# Проверка моей невиновности

Джонатан Коу

Жизнь после университета у Прим складывается так себе. Время едва ползет, она живет дома с родителями, работает в японском кафе, где готовит еду для пассажиров терминала № 5 аэропорта Хитроу. Она лелеет мечту стать писательницей, но никак не продвигается на этом пути. Ее жизнь – болото. До тех пор, пока к ним не приезжает друг семьи Кристофер. Он много лет пытается раскрыть планы зловещего аналитического центра, основанного в Кембриджском университете в 1980-х годах, деятельность этой организации состоит в том, чтобы подталкивать британское правительство на самый опасный и экстремальный путь. И сейчас Кристофер подобрался совсем близко. Но говорить правду о властях предержащих всегда опасно, ведь любая власть не остановится ни перед чем, чтобы остаться на вершине. Перемещаясь между десятилетиями и жанрами, Коу снова написал ядовито смешной, острый как бритва роман.

The Proof of My Innocence by Jonathan Coe

Copyright © 2024 by Jonathan Coe

All rights reserved


Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.


Перевод с английского Шаши Мартыновой


© Шаши Мартынова, перевод, 2025

© Андрей Бондаренко, оформление, 2025

© “Фантом Пресс”, издание, 2025

* * *

В толпе на Паддингтонском вокзале детектив-инспектор углядела своего подозреваемого довольно скоро, хотя оживленным вторничным утром центральный вестибюль запружен пассажирами. Она проследила за суетливой, неприметной фигурой, сре́завшей путь к платформе № 5 и забравшейся в поезд на Вустер.

Сев в тот же поезд, она отыскала место поближе к подозреваемому, но не слишком близко. В одном вагоне от. Так можно оставаться незамеченной, однако хорошо видеть добычу, если наклониться вбок и посмотреть сквозь стеклянные двери между вагонами.

Поезд строго по расписанию плавно двинулся в путь. Он набирал скорость и пробирался по лондонским западным предместьям, а по громкой связи прозвучало объявление:

> Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

> И всё у нас будет схвачено.

> Смотри́те. Скажите. Схвачено.[1]

Было в этом объявлении нечто глубинно раздражающее, хотя сказать, что именно, сыщица не смогла бы. Она знала, что подозреваемый сойдет с поезда на станции Мортон-ин-Марш – путь продолжительностью примерно в девяносто минут, – и это время она надеялась использовать, чтобы привести в порядок свои записи по расследуемому делу. Но каждые несколько минут ее мыслительный процесс прерывало это несносное сообщение.

> Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

> И всё у нас будет схвачено.

> Смотрите. Скажите. Схвачено.

Сильнее всего раздражает слово “схвачено”, решила она. Какое-то фальшивое просторечие. Разве хоть кто-то в самом деле употребляет такое слово? В попытке нащупать всеохватный, не снобистский тон надо ли было человеку, сочинявшему это сообщение, добиваться того, чтобы получилось нечто из фильма про бандитов-мокни?[2]

Она постаралась перестать об этом думать. Попробовала сосредоточиться на деле и определить ту деталь – чем бы та ни была, – которая еще не встала на место. Сыщица на девяносто девять процентов была уверена, что виновен тот, у кого она сейчас сидела на хвосте. Но по-настоящему уверенно она себя не почувствует, пока этот один процент сомнения не устранится.

> Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

> И всё у нас будет схвачено.

> Смотрите. Скажите. Схвачено.

Мимо мелькали станции. Ридинг. Оксфорд. Хэнборо. Чарлбёри. Кингэм. И именно тогда, всего за пять минут до прибытия в точку назначения, облака внезапно рассеялись и сыщица осознала: искомое нашлось. Она взяла телефон и, потратив всего несколько секунд на переходы по ссылкам и скроллинг, оказалась на веб-странице, где подтвердились ее подозрения. Подтвердились безусловно. Не стало того единственного процента сомнений. Пора было отставить осторожность и действовать решительно.

Седовласая сыщица, облаченная во все черное, встала со своего сиденья и двинулась в соседний вагон. Фигура ее покачивалась в такт движению поезда. Вскоре она уже нависла над подозреваемым, склонившимся над своим смартфоном. Он смотрел трансляцию со ступеней дома № 10 по Даунинг-стрит. Тень сыщицы пала на телефонный экран, настороженные, вопрошающие глаза оторвали от него взгляд и вперились в нее – и она увидела, как вспыхивает в них огонек узнавания. Она произнесла полное имя подозреваемого и сказала:

– Вы арестованы за убийство… – И тут ее вновь прервали.

> Если вы заметили что-либо подозрительное, скажите об этом сотрудникам или отправьте текстовое сообщение в Транспортную полицию по номеру 61016.

> И всё у нас будет схвачено.

> Смотрите. Скажите. Схвачено.

## Пролог. 2–5 сентября 2022 года

Прим подалась вперед на садовой скамейке и ощутила, как пробегает по телу дрожь. Без двадцати восемь, солнце уже садилось, вечера сделались холоднее. Высокая и безупречно подстриженная бирючина живой изгороди отбрасывала долгую тень на газон, который ее отец за несколько дней до этого постриг ровными полосами. По временам из глубин пруда с кувшинками всплывал к поверхности древний аллитерационный китайский карась Конрад и пухлыми своими губами слал Прим безразличные воздушные поцелуи. С ветвей деревьев, названия которых ей были неведомы, вечерние песни исполняли не определимые для нее птицы. По рдевшему небу знаками препинания проплывали облака, а между ними вдали угадывался серебристый проблеск самолета, неспешно снижавшегося в Хитроу. То была сцена чарующего покоя, оставившая ее совершенно безучастной. Сегодняшний “Вордл” она разгадала в три хода и, проверив свои показатели, выяснила, что у нее шестьдесят восемь дней непрерывного пробега. Это означало, что сегодня, в пятницу 2 сентября, минуло уже шестьдесят восемь дней, как она покинула университет. Шестьдесят восемь дней с тех пор, как ее отец приехал в Ньюкасл на новенькой “тойоте”, которой так гордился, запихал пожитки Прим на заднее сиденье и увез ее навсегда из грязного, заплесневелого, населенного крысами дома, в котором она провела счастливейший год своей жизни. Прочь от шестерых друзей, по чьим досаждающим взглядам, пошлым разговорам и отвратительным личным привычкам она скучала больше, чем могла себе когда-либо представить. Прочь от всего этого, обратно домой, к уюту, покою и отупляющему благополучию ежедневного бытия ее стареющих родителей. Ее опять пробрала дрожь.

Без семнадцати минут восемь. До чего же медленно, казалось, текло время, когда Прим не на работе. Последние три недели она отрабатывала девятичасовые смены в заведении, входившем в чрезвычайно преуспевающую сеть со специализацией на японской еде. Заведение располагалось в пятом терминале аэропорта Хитроу, примерно в пятнадцати милях от ее отчего дома. Уникальное торговое предложение этого заведения состояло в малюсеньких подносах с суси, подаваемых посредством конвейерной ленточки, вьющейся между столиками клиентов. Большинство блюд собирали из составляющих прямо в заведении, и потому Прим целыми днями рубила овощи и накрывала крошечные брикеты риса тонкими ломтиками копченого лосося. Она уже начала улавливать, чем отличаются друг от друга японские кухонные ножи: усуба с широким лезвием – для овощей; янагиба – самый подходящий, чтобы резать сырую рыбу на полоски сасими; дэба – потолще, им рассекают кости. Работа тяжелая, и спустя девять часов (с двадцатиминутным перерывом на обед), когда завершалась смена, глаза у Прим были стеклянные, ноги и спина ныли, а от пальцев несло рыбой так, что не отмоешь. Однако бездумная скука этой работы временно помогала ей забыть бездумную скуку домашней жизни, а долгий окольный автобусный путь от аэропорта в родительский городок давал время поразмыслить о планах на будущее – или, точнее, об их отсутствии, поскольку она понятия не имела, какую работу искать дальше или на что она хотела бы употребить остаток своих дней. За вычетом, пожалуй, одной мысли, которая засела у Прим недавно, однако до того сокровенная она была и до того… безрассудная, что не посмеешь делиться ею ни с кем, и уж тем более с матерью и отцом.

Она задумала написать книгу.

Какого рода книгу? Роман? Мемуары? Что-то в захолустье между тем и другим? Этого она не знала. Прим никогда ничего прежде не писала, хоть и была заядлой читательницей. Известно ей было лишь то, что, едва вернувшись из университета – какое там, даже раньше: она сперва заметила это в долгие, томительные недели после экзаменов, – улавливала она нараставший порыв, нараставшую нужду (это слово недостаточно сильно) создать что-то, выложить слова на экран, попытаться изваять нечто фигуристое и исполненное значения из того унылого куска мрамора, что представляло собой ее бездеятельное и бесформенное бытие.

Что это должно быть, Прим не знала. Но сегодня она решила насчет одного эпизода, который, несомненно, включит в это произведение. Нечто происшедшее с ней несколькими часами ранее. Неброский случай, но ей он совершенно точно запомнится.

В три часа дня завершилась ее смена, Прим пришла к лифтам и стала ждать какого-нибудь. Пятый терминал был тих. Лифту предстояло преодолеть четыре этажа снизу, а потом надо было подождать еще немного, пока откроются двери. Имелись кнопка вызова лифта и кнопка открытия дверей, но Прим уже успела понять, что они для виду, а делается все автоматически. Жать на них не имело буквально никакого смысла. Незадолго до того, как лифт прибыл на ее этаж, подошел и встал рядом с ней мужчина примерно ее возраста. При нем имелась спортивная сумка, а одет он был в шорты, подчеркивавшие его загорелые, мускулистые, волосатые ноги. (Устроившись работать в Хитроу, Прим с удивлением обнаружила, до чего много мужчин, путешествуя самолетом, облачается в шорты.) Он стоял, нетерпеливо дрыгая ногой, и вот приехал лифт. Прим стояла ближе к кнопкам, но не трогала их. Она знала, что через десять секунд двери лифта откроются сами собой. Она это наблюдала каждый день. Но через девять секунд нетерпение мужчины в шортах взяло над ним верх. Не потерпит он, чтобы его путешествие отсрочилось из-за вот этой бездеятельной, беспомощной женской особи. Он протянул руку, нажал на кнопку, и, разумеется, секунду спустя двери раскрылись. Оба вошли в лифт.

Когда начался их спуск на нулевой этаж, Прим точно знала, о чем этот мужчина думает. Он спас положение. Без его стремительных, решительных действий они бы так и стояли на четвертом этаже, дожидались открытия дверей. Волны самодовольства, катившиеся от него, были до того мощны, будто он едва ли не ждал поздравлений. Но она его поздравлять не собиралась. Напротив, когда проехали один этаж, ее раздражение оказалось таким сильным, что пришлось сказать:

– Они, между прочим, в любом случае открылись бы сами.

Он отвлекся от телефона.

– А?

– Двери. Они бы в любом случае открылись.

Он продолжал смотреть на нее без выражения.

– Незачем было жать на кнопку.

– Ну а я нажал, – отозвался он.

– Но незачем же было.

– Я на нее нажал, – сказал он, – и двери открылись. Странное совпадение, по-моему.

– Но они бы открылись в любом случае.

– Ага, но двери лифта от того, что вы перед ними стоите, не откроются.

– На самом деле откроются, – сказала Прим. – С этими дверями так и происходит.

Он пожал плечами и вернулся к своему телефону.

– Я этими лифтами пользуюсь каждый день, – продолжила она.

– Молодец, – отозвался он, не отрывая взгляда от телефона. И, помолчав, добавил: – Много полетов выходит. Задумайтесь об углеродном следе.

– Смешно, – сказала Прим. – На самом деле я тут работаю.

– Слушайте, – сказал мужчина, неохотно поднимая взгляд от телефона и явно собираясь прекратить разговор с этой умалишенной. – Если бы не я, мы бы оба так и стояли там, наверху. Просто признайте это.

Лифт остановился, и двери открылись.

– Ну вы представляете? – сказала Прим. – Открылись. И ни вы, ни я ни к одной кнопке не прикоснулись.

– Больше заняться нечем? – вопросил мужчина, раздраженно устремляясь к стоянке такси. – Долбаная лузерша.

Прим стояла неподвижно и смотрела ему в удалявшуюся спину. Потрясенная – потрясенная и окаменевшая, и последние два слова этого человека она несколько дальнейших часов не могла вытряхнуть из головы. Она думала о них в автобусе по дороге домой и продолжала о них думать даже сейчас. Более того, существовала вот какая опасность: если не предпримет что-нибудь решительное, она продолжит думать об этих словах весь вечер вплоть до отхода ко сну, когда бы тот ни случился (бессонница была одной из многих ее теперешних бед). А потому она проделала то, к чему часто прибегала в нервозные минуты. Обогнув гараж, где отец искал картонные коробки, и кабинет, где работала мама, Прим юркнула наверх к себе в спальню и улеглась на кровать. Воткнув наушники в уши и держа телефон на весу над собой, зашла на “Нетфликс” и промотала вниз, ища, какую бы серию “Друзей” посмотреть. Такой у нее был излюбленный телевизионный спасательный круг, один из самых надежных способов временно укрыться от окружающего мира. Каждую серию она уже посмотрела больше десятка раз, поэтому в последние дни действительно только и нужно было, что ткнуть наобум. Сегодня ей подвернулся первый сезон, двадцать первая серия, “Которая с поддельной Моникой”, где у одной героини воровка кредитных карт крадет личность. Серию эту Прим считала сильной, и не в последнюю очередь потому, что сама самозванка оказалась такой занятной. В конце серии она попадает за решетку, и Прим неизменно жалела, что этот персонаж не появляется в дальнейших сериях. Хотелось бы знать о ней больше: что настолько плохо в ее жизни, отчего ее тянет на кражу чужой личности и переизобретение себя? До чего заманчивая мысль, по многим причинам. Исчезнуть, раствориться в воздухе, оставив за спиной целую жизнь, полную ошибок и неловкостей, а затем вновь возникнуть в совершенно ином обличии. Родиться заново…

Разумеется, в той серии были и другие сюжетные линии, зрителю на радость: Росс в поисках нового дома для своей ручной обезьянки, попытки Джоуи выбрать новое сценическое имя. Для Прим притягательность вселенной “Друзей” сводилась к очаровательной предсказуемости, выдержанной во всех двухстах тридцати шести сериях. Когда завершилась эта, Прим почувствовала себя (как это всегда бывало) гораздо спокойнее. Привкус обиды, оставшийся от встречи у лифтов, сходил на нет, оставляя лишь стойкую ярость от высокомерия того человека. Вместе с тем она теперь окончательно уверилась в том, что, если написать о случившемся, произойдет очищение, катарсис. Она просто не понимала, с чего начать. Возможно, надо взять и нырнуть в это и рассказать историю, начать облекать ее в слова и посмотреть, куда этот процесс ее заведет. Вот так это делается у писателей?

За вдохновением она решила заглянуть в отцову библиотеку.

Дом приходского священника в Грайтёрне был поздневикторианской постройки, как и церковь, и – как и церковь – вызывающе непривлекательным, однако недостаток обаяния искупали более чем внушительные размеры. В одном только первом этаже размещалась громадная сводчатая кухня, столовая, две приемные комнаты, кабинет, в котором мать Прим работала над тем, что ее дочь именовала “всякое приходское”, а также еще одна гостиная, отданная под отцово несусветное собрание книг. “Библиотека” – так ее именовали родители, и была она свидетельством библиомании, какая давно уже вырвалась за все разумные границы, с полками по четырем стенам, заполненными от пола до потолка многими тысячами книг, в основном томами XVIII–XIX веков в кожаных переплетах, кое-где перемежавшихся более поздними трудами по истории или биографиями, а также самой малостью современных первых изданий. Имелись и удобные кресла, стоявшие спинками к свету, впускаемому створными окнами, и в одном из тех кресел сидел сейчас Эндрю, отец Прим, и ломал глаза о крошечный шрифт очередного забытого викторианского романа. Его окружали картонные коробки, а также стопки книг, многочисленные шаткие башни, которые он, судя по всему, упорядочивал по какой-то своей системе. Взглянув на вошедшую дочь, он сказал:

– Все хорошо, милая?

– Да, я нормально, – ответила она. Оглядела организованный хаос, окружающий отца. – Ты чем занимаешься?

– Произвожу чистку. У нас тут переполнение. – Он огляделся по сторонам и вздохнул, словно его обескураживал остаток работы, которую еще предстояло завершить. – Трудный процесс, на самом деле. Мне надо выбрать пятнадцать футов книг и все их запаковать.

Прим сняла с одной стопки какую-то книгу в бумажной обложке и глянула на нее машинально, без действительного интереса.

– И что ты потом с ними будешь делать? – спросила она.

– Отнесу к Виктору, наверное, и продам – весьма неохотно.

Поначалу никакой “Виктор” ей на ум не шел, а затем она вспомнила, что речь об одном из отцовых лондонских друзей, торговце антикварными книгами, с кем отец иногда вел дела.

Эндрю вытянул шею – посмотреть на обложку романа, который она выбрала.

– Что это?

Прим впервые вгляделась в книгу. Пухлый том, страниц пятьсот-шестьсот, а то и больше. Название – “Лилипутия восстает”, автор – Пирс Каплун. И дизайн обложки, и шрифт, казалось, принадлежат давно ушедшей эпохе. Прим глянула на дату издания – оказалось, что это 1993 год.

– Не сказать чтобы я помнил, как это покупал, – произнес отец.

Прим прочитала издательскую аннотацию.

– Ух ты. Послушай. “«Лилипутия восстает» – эпическая сатира на безумие современной жизни, охватывающая континенты и поколения, она являет нам одного из блистательнейших наших молодых романистов на самом пике его сил. В будущем этой книге, несомненно, суждено стать классикой”.

Отец ехидно хохотнул.

– Что ж, не очень-то оно сложилось, верно? Если даже такой, как я, не помнит, кто этот малый… Пирс Каплун… был. Положи на ту стопку, которая для благотворительной лавки, а?

Прим отнесла книгу туда, куда указали, положила на вершину стопки и некоторое время стояла и смотрела на нее сверху, погрузившись в мысли. Странная, неизъяснимая грусть нашла на Прим от осознания, что однажды, почти тридцать лет назад, издатель и рецензенты убедили автора, что он сочинил классический роман, который будут обожать многие грядущие поколения, а теперь вот его вполне забыли, совершенно не читают. Вообще мог бы не утруждаться и не писать.

Наверху следующей стопки нашлась книга, которую Прим узнала, хоть и не читала ее, “Деньги” Мартина Эмиса. Пусть отец и твердил ей, что это шедевр, идея этого романа никогда ее не привлекала. Она открыла его на титульной странице, где красовался подзаголовок “Записка самоубийцы”. В некотором смысле интригующе. Поразила ее и простая бледно-голубая бумажная обложка, на которой не было никаких других украшений, кроме названия, имени автора и слов “Проверочный экземпляр. Не для цитирования или перепродажи”.

– Что это означает? – спросила она. – “Проверочный”?

– О, это премудрости ремесла, – ответил отец. – Когда из печати приходят такие вот проверочные экземпляры, издатель иногда переплетает их и рассылает в журналы, рецензентам и так далее. Затея в том, что рецензенты прочтут это с большей вероятностью, если текст будет выглядеть как настоящая книга.

– Но в них разве нет ошибок?

– Иногда есть, – сказал Эндрю. – Поэтому на рынке коллекционеров они представляют ценность. Прихвачу на следующей неделе к Виктору. Он мне скажет, стоит ли чего этот экземпляр.

Прим вернула книгу на место и взяла славный том в переплете – первое издание “Титуса Гроана” Мервина Пика. Эта книга навеяла хорошие воспоминания. Прим вспомнила, как читала “Титуса”, когда ей было лет шестнадцать или семнадцать, с удовольствием блуждала в лабиринтах готических нарративов этого романа и яростно отождествлялась с капризной одиночкой Фуксией. В предвкушении сладостной ностальгической лихорадки от первой же страницы она уселась в кресло и принялась читать, но обнаружила, что не в силах сосредоточиться. Никак не удавалось стряхнуть вот это чувство бесцельности, неудовлетворенности. Она отложила в сторону и эту книгу и осознала, что угрюмо глазеет в пустоту.

Вскоре вопрос возник вновь, настойчивее и безответнее некуда. Она тяжко вздохнула.

Что ей делать с остатком дней своих?

– Можешь вспомнить, как оно ощущалось, когда ты окончил университет? – спросила она у отца.

– Еще как могу, – ответил он, продолжая сортировать и раскладывать по стопкам. – Ужасное чувство. Совершенно не триумфальное. Три года прошло, не успел глазом моргнуть, – а тебе и дальше жить с родителями. Я тосковал страшно – в точности как ты теперь.

– Я не тоскую, – возразила Прим. – Просто немного… не по себе. Я толком не понимаю, что делать дальше.

– Ну, у тебя уйма времени, чтобы это обдумать, – сказал отец. – Дай себе выдохнуть. Тебе всего двадцать три.

– Верно, – сказала Прим. – Но как же… В смысле, когда тебе было как мне сейчас, у тебя были какие-нибудь планы? Ты знал, что хочешь стать… – На уме у нее вдруг стало пусто. – Еще раз, чем ты занимался?

– Я был аттестованным оценщиком недвижимости, – сказал отец. – Больше тридцати лет.

– Да, – сказала Прим, – извини. Не знаю, чего оно никак у меня в голове не закрепится.

– И нет, – продолжил Эндрю, – в планах у меня этого никогда не было. И уж точно не было моей мечтой детства. На это меня просто вроде как снесло течением. Ничего плохого здесь нет. Многих сносит течением на всякое. – Он глянул на брошенный экземпляр “Титуса Гроана” рядом с Прим. – Ты когда-то любила эту книгу, – произнес он. – В чем дело? Нет настроения?

– Не сейчас. Хочу чего-то посовременнее. Такого, что объяснит мне мир. Не знаю… чего-нибудь политического, может.

– С каких это пор ты интересуешься политикой?

– Ты не знаешь, чем я интересуюсь, – отозвалась Прим со вскипающим негодованием. – У нас через три дня будет новый премьер-министр. Это интересно, верно?

Эндрю пожал плечами и долго смотрел на обложку “Расселаса” Сэмюэла Джонсона[3]. Казалось, отец не может решить его судьбу, а в конце концов произнес только:

– Премьер-министры приходят и уходят.

Беззаботный фатализм этого утверждения тотчас взбесил Прим.

– Как мне поддерживать с тобой беседу, если ты говоришь такое вот? Что это вообще значит?

– Если хочешь поговорить о политике, – сказал Эндрю, – завтра к нам приезжает друг твоей матери Кристофер, и уж он-то будет более чем рад стараться. А пока можешь почитать его блог. Насколько я понимаю, он очень политичен.

Распознав непривычную резкость у него в голосе (а отец был не из тех, кого легко спровоцировать), Прим сыграла стратегическую ретираду из библиотеки. О том, что к ним приезжает гостить Джоаннин друг, она позабыла. Отца, судя по тону, это не очень радует, подумала Прим.

Отплыв в кухню и обнаружив ее пустой, Прим задумалась, не предложить ли ей соорудить для всех ужин, поскольку сейчас в кухне для этого происходило прискорбно мало. Но инерция стискивала ее слишком крепко, и, добыв три маслины из чашки в холодильнике и сунув их в рот, Прим отправилась искать, с кем бы еще поговорить.

Мать ее Джоанна сидела в кабинете и набивала что-то на компьютере. Бубнило “Радио 3”. Прим заглянула матери через плечо – что та печатает? Вроде бы какое-то дополнение к резолюции церковного совета, определяющее точные размер и начертание шрифта, который нужно использовать в предупреждениях, касающихся здоровья прихожан и связанных с аллергенными особенностями цветочных композиций. Прим уселась на диванчике позади материного рабочего стола, с унынием думая о том, до чего насильно въелся в нее за последние два месяца точный смысл слова “приходской”.

Музыка на радио была странная. Странная, но довольно красивая. Высокий мужской голос (контртенор? так он называется, этот тип голоса?) выводил меланхолическую мелодию в сопровождении незамысловатой, нежной, едва слышной гитары. В записи слышалось много эха.

– Хорошее, – сказала Прим. – Что это?

Мать не отвлеклась от печатания.

– Я толком не слушала.

– Смысл держать звук включенным, если ты не слушаешь?

Пальцы матери продолжили цокать по клавишам. Осознав, что никакой беседы здесь не сложится, Прим уже собралась было встать и вновь уйти, но ее задержала песня. Потусторонняя мелодия – призрачная и томительная, но со слегка зловещим подспудным тоном. Что же до слов… Прим поначалу сомневалась, слышит ли она их правильно.

О, был ты отравлен, о Рэндалл, сын мой
Ты был отравлен, пригожий, младой
Твоя то правда, матерь
Твоя то правда, матерь
Скорей мне стели, в моем сердце недуг
Мне желанен покой.

– То есть эта песня о ком-то, кого отравили, так?

– Погоди, милая, я тут почти закончила.

Прим закрыла глаза и постаралась сосредоточиться на словах. Цоканье клавиш отвлекало.

О, что ж ты оставишь любимой, сын мой?
Что ей оставишь, пригожий, младой?
Адское вервие, вздернуть ее
Адское вервие, вздернуть ее
Скорей мне стели, в моем сердце недуг
Мне желанен покой.

– А теперь он собирается повесить свою возлюбленную, так? После того как помрет от отравы.

Джоанна много раз подряд нажала на кнопку “стереть”.

– Чего он все время это делает? – спросила она. – Пытается переформатировать мне весь документ.

Песня подошла к концу и с последней скорбной фиоритурой истаяла. Возникла краткая пауза, а затем женский голос объявил, что прозвучала старинная народная песня из Англии – или, может, из Шотландии, или, может, из пограничных краев между той и другой – под названием “Лорд Рэндалл”. Прим взяла это имя себе на заметку.

Затем с нарастающим раздражением понаблюдала, как ее мать продолжает сражаться с выкрутасами “Майкрософт Ворд”.

– Тебе чем-нибудь помочь? – спросила она.

– Нет, сама разберусь, – сорвалась Джоанна. – Просто дай мне доделать пару минут, а?

Прим встала и направилась к двери, но на пороге обернулась.

– Как твоего друга зовут? – спросила она.

– М-м?

– Твоего друга, который завтра приезжает в гости.

– А. Кристофер.

– Кристофер… который?

– Сванн. Две “н”.

– Ладно. Спасибо. Хочешь, приготовлю ужин?

– Вероятно, этим займется твой отец.

А потому Прим вернулась наверх к себе в спальню, вновь растянулась на постели – на сей раз закинув ноги на подушки – и открыла ноутбук. Забила “блог кристофера сванна” в Гугл и тотчас нашла искомое. Страницу венчал фотоснимок моложавого лица, показавшегося знакомым – смутно – из тех времен несколько лет назад, когда этот друг приезжал к ним последний раз: шатен с проседью; высокий интеллектуальный лоб; очки в тонкой металлической оправе; стальной блеск проницательности в глазах. Да, теперь она его вспомнила. Чуть напыщенный – вот каким он ей показался. Довольно холодный и бесцеремонный. Склонный к менсплейнингу.

Фотоснимок неловко лепился к плашке с заголовком “ПРИМЕНИТЬ СИЛУ ПРАВДЫ – СКАЗАТЬ ПРАВДУ СИЛЕ”, выглядело это жалко до невозможности, подумала Прим. Однако содержимое последнего поста (написанного всего три дня назад) оказалось вполне интересным.

> Гостиница-люкс на окраине идиллической котсволдской деревни, – читала она, – сыграет на той неделе некоторую роль в британской политической истории, когда делегаты соберутся ради события, которое, как нам обещают, станет ежегодным, – на первую конференцию британских истконов[4], посвященную будущему консерватизма.

> Постоянным читателям этого блога известно, что такое “ИстКон”. Исходно американский фонд учредил британское крыло и имеет крепкие связи с наиболее трампистскими крайними флангами Республиканской партии и с полоумной маргинальной кликой в нашей собственной родимой Консервативной партии. Разумеется, на этом трехдневном междусобойчике присутствовать будут и несколько министров-тори, а также немало предсказуемых персонажей из привычного отребья правых колумнистов, академиков и онлайн-бойцов идеологического фронта. Среди заманчивых тем для обсуждения: “Пробуд-война[5] против национальной принадлежности” и “Семья, стяг, свобода и потребность в восстановлении нашей обычной жизни”.

> В списке рекламируемых докладчиков два имени мы, несомненно, заметим без удивления – Эмерика Куттса и Роджера Вэгстаффа. (См. этот блог, passim.) Ныне уже довольно престарелого Куттса называют, конечно же, одним из ведущих консервативных мыслителей страны с тех пор, как в конце 1970-х начались его знаменитые Кембриджские семинары. Именно там Вэгстафф, еще будучи аспирантом, подпал под его влияние, пусть с тех пор и развил учение Куттса в том направлении, какое сам его наставник уж точно не одобрил бы. Эти последние несколько лет тем не менее для Вэгстаффа сложились благоприятно. Его мозговой центр, группа “Процессус”, был официально основан в середине 1990-х (хотя в зародышевом состоянии существовал с кембриджской поры), и его тащили за собой ради сохранности пламени тэтчеризма после ее низложения предателями в ее же кабинете. “Процессус” томился на глухих задворках политики больше двадцати лет, но с 2016-го, когда голосование по поводу Брекзита привело в партии тори к решительному сдвигу вправо, на него и его коллег возник повышенный спрос: они теперь не просто возникали на каждом телеканале и радиостанции, куда их приглашали излагать свои откровенно чокнутые взгляды под сомнительной вывеской “равновесия”, но и попали в неофициальные, а иногда и оплачиваемые советники к нескольким дальше прочих слетевшим с катушек министрам. К концу следующей недели, если (как намекают все опросы) Лиз Трасс станет нашим новым премьер-министром, их влияние возрастет еще больше. “Процессус” – сомнительная организация, с предметными, но тайными планами, которые я уже некоторое время обещаю раскрыть. Будьте уверены: у меня решительно есть способ показать, во что на поверку выльются их намерения, и я буду писать об этом в блог достаточно подробно буквально в ближайшие недели, а то и дни…

Этот намек растравил в Прим любопытство. Когда в десять вечера все наконец расселись ужинать (отец сделал доброе дело, замесив в одной посуде пасту и песто), она заикнулась об этом в разговоре с родителями, но отклик получила обескураживающий.

– Ох, батюшки, – произнесла мать. – Ты Кристоферова блога начиталась, да? Бросил бы он это дело, честное слово.

Заметив удивление дочери, Эндрю лишь добавил:

– Помнить тебе о нем стоит лишь то, что он бывает… – отец поискал слово поточнее, – своего рода фантазером.


Размышляя обо всем этом тем вечером в постели, Прим прикинула, что в последний раз они с Кристофером Сванном виделись не меньше пяти лет назад. Даже теперь не могла она вспомнить, чем он зарабатывал на жизнь, и уж точно ничего другого о нем не помнила, если не считать того, что он вроде был женат на американке и сколько-то пожил на Восточном побережье, после чего развелся и вернулся в Королевство. Прим забыла спросить, надолго ли он к ним в гости. На день-другой, не больше, понадеялась она.

Его прибытие в субботу утром она пропустила, поскольку день у нее начинался рано – мать отвезла ее чуть ли не впотьмах по беркширской глубинке в аэропорт к началу ее смены в шесть утра. А потому впервые гостя она увидела, вернувшись домой во второй половине дня. А первую половину дня Прим провела, наблюдая, как плошки с суси вьют петли вокруг столиков, занятых воодушевленными путешественниками, и после у нее опять кругом шла голова и она слишком устала даже для того, чтобы ехать домой общественным транспортом, – проделать путь всего в пятнадцать миль, который тем не менее мог занять и все три часа, поскольку большинство местных автобусных маршрутов за последние десять лет поотменяли. Вот она и взяла такси – половины заработанного за девятичасовую смену как не бывало – и оказалась дома без четверти четыре. Кристофер с матерью сидели в библиотеке, рассматривали старый фотоальбом и хихикали над фотокарточками эдак втихаря и довольно-таки междусобойственно. Ее отец нашелся в гостиной, смотрел старую британскую кинокомедию в декорациях школы-интерната, под названием “Счастливейшие дни вашей жизни”[6]. Всего нескольких минут Прим хватило, чтобы понять, что это не для нее, но она знала, почему ее отцу нравятся такие фильмы. Было в мире, который они отображали, нечто изысканно-успокоительное: черно-белая Британия 1950-х, знакомый набор хара́ктерных актеров и череда безобидных фарсовых ситуаций, в которые те влипали. Прим предположила, что это его вариант перепросмотра старых серий “Друзей”: ностальгия по временам, когда он был настолько молод, что уж и сам себя таким не помнит. Прим понравилось, как он улыбается, какое у него спокойно-удовлетворенное лицо, а затем она предоставила ему досматривать, сама же пошла наверх – принять душ и перехватить пару часов сна.

Позднее в тот вечер за ужином ей выдалось понаблюдать за взаимоотношениями между ее отцом, матерью и материным другом.

Прим знала, что Джоанна знакома с Кристофером дольше, чем с мужем. Они вместе учились в Кембридже за несколько лет до того, как Джоанна познакомилась с Эндрю. В результате между двумя университетскими друзьями сохранялась некая особая давняя стойкая сокровенность, до причащения к которой отец Прим, очевидно, не был допущен. В разговоре Джоанна и Кристофер все возвращались и возвращались к своим кембриджским дням, Эндрю же, окончившему университет поскромнее, добавить было нечего. Как и Прим, ему оставалось лишь сидеть и слушать – и время от времени задавать уточняющие вопросы.

– Так вот, прочла я какое-то время назад мемуары Брайена, – говорила Джоанна, – и оно как накатило. Я столько всего забыла, оказывается.

Вид у Эндрю уже сделался растерянный.

– Кто такой Брайен?

– Брайен Углен. Мы о нем говорили при тебе уйму раз. Лучшими друзьями были мы втроем – с тех самых пор, как познакомились на первой же неделе.

– А, да… который умер в прошлом году.

– Точно. Ну, год пенсии он все-таки успел пожить в удовольствие, пока его рак не настиг, беднягу, тогда-то он свои небольшие мемуары и написал.

– Я бы глянул, – сказал Кристофер. – У тебя есть экземпляр? Может, почитаю, пока я здесь?

– Да, конечно. Джеки прислала мне экземпляр рукописи. Где-то у меня в кабинете лежит. На самом деле я его уже не первую неделю найти не могу, но он там, это точно.

– Джоанна, тебе необходимо быть более организованной… – проговорил Эндрю.

Она не обратила внимания на этот укор и продолжила:

– Я и забыла, что водила его на столько салонов к Эмерику. Они, очевидно, произвели на него большое впечатление.

– Погоди, а Эмерик – это кто?

– Ой, ну брось, милый, я тебе часто о нем рассказывала.

– Это дон-историк[7], которого вы все побаивались?

– Дон-философ, – поправила его Джоанна, похлопывая по руке.

– Это который с роскошной дочерью, игравшей на клавесине… Вирджиния ее, кажется, звали, верно?

– Лавиния, – сказала Джоанна. – И не на клавесине, а на клавикорде. И не играла, а пела песни, а ей кто-нибудь на клавикорде подыгрывал.

– Ладно… неважно. Эмерик был знаменит своими литературными салонами, кажется, ты мне это говорила.

– Не вполне литературными, – возразил Кристофер. – Иногда он приглашал писателей, но ключевой темой всегда оставалась политика.

– Я тебе обо всем этом рассказывала, и не один десяток раз, – сказала Джоанна.

– На самом деле мы с Эмериком увидимся на следующей неделе, – поспешно продолжил Кристофер, покуда не разразилась семейная ссора. – Не думаю, что он как-то всерьез участвовал в организации этой конференции, но он собирается присутствовать как своего рода… дух направляющий.

– Батюшки… это ж сколько ему лет уже?

– Под девяносто, надо полагать. Более того, все это в целом будут вполне себе посиделки кембриджских выпускников. Вэгстафф тоже собирается, само собой.

На миг показалось, что Эндрю не намерен уточнять, кто такой Вэгстафф. Он, казалось, оставил попытки следовать за потоками воспоминаний. Но чувство долга все-таки взяло над ним верх, и он спросил:

– Тоже кто-то из ваших друзей?

– Едва ли друзей, – отозвалась Джоанна. – Ужасный человек. Даже я его терпеть не могла.

– Не очень-то по-христиански с твоей стороны, – с озорным ехидством заметил ее муж.

– Роджера Вэгстаффа не любил никто.

– Не считая Ребекки, – поставил ей на вид Кристофер.

– Ребекка! Господи, я вообще о ней забыла. Бедная же бедняжечка!

При этом упоминании еще одного неведомого персонажа из прошлого терпение у Эндрю наконец исчерпалось.

– Кто, к чертям, такая эта Ребекка? – проговорил он. – И почему она бедняжечка?

– Совершенно незачем злиться, дорогой, – сказала Джоанна, глядя на него с уязвленным недоумением. – Эта девушка жила со мной на одной лестничной площадке, вот и все. Она была… ой, ну не знаю, как тебе ее описать.

– Такая, что ли, немного тихоня, – обтекаемо предложил Кристофер.

– Да, наверное, так. Ничего плохого в ней не было совсем, миленькая такая по-своему, но никакой сексуальной притягательности, а потому никто из мужчин на нее даже взгляда не бросит, пусть женщин в Кембридже в те дни было не то чтобы пруд пруди. Ну да все равно они бы с ней только зря теряли время, потому что ей только Роджера подавай и больше никого.

– Знаешь, меня всегда поражает, – сказал Кристофер, – что ты нашла свое призвание как своего рода пастырь душ человеческих, но при этом понимания человеческой природы в тебе, кажется, нет вообще никакого. Или же ты просто упрямо настроена видеть в людях лучшее. Никакого богатства воображения не хватит, чтобы описать Ребекку Вуд как “по-своему миленькую”. В ней был стержень из абсолютной стали, у женщины этой, и на Роджера она запала, потому что они были родня по духу. Гнусная она была штучка.

– Понятия не имею, откуда ты это берешь.

– Ты в курсе, что она по-прежнему работает его личной помощницей – все эти сорок лет? Какого пошиба человеком надо быть, чтобы сделать это жизненной задачей? Эта женщина ради Роджера Вэгстаффа готова на что угодно.

– Ой, да ради всего святого, – проговорила Джоанна теперь уже раздраженно. – Не станешь же ты опять обсуждать того несчастного молодого человека, а? Который упал с лестницы? Случайно.

– Ребекка находилась в том же здании в то же время. И никто так и не смог объяснить почему.

Блуждавшее внимание Эндрю, казалось, вновь сосредоточилось.

– Так, вот это уже вроде поинтересней. Оно тоже в Кембридже произошло?

– Нет, – ответил Кристофер. – Это случилось много лет спустя.

– Ничего так и не доказали, – напомнила ему Джоанна.

– Я знаю, что ничего не доказали. Но Роджеру совершенно точно ничем не повредило, что человека того убрали с дороги. Убрали того, кто мог стать серьезным препятствием его успехам. А они неостановимо умножаются, кстати говоря. Если верить моим источникам, всего через несколько месяцев он окажется в палате лордов.

Джоанна поцокала языком.

– Что ж, вот это как раз позорище. Хотя, полагаю, удивляться особо нечему.

– О да, этому суждено было случиться рано или поздно, – сказал Кристофер. – Возведенный во дворянство за деятельность, направленную на то, чтобы делать богатых еще богаче, а бедных еще беднее, и в целом старавшегося поднасрать стране изо всех доступных ему сил.

Джоанна нахмурилась из-за употребленного грубого слова и сказала:

– Интересно, что об успехах своего протеже думает Эмерик.

– Догадываюсь, что отношение у него неоднозначное. Вероятно, чувствует, что Роджер его изрядно использовал. В конце концов, в далекие 80-е именно к Эмерику вечно прислушивалась миссис Тэтчер. Я вполне уверен в том, что он был ее советником по внутренней политике. И еще, полагаю, Джон Мэйджор. Но в последние примерно десять лет у меня такое впечатление, что его выдавили. Теперь это у Вэгстаффа полкабинета министров на быстром вызове. Отсюда и приглашение к лордам. А когда тори продолжат свой крен вправо и в понедельник выберут себе нового вожака, сомнений никаких, что Вэгстафф сделается влиятельным как никогда.

Прим задумчиво слушала, потягивая вино, но тут вдруг выпрямилась и сказала:

– Простите, но как по мне, так это дичь какая-то, мы живем в современной развитой стране в 2022 году, а люди по-прежнему называют друг друга лордами, баронами и дамами и чем там еще и набирают себе этих дутых титулов за сослуженные службы, вообще никак этого не скрывая. В смысле, разве такое происходит где-то еще в мире или исключительно мы такие испорченные и чудны́е?

Кристофер выдал горестную улыбку.

– Британия – страна исключительная во всех возможных смыслах.

– Что, вероятно, – сказала Джоанна, – и делает ее такой колоритной.

Несомненно, эта реплика задумывалась как беспечная, однако досадила она Прим мощно. Бездеятельность, успокоительный юмор, пожать плечами и согласиться – вот приемы, какие ее мать в эти дни применяла, казалось, чтобы вырулить из любого положения. Все это начинало действовать Прим на нервы.

Эндрю, судя по всему, этот разговор тоже надоел.

– Может, кино посмотрим? – предложил он.

После некоторого обсуждения выбор был сделан. Джоанна попросила чего-нибудь “посовременнее, чем обычно”, что, как оказалось, означает “цветной фильм” и желательно не старше шестидесяти лет. Прим наложила вето на “А теперь не смотри” (триллер о скорбящей супружеской чете, которая, находясь в Венеции, сталкивается со смертоносной фигурой, облаченной в красное)[8] на том основании, что ее слишком много раз уже принуждали это смотреть. В итоге сошлись на “Влюбленных женщинах” в версии Кена Расселла[9]. К собственному удивлению, Прим осознала, что фильм ей, в общем, нравится – особенно сцена с гомоэротической борьбой нагишом, – но она вместе с тем очень устала от длинной рабочей смены и уснула на диване задолго до финала.


Назавтра она проснулась поздно и с удовольствием осознала, что у нее выходной. Спустилась примерно в одиннадцать и обнаружила Кристофера в кухне одного – он там пил чай и читал воскресные газеты. Сперва он не заметил ее, поскольку слушал музыку в шумоподавляющих наушниках. А когда осознал, что не один, и снял наушники, Прим удивилась, обнаружив, что Кристофер слушает джаз-фанк 1970-х, – подумать только.

Матери дома не было, она вела утреннюю службу, отец наверняка был в церкви с ней, обеспечивая моральную поддержку (вопреки своему атеизму). Прим заварила себе кофе и съела плошку кукурузных хлопьев. После чего Кристофер предложил прогуляться вместе.

Они пересекли унылый лоскут парковки между домом священника и центральной площадью и вскоре двинулись вдоль главной улицы Грайтёрна. Городок никогда не был обаятельным, а за то время, что Прим провела в университете, изменился к худшему. Оба паба, “Колокол” и “Белая лошадь”, стояли заколоченные. Лавка мясника Эйбелмена – неотъемлемая часть ее семейного мира почти два десятилетия – закрылась в этом году, как закрылись и почтовое отделение, и единственный банк на всей главной улице, и некогда процветавшая книжная лавка. Единственное предприятие, возникшее за последние несколько месяцев, – доставка пиццы, и обосновалась она там, где прежде была почта, витрины все еще завешены газетами, к фасаду приколочена временная вывеска. Впрочем, примерно в полутора милях отсюда, на окраине города, недавно возник новый торговый центр, а в нем два супермаркета, оптовый магазин домашней утвари, магазин со сниженными ценами и кофейня – все принадлежат большим британским сетям. Вот сюда-то жители Грайтёрна стекались каждый день, оставляя свои автомобили на бескрайних парковках этого торгового центра и прочесывая магазины в поисках доступных предметов, считая тем не менее пять фунтов малой ценой за чашку кофе, если это позволяло им бесплатно пользоваться вайфаем и укрываться в тепле сколь угодно долго. Тем временем главная улица оставалась безлюдной и заброшенной.

– Ты посмотри, как все изменилось, – сказал Кристофер. – Совсем не так было, когда я приезжал в последний раз. – Он остановился и сосредоточенно нахмурился, пытаясь вспомнить что-то. А затем продекламировал: – “Где вы, луга, цветущий рай? Где игры поселян, весельем оживленных?”[10] – Глянул на Прим, очевидно ожидая, что та узнает цитату. – Ну же, – подбодрил ее он. – У тебя английский в универе был, верно? Должна знать, откуда это.

Она покачала головой.

– “Погибель той стране конечная готова, где злато множится и вянет цвет людей!” Нет? Вообще не откликается?

– Боюсь, нет.

Он вздохнул.

– Видимо, это показывает, до чего я стар. Я как бы по умолчанию считал, что стихотворения вроде “Опустевшей деревни” все еще есть в учебной программе. Оливер Голдсмит – слышала о таком? “Векфильдский священник”[11].

Прим не слышала.

– Я из-за вас чувствую себя ужасно невежественной, – сказала она.

– Ах, что ж. – Он улыбнулся. – С тех пор, как я сам был студентом, все изменилось, я отдаю себе в этом отчет. Вы теперь читаете всякую интересную всячину, какую в Кембридже в 1980-е и взглядом-то не удостоили. А все равно – хорошие стихи, если решишь-таки прикоснуться. Не сомневаюсь, у твоего отца экземпляр Голдсмита где-нибудь да завалялся. Они, по сути, о том, как капитализм разрушает общины.

– Отец никогда о нем не заикался, – сказала Прим. – Но отец вообще о книгах говорит мало. Как и о политике. Как и… да вообще о чем бы то ни было.

Они шли мимо цирюльни, маникюрной забегаловки и салона красоты, и Кристофер говорил:

– Надо полагать, это для тебя непросто – вернуться к родителям после трех лет в универе?

Прим пожала плечами.

– Сперва ничего было. А теперь начинает понемногу доставать.

– Работа у тебя есть все равно.

– О да, за полночь и на минималке. Делаю что могу, лишь бы машина капитализма тикала исправно.

Кристофер взял сказанное на заметку и задумался о разговоре за вчерашним ужином.

– Ты говорила довольно-таки циничные вещи, – сказал он.

– Да не особо. Просто у моего поколения нет иллюзий насчет положения, в котором нас бросили.

– Понимаю. – Они остановились возле бывшего банка, и Кристофер воззрился на брешь в стене, где прежде был банкомат. – Вопиющая стыдобища. Я писал об этом не раз и не два, между прочим.

– Ах да, – сказала Прим, когда они продолжили прогулку, – кажется, я парочку ваших постов читала.

– О! – отозвался Кристофер, не утруждаясь скрывать ни удивление, ни удовольствие. – Ты заходила в блог?

Досадуя на себя за то, что проговорилась, Прим сказала:

– Раз-другой.

На том и умолкла – пока. Возможно, получилось бы бестактно, скажи она ему, что написанное им, очевидно, продиктовано благими намерениями, однако нечто снисходительное сквозило в том, что человек, которому за шестьдесят, бравирует своим сочувствием к тяжкой доле молодежи, начинающей свой путь в большом мире. А затем она поспешно перескочила к его более недавним постам.

– Я видела, вы писали о конференции, которая на следующей неделе.

– А, да. “ИстКон”. Ну и странное же ожидается сборище.

– Собираетесь участвовать?

– Собираюсь. Обрадуются мне не больше, чем обострению триппера, конечно, однако мероприятие публичное. Я зарегистрировался и заплатил, как и все остальные. А потому возбранить мне участие у них не получится.

– Кто эти люди? – поинтересовалась Прим.

– Ну, смешанная компашка. Некоторые – относительно безобидные психи. Кто-то совершенно откровенный расист и садист. Лично мне меньше всех нравятся Роджер Вэгстафф и его последователи. Ты слышала, мы вчера вечером о нем говорили – мы с твоей матерью и с ним учились на одном курсе в Кембридже. Послушник Эмерика Куттса. Я уже какое-то время слежу за его траекторией. – Несмотря на то что вся главная улица была более или менее в их полном распоряжении, Кристофер заговорил тише: – Эти в самом деле опасны. И речь не только о том, что они вполне себе фанатики в политическом смысле и за последние несколько лет стали мейнстримом. Одно это уже тревожно. Я имею в виду то, что они… – Кристофер понизил громкость еще больше: – Они опасны буквально.

Прим не вполне понимала, к чему он клонит. Ей почему-то навязчиво захотелось хихикнуть, что она и сделала – к своему величайшему удивлению.

– В смысле?..

Он кивнул.

– Да, мне поступило немало угроз. А пару месяцев назад меня чуть не переехали на улице. Мотоцикл.

– Ужас какой, – проговорила Прим. Но удержаться не смогла: – Хотя, может, это неудачное совпадение…

Кристофер покачал головой.

– Не думаю. То, что они собираются сделать с НСЗ[12], они планировали много лет. И есть заинтересованность у очень крупных американских коммерческих структур – они выжидают, чтобы это провернуть. На кону большие деньги. Громадные деньги.

– Но все-таки убийство? – все еще недоверчиво проговорила Прим. – Не слишком ли это… преувеличенно?

Кристофер сперва помолчал. Остановился перед какой-то лавкой. Встал спиной к витрине, прищурился на свет и, казалось, настороженно вглядывается вдаль, словно высматривая там потенциальных убийц. Прим вновь вспомнила, как описал его отец – “своего рода фантазер”.

Но сказал он через несколько мгновений вот что:

– Убийство… – а затем, помолчав для пущего эффекта, – глубоко укоренено в британском образе жизни.

С этими словами он обернулся и показал на содержимое витрины. Они стояли перед благотворительной лавкой – еще одним местом из тех, что вроде бы до сих пор процветали на главной улице Грайтёрна. Среди настольных игр, DVD, безвкусных побрякушек и обшарпанной кухонной утвари кто-то обустроил книжную выкладку. Примерно с десяток книг, все в мягких обложках, все со слегка замятыми уголками, явно читанные, – и все примечательно связанные единой темой. По подсказке Кристофера Прим всмотрелась в названия: “Отравления в доме пастора”, “Убийства на сельском выпасе”, “Смерть у восемнадцатой лунки”, “Убийство в клубе боулинга”, “Варенец-убивец” (последняя, как сообщала ее обложка, была “седьмой книгой в Девонширской детективной серии” и “уютным детективом для долгих зимних вечеров”).

– Понимаю, о чем вы, – промолвила она, зачарованная этой книжной подборкой.

– Странно, согласись? – сказал Кристофер. – Феномен “уютного убийства”. Не думаю, что есть в мире другая такая страна, где предмет лютого изуверства можно взять и переименовать в “уютный”. Это очень по-британски, неким неопределимым манером.

– А народ это читает? – спросила Прим, приглядываясь к книгам попристальнее.

– Могу себе такое вообразить. Рынок ими прямо-таки завален.

У Прим промелькнула мысль. Уж такую-то книжку она б наверняка смогла написать? Если пока не вполне готова (а у нее было чувство, что не вполне она готова) оголять душу на печатной странице – писать нечто серьезное, нечто такое, что по-настоящему отражало бы ее взгляды на жизнь, – что мешает ей выдать что-то подобное и сшибить быстрых денег? Всяко лучше, чем весь день лепить суси, да и насколько это вообще трудно? Взять идиллические провинциальные декорации, “квинтэссенцию английскости”, что бы это ни значило, набросать персонажей – каких-нибудь священников, помещиков, рассиживающих в пабах, да заядлых крикетистов, – придумать какой-никакой сценарий убийства. Положено там, наверное, быть и сыщику, человеку чудаковатому и необычному – возможно, с деревянной ногой или с диковинным хобби вроде коллекционирования бабочек или езды на “пенни-фартинге”[13]. Все равно что студенческое сочинение: проследить за тем, чтобы все выстроилось хорошенько и следовало определенной формуле, и получится приличный 2:1[14]. Оно же того стоит, верно?

– Что ж, – сказала она, когда они двинулись дальше. – Судя по тем книжкам, у вас все будет хорошо, главное – не приближайтесь к пасторским домам, садоводческим супермаркетам и “Старым английским чайным”.

– Ты вот так запросто говоришь, – произнес Кристофер, – а я подозреваю, что декорации для этой конференции будут в точности такими, в каких могло бы произойти подобное убийство.


Позднее тем же вечером Прим застала мать коленопреклоненной в кладовке, но в данном случае – не за молитвой: Джоанна перекладывала белье из стиральной машины в сушилку.

– Где все? – спросила Прим.

– Твой отец ушел в супермаркет. Крис – в Хитроу, встречает дочь.

– Кого встречает?

Джоанна встала, в руке непарный носок.

– Мы тебе разве не сказали? Рашида ее зовут. Приезжает на пару дней. – И далее, заметив, что дочь вроде бы расстроена этой новостью, добавила: – Я думала, ты обрадуешься.

– С чего это мне радоваться?

– Не знаю… она твоего возраста, мы думали, вы поладите.

– Мам, – сказала Прим, – когда мне было лет семь, знакомить меня с другой семилеткой на какой-нибудь тусовке и представлять меня ей текстом “Вы обалденно подружитесь – вам обеим по семь” было уместно. А вот когда человеку слегка за двадцать – уже не очень. Людям нужно чуточку больше общего.

– Она ему не настоящая дочь, она приемная, – сказала Джоанна, словно это что-то меняло. – Своих они с Элспет завести не смогли. – И следом, что не менее странно, добавила: – Она из Эфиопии, – так, будто это уникальное торговое предложение.

Впрочем, подразумевавшееся допущение Прим поняла более чем отчетливо: уж это-то, считала ее мать, для человека ее поколения с этим их пылким стремлением к мультикультурализму точно должно все решить. Но, вместо того чтобы клюнуть на эту наживку, Прим просто сказала:

– Ну, могла бы предупредить меня пораньше.

Мать, выходя из терпения, отозвалась:

– Не понимаю я тебя. Вечно жалуешься, до чего тебе одиноко тут, у нас с отцом.

– Да, но мне нравится одиночество. Для меня социализация – стресс. Ты в самом деле до сих пор этого не заметила?

Она убрела в гостиную в скверном настроении и провела несколько минут со своим телефоном, играя в карточную игру под названием “Пирамида”, пока ее не отвлек шум Кристоферова автомобиля, с гравийным хрустом подкатившего по дорожке к дому. Прим убралась в эркер и наблюдала, как с пассажирского сиденья выбралась высокая изящная женщина ее возраста, но с совершенно другими повадками, куда более невозмутимая и уверенная, и извлекла из багажника малиновую сумку. Она слышала, как женщина громко жалуется на что-то своему отцу, входя в незапертую парадную дверь, а затем с некоторой тревогой осознала, что голоса надвигаются все ближе. Через несколько секунд отец с дочерью вошли в гостиную, а Рашида при этом продолжала говорить:

– Короче, суть в том, что на кнопку жать не надо, потому что лифты автоматические. Там даже табличка была, и на ней написано, что они автоматические.

Прим с удивлением отметила, что у Рашиды явный американский выговор. Голос у нее был глубокий и музыкальный.

– Верно, верно, – говорил Кристофер. Он, казалось, толком и не слушал. Он смотрел на что-то у себя в телефоне. – Но этот мужик не обратил внимания, ты это хочешь сказать?

– Вообще никакого внимания, – сказала она – и тут заметила Прим у окна. – Привет. – Губы у нее расплылись в уверенной полуулыбке. – Я не видела, что ты там прячешься.

– Ну… Привет. Я Прим, – сказала Прим, выступая вперед и неловко помахивая рукой.

– Я знаю, кто ты, – сказала Рашида, маша в ответ. – А я…

– Я знаю, кто ты, – сказала Прим, теперь уже способная полуулыбнуться в ответ. И затем: – Ты говоришь о том, о чем, как мне кажется, ты говоришь?

– Не знаю… А о чем, тебе кажется, я говорю?

– О лифтах в пятом терминале.

Глаза у Рашиды распахнулись шире, и она улыбнулась, энергично соглашаясь.

– Да, – сказала она с мощным ударением. – Да. Именно.

– Они автоматические, – сказала Прим Кристоферу – тот уже отвлекся от телефона и переводил взгляд с Прим на Рашиду и обратно, пытаясь понять разделяемое ими недовольство. – Кнопки при них есть, но жмешь ты на них или нет, разницы никакой. Однако вечно найдется мужчина… – Она глянула на Рашиду. – Мужик же какой-то был, верно?

– Конечно.

– Вечно какой-нибудь мужик припрется в последнюю минуту.

– Припрется в последнюю минуту и нажмет на кнопку, и двери откроются, и он такой, нахер, весь довольный собой. – Рашида взглянула на Прим. – И с тобой, значит, то же самое было, верно?

– Да вот на днях буквально.

– А со мной вот только что. Мужик-то один и тот же не мог быть, а?

– У меня был высокий блондин в шортах.

– Ой. А у меня мелкий, с темными волосами и в джинсах в обтяжку.

– Мужик другой, манера та же.

– То-то и оно. В смысле, я понимаю, заморачиваться не стоит, это ж совсем мелочь, но бесит страшно, я про это думаю последние полчаса. Эта спесь, это самомнение…

– Мама твоя дома? – вклиниваясь, спросил Кристофер у Прим. – Хотел узнать, какую комнату выделили Раш.

– Ой, не беспокойтесь, – сказала Прим, подхватывая малиновую сумку. – Я знаю, где ты будешь. Давай, пошли со мной.

И они вместе отправились наверх.


Прим не вполне понимала, почему у нее в телефоне включены уведомления о новостях “Би-би-си”. Свои сюжеты они выкидывали в Сеть чересчур часто, а докучливая музычка теленовостей довольно скоро начала сводить с ума. Однако именно благодаря им она узнала, что члены Консервативной партии выбрали Лиз Трасс своим лидером – а тем самым, по определению, выбрали и нового премьер-министра. Объявление сделали примерно в полдень понедельника 5 сентября во время двадцатиминутного перерыва в ее девятичасовом марафоне рубки овощей и шинковки рыбы. Она поделилась этими сведениями с парой своих сослуживцев, но никого из них, судя по всему, толком это не заинтересовало. Для Прим новость ничем не отличалась от дурных новостей, просачивающихся из ее телефона что ни день – мелочи вроде вот этой толкались у нее в уме, все эти сюжеты про Палестину, войну в Украине, недавний потоп в Пакистане, глобальное изменение климата… Все это добавлялось, кирпичик на кирпичик, неуклонно воздвигалась стена отчаяния, застившая, казалось, любые проблески пригодного для жизни будущего.

Уж конечно, с поправкой на все это, перспектива чуть более правого премьер-министра – невелика важность? Может быть. Но то был еще один кирпичик в ту же стену, и он не давал ей покоя вплоть до самого конца долгого и сложного пути домой. Кристофер с дочерью и мать Прим разговаривали в гостиной, но Прим поспешила мимо, не здороваясь, чувствуя странную обиду на присутствие в доме гостей. Наверху она села на кровать, откинулась к стене, ткнула в телефоне во вкладку “Нетфликс” (всегда открытую) и стала смотреть наобум выбранную серию “Друзей”. Выпала третья серия из третьего сезона. Прим как раз добралась до той сцены, где Росс объясняет Чендлеру, как выпростаться из вечерних постельных объятий подруги, и вдруг осознала, что в дверях стоит Рашида. Прим виновато замерла и отложила телефон, словно ее застукали за просмотром порнухи. Но Рашида лишь сказала дружелюбно:

– “Которая с вареньем”, да?

Прим кивнула. Поразительно, до чего некоторые – иногда самые неожиданные некоторые – знают все эти серии наизусть.

– Точно.

– Мало чего помню оттуда, если честно.

– Эта не из лучших. Но Джоуи в ней прямо-таки огонь.

– А. – Рашида уселась на кровать рядом с ней. – Ну, не мне судить.

– Не твой типаж?

Рашида улыбнулась.

– У меня, в общем-то, нет типажа.

Произнеся эту несколько загадочную реплику, Рашида откинулась на постели, опершись на локти. То, с какой уверенностью она заняла эту томную позу в спальне у малознакомого человека, поразило Прим, и она вдруг со всей остротой осознала, до чего близко они сейчас друг от дружки.

– И часто смотришь их? – спросила Рашида. – Насколько крепко подсела?

– Пару серий в день, – сказала Прим. – Бывает, по три-четыре, если у меня какой-нибудь жесткач.

– Ну, не волнуйся. Я не из тех, кто судит. Да и хорошо, что от них иногда приходит что-то приятное – поверх всего ужаса, какой они к нам впускают, а?

– В смысле?

Рашида воздела свой телефон.

– Эти. Великое благо нашего поколения. И величайшее проклятие.

Прим не ответила. Она в самом деле не понимала, что тут сказать.

Рашида взглянула на свой телефон и тихонько произнесла:

– Тебя никогда не тянет просто взять да избавиться от него, а? В смысле, пойти на озеро или на канал или еще куда и просто зашвырнуть в воду? Может, так и стоит сделать. Может, нам стоит сговориться. В смысле, мне иногда муторно думать о том, что я там обнаружу.

Услышав это, Прим почувствовала, как в ней облегчается некое странное бремя. Невесть сколько раз о том же самом думала и она, однако никогда не находила в себе сил сказать это.

– Когда ты это почувствовала? – спросила она.

– Не знаю… Не первый год уже так, мне кажется. – Рашида уставилась в пространство, размышляя. – Одно время все было прям плохо. Мне начало падать в почту, чтоб я прослушала голосовое сообщение, и я слушала, а они… ух какие же они стремные были. Я так и не выяснила, кто это. Наверное, какой-нибудь парень из колледжа.

– А ты на них в итоге не пожаловалась или как-то?

– Может, стоило бы. Но я просто перестала те письма открывать. Да и где-то год уже не было ни одного. Хотя некоторое время, знаешь… у меня все внутри сжималось, когда очередное падало в ящик.

Обе помолчали. Затем Прим сказала:

– У них их нету, конечно.

– У кого?

– У персонажей в “Друзьях”. Я читала в чьей-то статье, почему людям нашего возраста так нравится этот сериал. Ностальгия по временам до нашего рождения.

– У них нету мобильных телефонов?

– Нет смартфонов. Есть только эти штуки, похожие на кирпичи, и антенны из них торчат. По-моему, никто ни одной эсэмэски не отправил. За все десять сезонов.

– Да ладно? Ну, Крис наверняка знает. Могу у него спросить.

– У отца твоего?

– Я не зову его отцом, – сказала Рашида, садясь и выпрямляясь. – Только Крисом. Но да, у него. Он об этом сериале знает все. Неожиданно, да?

– Ага, довольно-таки. С чего вдруг?

Прежде чем ответить, Рашида на миг задумалась.

– Ну, во-первых, у него поразительная память. Очень цепкая. Он, по сути, помнит все, что когда-либо узнал. Но вот насчет “Друзей”… Наверное, это еще с тех пор, как мне было одиннадцать или двенадцать. Родители расстались, и Крис вернулся жить в Британию. Меня отправили сюда к нему на лето, и все было очень неловко. Видимо, с тех пор как он меня последний раз видел, я из ребенка превратилась в подростка, и мы теперь не понимали толком, как друг с другом обращаться. Ну и в итоге почти все время смотрели вместе “Друзей”. И даже теперь, когда едем в машине или еще как-то, а у нас исчерпались темы для разговора – что происходит очень часто, – мы играем в такую игру, соревнуемся, кто лучше помнит тех или иных мелких персонажей, названия серий и всякое такое.

Рашида, похоже, была расположена общаться, а потому Прим решила воспользоваться этим и выяснить о ней побольше.

– А чем ты сейчас тут занимаешься? – спросила она.

– Я на середине магистратуры, – ответила Рашида. – Скоро начнется второй курс.

– В Лондоне?

– Да. Крис решил, что мои горизонты расширятся, если я поживу некоторое время здесь. И это хороший повод слинять от Элспет. Мы только что провели вместе лето, и сложилось оно… не очень. Мы уже много лет толком не ладим. В некотором смысле жаль, что так, потому что она живет вполне себе идиллически, врать не буду. В провинции штата Нью-Йорк.

– Ты там выросла?

– Да. Я там провела почти всю жизнь. А родилась я в месте под названием Мекеле, это на севере Эфиопии, но ничего о той поре не помню. Оба мои родителя погибли, когда эритрейцы их бомбили во время войны. Меня отдали в приют, и Крис с Элспет меня удочерили, когда мне было два. Такое в ту пору делали многие добрые американские либералы.

Прим кивнула, но больше на эту тему вопросов не задавала, опасаясь, что они прозвучат глупо и попросту станут проверкой ее неискушенности. Она решила сместить разговор на почву более удобную.

– И где ты в Лондоне сейчас живешь?

– Снимаем вскладчину в Вэнстеде. – Рашида встрепенулась, встала и принялась прохаживаться по комнате. Напомнила тем самым, до чего она высокая, до чего ненатужно изящная. – Жилье не очень удобное для учебы и не очень хорошее, и я не очень лажу с людьми, с которыми вместе снимаю, но все равно по какой-то странной причине… по какой-то странной причине оно мне нравится.

Прим подумала о своей студенческой квартире в Ньюкасле, которую практически во всех отношениях едва ли можно было вообразить еще более антисанитарной или неудобной, и далеко не впервые ощутила могучую, затопляющую волну ностальгии по тем временам, какие там провела. Она завидовала Рашиде в том, что ей еще предстоит целый год в университете, а также начала слегка завидовать тем, у кого соседкой была эта броская, харизматичная женщина.

– А что изучаешь? – спросила Прим.

– Предпринимательство и управление.

Ответ оказался разочаровывающим. Не могла Прим себе представить Рашиду облаченной в конторский прикид – или как она сутулится у компьютера, забивая цифры в электронные таблицы.

– Я бы хотела когда-нибудь вести свое дело, – продолжала Рашида. – Ничего громадного – может, ресторан-другой, что-то такое. Важно, чтоб оно мне принадлежало. Иначе просто делаешь деньги для кого-то еще, верно? Кому это надо?

К этой точке в разговоре она уже подбрела к письменному столу Прим и с беззастенчивым любопытством вглядывалась в фотокарточки, пришпиленные к стенке над ним.

– Ну в общем. Так я себе это представляла. Может, было бы прикольнее заниматься чем-нибудь типа… не знаю, языка и литературы, но такое образование в итоге довольно-таки бесполезно, тебе не кажется? – Тут она обернулась. – А ты? У тебя что было?

– Язык и литература, – ответила Прим.

– Ой. – Рашида рассмеялась. – Извини.

– Ничего. Ты по-своему вполне права. Вот, пожалуйста, я вернулась домой и понятия не имею, чем заняться в жизни. – С внезапной паникой она осознала, что Рашида смотрит в ее раскрытую записную книжку. – Ох… слушай… не обращай там внимания, это просто… Даже не знаю, что это.

– “Смерть в домике под тростниковой крышей”? – прочла вслух Рашида. – “Убийства в пляжной хижине”? “Овсяные отравления”? Это все похоже на… названия книг?

– Ага, у меня тут возникла дикая мысль… – что ж, отчего бы и не выложить все как есть, – попробовать написать книгу.

Рашида, не успев спохватиться, исторгла короткий смешок.

– Извини… Мне кажется, это отличная мысль. Ну, то есть, почему нет? Но… ты вот так собираешься ее назвать?

Вкратце и не без некоторого труда Прим рассказала ей о витрине, которую они с Кристофером видели накануне, и как он познакомил ее с понятием “уютного убийства”. Этот устойчивый оборот был Рашиде незнаком, и его потребовалось пояснить.

– Я понимаю, что звучит это несколько цинично – вот так выбирать жанр и писать по рецепту, но… не знаю, я никогда ничего в жизни не сочиняла. Я подумала, что, возможно, это неплохой способ начать – научиться основам, что ли.

Рашида кивнула.

– Наверное, в этом есть смысл. Но, может, начать с чего-то такого, что тебе самой нравится? В смысле, что ты сама любишь читать?

Почти не задумываясь, Прим ответила:

– Всякую темную академию.

– А что это… если поточнее?

– О, это, ну… романы об университетских студентах-изгоях, у которых складывается крепкая дружба, и они втягиваются во всякие тайные общества, убийства и прочее типа такого.

– И это прям реальная тема?

– Конечно. Ты не читала “Тайную историю”?

Рашида покачала головой.

– Только слышала.

– Потом еще много других появилось, естественно.

Чувствуя, как в голове наклевывается замысел, Прим потянулась к записной книжке, открыла ее на чистой странице и записала два пункта в столбик. Покончив с этим, подняла взгляд и увидела, что Рашида смотрит на нее – кажется, впервые – с чем-то смутно похожим на интерес. Как ни абсурдно, Прим почувствовала, что польщена.

– Обожаю творческих людей, – сказала Рашида. – Печальный факт: у меня на весь организм ни одной творческой косточки. Откуда оно берется, творчество? Что подталкивает тебя писать?

– Ну слушай, я ничего пока не написала вообще-то…

– Нет, но… откуда берется этот позыв? Это потому что ты хочешь что-то после себя оставить? Своего рода… рывок в бессмертие?

От этой мысли Прим невольно улыбнулась.

– Мне кажется, в наши дни, если хочешь, чтобы тебя запомнили, книга – не метод. – И, поясняя, добавила: – Я возилась тут на днях у отца в библиотеке и наткнулась на здоровенный роман, который кто-то написал в 90-е, ты не поверишь, что там разные люди понаписали на обложке – шедевр, будущая классика, чего только не, – и знаешь что? Никто этого мужика больше не помнит. Даже мой отец его не распознал по имени. Был да сплыл. Забыт.

Рашида подошла к сказанному бескомпромиссно.

– Что ж, значит, заслужил, наверное, быть забытым. Господи, я как подумаю о некоторых писателях, кого нас заставляли читать в старших классах. Вот их-то никто читать не стал бы, если б наши учителя нам их не пихали.

– Возможно, ты и права, – со смехом сказала Прим, а затем более вдумчиво добавила: – Так или иначе, мне не кажется, что в творчестве есть что-то особенное. Нет тут никакого волшебного заклинания. Писать любой умеет. Ты пробовала? Может, как раз тебе стоит попробовать.

Рашида покачала головой.

– Мне никогда не удавалось сочинять истории. Даже в детстве. Всякий раз, когда надо было написать что-то для домашки, я не могла себя заставить. Вечно чувствовалось в этом что-то такое… фальшивое, как по мне. Фальшивое – и какое-то стыдное.

– И что же ты делала в таком случае? Сдавала чистый лист?

– Нет, писать я умела. Я, естественно, могла написать что-то. Но писала в итоге… всякое настоящее. То, что со мной действительно случалось. Просто рассказывала правду о себе.

– Ну, теперь это называется “автофикшн”. Очень модно вообще-то.

– Правда? Это тоже реальная тема?

– Конечно. Жанр также известен как “жизненное письмо”, “творческие мемуары”… По сути, ты пишешь о собственной жизни, но не так, что “сперва случилось это, потом случилось то”. Берешь ту или иную часть своего жизненного опыта и пишешь о ней так, как если б сочиняла роман.

– Хм-м. Может, и тебе имеет смысл попробовать что-то такое. Это куда искренней, по-моему, чем выдумывать какой-то там детектив.

Прим, покусывая карандаш, задумалась. Понять, целиком ли всерьез Рашида это говорит или нет, она не могла. Но третью строчку к себе в список добавила все равно, и теперь выбирать ей как начинающему писателю предстояло из трех вариантов:


1. УЮТНОЕ УБИЙСТВО

2. ТЕМНАЯ АКАДЕМИЯ

3. АВТОФИКШН


И тут Эндрю позвал их вниз ужинать.

Он с нетерпением ждал их в кухне, где, кроме него, никого больше не было. Приготовил затейливую греческую трапезу с мусакой в качестве главного блюда, расставил тарелки на пятерых и даже наполнил пять бокалов вином, но есть все это пока было некому. Рашида уселась на предписанное ей место и бережно развернула салфетку. Прим отправилась на поиски матери и Кристофера.

Те обнаружились в кабинете матери, разговаривали вполголоса. Прим уже собралась было вмешаться в беседу, однако что-то в тоне Кристофера заставило ее замереть на пороге, сдать назад и прислушаться к тому, о чем шла речь.

Обсуждали они Брайена.

Брайен, как Прим стало известно накануне вечером, был их общим другом в Кембридже сорок лет назад. Некоторое время эти трое были неразлучны. Троица провинциальных подростков из государственных школ оказалась в одном из богатейших и отборнейших кембриджских колледжей – они тут же нашли друг друга и друг к другу прибились, ища взаимной поддержки. Несмотря на кое-какие неурядицы, их дружба выдержала три года в Кембридже и десятилетия после выпуска.

Человек широких интересов, Брайен в университете учился медицине, однако много времени проводил и на лекциях по другим предметам. Его дальнейшая карьера как психиатра задалась блестяще, однако недавно взлет оборвался: в шестьдесят один ему диагностировали рак с прогнозом всего в полгода, и даже это оказалось оптимистической оценкой. Он умер десять месяцев назад, в ноябре 2021-го.

И вот Джоанна и Кристофер говорили о нем. Она показывала ему синюю конторскую папку на кольцах, набитую бумагами, и говорила:

– Смотри, я нашла мемуары! Их погребло под бюллетенями, которые тут скопились за четыре года.

– Чудесно! Можно я их с собой на конференцию возьму?

Джоанна помедлила.

– Мне кажется, будет лучше, если я их оставлю тут и попрошу кого-нибудь в офисе снять копию. Ничего?

– Конечно. Вполне.

– Отправлю тебе как можно скорее. Тут много о тебе.

– Правда? – Кристофер полистал страницы. – А Роджер Вэгстафф – он-то удостоился упоминания?

– О да. И там о салонах есть кое-что поразительное. Когда тот писатель приезжал выступить и так далее.

– В таком случае, – сказал Кристофер, торжественно возвращая папку, – присматривай за этим хорошенько. У тебя сейф есть или что-то вроде?

– Нет, конечно! Зачем?

– Затем, что это исторический документ.

Мать взглянула на Кристофера, в глазах – скептический смех.

– В каком смысле?

– Мы, пока учились, стали свидетелями кое-чего. Мы стали свидетелями некоего начала.

– Правда?

– С Эмериком – да. И с Роджером Вэгстаффом. На путь свой он встал у нас на глазах.

– Ой, Крис, мне кажется, ты преувеличиваешь его важность. И всегда преувеличивал.

– Он опасен, поверь мне. Конференция это подтвердит раз и навсегда.

В голосе у него слышались нервозность и беспокойство, удивившие и Джоанну, и ее подслушивавшую дочь.

– В каком смысле?

Вид у Кристофера сделался смущенный, и ему пришлось признать:

– Не знаю. Просто чувствую, что… Ну, если честно, я чувствую, что со мной в ближайшие дни может произойти что угодно.

После особенно выразительного вздоха досады и обожания, исторгнутого матерью, Прим сочла, что самое время заявить о своем присутствии. Кристофер и Джоанна виновато оглянулись. Словно она вторглась в беседу между влюбленными.

– Ужин готов, – сказала она после подобающей паузы.

Мать убрала рукопись в ящик стола и заперла его.


В этом последнем ужине с Кристофером и его приемной дочерью для Прим было нечто особенное – некое чувство знаменательности.

Блог Кристофера она в последние пару дней читала гораздо пристальнее, и он казался ей захватывающим. Ей представлялось, что она теперь понимает немного больше о проекте, которому он так давно посвятил себя, – отслеживанию эволюции консервативной политики за последние сорок лет, со дней Тэтчер в Великобритании и Рейгана в Соединенных Штатах. Прежде этому предмету Прим не посвящала ни единой мысли, но теперь начала понимать, почему Кристофера так напрягло назначение Лиз Трасс на пост премьер-министра, она стала видеть, до чего важным подготовительным этапом на политическом пути стремительного падения Британии это может ему казаться.

Она действительно все еще не прониклась к нему как к человеку. Кристофер по-прежнему казался ей многословным, слишком самоуверенным, по временам снисходительным. Однако помимо заключения, что он оказался интереснее, чем она поначалу воображала, Прим решила: в общем и целом ей нравится, что в доме опять появились гости, – после двух месяцев в уединении с родителями; мало того, она почувствовала, что этот ужин неким образом означает конец одной эпохи в ее жизни и начало другой. Отчасти это было оттого, что она постановила начать свои писательские попытки назавтра же, после утренней смены в Хитроу. Но связано это было и с другими, менее уловимыми нюансами, от которых возникло в ней неопределимое ощущение полноты и возможностей, – то, как падал на них свет лампы над ними, создавая едва ли не призрачную атмосферу, некое нездешнее свечение, очевидное удовольствие, какое доставляло матери вновь видеть Кристофера, ощущение возобновленной старой дружбы и, быть может, сильнее всего прочего присутствие Рашиды, казалось наполнявшей всю кухню энергией и покойной, беспечной красотой.

Она сегодня, безусловно, впечатляла. Разговор неизбежно и не раз сворачивал на нового премьер-министра. Если не для чего другого, так хотя бы для того, чтоб посмотреть на реакцию Прим и Рашиды, Кристофер настоял на том, чтобы процитировать (по памяти) твит, который Лиз Трасс опубликовала четыре года назад и где воспевала юное поколение как “убер-ующих, эйр-би-эн-би-шных, деливеру-шных[15] борцов за свободу” (добавляя хэштеги #свободнаястрана #живисвободно #выбор и в придачу #будущность). Ни та ни другая ни разу это заявление не слышали, обе отреагировали одинаково – блевотными корчами, поднеся два пальца ко рту, после чего Рашида сказала:

– Серьезно? Эта женщина считает, что возможность заказывать по интернету такси и доставку еды компенсирует то, что нам оставили расхераченную политическую систему и расхераченную планету?

– Судя по всему, да, – сказал Кристофер. – Именно так она и считает.

– Она считает, что мы чувствуем себя свободными, потому что нам известно, что прежде, чем мы сможем позволить себе сраную крошечную квартирку, пройдет пятнадцать лет?

– Похоже на то.

– И что мы испорчены выбором, потому что каждые пять лет нам перепадает выбрать между двумя политическими партиями, одна из которых самую чуточку менее правая, чем другая?

– Эй, – сказал Кристофер, вскидывая ладони и изображая капитуляцию. – Меня-то ни в чем из этого не вини.

– Ну, кроме тебя, тут никого другого, Крис. Кому-то же надо принять вину на себя. Я считаю, на самом деле это лишь вопрос времени, когда бумеры осознают, что о них думают зумеры.

– И что же, как тебе кажется? – спросила Джоанна с ее обычной тихой горячностью.

– Окей… Конечно, я вас лично в виду не имею, – сказала Рашида. – Но сводится к тому… По сути, все сводится к тому, что мы не понимаем. Мы не понимаем, почему ваше поколение нас так люто ненавидит. Что мы такого сделали, чтобы вас достать? Все эти люди, что голосовали за нее, всем за шестьдесят и семьдесят, так ведь? Стареющие тори, у которых по два-три дома, никакой ипотеки и славные увесистые пенсии. Почему же они проголосовали вот так? Просто чтобы наказать тех, кто моложе? Брекзита не хватило, что ли, когда у них отняли возможность жить по всей Европе? Ага, давай, раздави эту мечту, крошка. Или в Штатах – засадим им Трампа, пусть сосут четыре года. Будут знать свое место – с этой их жизнью, полной возможностей, с их красотой и здоровьем, с их фантастической сексуальностью. – Она заметила у всех на лицах удивление. – Да, ну конечно же, как раз этому они и завидуют. Вот это их заедает. Они прожили свои жалкие безрадостные жизни, и никакие деньги не смогли восполнить им это чувство… крушения надежд. Разочарования от всего этого.

За этим пылким монологом последовала долгая тишина. Красноречие ее новой подруги, ее бесстрашие в том, как она адресовала все свои замечания как раз той публике, которая и была во всем повинна, сразили Прим. У Джоанны вид был пристыженный, она уставилась к себе в тарелку. Эндрю это все, казалось, в первую очередь развлекало, но со своим мнением он выступить не решился. Вместо этого обратился к Кристоферу:

– А ты что скажешь на это? Она по делу говорит, кажется?

Гость ответил с характерной для него отрепетированной улыбкой. Ничто, казалось, не пронимает его слишком уж глубоко.

– Как обычно, – проговорил он, – у моей дочери радикальное мнение, и она предлагает его в своей неподражаемой манере. Если ее поколение так чувствует, что нам поделать? Будет ли Лиз Трасс тем пыточным инструментом, который старичье решит применить к молодежи, или нет, утверждать рановато. Одно, впрочем, несомненно. Завтра она станет премьер-министром, а это значит, что завтра… – И далее прозвучала фраза, которую Прим запомнит, и фраза эта неотвязно пребудет с ней еще много недель: – Завтра станет днем окончательного отрыва Британии от реальности. Завтра реальная жизнь кончится и начнется фантазия.

## Часть первая. Смотрите


### 1

Кристофер Сванн осторожно направлял машину между желтевшими сухой кладкой парапетами на изящном старинном мосту, что переносил дорогу через ручей. Проехать по нему могла лишь одна машина, однако тихим утром вторника, вроде сегодняшнего, вероятность повстречать другой автомобиль была невысока. Через несколько сотен ярдов после моста он вкатился в саму деревеньку Ведэрби-Пруд. Заслышав его мотор (пусть и вел Кристофер тихую гибридную модель), с залпом жалобного кряка взлетели утки в одноименном водоеме. Кристофер ехал по берегу пруда, впитывая каждую неправдоподобную деталь: старое почтовое отделение, красная телефонная будка возле деревенской лавки, ряд домиков под опрятно подровненными тростниковыми крышами и пожилой местный обитатель, читавший “Времена”[16] на видавшей виды дубовой скамейке. Пусть деревня Ведэрби-Пруд и была широко известна своим обаянием и неиспорченностью, Кристофер не в силах был по-настоящему поверить глазам своим – казалось, он наткнулся на забытый уголок Англии, больше напоминавший декорации какого-нибудь кинофильма 1950-х, чем современную действительность. Он проехал по деревенской улице еще немного и ловко встроился на парковочное место перед хорошо сохранившимся постоялым двором XVII века, по-прежнему носившим свое первоначальное название – “Свежий латук”.

Кристофер ненадолго задержался в машине, желая успокоиться, поскольку путь его сегодня утром сложился не без драмы. На самом деле по дороге в Ведэрби-Пруд он чуть не попал в ужасную аварию. Это произошло на крутом склоне, известном как Рыбный холм, сразу за Бродвеем в долине Ившэма. Кристофер преодолевал один из двух или трех серпантинных поворотов, ведших к вершине, когда другая машина обогнала его настолько впритирку и вклинилась перед ним настолько резко, что он едва не слетел с дороги в том самом месте, где по левую руку открывался крутой обрыв глубиной в несколько сотен футов. Кристофера это изрядно потрясло, и ему пришлось остановиться на обочине, и водитель белого фургона, следовавший за ним и ставший свидетелем всего инцидента, посидел с ним за компанию минут десять, пока Кристофер не пришел в себя. Люди бывают очень добры – и вместе с тем люди бывают бесшабашно неуклюжи. Ни та ни другая мысль не нова, но в то утро он осознал их с необычайной силой, а теперь осмыслял вновь, чувствуя, как его постепенно успокаивает прозрачный, умиротворяющий воздух этой милой старинной английской деревни. Вскоре он почувствовал себя готовым попытать удачу в местном пабе.

– Работает ли телевизор? – спросил Кристофер, и хозяин заведения, методично потянув за кран, налил ему пинту темного медноцветного местного пива – “Тракстоновское старое невыносимое”. Кивнул на аппарат, висевший на стене над столом для “толкни полпенса”[17].

– Работает, – ответил хозяин, – но обычно в это время дня мы его не включаем.

– А вы не против, если я посмотрю новости? – спросил Кристофер. Заметив, что хозяин, казалось, несколько опешил от этой просьбы, добавил: – Все-таки вроде как особенный сегодня день.

– Особенный? – переспросил хозяин и потянулся за пультом от телевизора, лежавшим за баром. Он явно не понимал, о чем Кристофер толкует. – Что же в нем особенного?

Он включил телевизор, и через несколько секунд на экране появилось крыльцо дома номер десять по Даунинг-стрит.

– Так ведь у нас же новый премьер-министр, – пояснил Кристофер.

– Правда? И кто же?

– Вы действительно не в курсе?

– Не в курсе, – сказал хозяин паба, берясь за ветошку и протирая стойку, – и, честно скажу, мне без разницы.

– Но бесспорно же, – сказал Кристофер, – нравится нам это или нет, но то, кто возглавляет правительство, влияет на всех нас?

– Я б не смог даже сказать вам, кто у нас сейчас правит, – произнес хозяин. – И знаете почему? Потому что… – Тут он поднес руку с тряпкой к лицу Кристофера и энергично встряхнул ею, орошая лицо гостя брызгами. – Потому что Я… ПРАВЛЮ… САМ.

С этими словами он развернулся и исчез за дверью, оставив Кристофера у бара постигать это примечательное заявление в одиночестве.

В одиночестве он пребывал недолго, поскольку через минуту-другую на пороге дома номер десять возникла сама Лиз Трасс – шагнула к трибуне и начала свое обращение к нации, выражаясь со свойственной ей шероховатостью стиля.

– Я только что приняла от Ее Величества Королевы, – заговорила она, – любезное приглашение сформировать новое правительство. Позвольте отдать должное моему предшественнику. Борис Джонсон принес вам Брекзит и вакцину от ковида, а также встал на пути российской агрессии. История усмотрит в нем премьер-министра с громадными последствиями.

– Оно и верно, – произнес голос за спиной у Кристофера.

Он обернулся и увидел, как в паб зашли еще двое. Один оглядывал меню на баре, а второй уселся на стул рядом с приятелем и с умеренным интересом пялился на экран телевизора.

– Считаю за честь принять на себя эту ответственность в важнейшее для нашей страны время, – говорила новый премьер-министр.

– Как ты думаешь, Том? – спросил тот, кто изучал меню. – Закуски или основные?

– Что делает Соединенное Королевство великим, – продолжала премьер-министр, – так это наша глубинная вера в свободу, в предпринимательство и честную игру. Наш народ вновь и вновь проявлял стойкость, отвагу и решимость. Ныне мы имеем дело с суровыми общемировыми бурями, вызванными ужасающей войной России в Украине и последствиями ковида. Пришло время разобраться с трудностями, мешающими Британии. Нам необходимо быстрее строить дороги, дома и широкополосный интернет. Необходимо больше инвестиций и надежных рабочих мест в каждом городке и городе по всей стране. Необходимо уменьшать нагрузку на семьи и помогать людям справляться с жизнью. Я знаю, что у нас есть все, чтобы решать эти задачи… Разумеется, легко не будет. Но у нас получится.

– Задора в ней чуток есть, уж точно, – проговорил Том. – Нравятся мне женщины с волевым настроем.

– Голосовал бы тогда за нее, а?

– Я и голосовал. Лучшая из худшей шайки-лейки.

– Да не надо было и Бориса скидывать. Незачем.

– Нисколько незачем.

– Мы превратим Британию в нацию устремления… с высокооплачиваемыми рабочими местами, безопасными улицами, где у каждого и повсюду будут все возможности, каких человек заслуживает.

– Ты в имении был сегодня с утра, надо думать? – обратился человек с меню к Тому.

– Так и есть. Разведочку производил для его светлости. Он желает всю проводку там заменить.

У Кристофера резко пробудилось любопытство. Он изо всех сил старался разделить внимание между речью на экране и разговором в баре.

– Я уже сегодня приму меры – и буду принимать меры ежедневно, – чтобы это произошло.

– Ходят слухи, что у него кое-какие финансовые трудности.

– Это всем преуменьшениям преуменьшение.

– Вместе с нашими союзниками мы встанем за свободу и демократию по всему миру, осознавая, что нет нам безопасности дома, если нет безопасности за его пределами.

– И что ж он думает насчет гостиницы?

– Ее закроют до конца года, такое мое мнение.

“Это, – подумал Кристофер, – крупинка сведений особенно интересных”.

– Как премьер-министр я намереваюсь выделить три начальных приоритета… Во-первых, Британия снова должна заработать. У меня есть смелый план роста экономики за счет сокращения налогов и реформирования. Я сокращу налоги, чтобы тем вознаградить тяжелый труд и поддержать рост предпринимательства и инвестирования. Я проведу реформу, чтобы, согласно моим целям, Соединенное Королевство работало, строило и росло.

– Закроют?

– У него попросту нет постояльцев.

– А как же большая конференция на этой неделе?

– Это гостиницу не спасет.

– Мы засучим рукава, чтобы обеспечить людям посильные счета за электричество и газ, а также чтобы обеспечить наше строительство больниц, дорог и широкополосного интернета.

– И что же он собирается делать?

– Закрыть гостиницу. Произвести полное переоснащение. Открыть помещичий дом-музей. Садоводческий центр, чайные залы. Прокат лодок на пруду, детей катать. Что угодно, лишь бы принесло деньжат.

– Во-вторых, я как следует возьмусь за энергетический кризис, возникший из-за путинской войны. Прямо на этой неделе приму меры к тому, чтобы разобраться со счетами за электричество и обеспечить наше будущее энергией.

– Как же он в таком случае собирается за все это платить, если у него деньги кончились?

– В-третьих, я приму меры к тому, чтобы можно было записываться к врачам и получать необходимые услуги НСЗ. Мы поставим наше здравоохранение на ноги. Добиваясь результатов в экономике, энергетике и НСЗ, мы поставим нашу страну на путь долгосрочного успеха.

– Что-то мне подсказывает – его светлость подается на гранты. “Английское наследие”, “Национальный фонд”[18]… Ко всем, кто ему в голову придет.

– Не к лицу нам уступать трудностям, встающим перед нами. Какой бы сильной ни была буря, я знаю, что британцы сильнее. Наша страна построена людьми, которые знают свое дело. У нас громадные запасы таланта, энергии и решимости.

– По-моему, вилами на воде писано.

– Ну еще бы. Но что ж еще ему остается? Если так не выгорит, придется продавать. Потеряет всё.

– Потерять Ведэрби-холл? Но семья же им владела не один век.

– Я уверена, что вместе мы сможем выдержать бурю, сможем перестроить экономику и сможем стать современной блистательной Британией, какой, я знаю, мы можем быть.

Переваривая это духоподъемное обращение и одновременно содержимое только что услышанного разговора, Кристофер допил пинту и вернул стакан на бар. Кивнул на прощанье двоим посетителям – ни тот ни другой не откликнулись, – и, когда собрался покинуть “Свежий латук”, Лиз Трасс завершила свою речь:

– Такова наша жизненно важная задача – обеспечить возможности и процветание всем людям и будущим поколениям. Я решительно настроена добиться результатов. Благодарю вас.

Двое за баром одобрительно закивали и с молчаливым тостом подняли за нее стаканы. Кристофер вышел из паба и поехал к Ведэрби-холлу.

### 2

Кристофер выехал из деревни и покатил по тихо вившемуся шоссе, пока примерно через три четверти мили не добрался до внушительных кованых ворот Ведэрби-холла слева от дороги. Никаких табличек, сообщавших, что здесь в последующие три дня состоится конференция “ИстКон”, не было, но Кристофер и не ожидал их увидеть. “ИстКон”, в общем-то, не держали в тайне, однако ни организаторы, ни делегаты публичность не жаловали.

Подъезд к гостинице обступали буки. В конце аллеи располагался полукруглый передний двор, где уже было припарковано немало внедорожников, “тесл” и других дорогих транспортных средств. Следуя указателю, Кристофер проехал на резервную парковку справа от величественного главного здания имения. Забрав чемодан, ноутбук и парадный костюм из багажника, он двинулся прочь от автомобиля, запирая его на ходу, остановился у главного входа и впервые окинул наконец взглядом все величие Ведэрби-холла при солнечном свете самого разгара дня.

Архитектурно он оказался смесью палладианского и местного стилей, построен из прекрасного старого котсволдского камня в начале XVIII века. Фасад безупречно симметричный, плющ и глициния устремлялись к двенадцати арочным окнам первого этажа. Шесть широких ступеней вели к арочному дверному проему с рустованным обрамлением. По центру арки на замковом камне запечатлена была простая надпись – день, когда завершилось возведение этого дома: 8 февраля 1724 года. Сланцевую кровлю там и сям акцентировали остроконечные щипцы медово-желтого кирпича с высокими печными трубами, вокруг которых, хрипло вереща и устремляясь к своим гнездам, кувыркались и кружили грачи. Медля у крыльца, Кристофер не мог не заметить, что коринфские колонны по обе стороны от парадного входа в плачевном состоянии, камень весь растрескался, сколот и исчерчен тремя столетиями дождей. Как раз когда Кристофер поворачивал ручку на тяжелой дубовой двери, кусок кладки где-то на фасаде отделился от стены и, приземлившись на дворовых плитах, разлетелся вдребезги.

Кристофер встал в очередь из четырех человек у стойки портье и, дожидаясь, пока его зарегистрируют, принялся разглядывать вестибюль. Казалось, у Ведэрби-холла кризис самоопределения. Вестибюль загромождали безликие предметы псевдостарины всех видов, размеров и эпох. Материал здания, может, и относился к началу XVIII века, однако четыре набора доспехов у стены были куда старше, тогда как набор гигантских шахмат и громоздкие напольные часы (остановившиеся на десяти минутах восьмого) походили на викторианские. Убранство в целом отдавало безысходностью. Плинтусы и карнизы разбухли от влаги. Целые пласты штукатурки отпали и оставили по себе бреши, которые поспешно замазали и выкрасили поверх. Тем не менее было во всем этом некое великолепие. Вопреки всякому здравому смыслу Кристофера всегда впечатляли эти бесстыжие памятники богатству, власти и престижу. И он оказался очень разочарован, когда через десять минут ожидания на регистрации ему сообщили, что его номер не в основном здании, а в современном флигеле в глубине владений.

Флигель этот возвели в 1980-х, пусть его лимонный котсволдский камень и приятно сочетался с главным домом. Именно здесь, в восьмидесяти довольно простеньких и тесных номерах – скорее студенческое общежитие, нежели роскошная гостиница, – и предстояло разместиться многим участникам конференции “ИстКон”. Остальных распределили по другим гостиницам, подальше.

Так случилось, что Кристофер оказался перед дверью в свою комнату одновременно с другим гостем – коренастым лысоватым мужчиной в очках с массивной черной оправой, обрамлявшей беспокойные и отчего-то нервирующие зеленые глаза. Он, судя по всему, заселялся в номер напротив. Обоим поначалу не удалось справиться со своими ключ-картами.

– Никогда не запросто с этими штуками, а? – проговорил сосед, размахивая картой перед датчиком.

– Я уверен, есть какая-то уловка, – сказал Кристофер. – Просто я ею не владею.

– А! Вот, пожалуйста, – произнес сосед тоном тихого удовлетворения, когда замок его наконец щелкнул и открылся. Прежде чем втащить чемодан через порог, он протянул руку: – Я Хауард, кстати.

– Кристофер. Рад познакомиться.

Рукопожатие было кратким. Налаживать дружбу с этой личностью Кристофер не намеревался.

Войдя к себе в номер, он обнаружил, что из окна открывается приятный вид на луг, где в зарослях чертополоха и одуванчика удовлетворенно пасутся коровы. Перепадал отсюда и проблеск маленького декоративного пруда при Ведэрби-холле, у кромки которого на брезентовом стульчике сидел одинокий рыбак и взирал на воду в состоянии полной неподвижности. Кристофер поставил багаж на пол, положил костюм на кровать и уселся читать программу конференции, ожидавшую его на прикроватной тумбочке. Глянцевое издание в тридцать две страницы, со всеми подробностями о докладчиках, значившихся в расписании на ближайшие три дня. Большинство имен Кристоферу были, разумеется, известны. Колумнисты из “Ежедневной почты”, “Наблюдателя” и “Неслыханного”. Люди, начинавшие свои карьеры в журнале “Живой марксизм”[19] в 1980-е и с тех пор прильнувшие к либертарианству и рыночной экономике. Участники мозговых центров с мутными источниками финансирования – вроде Альянса налогоплательщиков или Института экономических дел[20], а также самой группы “Процессус”. Имелась и щепоть парламентариев-консерваторов, один из них – достопочтенный Квази Квартенг, докладчик, который теперь, подумалось Кристоферу, вероятно, не сможет выполнить взятые на себя обязательства выступить перед ними в четверг, поскольку Лиз Трасс только что назначила его канцлером казначейства.

Но опять ему не сиделось, и он решил, что пора тщательнее осмотреть главное здание.

Вновь зайдя в гостиницу с парадного крыльца, он обогнул стойку портье – тут сейчас было люднее некуда – и двинулся путем, какой, судя по всему, вел прочь от толп. Быстро стало понятно, что первый этаж Ведэрби-холла являет собой лабиринт коридоров, перемежаемых лестницами, ведшими, казалось, во все стороны на разные этажи дома, виясь и закручиваясь под непредсказуемыми углами, а потому невозможно было догадаться, куда именно они выведут. Стены коридоров увешаны были мрачными семейными портретами и угрюмыми пейзажами. Ни с того ни с сего возникали странные альковчики, зачастую таившие в себе доспехи или стеклянные витрины, а те содержали в себе обшарпанные реликвии – например, в одной нашлась довольно опасная с виду коллекция восточных ножей. В другом подобном углублении замерло громадное чучело медведя гризли на задних лапах и с ошарашенным выражением на морде. Жилых комнат на этом этаже, похоже, не было – заглядывая в некоторые открытые двери, Кристофер повидал гостиные, обставленные диванами с ситцевой обивкой и низкими журнальными столиками, отделанную дубовыми панелями столовую с тремя длинными столами на козлах и хорами, две барные залы (одна, судя по всему, служила еще и залой для завтраков) и, наконец, библиотеку. То было помещение в глубине дома, и единственное окно его предлагало вид на огород, а за ним – на флигель и конюшни. Света через это окно попадало очень мало, а потому библиотека производила впечатление склепа, что лишь усиливали одинаково темные, торжественные корешки книг на полках, преимущественно викторианских томов; в основном то были переплетенные подшивки забытой периодики XIX века, а вдобавок к ним обязательные собрания сочинений Диккенса и Скотта. Озерца света проливались лишь из антикварных ламп, размещенных на трех столиках, расставленных с равными промежутками по библиотеке. И за одним таким столиком некто колотил по клавишам ноутбука, рядом в зрелищном беспорядке громоздились многочисленные бумаги. Поначалу сзади трудно было понять, мужчина это или женщина. Оказалось, однако, что была это немолодая женщина – заслышав шаги Кристофера у себя за спиной, она обернулась и бросила на него краткий вопросительный взгляд, после чего возвратилась к работе. Она его вроде бы не узнала, но единственного проблеска ее лица – в сочетании с запоминающейся прической коротко-сзади-коротко-по-бокам – хватило, чтобы убедить Кристофера, что они с этой женщиной знакомы, пусть с тех пор, как последний раз виделись, и прошло сорок лет. Он обогнул стол и обратился к ней напрямую:

– Прошу прощения… Ребекка, так? Ребекка Вуд?

Женщина подняла взгляд и сняла очки для чтения. В серых глазах мелькнул проблеск любопытства.

– Кристофер Сванн, – произнес Кристофер. – Из Святого Стефана. Помнишь?

Чтобы как-то откликнуться на это представление, мисс Вуд понадобилось несколько мгновений. А затем она откинулась на спинку, сплела руки, и на лице у нее появилась воинственная улыбка.

– Кристофер Сванн, – повторила она. – Мне б и в голову не пришло. Никогда бы не подумала, что именно тебе хватит смелости – наглости – объявиться здесь на этой неделе.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Кристофер. Он уселся в кресло с кожаной спинкой и придвинулся чуть ближе к ее столу. – Это публичная конференция. Я заплатил за свое участие, как и все прочие. Я здесь как непредвзятый наблюдатель, не более и не менее. – Он глянул на груды документации у нее на столе и увидел, что отпечатана она почти вся на бумаге для заметок с логотипом группы “Процессус”. – Все борешься за славное дело Роджера, я смотрю.

Ребекка не ответила.

– Четыре десятка лет преданной службы, – продолжил он. – Надеюсь, получишь ты с этого не только золотые часы в день выхода на пенсию.

И вновь поначалу никакого ответа. Ребекка перевернула несколько страниц и набрала еще несколько слов в ноутбуке.

– Работа сама по себе вознаграждение, – наконец произнесла она. – Мало что приносит столько удовлетворения, как посвящение себя цели, в которую веришь. Но такому цинику, как ты, этого, подозреваю, никогда не понять.

– Цинику?

– Именно. Вот кем тебя считали в Кембридже, и ничего, судя по всему, с тех пор не изменилось, если можно о чем-то судить по твоим… сетевым излияниям.

Вместо того чтобы отвечать на это, Кристофер задумчиво проговорил:

– Надо полагать, это непросто – работать на человека с такой… ну, с такой сложной жизнью. Он с женой номер три сейчас, верно? Или четыре?

Ребекка одарила его еще одним презрительным взглядом и продолжила стучать по клавиатуре.

– Надеюсь, Роджер хорошо с тобой обращается, вот и все, – добавил он. – Надеюсь, не воспринимает тебя как должное.

– Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, – произнесла она.

– Просто думаю, – отважился Кристофер, – если ты собираешься продать свою душу ради кого-то…

Ребекка захлопнула ноутбук.

– Про душу мою ты не знаешь ничего. Вообще ничего. – Встав и опершись на стол, она продолжила: – То, что в очень далеком прошлом мы с тобой вместе учились в Кембридже, не означает, что мы обязаны разговаривать друг с другом сорок лет спустя. Ты мне в те-то времена не нравился, а сейчас не нравишься и подавно. Роджер – хороший человек, его мотивы и поступки ты постоянно толкуешь для своих читателей, уж какие они там у тебя есть, превратно. Если ты попытаешься хоть как-то помешать его работе со своими дурацкими притязаниями на так называемую самиздатскую журналистику, безразличие, которое я к тебе испытываю, превратится в нечто совершенно иное. Оно превратится в ненависть. Роджер, так вышло, – средоточие моей жизни. Я не собираюсь за это извиняться, а толковать ты это можешь как угодно. Мне в самом деле безразлично, что ты обо мне думаешь. Знаю же я одно: мне незачем стыдиться ничего из сделанного в моей жизни – что для Роджера, что для группы “Процессус”.

Кристофер слушал эти слова бесстрастно, впитывая их, впуская их в себя, а затем сказал:

– Правда? – И продолжил: – Какая жалость, что больше нет в живых Пола Дейнтри и своими взглядами на это он не поделится.

Ребекка вытаращилась на него в ярости, не способная уместить в уме, что́ она услышала.

– Пошел вон, – только и сказала она.

Кристофер встретился с ней взглядом на миг-другой, а затем встал и покинул библиотеку. Она смотрела ему вслед не мигая. Выражение ее глаз описать можно было исключительно как смертоубийственное.

### 3

Следующие два часа Кристофер провел у себя в номере – писал заметки, а потом облачился в костюм и неспешно направился в основное здание на ужин.

Вестибюль вновь оказался запружен. Едва ли не тотчас определил Кристофер хозяина гостиницы – Рэндолфа Ведэрби, тот стоял в обществе шестерых или семерых гостей. Коренастый самоуверенный мужчина, чья копна темных вьющихся волос подозрительно походила на парик, Рэндолф (заставить себя считать его “лордом Ведэрби” Кристофер был решительно не в силах) вещал для этого кружка гостей, показывая на выразительные детали убранства и одновременно отвлекая их внимание от пятен сырости и осыпавшейся штукатурки. Судя по всему, происходила небольшая неофициальная экскурсия. Кристофер предположил, что участвовали в ней строго по приглашению. Тем не менее, топчась чуть поодаль от компании, он сумел незаметно к ней пристроиться, и когда все с Рэндолфом во главе отправились в Восточный коридор, Кристофер эдак невзначай проследовал за ними, а дополнительного участника похода никто вроде бы и не заметил.

Экскурсоводом Рэндолф оказался увлеченным. Он останавливался перед каждым семейным портретом и, просвещая гостей, предлагал развернутые биографии своих предков. Отыскался здесь, к примеру, Таркин, 7-й граф Ведэрби, в окружении потомства; все они, как впоследствии выяснилось, зачаты были конюшенным Джеймзом во время многочисленных отлучек графа в Индию, где он присматривал за своей чайной плантацией. Имелся и снимок Джолиона, 9-го графа Ведэрби, позирующего с двумя африканскими львами, которых он только что убил, – снимок этот был сделан за несколько секунд до того, как третий лев, таившийся в зарослях позади, выпрыгнул оттуда и откусил графу голову. Далее – Джульетта, 6-я графиня Ведэрби, позирует с попугаем, которому, согласно яростно оспаривавшемуся завещанию, ее полоумный супруг позднее оставил все имение. А вот стеклянная витрина с коллекцией японских кухонных ножей, стибренных у их законных хозяев Флорианом, 8-м графом Ведэрби, во время его пятнадцатилетнего пребывания в той стране, – красивый и вместе с тем смертоносный набор бритвенно-острых инструментов, предназначенных для шинковки, очистки и филетирования, и один из них оказался очень кстати, когда в 1893 году, после унизительного поражения на крокетной лужайке, граф решил совершить ритуальное харакири. Вкратце, по ходу экскурсии становилось все более очевидным, что история семейства Ведэрби в целом сводится к череде прискорбных эпизодов, в первую очередь характеризующихся насилием, душевным недугом и неукротимой страстью к эксплуатации всех и каждого, кто оказался слабее самих Ведэрби.

Однако оказалось, что нынешний граф вовсе не глух к современным тенденциям. Проходя мимо небольшой пустой витрины, у которой коридор резко поворачивал, он сказал:

– А вот в этой витрине когда-то размещался австралийский трофей, который 9-й граф привез с собой из Нового Южного Уэльса. Маленький бумеранг. Мы решили, что оставлять себе предмет, по праву принадлежавший аборигенному народу, неприемлемо. И поэтому в начале этого года мы его вернули.

Сколь великое ликование случилось в Ведэрби-холле, когда этот маленький предмет без всякой финансовой ценности был обнаружен в малоиспользуемом шкафу кем-то из персонала уборщиков, Рэндолф не заикнулся. Во времена, когда хозяева домов, подобных этому, за их сомнительные роли в колониальной истории Британии стали попадать в лучи все более пристального общественного внимания, сделать примирительный жест на публику, выгодно освещенный в СМИ, показалось замечательно удачным. Бумеранг отправили старейшинам народа вираджурай в обстоятельствах тщательно инсценированной фотосессии с участием самого Рэндолфа Ведэрби.

Возможно, граф и считал, что о том, на каком историческом счету его семейство, ему беспокоиться незачем, однако самодовольство его не пережило слегка нервного разговора с Кристофером ближе к концу экскурсии.

Группа собралась перед обширным полотном, на котором изображался галеон у причала в оживленной гавани. Картина таилась в затененном конце одной из угрюмых лестниц Ведэрби-холла. В свое время, должно быть, работа впечатляющая, однако века обошлись с ней немилосердно: краски поблекли, и небеса и море стали теперь едва ли не одинакового оттенка серого, а большинство мелких деталей уже и не разобрать. Впрочем, кое в чем Рэндолф не сомневался.

– Имя человека, стоящего вот здесь на полуюте, – сказал он, – Септимус Ведэрби, и назвали его так, потому что он был 5-м графом. (Познаниями ни в математике, ни в латыни семейство, судя по всему, не блистало.) Сомнений в этом никаких нет, потому что до сих пор можно разглядеть вышитый у него на жилете герб Ведэрби. Гавань определяется как Бристоль, а время – возможно, конец XVII века или же XVIII, ранние годы. Похоже, судно вскоре отправится в очередной вояж. Граф изображен смотрящим в телескоп в юго-западном направлении, а весь груз уже надежно убран в трюмы, и все готово к отплытию. К сожалению, название судна, когда-то различимое на носу, ныне прочесть трудно. Однако по оставшимся читаемым буквам можно довольно уверенно сделать вывод, что судно именовалось “Горацией”.

Тут Кристофер, в ком проснулось любопытство, выступил вперед и сказал:

– Не возражаете, если я взгляну поближе?

– Конечно, не возражаю, – ответил Рэндолф.

Кристофер вгляделся в название, выведенное на носу корабля, а затем извлек телефон и навел его фонарик на тот же самый участок полотна. Через несколько секунд пристального изучения он отступил от картины и сказал:

– Что ж, я могу ошибаться, однако это, на мой взгляд, на “Горацию” не похоже.

– Правда?

– Больше похоже на “Генриетту”.

Он вновь подсветил картину, чтобы и Рэндолф мог присмотреться поближе.

– Да, – согласился 11-й граф. – Да, возможно, “Генриетта”. Ну, невелика разница…

– Как раз таки велика, – сказал Кристофер. – Еще как велика. Позвольте? – И, уже не спрашивая дальнейших разрешений, он сделал несколько снимков картины, особенно сосредоточившись на носу корабля.

– В чем же эта разница состоит? – осведомился Рэндолф.

– Потому что “Генриетта”, – ответил Кристофер, продолжая отщелкивать один снимок за другим, – была одним из самых известных работорговых судов конца XVII века. – Он сделал еще три фотографии и выпрямился, обращаясь к Рэндолфу и не замечая, что лицо у того побелело. – Оно затонуло у берегов Ямайки в 1705 году, успев совершить едва ли не дюжину рейсов с живым товаром. До сего дня мы не знали, кто стоял за торговой компанией, владевшей этим кораблем. Что ж, похоже, тайну можно считать раскрытой.

Поначалу утратив дар речи, Рэндолф наконец вернул себе кое-какие речевые способности, однако не умение связывать слова в цельную фразу.

– Я… Но… но… Но я… Уверен, вы заблу… В смысле, вы, должно быть, ошиблись… Моя семья, Ведэрби, мы никогда… Мне кажется, у вас со зрением что-то…

Он еще раз всмотрелся в тот самый участок полотна, взбудораженно дрожа с головы до пят. Между тем кто-то из гостей выступил вперед и произнес:

– Позвольте-ка, Рэнди, а кто вообще такой этот малый? Когда мы встретились в вестибюле, нас было всего шестеро. Этот дружочек взялся словно из ниоткуда.

– Да, – подтвердил кто-то из друзей графа. – Он вроде как пристроился. Вот не было его, не было, и вдруг – взялся.

– Точно, – сказал Рэндолф, выпрямляясь и оборачиваясь. – Вы, к чертям, кто такой вообще?

– Меня зовут Кристофер. Кристофер Сванн. Участвую в конференции – как и вы все, надо полагать.

Обращаясь к небольшому кружку наблюдавших, Рэндолф сказал:

– Позвольте мне пару мгновений наедине с этим джентльменом? – И, когда все ушли, повернулся к Кристоферу и вымолвил: – Слушайте, скажу вам начистоту – по-моему, вы всё тут превратно поняли. Совершенно превратно.

Кристофер расплылся в мягчайшей улыбке.

– Мне так не кажется. Более того, если взглянуть на это фото… – он протянул Рэндолфу телефон, – название можно прочесть еще отчетливее. Я понимаю, вам от этого неловко. Никому не понравится напоминание, что богатства его семьи имеют в своей основе нечто подобное. Если это вас как-то утешит, скажу, что вы вовсе не единственный. Полагаю, множество людей постепенно прозревает насчет того, что роскошные музеи-усадьбы наши[21] в большинстве своем возведены на спинах рабов.

– Вот именно! – воскликнул Рэндолф, пытаясь нащупать свойский тон человека бывалого и с этим слегка недотягивая. – Ну что ж… слушайте, будьте славным малым и сотрите уж эти снимки у себя из телефона, а?

Кристофер минуту-другую обдумывал это.

– С чего бы?

– Да просто… Между нами, я сейчас подаю заявки на финансирование, чтобы немного привести это место в порядок, и… Ну, вы же понимаете, каков сейчас климат. Все с недавних пор такие чертовски пробуднутые. Им стоит только унюхать что-нибудь подобное – что угодно, связанное с работорговлей, – так они сразу все равно что твой умирающий лебедь.

– Хм-м. – Кристофер вновь улыбнулся. – Я, конечно, очень сочувствую. Но… Как-то вот все не идет из головы, что моим читателям эти снимки покажутся очень интересными.

Рэндолф сделался, если такое вообще возможно, еще белее белого.

– Читатели? Вы не журналист ли часом?

Кристофер кивнул.

– Теперь в основном онлайн. И тем не менее, с учетом пары сотен тысяч просмотров в месяц, я, похоже, занимаюсь чем-то правильным. – Он сунул телефон в карман пиджака. – За экскурсию в любом случае спасибо. Чрезвычайно познавательно. Не хотелось бы, чтоб те японские ножи оказались в каких попало руках, согласитесь?


Как раз за ужином в тот вечер Кристофер впервые мельком и увидел Эмерика Куттса и Роджера Вэгстаффа. Они сидели за главным столом, между ними – лорд Ведэрби, и, примерно когда подали основное блюдо, судя по их заговорщицкой близости, а также по взглядам, которые они время от времени бросали в его сторону, Кристофер уверился: он – предмет их разговора. Несомненно, они все сочли его источником неприятностей, каждый по-своему.

Наутро, после завтрака, его ждал сюрприз. Он шел мимо стойки портье на первое заседание конференции (которое предполагалось в зале, обустроенном в конюшне), и тут его окликнули:

– О, мистер Сванн?

Он обернулся и увидел, что его подзывает к себе администраторша.

– Да?

– Просто хотела сказать, что ваш новый номер готов к заселению.

Она протянула ему ключ, приделанный к тяжелому медному грузу с кистями.

Кристофер приблизился и неуверенно принял ключ.

– Мой… новый номер?

– Да. Девятый. На первом этаже. Можете вселяться хоть сейчас, если желаете.

– Но… что-то не так с тем моим номером?

– Нет. Просто лорд Ведэрби сказал…

Тут объявился сам лорд Ведэрби – ловко возник из кабинета где-то позади стойки портье.

– Доброе утро, мистер Сванн. Я счел, что вы предпочли бы располагаться в главном здании. В гуще событий, так сказать. Девятый номер – прекрасные старинные покои. Вам там будет очень удобно. А поскольку у нас случился неожиданный отказ от участия…

– Что ж… – Кристофер осознал, что опешил. – Это очень любезно, однако я вполне устроился во флигеле.

– Ваши вещи уже перенесли, – сказал граф.

– Правда?

– Да. Пока вы завтракали, я позволил себе отправить к вам человека с этой целью.

Кристофер промолчал, не понимая, что обо всем этом думать.

– Ключ от номера во флигеле можете не возвращать, – сказал лорд Ведэрби. – Он уже заблокирован.

Тон у него был безупречно учтивый, даже услужливый. Но когда он собрался вернуться в кабинет и на прощанье кивнул Кристоферу, взгляд его читался иначе. В нем была холодная непроницаемость с оттенком не учтивости, а чего-то совсем иного. Чего-то гораздо более опасного. Чего-то убийственного.

### 4

В десять часов в то утро конференция началась в единственно возможном порядке – с приветственной речи сэра Эмерика Куттса. И пусть он теперь был уже несколько стар и давным-давно покинул академический пост в колледже Св. Стефана, сила риторики в старом философе не угасла. Речь его в основном взята была из его наиболее известной книги “Как я стал консерватором”. Кристофер с ней был знаком, но подозревал, что многие присутствовавшие в зале – в большинстве своем на немало лет моложе его самого – этот эпохальный труд одного из отцов-основателей движения никогда не читали. Но все равно слушали в зачарованном безмолвии, как профессор Куттс проигрывает знакомую пластинку. Катастрофа выборов 1945 года и приход к власти лейбористского правительства, намеренного устроить мощное, всеохватное государство всеобщего благополучия, опорой которого должна была выступить Национальная служба здравоохранения, – начало, иными словами, британской “культуры зависимости”. Сокрушительные события Суэца в 1956-м с их смертельным ударом по британской уверенности в себе. Чудовищный выбор 1973 года о присоединении к Европейскому экономическому сообществу. Неостановимое укрепление профсоюзов, которые к концу 1970-х держали страну за горло. Почти все это Эмерику довелось наблюдать самолично. Адама Смита и Эдмунда Бёрка[22] он читал в юные годы и вскоре пришел к выводу, что в идеальном обществе долг политика сводится к тому, чтобы просто стоять в сторонке и как можно меньше лезть в равновесные, гармоничные дела свободного рынка. Однако к 1979 году Великобритания от идеального общества была далека. Уступив свою независимость сперва профсоюзам, а затем европейской бюрократии, страна оказалась в незавидном, отчаянном состоянии. Великий кризис требовал великой политической фигуры – и она, конечно же, выступила вперед.

– Я не был безоглядным обожателем миссис Тэтчер, – сказал профессор Куттс публике (кое-кто полушутя освистал это заявление). – Однако за десять лет мы очень сблизились. Она частенько вызывала меня к себе в номер десять за политическими рекомендациями, и у меня была возможность непосредственно посмотреть, как работает ее ум. Ей не хватало воображения – возможно, не хватало даже сопереживания. Определенные сферы жизни – например, культура, книги, музыка и искусство – ее не интересовали. (Кстати, в том и состоит настоящая причина того, почему столь многие творческие личности – особенно писатели – ее не выносили.) Но в большинстве черт она была непоколебимой – непоколебимой в приверженности собственной стране, непоколебимой в решимости служить британскому народу, но превыше всего непоколебимой была ее любовь к свободе. Никогда не забывайте, чего удалось добиться для Восточной Европы и Советского Союза ее неустанными усилиями… Свобода, – продолжал профессор Кутс, – есть самая суть того, что означает “быть консерватором”. Это означает, конечно, свободу в рамках закона. Но если люди пишут законы несправедливые, для британского образа жизни не подходящие, нам нужна свобода лишать таких людей власти. Вот почему наше решение 2016 года покинуть Евросоюз оказалось единственным и сокрушительным ударом в пользу британской свободы со времен Великой хартии вольностей[23]. (Аплодисменты.) История XX века преподала нам страшнейшие уроки того, что может случиться, если во имя социалистического идеализма свобода окажется у нас отнята. Но уроки эти выучили не все. Современные левые постоянно ищут все новые и новые коварные способы ограничить свободы независимого индивида. Ныне кажется, что цель их – захватить полную власть над тем, что́ мы говорим, и даже над тем, что́ мы думаем. Культура отмены. Политическая корректность. Ползучая “пробуднутость”. Если у вас какие-нибудь не те воззрения, вам нужно заткнуть рот и покарать вас. Но это не по-британски. Британцы верят в свободу мысли и свободу слова. Британцы говорят то, что у них на уме, и не станут иметь ничего общего с тем, кто пытается их остановить.

Эти соображения, а также подобные им приняты были скорее с одобрением, нежели с откровенным восторгом. Среди делегатов Эмерик Куттс был явно фигурой чтимой, пусть и не все отчетливо понимали, кто он такой. Зато гораздо больше и признания, и воодушевления досталось от публики следующему оратору – Роджеру Вэгстаффу, взошедшему к трибуне под продолжительные аплодисменты и приветственные крики.

Он сделал всего несколько вступительных замечаний, касающихся политических событий последних двух дней.

– Дамы и господа, – сказал он, – мы планировали иначе, однако так складывается, что эта конференция происходит в поразительной точке британской новейшей истории. Впервые за много лет у нас в премьер-министрах настоящий консерватор. (Аплодисменты.) Премьер-министр, которой не страшно решиться на снижение налогов, минимальное правительство и урезать вмешательство государства в наши жизни и наше предпринимательство. Премьер-министр, которая вернет Британию на ее рельсы!

После этих слов, которые опять оказались встречены бешеными аплодисментами и криками “Вперед, Лиз!”, Вэгстафф взялся представлять первую коллективную дискуссию конференции – четырехсторонние дебаты на тему “Британская Национальная служба здравоохранения: есть ли у нее будущее?”.

В дискуссии участвовали парламентарий-тори, журналист “Телеграфа”[24], врач-отщепенец, а ныне медиаперсонаж, соорудивший себе из этого выгодный второй источник доходов, – и сам Роджер. Кристофер внимательно слушал эту дискуссию и вел подробный конспект, но по истечении часа у него не возникло ощущение, что он узнал хоть что-то новое. Ему стало интересно посмотреть, решится ли Роджер, осмелев в этой обстановке, выложить начистоту все свое видение перспектив британского здравоохранения. Ответ на этот вопрос оказался таков: пока нет. В сегодняшней дискуссии фигурировало очернение НСЗ как “священной коровы”, которую “фетишизируют” британские левые. Шел разговор о невозможно длинных списках-очередях, неэффективной бюрократии, хронической нехватке медперсонала. Большинство этих бед, заподозрил Кристофер, были сознательным результатом решений, измышленных для того, чтобы подготовить НСЗ к ее неумолимой участи – полномасштабной приватизации. Пока шла дискуссия, эту цель никто не выболтал, но Кристофер знал, что закулисно “Процессус” эту затею проталкивает мощно. Он видел предложения, изучал секретные электронные таблицы, определял американские фармацевтические компании, готовые влезть, как только дадут зеленый свет. Но знал он также, что “Процессус” пока выжидает: они пристально следят за общественными настроениями и полностью осознают, что британцы все еще не вполне готовы к такому радикальному и необратимому шагу. Вот что, по мнению Кристофера, придавало силу его положению: у него было доказательство их намерений, и он мог нанести немыслимый ущерб их проекту, заранее разоблачив его.

Вместо того чтобы слушать вторые дебаты, запланированные на то утро (пленарное заседание под названием “Что такое постбрекзитный консерватизм?”), Кристофер решил прогуляться в основное здание. Ему стало любопытно глянуть на новый номер, в который его так загадочно прописали. Путь он выбрал длиннее прежнего – пошел по тропинке вдоль декоративного пруда – и вновь заметил фигуру одинокого рыбака, сидевшего в созерцательном безмолвии и глазевшего на воду, которая, как и сам он, казалась бесконечно спокойной и бесконечно терпеливой. Кристофер задумался, каждый ли день рыбак сюда ходит.

Стремительно миновав вестибюль гостиницы, он взошел по впечатляющей дубовой лестнице посередине здания, ведшей на первый этаж. Там он оказался в просторном, мрачном и неприветливом коридоре с дверями по обе стороны. Номер Кристофера, девятый, отыскался в дальнем конце, в глубине дома. Две двери, предшествовавшие девятому номеру, как он заметил, были обозначены как “8/1” и “8/2”. Наверняка смежные. Ключ к его новому номеру был поразительно тяжелым и в замок входил довольно неловко. Однако, повозившись с ним едва ли не минуту, Кристофер сумел проникнуть внутрь.

Первое впечатление на него произвел уже сам размер номера. Он был громаден – примерно в четыре, а то и в пять раз больше того, что во флигеле. Вдобавок его окутывала тьма – даже в этот час дня. Окна, являвшие некий ограниченный вид на огород, были маленькие и витражные, а потому света пропускали мало. Главный предмет обстановки – здоровенная кровать под балдахином. Вглубь уходила продолговатая узкая уборная; имелась и третья комната – или так Кристофер поначалу решил, поскольку она было довольно большая, там разместилась бы некрупная кровать или хотя бы диван. Однако отсутствие окон и наличие вешалок подсказали ему, что это на самом деле исполинский гардероб. И там уже висел его костюм. Все его вещи, как он обратил внимание, были педантично разложены по спальне, а туалетные принадлежности – ровным рядом на полке над объемистой раковиной. Все предметы мебели в основной комнате – древние и тяжелые, в точности таким же оказалось и громадное “ушастое” кресло, размещенное перед пустым камином, выложенным камнем. Он плюхнулся в это кресло и несколько минут посидел, размышляя. Комната была роскошная и удобная, это уж точно, хоть и не то чтобы радостная. При прочих равных предпочтительнее той, какую ему определили вчера. И все же он никак не мог взять в толк, отчего его переместили столь внезапно.

Было в этом нечто странное. Что же все-таки происходит?


В Ведэрби-холле баров было два. Тот, что в зале “Дунсиада”, – оживленный и буйный. Тот, что в салоне “Аддисон”[25], – гораздо приятнее, однако по неведомой причине гости его сторонились. Кристофер, заявившись туда в тот вечер после ужина, примерно в десять, обнаружил, помимо комментатора из “Новостей ВБ” и колумниста из “Шипастого”[26], энергично целовавшихся в тихом углу, лишь еще одного обитателя – сэра Эмерика Куттса, сидевшего за столиком в одиночестве и щурившегося в мобильный телефон. Кристофер приблизился к столику и вежливо кашлянул.

– Сэр Эмерик? – проговорил он, когда профессор поднял на него взгляд. – Позволите ли взять вам еще стаканчик?

Прежде чем ответить на этот вопрос, Эмерик спросил:

– Мы знакомы?

– Да, знакомы – в некотором роде, – ответил Кристофер. – Я сейчас объясню. Вам того же?

Эмерик глянул на свой стакан так, будто забыл, что в нем было, и ответил:

– Да, вполне. Бренди с содовой.

Кристофер взял того же и себе и, вернувшись к Эмерику в его угол, поставил оба стакана с выпивкой на стол и уселся, приговаривая:

– Надеюсь, вы не возражаете, – уже постфактум.

– Отнюдь, отнюдь, – произнес Эмерик без особого энтузиазма. Воздел руку со стаканом, осторожно и неуверенно протягивая ее Кристоферу. – Ну, будем. И спасибо вам большое.

– Надеюсь, вы не считаете, – сказал Кристофер, – что к вам пристает совершенно посторонний человек. На самом деле мы с вами встречались – несколько раз. Но то было немало лет назад. Я учился в Святом Стефане в начале восьмидесятых.

– Начало восьмидесятых! Боже мой, это же погружение в античную историю.

– Я временами посещал ваши салоны.

Эмерик не откликнулся, а потому Кристофер добавил в порядке напоминания:

– Вы проводили салоны – у себя на квартире во Дворе Кайта[27].

Когда Эмерик вновь не отозвался, Кристофер задумался, не отказывает ли старику память. Но наконец возник ответ:

– Прямо-таки роскошно вы их, на мой взгляд, назвали – “салоны”.

– Но они и были роскошны, – настаивал Кристофер. – Изумительно роскошны – для двадцатиоднолетки только что из школы в Сомерсете. – Размещая капкан, он добавил: – У вас там даже клавесин был, ну честное слово.

– Это был клавикорд, – поправил его Эмерик. (Стало быть, память у старого хрыча все-таки была по-прежнему достаточно остра.) – Обычно кто-то из теоретиков музыки исполнял что-нибудь. А иногда пела моя дочь. У нее был довольно славный голос.

– И как поживает Лавиния? – спросил Кристофер. – Держится, я надеюсь?

– Насколько мне известно, – проговорил Эмерик суховато. – Мы не очень-то часто видимся. Она пошла своим путем.

– В Америку, насколько мне известно.

– Именно. Вы неплохо осведомлены.

Кристофер протянул руку.

– Зовут меня Кристофер, кстати. Кристофер Сванн. На случай, если никак не удается вспомнить.

– Кристофер Сванн… – Эмерик откинулся на стуле, с трудом извлек что-то из памяти. – Это вы человек с блогом?

– Наверное, можно сказать и так, – ответил Кристофер.

– Хм-м. Я поглядывал туда раз-другой. С учетом ваших собственных подходов, вывод я могу сделать только один: вы явились сюда, чтобы пошпионить за оппозицией и написать о происходящем что-нибудь саркастическое, так?

– Я просто историк консервативного движения, – сказал Кристофер, – и какими бы ни были мои личные взгляды…

– А, Эмерик! – К ним за столик подсел Роджер Вэгстафф, ворвавшийся в бар с видом разгоряченным. – Простите, я задержался. Слишком много тех, кто желает со мной поговорить. – Он уже устроился – и вдруг осознал, кто это с ним рядом. – О господи, это ты, Сванн. Мне показалось, что я мельком видел тебя сегодня в толпе. Какого беса ты сюда явился?

– Полагаю, создавать неприятности, – произнес Эмерик.

– Ну, я надеюсь, вам он никаких не создает.

– Нет, нисколько. Мы тут совершенно цивилизованно пикируемся.

– Позволь взять тебе выпить, Роджер? – предложил Кристофер.

– Нет, спасибо. Нам с Эмериком нужно кое-что обсудить наедине.

– Что ж, я тогда допью и оставлю вас.

Он отпил немного от своего бренди с содовой – примерно три четверти еще оставалось у него в стакане – и с расслабленной улыбкой откинулся на стуле.

Роджер вперил в него ледяной взгляд, однако было ясно, что Кристофер с места не сдвинется.

– Да пожалуйста, – проговорил Роджер. – Не то чтоб оно было сверхсекретным. Квази пришлось отказаться, разумеется.

– Я так и предполагал, – сказал Кристофер. – Наша новая премьер-министр навьючила на него довольно изнурительную задачу – в разгар экономического кризиса найти, где можно урезать налоги. Главе казначейства будет чем заняться еще несколько дней. И кого же вы нашли ему на замену?

Роджер обратился к Эмерику:

– Договорились ли вы с вашим венецианским приятелем?

– Прекрасно договорились. Он с восторгом принял приглашение. Прилетит ранним рейсом и к обеду должен быть здесь.

– Великолепно. Сможете объявить перед завтрашней первой сессией?

– Конечно.

– У вас докладчик из Венеции? – спросил Кристофер.

– Вам там слева трудно это понять, – произнес Эмерик. – Отвернуться от Евросоюза не то же самое, что отвернуться от Европы.

– Вот именно, – сказал Роджер. – Лично я обожаю Европу.

– Ну конечно же, обожаешь, – сказал Кристофер. – Крайние правые там тоже процветают. Во Франции, в Италии, в Испании…

– Ой, да господи боже мой, Сванн, избавь нас от студенческой политики. Мы уже не в Святом Стефане. Во всяком случае, большинство из нас.

– Так или иначе, – сказал Эмерик, – докладчик, к которому я обратился, – не политик. Одно из моих опасений относительно этой конференции состояло в том, что никого не пригласили поговорить на темы культуры.

– Ну, вы же понимали, в чем состоит наша трудность, – сказал Роджер. – Любой писатель, актер или музыкант в стране – левак.

– Это правда, что консервативные голоса в искусстве представлены недостаточно, – сказал Эмерик. – Вот поэтому важно давать слово тем, кто таков и есть. Или был.

– Так кто же прилетит из Венеции? Джеффри Арчер? Эндрю Ллойд Уэббер?[28]

– Скажите мне, – произнес Эмерик, спокойно пропуская подначку мимо ушей, – слыхали ли вы о писателе Питере Кокерилле?

Кристофер помедлил. Имя казалось очень-очень смутно знакомым, но вспомнить, где прежде его слышал, он не мог.

– Боюсь, нет, – сказал он. – Вам придется меня просветить.

– Я тут задумался, – сказал профессор Куттс. – Он был довольно интересным романистом, писал в 1980-е. Вы упомянули, эм, “салоны”, а поскольку его однажды приглашали докладчиком, я подумал, что вы, быть может, оказались среди публики.

– А… нет. Я не присутствовал – на той встрече. – Кристофер нахмурился. – Впрочем, кое-кто из моих друзей мог там оказаться. И вот сейчас я припоминаю, что он тогда произносил это имя.

Эмерик исторг горестный вздох.

– Я тоже, так вышло, тогда не смог присутствовать. Чрезвычайно прискорбно, я был… серьезнейше нездоров в тот вечер. Всегда сожалел об этом. Вы, значит, никогда его не читали?

Кристофер покачал головой.

– Что ж, рекомендую. Большинство считает “Адское вервие” его лучшей работой. Впрочем, последний его роман тоже замечателен. Перемена вектора – и значительный художественный эксперимент. Хотя чтение отнюдь не уютное.

– Что ж, предвкушаю его выступление, – сказал Кристофер. – Полагаю, он уже в летах.

– Увы, он явится не лично. Питер Кокерилл умер давным-давно. Всего через несколько лет после своего визита в Святой Стефан. Он покончил с собой.

– Понимаю. Какая трагедия. – Кристофер не знал, как еще отозваться на эти сведения с давностью не в один десяток лет. – Тогда… не понимаю… кто же будет выступать завтра после обеда?

– Профессор Ричард Вилкс. Ведущий в мире специалист по Кокериллу. Он преподает в Университете Ка-Фоскари. Профессор выступит с речью под названием… – Эмерик посмотрел на экран телефона и в него несколько раз потыкал, – “Мастер переизобретения. Темы обновления в романах Питера Кокерилла и их важность для консервативного движения”.

– Что ж, это, во всяком случае, освежит общий настрой, – сказал Кристофер, про себя прикидывая, как воспримут подобную речь пылкие экономические либертарианцы, коих среди публики было, судя по всему, большинство. (К слову, о пыле – комментатор из “Новостей ВБ” и колумнист из “Шипастого” к этому времени уже покинули бар, чтобы продолжить свои занятия где-то в другом месте.) – Не известна ли вам случайно причина его самоубийства?

Эмерик улыбнулся наивности этого вопроса.

– Как вы, я уверен, понимаете, это очень сложное явление, редко подлежащее какому-то одному толкованию. На этот счет есть несколько теорий. Мы знаем, что к недостатку признания своих работ он относился с очень, очень большой горечью. С удовольствием могу вам сказать, что уже несколько лет наблюдается заметное возрождение интереса к нему – не в последнюю очередь благодаря усилиям профессора Вилкса. Однако тогда, в середине 1980-х, когорта молодых писателей выглядела совершенно иначе – Рушди, Исигуро, Макьюэн и так далее, – и все внимание доставалось им. Кокерилл чувствовал, что заслуживает того же и его карают за его политические взгляды. Он, знаете ли, отказывался гнуть модную антитэтчеровскую линию. Именно поэтому его и стоит читать. Если ничто из написанного мною вас не убедило, быть может, это удастся его романам. Мировоззрение, которое я пытался облечь в слова в своих очерках, он излагал в форме художественного повествования. Важность семьи, Бога; чувство национального единства и принадлежности. Он был редчайшим зверем – настоящим писателем и настоящим консерватором. Я считаю нас с ним во многих смыслах родственными душами.

– А ты? – спросил Кристофер, поворачиваясь к Роджеру Вэгстаффу. – Тоже поклонник?

– Не могу сказать, что читал его, если честно.

– Почему меня это не удивляет?

Сказано это было без выражения, вполголоса, словно бы самому себе. Тем не менее Роджер, к удивлению Кристофера, клюнул на живца.

– Не знаю, Кристофер. И почему же тебя это не удивляет?

– Ну, едва ли это вообще твое, верно?

– Мое?

– Мало похоже на твою политическую философию.

– Мою политическую философию? Ты понятия не имеешь, о чем толкуешь. Я такой же консерватор, как и Эмерик. Консерватизм – церковь широкая[29].

– То, что вы, ребята, затеваете последнее время, никакого отношения к консерватизму не имеет.

– “Вы, ребята”?

– “Процессус”. Он, похоже, сейчас и есть более-менее главный двигатель всех инициатив британского правительства.

– Ой, ну и фантазер же ты, Сванн. И всегда таковым был.

– Я просто силюсь отыскать хоть какую-то связь между тем, что сказал Эмерик публике сегодня утром, и тем, о чем вы все толковали весь остаток дня.

– Да позволено мне будет внести маленький вклад в это сраженье слов, – вклинился Эмерик, – я лишь скажу, что меня совершенно устраивает то, как продолжают мое дело Роджер и его коллеги.

– Серьезно? – переспросил Кристофер, повертываясь к нему. – Серьезно? А продление полномочий парламента? А вранье королеве? А профуканное Белфастское соглашение?[30] Нарушенные международные конвенции какие только не? Высылка беженцев в Руанду? Установление свободных торговых зон? Даже ваша любимая миссис Тэтчер от такого содрогнулась бы.

– Позволь тебе напомнить, – произнес Роджер, – что у правительства есть демократический мандат на все это – от британского народа.

– Чепуха. Британский народ уже вышел бы на улицы, кабы знал, что́ тут обсуждается. Приватизация НСЗ, ради всего святого…

– Еще одна твоя фантазия. Никто сегодня утром ни слова о приватизации не сказал.

– Разумеется, нет. Даже теперь вы боитесь выступить открыто и объявить об этом. Прежде надо загнать Службу поглубже в гроб.

– Тебе самому никогда не хотелось роман написать? Художественный вымысел, похоже, как раз твой конек.

Кристофер помолчал, словно осознавая, что ему предстоит сделать необратимый шаг. А затем произнес:

– Я его читал, между прочим.

– Читал? Что читал?

– “Реферат второго августа”.

Воздействие этих слов на Роджера оказалось электрическим. Он буквально окаменел. С ужасом вытаращился на Кристофера. Совершенно опешил. Несколько мучительных мгновений оставался совершенно неподвижен и безмолвен.

– Ты же так его называешь, насколько я понимаю? – продолжил Кристофер. – Видимо, потому что в тот день он был завершен и разослан.

Вернув себе дар речи, Роджер сказал:

– Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты вообще говоришь.

– Серьезно? Что ж, возможно, мне стоит спросить у Ребекки. Надо полагать, печатала его и забивала в него все данные она?

– Будь любезен, ее в это не втягивай. Эта женщина служит мне верой и правдой почти сорок лет.

– В профессиональном смысле или в личном? Я заметил, у вас тут смежные номера. Восемь/один и восемь/два, верно?

Лицо у Роджера полиловело от гнева. Тоном сверхъестественного спокойствия он произнес:

– Так, Кристофер, оставь нас с Эмериком сейчас же. Нам есть что обсудить, а этот разговор окончен.

– А, вот и она, твоя фирменная фразочка!

– Моя фирменная фразочка?

– Еще в Кембридже ты так говорил, когда проигрывал в споре. Что в большинстве случаев и происходило. Ты вообще не изменился.

– Да и ты. Конченый неудачник по жизни, я всегда предполагал, что с тобой так и выйдет. И такой же блажной, как и прежде, – потому что могу заявить тебе категорически, что никакого “Реферата второго августа” не существует.

Из внутреннего кармана пиджака Кристофер вытащил флешку и положил ее на стол перед Роджером.

– Что ж, тогда это очень странно, – сказал он. – Потому что вот здесь его копия.

Долго-долго эти двое, Роджер и Кристофер, глядели на миниатюрное устройство для хранения информации, лежавшее на столе между ними. Блефовал ли Кристофер? Мог ли он действительно раздобыть подобные тайные сведения? Этого никак не узнать.

Так или иначе, в тот вечер они не обменялись более ни единым словом. Кристофер откланялся Эмерику и удалился из бара. Роджер проводил его взглядом. Губы он сжал плотно и не выдал никакого прощального оскорбления, никакой последней угрозы, но огонь у него в глазах горел. Сэр Эмерик Куттс заметил это, и в голосе у него, когда он заговорил со своим другом и протеже, звучало беспокойство с примесью веселья.

– Батюшки, Роджер, кажется, мне еще не доводилось видеть, чтоб вы кого-то оделили таким взглядом.

Худо-бедно изображая удаль и бесшабашность тона, Роджер спросил:

– Это каким же?

Эмерик на миг задумался и наконец подобрал le mot juste[31].

– Ну, откровенно говоря, пришлось бы назвать его… уничтожающим, – сказал он.

### 5

Следующий день ознаменовали три значительных события: из Венеции в Ведэрби-Пруд прибыл профессор Ричард Вилкс; в возрасте девяноста шести лет скончалась Ее Величество королева Елизавета II; Кристофер обнаружил исчезновение своей флешки.

Перепалка с Роджером выбила его из колеи гораздо сильнее, чем он готов был показать. Когда уходил из бара, его трясло, и он был все еще взбудоражен даже у двери девятого номера. Оказавшись внутри, плюхнулся в комковатое ушастое кресло у камина и выпил виски из бутылочки, найденной в мини-баре. Прежде чем снять пиджак и повесить его в гардероб, он совершенно точно – поклялся бы – похлопал по внутреннему карману и удостоверился, что флешка на месте: он почувствовал ее надежный осязаемый контур. Однако наутро, обнаружив, что ее там нет, усомнился. Вспомнив, что последний раз ее в самом деле видел, когда та лежала между ним и Роджером на столе в баре в разгар их спора. Он умылся, оделся и поспешил в салон “Аддисон”, но, разумеется, никакой флешки там не нашлось. Бар оказался закрыт, и спросить, отдали ее бармену или тот обнаружил ее сам, было не у кого.

Все это вызывало немалое беспокойство. Дело не в том, что на пропавшей флешке хранилась единственная копия того файла. В “облако” Кристофер ничего не загружал, поскольку не доверял ему, однако в случае этого файла у него имелась запасная копия на ноутбуке и еще одна – на домашнем стационарном компьютере. Но при всем этом ему не нравилось, что необъяснимо исчезла сама флешка, – нисколько не нравилось, и он решил продолжить поиски в обеденный перерыв.

На первом утреннем заседании в четверг явка была очень хорошая, докладчица – некая знаменитость, а в здешних кругах даже кумир. Она вела статусную колонку в одной национальной газете, звали ее Джозефин Уиншоу (дочь легендарной журналистки и медиамагнатки Хилари Уиншоу[32]), а тему ее доклада легко могли предсказать те, кто следил за ее материалами в последний год или около того. “Истинная пандемия в Британии: вирус умов, вирус пробуднутости”.

На сцене Джозефин представил сэр Эмерик, предвосхитивший ее выход таким объявлением:

– Как вы, возможно, слышали, дамы и господа, – или, более того, могли предполагать, даже если не слышали, – один из гостей, ожидавшихся во второй половине сегодняшнего дня, вынужден был отказаться от участия в конференции. Между ним и докладчиком, согласившимся в срочном порядке занять освободившееся место, общего очень мало. Однако то, что́ новому докладчику предстоит сообщить, на мой взгляд, не менее важно, чем то, что мог бы сказать нам новый казначей. Его зовут профессор Ричард Вилкс, и прямо сейчас он летит к нам из Венеции, где преподает английскую литературу в Университете Ка-Фоскари… Надеюсь, вас не обескуражит то, что тема доклада у профессора Вилкса не впрямую политическая. Он будет говорить о жизни и работе романиста Питера Кокерилла. Если это имя вам незнакомо, позвольте порекомендовать тем нашим делегатам, у кого найдется несколько свободных минут, обратить внимание на собрание гостевых книг этой гостиницы, представленное в библиотеке. Книги эти велись с 1920-х и предлагают восхитительную перекличку исторических имен XX века. Здесь останавливался Уинстон Черчилль, а также Эдуард VIII и мисс Уоллис Симпсон. Гостили Ивлин Во, Бенджамин Бриттен и Питер Пирс[33]. (Эти три последних имени, подумал Кристофер, проблески узнавания вызвали не у многих из публики.) А две ночи – тринадцатого и четырнадцатого мая 1985 года – останавливался здесь еще один почтенный писатель – Питер Кокерилл. “Какая честь, – написал он в книге, – быть гостем в одном из величайших загородных имений былой Англии. Лорд Ведэрби… – это отец нынешнего графа, – оказался достаточно щедр, чтобы пригласить меня лично, и устроил мне долгую и исчерпывающую экскурсию по дому, включая его самые чарующие тайные уголки и закоулки”. С точки зрения некоторых, и сам Питер Кокерилл, возможно, относится к “тайным уголкам и закоулкам” современной английской литературы. Однако для многих из нас – особенно тех, кто трудится в славной традиции британского консерватизма, – его работа несколько важнее этого. А потому прошу вас, призываю вас явиться и послушать, что имеет сказать нам профессор Вилкс. Доклад обещает быть чрезвычайно насыщенным и необычным.

Сэр Эмерик далее добавил к своему объявлению несколько фраз о Джозефин Уиншоу, однако необходимости в многословии и не было, поскольку публика – в том числе те, кто стоял в проходах или смотрел на телеэкраны в дополнительном зале, – были уже полностью подготовлены к ее появлению.

Джозефин, тридцати двух лет, вышла на сцену в платье кобальтовой сини, дополненном жемчужным колье и хрустальной брошью в виде сцепленных колец (“Гуччи”, для тех, кто в курсе). Когда предсказуемые овации стихли, она сразу же перешла к своей спорной теме. Первая половина названия ее речи провоцировала достаточно, однако Джозефин уделила ей всего несколько минут: по ее мнению, опасности пандемии ковида в 2020 году были преувеличены, а карантин нанес неприемлемый ущерб британской экономике, но вообще-то его можно было избежать, если бы все были чуточку менее щепетильными насчет смертей нескольких тысяч пенсионеров, которые все равно померли бы немногими месяцами позже.

Но затем она взялась за суть дела. Беда британского общества, то, что его действительно истощает и ему мешает, – это пробуднутость. Что такое “пробуднутость”, она в итоге так и не объяснила. Да и незачем, поскольку ее публика и так это знала. Джозефин же явила такую манеру обращения с этим словом, что гордился бы и Шалтай-Болтай Льюиса Кэрролла: слова были ей служанками, и она употребляла их так, чтоб они означали именно то, что она хотела. И поэтому все у Джозефин было пробуднутое. Ну или по крайней мере, все, что делала и говорила британская элита, было пробуднутым, пусть даже эту самую элиту тоже нельзя было толком определить. В общем, не в том она была настрое, чтобы всякие там тонкости терминологии ее стесняли. “Би-би-си” пробуднутые. Это ослепительно очевидно. Англиканская церковь пробуднутая. Уж это-то ясно. Судебная система пробуднутая. Тут и говорить не о чем. Едва ли не все печатные СМИ пробуднутые, едва ли не все сетевые СМИ пробуднутые, и, очевидно (вернее даже, это настолько очевидно, что и произносить-то не стоит), вся академическая среда глубоко, смертельно, непоправимо пробуднутая. Оплачивать свою телевизионную лицензию – пробуднутость. Прививаться – пробуднутость. Желание вернуться в Евросоюз – пробуднутость. Раскладка мусора по разноцветным бакам – пробуднутость. Спасать планету – пробуднутость. Подавать бездомным, доброжелательно принимать иммигрантов и хотеть для социальных работников зарплату, на которую можно прожить, – пробуднутость, пробуднутость и, соответственно, пробуднутость. Вставать на одно колено – пробуднутость, ездить поездом – пробуднутость, особенно если можно туда же прилететь самолетом, питаться овощами – пробуднутость, покупать авокадо – пробуднутость, читать романы – пробуднутость.

На этом этапе ее выступления Кристофер начал витать умом – извлек телефон и принялся сочинять краткое электронное письмо Джоанне.

> Вряд ли же, – писал он, – в рукописи Брайена упоминается прозаик по имени Питер Кокерилл? Он, кажется, был среди выступающих на одном из Эмериковых салонов в нашу пору в Святом Стефане. А если упоминается, не могла бы ты прислать мне – и желательно побыстрее – джипег тех страниц, где эти упоминания есть.

С трибуны же не давали передышки. Прислушиваться к экспертам – пробуднутость. Верить в науку – пробуднутость. Оксфорд и Кембридж – пробуднутые. Северный Лондон – пробуднутый. Чай-латте – пробуднутый. Чечевица – пробуднутая. Жизнь без машины – пробуднутость. Езда на велосипеде на работу – пробуднутость. Работа из дома – исключительная пробуднутость, нечто едва ли не пробуднутейшее из всего, что можно, по мнению Джозефин, себе позволить.

Ответ от Джоанны прилетел стремительно.

> Да, вообще-то упоминается. И конечно же, я тебе чуть погодя эти страницы отправлю. Ты отдаешь себе отчет, что в наши дни электронная почта считается устаревшим способом общения? (Со слов Прим.) Так или иначе, приходской вебсайт уходит на профилактику сегодня в полночь, после чего электронный адрес у меня работать не будет до следующей недели.

“Национальный фонд” – пробуднутый. Ассоциация пеших туристов – пробуднутость. КОПЖОЖ, КОЗП и НОПЖОД[34] – все пробуднутые. “Канал 4” – пробуднутый. “Радио 4” – пробуднутое. “Радио 3”[35] – пробуднутое. Кого ни возьми из национального достояния, кто б ни пришел в голову, от Ричарда Аттенборо и Джуди Денч до Мэгги Смит и Стивена Фрая, – все пробуднутые, пробуднутые, пробуднутые и пробуднутые. Принц Чарлз пробуднутый дальше ехать некуда. Принц Гарри и того пробуднутее. У Меган Маркл пробуднутость полностью зашкаливает. Байден – пробуднутый. Демократы – пробуднутые. Голливуд – пробуднутый. Болливуд – пробуднутый…

В этой точке выступления Кристофер уже уловил его суть и ощутил потребность глотнуть свежего воздуха. Встав и выбравшись из своего ряда мимо остальных делегатов – они все как один завороженно слушали и энергично кивали, – он вышел из конференц-зала через заднюю дверь и вновь решил немного размяться, пройдясь по берегу декоративного пруда. До чего спокойное это место, идеальное для тихих размышлений, – и снова никто не мешал его мыслям, если не считать все того же одинокого рыбака на складном стуле. Кристофер, проходя мимо, приветственно кивнул, но затем, поддавшись внезапному порыву, остановился, повернулся и решил перекинуться с ним парой слов.

– Удачное ли утро нынче? – спросил он.

Рыбак покачал головой.

– Нет. Сегодня утро неудачное.

– Какая жалость. На что надеетесь? Щука, окунь, форель?

– Трудно сказать.

– Ну, сколько обычно ловится – в средний день?

– Нисколько.

– Вообще?

– Вообще. Ни одной не видел, ни одной не поймал.

– О. – Кристофера это признание несколько обескуражило. – Скажите, а давно ли вы сюда ходите?

– Почитай, пять лет, наверное.

– И ни одной поклевки?

– Ни единой.

– Вот те на. Выходит, это вроде как… тщетное занятие.

Человек обдумал сказанное, а затем пожал плечами.

– Вся жизнь тщетная на самом-то деле, верно же, если вдуматься?

Кристофер обдумывал этот неоспоримый тезис личной философии на пути обратно в основное здание. Там, когда он остановился у стойки портье, чтобы узнать, нет ли для него каких-нибудь сообщений, администраторша спросила:

– Вызнали чего толкового из него?

– Из кого?

– Из Деда Боба Хопкинза. Я видела в окно, вы с ним разговаривали.

– А. Ну… да, кой-чего, надо полагать, вызнал. Есть над чем подумать, во всяком случае.

– Бедолага юродивый, – произнесла регистраторша. – Вот в чем беда.

– Юродивый?

– Да, и я вам скажу, в чем тут потеха: рыбы в том пруду нету. Ни единой. И никогда не было. Туда никого не запускали, понимаете? А он все равно приходит что ни день, в любую погоду. Лорд Ведэрби позволяет. Очень он добрый в этом смысле, его светлость. Никакого вреда не видит от Деда Боба, так почему ж не пустить его посидеть день-деньской у воды?

– И впрямь – почему? – отозвался Кристофер. И повторил задумчивее: – Действительно – почему?..

Разговор вроде бы завершился, и Кристофер пошел вверх по лестнице на первый этаж.


В два пополудни Кристофер решил принять ванну. Флешка по-прежнему не нашлась, однако по электронной почте прибыл повод отвлечься от этой загадки – письмо от Джоанны, к которому прилагались изображения в высоком разрешении – снимки всех страниц из рукописи Брайена, относившиеся к Питеру Кокериллу. Кристофер удивился, до чего их много. Довольно шатко установив ноутбук на антикварную латунную подставку на ванну, Кристофер расположился в горячей мыльной воде и принялся читать, полотенцем для рук время от времени стирая с монитора оседавший пар.

Начав читать, Кристофер первым делом поразился, сколько всего вобрали в себя мемуары Брайена. Он не отдавал себе отчета, до чего подробны воспоминания его покойного друга об их студенческих днях – и до чего ясны. Не успел Кристофер приступить к чтению, как его тотчас перенесло в ранние 1980-е, в квартиру Эмерика Куттса в колледже Святого Стефана и в диковинную, взбудораженную атмосферу тех салонов, которые он иногда (но не в тот раз) посещал и сам.

> Питер Кокерилл, – читал он, – долговязый, тощий, угловатый человек с хрупкими чертами и выражением лица в лучшем случае меланхолическим. Он сидел сам по себе на одном из четырехместных диванов, держа на коленях открытый экземпляр своего недавно опубликованного романа. По временам он отпивал белое вино из бокала, стоявшего рядом, но в основном сосредоточивался на книге и делал карандашные пометки на полях.

Далее следовало краткое отступление о Кокерилле в целом: как зазвучало его имя в XXI веке (преимущественно благодаря усилиям профессора Ричарда Вилкса) и какое место занимает роман “Адское вервие” в корпусе его работ. Повествование возобновилось описанием того, как Питер Кокерилл цитирует старую народную песню под названием “Лорд Рэндалл”, ставшую эпиграфом к этой книге.

> Он отложил книгу, с очевидностью в ней не нуждаясь. Он явно знал ее текст наизусть, и, когда начал его декламировать, настроение в комнате – сводившееся до того мига к скуке или недоуменному безмолвию – преобразилось в нечто более внимательное, более заряженное. Кокерилл сосредоточенно закрыл глаза, голос у него сделался спокойным, размеренным. Ритм стихотворения он задавал умелыми акцентами, выговаривал медленно, с долгими выразительными паузами между строфами.

Тут Кристофер отвлекся на звук, донесшийся из спальни, – во всяком случае, казалось, что исходит он оттуда. То был звук тихо открывшейся двери, а затем примерно тридцать секунд спустя дверь закрыли. Кристофер резко выпрямился в тепловатой воде и обратился в слух. Но никаких новых звуков не последовало. Однако ситуация все равно требовала расследования. Он выбрался из ванны, натянул белый пушистый банный халат и осторожно вступил в спальню.

– Эй? – подал он голос.

В комнате никого не было.

Объяснение Кристоферу в голову приходило только одно: должно быть, в номер заглянула горничная или коридорный – может, со свежими полотенцами или парочкой нелепых маленьких шоколадок, какие гостиничные управляющие любят класть гостям на подушки. Но тут он вспомнил, что, перед тем как залечь в ванну, он закрыл дверь на цепочку, и та была по-прежнему где полагается. Значит, этим путем проникнуть никто не мог. Шум ему наверняка почудился. Внутренние стены в доме были довольно толстые, однако все равно возможно, что звук открываемой и закрываемой двери донесся из соседнего номера. Теперь, после того как он про это подумал, звук и в самом деле помнился ему как приглушенный.

# Сноски

1

“Смотрите. Скажите. Схвачено” (англ. See it. Say it. Sorted) – слоган кампании безопасности, начатой 1 ноября 2016 года. Цель кампании – побудить пассажиров сообщать о любых необычных предметах или происшествиях на железных дорогах и в станционных пространствах. Сейчас это едва ли не самая навязшая у всех в ушах фраза, породившая множество мемов.

2

Мокни (англ. Mockney) – разновидность английского акцента, стилизованное подражание кокни (акценту и диалекту, характерному для рабочей общины Восточного Лондона), часто с преувеличением и элементами юмора.

3

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский писатель, поэт, эссеист, литературный критик, автор “Словаря английского языка” (1755). “История Расселаса, принца Абиссинии” (The History of Rasselas, Prince of Abissinia, 1759) – философская аллегория Джонсона.

4

Истинные консерваторы.

5

Woke (от англ. wake, “проснуться”) – повышенное внимание к вопросам социальной, расовой и гендерной справедливости. К концу 2010-х этот термин приобрел более общее значение (“связанный с левой политикой, либеральными движениями, феминизмом, ЛГБТ-активизмом”) и теперь нередко встречается в ироническом контексте и подвергается критике.

6

The Happiest Days of Your Life (1950) – комедия британского режиссера Фрэнка Лондера, первый фильм в целой череде легких комедий, действие которых происходит в женской школе.

7

Дон (от лат. dominus, “господин”) – титул преподавателя или ученого, работающего в том или ином колледже Кембриджского или Оксфордского университетов. В более широком смысле “дон” – обозначение преподавателя, занимающего важную академическую должность в этих университетах. В отличие от обычных профессоров, дон часто не имеет собственной кафедры, а имеет статус феллоу (от англ. fellow – член) одного из колледжей, отвечающего за образовательные и исследовательские процессы, а также вносит свой вклад в общеуниверситетскую жизнь.

8

“А теперь не смотри” (Don’t Look Now, 1973) – мистический триллер британского режиссера Николаса Роуга по рассказу Дафны Дюморье.

9

Кен Расселл (1935–2011) – британский режиссер, известный своими эксцентричными и провокационными фильмами, часто затрагивающими острые культурные и социальные темы. “Влюбленные женщины” (Women in Love, 1969) – романтическая драма, экранизация одноименного романа Д. Г. Лоренса (1920).

10

Здесь и далее цит. по пер. В. Жуковского.

11

Оливер Голдсмит (1730–1774) – английский поэт, прозаик, драматург. “Опустевшая деревня” (The Deserted Village, 1770) – поэма, в которой Голдсмит описывает упадок сельских общин из-за социальных и экономических изменений. “Векфильдский священник” (The Vicar of Wakefield, 1766, пер. Т. Литвиновой) – повесть о священнике, который сталкивается с личными и моральными дилеммами.

12

Национальная служба здравоохранения (National Health Service, осн. 1948) – государственная система здравоохранения Великобритании; предоставляет бесплатные медицинские услуги жителям страны, финансируемые за счет налогов.

13

“Пенни-фартинг” – старинный велосипед с большим передним и маленьким задним колесами, популярный в Великобритании в конце XIX века и ставший одним из символов Викторианской эпохи.

14

По окончании бакалавриата студент получает либо обычный диплом, либо диплом “С отличием”. Дипломы “С отличием”, в свою очередь, бывают трех классов: первый, второй класс, высшая категория (сокращенно 2:1 или 2.1); второй класс, низшая категория (сокращенно 2:2 или 2.2); третий класс.

15

Deliveroo (осн. 2013) – британская платформа, предлагающая услуги доставки потребительских товаров, продуктов и готовой еды.

16

The Times (осн. 1785) – британская центристская газета с легким консервативным уклоном.

17

“Толкни полпенса” (“шоф/шоув-хапенни”, от англ. shove ha’penny) – настольная игра английской бедноты, укоренившаяся в пабах в середине XIX века, в ней по столу по определенным правилам гоняли монеты в полпенса; более ранние ее варианты известны с XV века (“шоф-гроут”, в игре тогда была монета гроут – четырехпенсовик). Король Генрих VII был ее поклонником и, говорят, спускал в ней крупные суммы. Со временем игра эволюционировала, стала более зарегулированной и в таком виде известна как “шаффлборд”.

18

“Английское наследие” (разг. от English Heritage Trust) – Комиссия по историческим зданиям и памятникам Англии (осн. 1893). “Национальный фонд” (разг. от The National Trust) – Национальный фонд объектов исторического интереса либо природной красоты (осн. 1895), в него входят Англия, Уэльс и Северная Ирландия (у Шотландии он отдельный).

19

The Daily Mail (осн. 1896) – британский таблоид с большой аудиторией, ориентированный на сенсационность, освещает широкий спектр тем, включая сплетни о знаменитостях, байки и политические скандалы. The Spectator (осн. 1829) – британский еженедельник, ориентированный на политику, культуру и общественные проблемы, известен своими консервативными взглядами и аналитическими статьями, часто затрагивающими политические и культурные вопросы, с критическим подходом к современным тенденциям. UnHeard (осн. 2018) – британский новостной онлайн-портал, предоставляющий альтернативные мнения и комментарии по политическим, общественным и культурным темам, известен своим контрарианством, стремлением предложить альтернативу текущим общепринятым настроениям в СМИ. Living Marxism (1983–2000) – британский политический журнал, в 1990-е представлял марксистскую точку зрения, был известен леворадикальным взглядом на проблемы современности.

20

TaxPayers’ Alliance (TPA, осн. 2004) – британская лоббистская организация, выступает за снижение налогов и сокращение государственного долга, продвигает идеи налоговой реформы, критикуя чрезмерные государственные расходы и высокие налоги; часто обращается к британскому правительству с рекомендациями по сокращению бюджета и улучшению эффективности государственного сектора. Institute of Economic Affairs (IEA, осн. 1955) – британский исследовательский институт, важный игрок в общественной политике Британии; пропагандирует рыночные экономические принципы и либеральные идеи, работает над распространением идей свободного рынка, критически оценивает государственное вмешательство в экономику и поддерживает идеи приватизации и дерегуляции.

21

Понятие stately home (букв. “величественный дом”) впервые употребила в стихотворении “Дома Англии” (1827) английская поэтесса Фелиша Хеманс, ныне оно зачастую подразумевает старинный большой загородный дом, хотя бы иногда открытый для посетителей.

22

Адам Смит (1723–1790) – шотландский философ и экономист, основатель классической политической экономии, его теории о свободном рынке и его “невидимой руке” стали основой современных экономических концепций. Эдмунд Бёрк (1729–1797) – британский философ и политик, основоположник консерватизма, поборник традиций, постепенных реформ и сохранения общественного порядка.

23

Великая хартия вольностей (1215) – документ, ограничивший власть английского короля Иоанна Безземельного и закрепивший права подданных; обеспечил право на справедливый суд, защиту от произвольных арестов и налогообложения, став основой для развития конституционных прав и свобод.

24

The Daily Telegraph (осн. 1855) – одна из ведущих британских ежедневных газет, известна своими правыми и консервативными взглядами; популярный источник новостей среди аудитории с традиционными и деловыми интересами.

25

The Dunciad – псевдогероическая поэма английского поэта и переводчика Александра Поупа (1688–1744), издана в трех разных версиях в 1728–1743 гг.; посвящена богине Тупости (Dullness) и тому, как преуспевают ее поклонники, привнося бестолковость, мороку и кавардак в Британское королевство. Джозеф Аддисон (1672–1719) – английский публицист, поэт, драматург, политик, основатель журнала “Наблюдатель” (The Spectator).

26

GB News (осн. 2021) – британский новостной телеканал, ориентированный на правые, консервативные взгляды и поддержку традиционных ценностей; главные темы – политика, экономика и общественные вопросы с акцентом на контркультуру и мнение, отличающееся от мейнстримных СМИ; был создан как альтернатива “Би-би-си” и другим крупным новостным каналам в стране. Spiked (осн. 2000) – британский онлайн-журнал, освещает широкий спектр тем, включая политику, культуру и философию; платформа для либертарианских, антиавторитарных и зачастую провокационных взглядов.

27

Исторический район Кайт в Кембридже изначально представлял собой рабочие кварталы с простыми жилыми домами и небольшими промышленными предприятиями, и после Второй мировой войны в нем сложилось уникальное, самодостаточное сообщество, развивавшее дух сотрудничества и инклюзивности. В 1990-е район перестроили и модернизировали, и от прежнего уклада практически ничего не осталось.

28

Джеффри Арчер (р. 1940) – британский писатель, автор бестселлеров, политик, член Консервативной партии и депутат парламента; в 1999 году его политическая карьера завершилась осуждением за лжесвидетельство и воспрепятствование правосудию и тюрьмой; несмотря на это, Арчер продолжил писать и остался заметной фигурой в культурной жизни Великобритании. Эндрю Ллойд Уэббер (р. 1948) – британский композитор и импресарио, с 1997 года пожизненный пэр от Консервативной партии.

29

“Широкая церковь” – подход в англиканской церкви, допускающий разнообразие мнений по различным вопросам англиканского учения.

30

Белфастское соглашение (1998), оно же Соглашение Страстной пятницы, – соглашение о политическом урегулировании конфликта в Северной Ирландии, предусматривавшее, в частности, создание автономных органов власти.

31

Точное словцо, меткое выражение (фр.).

32

Хилари Уиншоу – героиня романов “Какое надувательство!” и “Номер 11” Дж. Коу.

33

Эдвард Бенджамин Бриттен, барон Бриттен (1913–1976) – британский композитор, дирижер, пианист. Питер Пирс (1910–1986) – британский певец, тенор.

34

The Ramblers Association (осн. 1935) – британская благотворительная организация, пропагандирующая пешие прогулки и походы и ратующая за расширение общественного доступа к незаселенным природным территориям. Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными (англ. Royal Society for the Prevention of Cruelty to Animals, RSPCA, осн. 1824); Королевское общество защиты птиц (Royal Society for the Protection of Birds, RSPB, осн. 1889); Национальное общество по предотвращению жестокого обращения с детьми (National Society for the Prevention of Cruelty to Children, NSPCC, осн. 1884).

35

ВВС Radio 4 (осн. 1967) – одна из ведущих радиостанций Великобритании, специализирующаяся на информационных, культурных и развлекательных программах. Channel 4 (осн. 1982) – британский государственный телеканал с коммерческим финансированием и независимой программой вещания в широком диапазоне новостных, аналитических и культурных форматов. BBC Radio 3 (осн. 1946) – радиостанция “Би-би-си”, специализируется на классической музыке, опере, джазе, театре и культуре, известна высоким качеством предлагаемого информационного продукта и поддержкой культурных инициатив.