Я же не учу вас, как делать вашу работу?

Больше Пальмира никогда не пекла для отца сладости. В те редкие случаи, когда в Саличе появлялись именитые повара и кондитеры, чтобы приготовить десерт прямо на месте – то есть на кухне, где царила Пальмира, – та садилась за стол, брала вязанье или карты Таро и краем глаза следила за тем, сколько сахара кладет конкурент. Ей не требовались ни весы, ни мерные ложки. Если белого порошка было больше ста граммов, она заранее знала: Макс непременно останется недоволен.

По правде говоря, у Макса все же были любимые сладости. Он обожал mohnstrudel – маковый штрудель, а еще тыквенный пирог из свежей тертой тыквы и тончайшего теста фило.

В тот день на столе должно было появиться ассорти свежевыпеченных мини-десертов из недавно открывшейся пекарни в деревне примерно в пятидесяти километрах от города. Пальмира называла их pastelitos. Но их участь еще предстояло решить, а до тех пор мини-десерты хранились в холодильнике.

Единственным человеком, который никогда не заходил на нашу кухню, была Mãe. Ела она либо в цветочном саду, либо в мастерской, где писала картины, либо в столовой – со мной и Чарли.

•

Лишь немногие знали, как познакомились Mãe и Макс. Это случилось благодаря вмешательству Пальмиры. Она уважала хозяина, но никак не могла смириться с тем, что señor Maksimo холост. Он встречался и проводил время с красивыми и интересными женщинами – танцовщицами, актрисами, певицами, знаменитыми и не очень, – но серьезных отношений не заводил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 За мной (нем.). – Примеч. перев.

Вернуться

2

 Приписываемая Дюма цитата в действительности представляет собой реплику, которую Эдмон Дантес произносит в экранизации романа «Граф Монте-Кристо» 2002 года. – Примеч. ред.

Вернуться