Джордж Грот
История Греции. Том 9

Содержание

Часть II ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ

Девятый том «Истории Греции» Джорджа Грота занимает центральное место в его монументальном 12-томном труде и является одним из наиболее значимых и новаторских в историографическом отношении. Этот том целиком посвящен ключевому эпизоду греческой истории – походу Кира Младшего и знаменитому «Отступлению десяти тысяч» греческих наемников, описанному Ксенофонтом в «Анабасисе», а также последующим событиям, вплоть до Анталкидова мира. Грот демонстрирует здесь свой фирменный метод: скрупулезный филологический анализ первоисточника (в данном случае труда Ксенофонта), сочетающийся с масштабным историческим синтезом и ярким литературным стилем. Он не просто пересказывает события, но подвергает их тщательному критическому осмыслению, выявляя мотивы персонажей, причинно-следственные связи и более широкий исторический контекст.

В оценке Грота поход десяти тысяч предстает не просто захватывающим военным приключением, а событием колоссальной исторической важности. Он видел в нем решающий момент, который обнажил внутреннюю слабость и военную несостоятельность Персидской империи, показав грекам, что могущественная держава Ахеменидов уязвима для хорошо организованного эллинского войска. Этот урок, по мнению Грота, усвоили будущие поколения и, что важнее всего, Филипп II Македонский и его сын Александр, чьи завоевания стали прямым следствием того, что продемонстрировали Десять тысяч. Грот дает высокую оценку личным качествам Кира Младшего, видя в нем выдающегося и харизматичного лидера, но при этом трезво оценивает его амбиции и последствия его возможной победы для Эллады, полагая, что успех Кира сделал бы его самым грозным врагом самой Греции. Особенно подробно и с большим литературным мастерством Грот разбирает фигуру Ксенофонта, чье внезапное выдвижение в лидеры он объясняет уникальным сочетанием практического ума, ораторского дара, личной храбрости и глубокой религиозности, что позволило ему сплотить деморализованное войско и вывести его к морю.

Вторая крупная тема тома – анализ природы и механизмов Спартанской империи (или гегемонии), установившейся после победы в Пелопоннесской войне. Здесь Грот выступает как безусловный критик Спарты. Он детально и беспристрастно описывает деспотичный и коррумпированный характер власти Лисандра, систему декархий и гармостов, которую тот установил в подконтрольных полисах, и противопоставляет ее более мягкой (в его трактовке) афинской архэ. Грот утверждает, что спартанская гегемония была гораздо хуже и тираничнее афинской, поскольку лишала города не только внешней автономии, но и внутренней свободы, сопровождаясь неприкрытым грабежом и насилием. Эта оценка стала краеугольным камнем в историографии XIX века и во многом определила негативный образ Спарты как реакционной и неспособной к управлению державы. Том завершается блестящим анализом так называемой Коринфской войны и дипломатической игры, приведшей к Анталкидову миру. Грот показывает, как персидская дипломатия и золото искусно стравливали греческие полисы между собой, а Спарта, чтобы сохранить свое положение, была вынуждена предать общеэллинские интересы, формально признав власть Персии над малоазийскими греками.  Таким образом, девятый том Грота является не только мастерским повествовательным историческим полотном, но и глубоким исследованием поворотного момента эпохи: заката страха перед Персией и разоблачения морального и политического банкротства спартанской гегемонии, что заложило основу для будущего возрывания Македонии.

Глава LXIX. КИР МЛАДШИЙ И ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ГРЕКОВ

Спартанская империя. – Поход десяти тысяч греков. – Персидские цари: Ксеркс, Артаксеркс Долгорукий, Дарий Нот. – Кир Младший в Ионии – его энергичные действия против Афин. – Юность и воспитание Кира. – Его уважение к грекам – его надежды на корону. – Смерть Дария Нота – воцарение Артаксеркса Мнемона. – Тайные приготовления Кира к нападению на брата. – Клеарх и другие греки на службе у Кира. – Строгое управление и осмотрительное поведение Кира. – Кир собирает войско в Сардах. – Десять тысяч греков – их положение и обстоятельства. – Ксенофонт. – Как Ксенофонт присоединился к армии Кира. – Кир выступает из Сард – Колоссы – Келены. – Пелты – Керамон-Агора, Каистрская равнина. – Финансовые затруднения Кира – помощь Эпиаксы. – Тимбрион. – Тирией – смотр греков Киром. – Иконий – Ликаония – Тиана. – Переход через Тавр в Киликию. – Сиеннесис Киликийский – его двуличность – он помогает Киру деньгами. – Кир в Тарсе – мятеж греков – их отказ идти дальше. – Клеарх пытается подавить мятеж строгостью – безуспешно. – Он пробует уговоры – его речь к солдатам. – Его отказ идти дальше – благосклонно принят. – Обманные манёвры Клеарха, чтобы склонить солдат к повиновению Киру. – Солдаты соглашаются идти дальше с Киром – увеличение жалования. – Дальнейший поход – от Тарса до Исса. – Бегство Аброкома – оставление перевалов. – Ворота Киликии и Сирии. – Дезертирство Ксения и Пасиона – благоразумие Кира. – Кир движется от моря к Фапсаку на Евфрате. – Частичное нежелание армии – они переходят Евфрат вброд. – Отдельный манёвр Менона. – Аброком оставляет оборону реки – его двуличие. – Кир движется по левому берегу Евфрата – пустыня – лишения армии. – Пилы – Харманда – опасный спор между солдатами Клеарха и Менона. – Вступление в Вавилонию – измена Оронта – подготовка к битве. – Речь Кира к офицерам и солдатам. – Представление Кира о превосходстве греков. – Дар Кира прорицателю Силану. – Кир проходит незащищённый ров – Кунакса – внезапное появление армии царя – подготовка Кира к битве. – Последние приказы Кира. – Битва при Кунаксе – лёгкая победа греков на их участке. – Яростная атака Кира на брата – Кир убит. – Бегство Ариэя и азиатских сил Кира. – Разграбление лагеря Кира Артаксерксом. Победоносная позиция греков. – Характер Кира. – Если бы Кир преуспел, он стал бы самым грозным врагом Греции.

Глава LXX. ОТСТУПЛЕНИЕ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ГРЕКОВ

Отчаяние греков при известии о смерти Кира. Клеарх предлагает трон Ариэю. – Артаксеркс требует сдачи греков – их ответ – речь Фалина. – Ариэй отказывается от трона, но предлагает грекам отступать вместе. – Греки присоединяются к Ариэю – обмен клятвами – решение отступать сообща. – Положение греков – казалось бы, безнадёжное. – Начало отступления вместе с Ариэем – беспорядок в армии. – Герольды персов для переговоров о перемирии. – Герольды ведут греков в снабжённые провизией деревни. Переход через каналы. – Обильные запасы в деревнях. – Визит Тиссаферна – переговоры. – Заключено соглашение с Тиссаферном, который обязуется проводить греков домой. – Мотивы персов – благосклонность Парисатиды к Киру. – Долгая остановка греков – их ссора с Ариэем. – Тайное отчаяние Клеарха. – Начало отступательного марша под руководством Тиссаферна – они вступают в Мидийскую стену – марш к Ситаке. – Тревога и подозрения греков – они переходят Тигр. – Отступательный марш по левому берегу Тигра – до Большого Заба. – Подозрения между греками и Тиссаферном. – Клеарх беседует с Тиссаферном – и поддаётся его уговорам. – Клеарх с другими греческими генералами посещает Тиссаферна в его шатре. – Тиссаферн захватывает греческих генералов. Их отправляют пленниками ко двору и казнят. – Менона оставляют для мучительной смерти – мнение царицы Парисатиды. – Как Клеарх позволил себя обмануть. – Планы Тиссаферна – слабость и трусость персов. – Персы требуют сдачи греческого войска. – Гневный отказ греков – отчаяние и уныние среди них. – Первое появление Ксенофонта – его сон. – Он побуждает других капитанов взять руководство и назначить новых командиров. – Речь Ксенофонта к офицерам. Назначены новые генералы, включая Ксенофонта. – Созывается общее собрание армии – речь Ксенофонта. – Благоприятное знамение: чихание человека. – Воодушевляющие доводы Ксенофонта. – Сильное впечатление от его речи – армия утверждает новых генералов. – Быстрое возвышение авторитета Ксенофонта – качества, благодаря которым он его приобрёл. – Сочетание красноречия и уверенности с военной смекалкой и храбростью. – Появление перса Митридата – греки отказываются от переговоров. – Греки переходят Заб и продолжают марш, преследуемые персидской конницей. – Страдания греков от марша под атаками конницы. Успешные меры предосторожности. – Тиссаферн возобновляет атаки с некоторым успехом. – Удобные стоянки греков. Они останавливаются, чтобы отразить конницу, и затем быстро продвигаются. – Победа греков – доблесть Ксенофонта. – Греки в затруднении насчёт маршрута – невозможность идти дальше вдоль Тигра или перейти его. – Они направляются в горы кардухов. – Сжигают часть baggage – страдают от активности кардухов. – Крайняя опасность их положения. – Ксенофонт находит обходной путь. – Кардухи разбиты, дорога очищена. – Опасность Ксенофонта с арьергардом и обозом. – Стремление греков похоронить павших. – Они достигают реки Кентрит, северной границы Кардухии. – Трудности переправы через Кентрит – сон Ксенофонта. – Они находят брод и переправляются. – Ксенофонт с арьергардом отражает кардухов и переправляется. – Марш через Армению. Сильный снег и мороз. – Они переходят Восточный Евфрат (Мурад). – Тяжёлые переходы – крайние лишения от холода и голода. – Отдых в хороших стоянках – подземные деревни с запасами. – После недельного отдыха продолжают марш – проводник убегает. – Они достигают трудного перевала, занятого халибами – шутки между Ксенофонтом и Хирисофом насчёт воровства. – Они обходят перевал фланговым маршем и пробиваются через гору. – Марш через страну таохов – истощение припасов – взятие горного укрепления. – Через халибов, самых храбрых из виденных – скифинов. – Они достигают процветающего города Гимниаса. – Первый вид на море с вершины горы Тэхе – восторг солдат. – Проход через макронцев. – Через колхов – те оказывают сопротивление и разбиты. – Колхийские деревни – нездоровый мёд. – Прибытие в Трапезунд на Понте (Трабзон). – Радость греков – исполнение обетов богам – празднества и игры.

Глава LXXI. ДЕЙСТВИЯ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ГРЕКОВ ОТ ПРИБЫТИЯ В ТРАПЕЗУНТ ДО СОЕДИНЕНИЯ СО СПАРТАНСКИМ ВОЙСКОМ В МАЛОЙ АЗИИ.

Греческие города на Понте Эвксинском – Синопа и её колонии: Керасунт, Котиора и Трапезунт. – Коренное население – его отношения с греческими колонистами. – Чувства греков Понта при появлении Десяти тысяч. – Неопределённость и опасность их возможных действий. Планы армии. Хирисоф отправлен в Византий для добычи кораблей с целью переправы. – Предложения Ксенофонта по управлению армией в его отсутствие. – Их принятие войском – сильное нежелание продолжать марш. – Меры по добыче транспорта. Грабительские походы за провизией против колхов и дрилов. Перемещения армии. Армия покидает Трапезунт и движется на запад вдоль побережья к Керасунту. – Беспорядки и насилие, учинённые солдатами близ Керасунта. – Поход к Котиоре – столкновения с мосинойками. Долгая стоянка в Котиоре.

Протест синопцев. – Речь Гекатонима из Синопы перед войском – ответ Ксенофонта. – Успех ответа – установление добрых отношений с Синопой. Обсуждение возвращения. Совет армии с Гекатонимом, который рекомендует возвращение морем. – Послы отправлены в Синопу для добычи кораблей. – Усиливающаяся бедность и дезорганизация войска. Идея основания новой колонии.

Мысли Ксенофонта о создании нового города на Понте с участием армии. – Жертвоприношение Ксенофонта для выяснения воли богов – предательство прорицателя Силана. – Силан, Тимасион и другие распространяют клевету против Ксенофонта. Общее собрание армии. Обвинения против Ксенофонта – его защитная речь. – Он убеждает солдат – недовольство и бегство Силана. – Новые интриги Тимасиона – новые обвинения против Ксенофонта – возобновление недовольства. Второе собрание. Ксенофонт вновь созывает собрание. – Его речь в свою защиту. – Упрек в адрес беспорядков в армии. – Единогласное одобрение войском Ксенофонта – осуждение беспорядков и требование суда. Апелляция к всеобщему голосованию. Успех его обращения. – Ксенофонт предлагает судить стратегов перед трибуналом лохагов. – Удовлетворённость армии. Восстановление дисциплины.

Полная победа Ксенофонта. – Его влияние на армию, основанное на мужестве, прямоте и красноречии. – Улучшение настроения в войске – мир с пафлагонским князем Корилом. Переправа в Синопу. Армия переправляется морем в Синопу. – Возвращение Хирисофа – решение избрать единого стратега. – Войско желает избрать Ксенофонта, но он отказывается – выбран Хирисоф. Переход в Гераклею. Попытка вымогательства у гераклеотов – сопротивление Хирисофа и Ксенофонта. – Недовольство армии – разделение на три группы: Аркадцы и ахейцы. Отряд под командованием Хирисофа. Отряд под командованием Ксенофонта. Опасность и спасение аркадцев. Аркадская группа действует самостоятельно – попадает в беду и спасена Ксенофонтом. – Войско вновь объединяется у Калпе – старый совет стратегов восстановлен, с Неоном вместо Хирисофа. Трудности у Калпе.

Нехватка провизии – нежелание двигаться из-за неблагоприятных жертвоприношений – в итоге победа над местными войсками. – Остановка в Калпе – комфортные условия – идея основания колонии. Прибытие Клеандра. Спартанский гармост Клеандр прибывает из Византия вместе с Дексиппом. – Мятеж в армии из-за предательства Дексиппа. – Гнев Клеандра – Ксенофонт убеждает войско подчиниться – страх перед Спартой. Удовлетворение Клеандра. Добровольная выдача Агасия и мятежного солдата. – Обращение к милосердию Клеандра, который смягчается. – Клеандр принимает командование, выражая дружелюбие к армии и Ксенофонту. Неудачные жертвы. Клеандр отказывается от командования и отплывает. – Поход армии от Калпе к Халкедону. Интриги Фарнабаза. Фарнабаз подкупает Анаксибия, чтобы переправить войско в Европу – ложные обещания Анаксибия. – Намерение Ксенофонта покинуть армию и вернуться домой – первое предложение от фракийского царя Севфа. Переправа в Византий. Обман Анаксибия – армию сразу выгоняют из города. – Последний приказ Анаксибия при выходе солдат. – Гнев и бунт – солдаты врываются обратно в город. Угроза Византию. Ужас Анаксибия и жителей. – Разъярённые солдаты овладевают Византием – опасность для всех – действия Ксенофонта. Успокоение войска. Ксенофонт строит солдат и обращается к ним. – Он убеждает их не грабить город – посылают сообщение Анаксибию – уходят из Византия, соглашаясь принять Кератада как командира. Влияние Ксенофонта. Показатель восприимчивости греков к убеждению. – Ксенофонт покидает армию, намереваясь отплыть домой. – Кератад смещён. Разлад и бедствия. Разногласия среди оставшихся командиров. – Армия в бедственном положении – прибытие Аристарха из Спарты. – Фарнабаз обманывает Анаксибия, который теперь просит Ксенофонта переправить кирейцев обратно в Азию. Препятствия Аристарха

Жестокость к больным кирейцам в Византии. – Коварный план против Ксенофонта. – Ксенофонт вновь вовлечён в дела армии – начинает переговоры с Севфом. Служба у Севфа. Щедрые предложения Севфа – армия принимает их. – Севф обманывает их, не выплачивая жалование. – Подозрения против Ксенофонта – его оправдательная речь. Перемена спартанских интересов. Спартанцы теперь хотят переправить кирейцев в Азию для войны с сатрапами. – Ксенофонт переправляется с армией. Последние события. Бедность Ксенофонта – совет принести жертву Зевсу Мейлихию. – Поход через гору Иду к Пергаму. – Неудачная попытка захватить перса Асидата – успех во второй раз. Завершение похода. Кирейцы вливаются в спартанскую армию Фиброна. – Ксенофонт оставляет войско, положив деньги в храме Артемиды в Эфесе. Дальнейшая судьба Ксенофонта. Его возвращение в Азию для командования кирейцами. – Служба у Спарты с Агесилаем против Афин – изгнание. – Жизнь в Скилле близ Олимпии – изгнание после Левктр – возвращение в Афины. Влияние похода Десяти тысяч. Глубокое впечатление на греческий мир.

Глава LXXII. ГРЕЦИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ЛАКЕДЕМОНСКОЙ ИМПЕРИИ

Продолжение общих греческих дел – возобновление повествования. – Лакедемонская империя – как и когда она началась. – Угнетение и страдания Афин при Тридцати тиранах. – Перемена в отношении греков к Афинам – Тридцать свергнуты, демократия восстановлена. – Всадники, богатейшие землевладельцы Афин, были главными сторонниками Тридцати в их тирании. – Состояние Афин при Тридцати служит примером того, что происходило во множестве других греческих городов в начале лакедемонского владычества.

Великая власть Лисандра – он устанавливает в большинстве городов декархии (правление десяти) наряду со спартанскими гармостами. – Запугивание, повсеместно применяемое Лисандром в пользу своих сторонников. – Угнетающие действия этих декархий. – В некоторых [стр. viii] аспектах они, вероятно, были хуже, чем правление Тридцати в Афинах. – Дурное поведение спартанских гармостов – жестокое и коррумпированное. Против них невозможно было добиться справедливости в Спарте. – Контраст между реальной спартанской империей и обещаниями свободы, которые Спарта ранее раздавала.

Многочисленные обещания всеобщей автономии, данные Спартой – особенно спартанским полководцем Брасидом. – Постепенное изменение в риторике и планах Спарты к концу Пелопоннесской войны. – Слова Брасида противопоставлены действиям Лисандра. – Чрезвычайная внезапность и полнота победы при Эгоспотамах сделали Лисандра почти всемогущим.

Декархии были частично ограничены из-за зависти в Спарте к Лисандру. Гармосты продержались гораздо дольше. – Тридцать тиранов в Афинах были свергнуты самими афинянами, а не благодаря какому-либо реформаторскому вмешательству Спарты.

Спартанская империя была гораздо хуже и деспотичнее афинской. – Афинская империя лишала союзников автономии, но почти не притесняла их. – Спартанская империя делала и то, и другое – её гармосты и децемвиры вызывали больше жалоб, чем сам факт её господства. – Это тем более прискорбно, что у Спарты был прекрасный шанс организовать стабильную и справедливую конфедерацию по всей Греции. – Спарта могла бы реорганизовать Делосский союз, который теперь мог бы работать эффективно.

Невыносимая надменность Лисандра – горькие жалобы на него, как и на декархии. – Лисандр оскорбляет Фарнабаза, который добивается его отзыва. Его недовольство и временное изгнание.

Передача малоазийских греков Персии согласно договору со Спартой. – Их положение осложняется амбициозными планами Кира, чьей защиты они ищут против Тиссаферна. – После смерти Кира Тиссаферн возвращается победителем и сатрапом на побережье Малой Азии. – Тревога малоазийских греков, которые просят помощи у Спарты. Спартанцы отправляют Фиброна с войском в Азию. Его неудачи и отзыв – его сменяет Деркиллид.

Поведение кирейцев (остатков армии Кира) граничит с мародёрством. – Деркиллид заключает перемирие с Тиссаферном и атакует Фарнабаза в Троаде и Эолиде. – Устройство Персидской империи: отношения между царём, сатрапами и гиппархами. – Мания, вдова Зениса, управляет Эолидой как гиппарх под началом Фарнабаза. Её исправные выплаты и энергичное правление. – Военная сила, личные завоевания и огромные богатства Мании.

Убийство Мании и её сына зятем Медием, который просит у Фарнабаза сатрапию, но получает отказ. – Вторжение и завоевание Эолиды Деркиллидом, который захватывает Медия. – Деркиллид освобождает Скепсис и Гергиф, свергает Медия и забирает сокровища Мании. – Он заключает перемирие с Фарнабазом и размещает войска на зимовку в Вифинии.

Правление Деркиллида – удовлетворение Спарты улучшившимся поведением кирейцев. – Деркиллид переправляется в Европу и укрепляет Херсонес против фракийцев. – Он захватывает и гарнизонирует Атарней. – Воюет с Тиссаферном и Фарнабазом у Меандра. – Трусость Тиссаферна – он заключает перемирие с Деркиллидом.

Деркиллида сменяет Агесилай. – Усиление отчуждения среди союзников Спарты в Центральной Греции.

После победы при Эгоспотамах Лисандр придал спартанской политике необычайную энергию. – Спартанцы присвоили все плоды победы – союзникам ничего не досталось.

Могущество Спарты – месть тем, кто её прогневал – вторжение в Элиду. – Спартанский царь Агис вторгается в Элиду, но сразу отступает из-за землетрясения. – Второе вторжение Агиса – он проходит через Трифилию и Олимпию, захватывая добычу. – Восстание олигархов в Элиде – их подавление. – Элейцы вынуждены принять тяжёлые условия мира. – Спарта отказывается вернуть пизатам право на Олимпийское жречество.

Триумфальное положение Спарты – изгнание мессенцев из Пелопоннеса и его окрестностей.

Глава LXXIII. АГЕСИЛАЙ – ЦАРЬ СПАРТЫ. КОРИНФСКАЯ ВОЙНА

Триумфальное положение Спарты после войны – ввоз больших сумм золота и серебра Лисандром – сопротивление некоторых эфоров. – Деньги были лишь одним из многих развращающих факторов, подействовавших на Спарту. – Контраст между Спартой в 432 г. до н. э. и Спартой после 404 г. до н. э. – Рост казнокрадства, неравенства и недовольства в Спарте.

Свидетельства Исократа и Ксенофонта об изменении нравов в Спарте. – Власть Лисандра – его высокомерие и честолюбивые замыслы – лесть софистов и поэтов. – Реальное положение царей в Спарте.

Его интриги с целью стать царём – тщетные попытки повлиять на оракулы – план сфабриковать «скрытые» священные тексты через «сына Аполлона». – Его попытка стать царём проваливается, но влияние остаётся огромным.

Смерть спартанского царя Агиса – сомнения в законности его сына Леотихида. Агесилай, поддержанный Лисандром, претендует на трон. – Характер Агесилая. – Спор между Агесилаем и Леотихидом. – Возражения против Агесилая из-за его хромоты – оракул, приведённый Диопейфом – уловка Лисандра в толковании. – Агесилай становится царём – подозрения в адрес Лисандра остаются.

Народное поведение Агесилая – он заигрывает с эфорами – его влияние в Спарте – энергия, сочетающаяся с беспринципностью. – Опасный заговор в Спарте – зловещие жертвоприношения.

Характер и положение заговорщика Кинадона – состояние партий в Спарте – рост числа недовольных. – Полиция эфоров – донос. – Заговорщики рассчитывали на широкое недовольство. – Паника эфоров – хитрость для поимки Кинадона. – Кинадон схвачен, допрошен и казнён – его сообщники арестованы, заговор раскрыт. – Опасные настроения в Спарте.

Действия Деркиллида и Фарнабаза в Азии. – Персидские приготовления к морской войне против Спарты – возобновление активности Конона. – Агесилай отправлен с сухопутными силами в Азию вместе с Лисандром. – Его грандиозные планы завоевания внутренних областей Азии.

Союзники Спарты охотно участвуют в походе, но отказываются Фивы, Коринф и Афины. – Агесилай сравнивает себя с Агамемноном – жертвоприношение в Авлиде – грубое препятствие со стороны фиванцев.

Прибытие Агесилая в Эфес – новое перемирие с Тиссаферном. – Надменное поведение Лисандра раздражает армию и Агесилая. – Агесилай унижает Лисандра, и тот просит отставки. – Лисандр отправлен командовать на Геллеспонт – его успехи там.

Тиссаферн нарушает перемирие – война Агесилая с ним и Фарнабазом – отступление для организации конницы. – Агесилай равнодушен к деньгам для себя, но жаден до богатств для друзей. – Его гуманность к пленным и брошенным детям. – Спартанская сторона его характера – демонстрация наготы пленных (в отличие от персов).

Усилия Агесилая по обучению армии и созданию конницы. – Он возобновляет войну с Тиссаферном и побеждает у Сард. – Артаксеркс казнит Тиссаферна и заменяет его Титравстом. – Переговоры нового сатрапа с Агесилаем – вражда между сатрапами Малой Азии.

Начало морской войны против Спарты – афинянин Конон, при поддержке персидских кораблей и денег, командует флотом у Карии. – Родос отпадает от Спарты – Конон захватывает египетский хлебный флот.

Тревога спартанцев – Агесилай назначается командующим на море и суше. – Жестокость спартанцев к родосцу Дориэю – контраст с прежним отношением к нему Афин. – Сравнение психологии толпы и индивидуума.

Агесилай усиливает флот – назначает Писандра адмиралом. – Его операции против Фарнабаза. – Разорение резиденции сатрапа, захват лагеря – обида Спитридата. – Личная встреча Агесилая с Фарнабазом. – Дружба с сыном Фарнабаза – характер Агесилая.

Перспективное положение Агесилая в Азии – он отозван в Пелопоннес. – Действия Конона с персидским флотом – его визит ко двору. – Фарнабаз назначен сопредводителем.

Битва при Книде – разгром спартанского флота – гибель Писандра.

Глава LXXIV. ОТ БИТВЫ ПРИ КНИДЕ ДО ВОССТАНОВЛЕНИЯ ДЛИННЫХ СТЕН АФИН.

Война в Центральной Греции против Спарты – так называемая Коринфская война. – Отношения Спарты с соседними государствами и союзниками после воцарения Агесилая. Недовольство среди союзников. – Великая мощь Спарты, простирающаяся даже на Северную Грецию – положение Гераклеи. – Растущие антиспартанские настроения в Греции, когда Спарта ввязывается в войну с Персией. – Сатрап Титравст отправляет посланника с деньгами в Грецию, чтобы разжечь войну против Спарты – его успехи в Фивах, Коринфе и Аргосе. – Персидские деньги не создали враждебности к Спарте, а лишь подпитали уже существовавшие антиспартанские настроения. Филоспартанские взгляды Ксенофонта. – Война между Спартой и Фивами – Беотийская война. – Активные действия Спарты против Беотии – Лисандр направлен действовать с севера из Гераклеи – Павсаний ведёт войско из Пелопоннеса. – Фиванцы обращаются за помощью к Афинам – яркое свидетельство перемены настроений в Греции. – Речь фиванского посла в Афинах. – Политические настроения в Афинах – положительные последствия амнистии после изгнания Тридцати. – Единогласное решение афинян помочь Фивам против Спарты. – Состояние Беотийского союза – Орхомен отпадает и присоединяется к Лисандру, который вторгается в Беотию с войском и атакует Галиарт. – Лисандр отбит и погибает под Галиартом. – Павсаний прибывает в Беотию после смерти Лисандра – Фрасибул с афинским войском приходит на помощь фиванцам. – Павсаний покидает Беотию, получив тела Лисандра и других для погребения. – Гнев против Павсания в Спарте; он бежит в добровольное изгнание; его заочно осуждают. – Осуждение Павсания несправедливо. – Спарта не менее Афин несправедлива к неудачливым полководцам. – Характер Лисандра – его пагубное влияние как на Спарту, так и на Грецию в целом. – Его планы стать царём в Спарте – рассуждения софиста Клеона. – Смерть Лисандра воодушевляет врагов Спарты – союз против неё между Фивами, Афинами, Коринфом и Аргосом – к ним присоединяются эвбейцы и другие. – Возросшее значение Фив – они поднимаются до уровня ведущей державы – фиванский лидер Исмений. – Успешные действия Исмения к северу от Беотии – захват Гераклеи у Спарты. – Съезд антиспартанских союзников в Коринфе – их уверенные надежды – лакедемоняне отзывают Агесилая из Азии. – Крупные силы собираются под Коринфом: спартанцы и пелопоннесцы с одной стороны, антиспартанские союзники – с другой. – Смелые высказывания против Спарты – речь коринфянина Тимолая. – Антиспартанские союзники занимают оборонительную позицию под Коринфом – наступление лакедемонян. – Битва при Коринфе – победа лакедемонян на своём участке, тогда как их союзники терпят поражение. – Господство Спарты в Пелопоннесе укреплено, но дальнейшего успеха нет. – Агесилай – его досада из-за отзыва из Азии – его обширные планы завоеваний в Азии. – Сожаление азиатских союзников при его уходе – он оставляет в Азии Эвксена с четырьмя тысячами воинов. – Агесилай пересекает Геллеспонт и движется на родину через Фракию, Македонию и Фессалию. – Агесилай с войском на северной границе Беотии – солнечное затмение – известие о поражении флота при Книде. – Беотийцы и их союзники собираются при Коронее. – Битва при Коронее – Агесилай с большей частью войска одерживает победу, тогда как фиванцы тоже побеждают на своём участке. – Жестокая схватка между фиванцами и спартанцами; в целом успех остаётся за фиванцами. – Победа Агесилая, хотя и с тяжёлыми потерями – но не слишком решительная – его действия после битвы. – Войско Агесилая уходит из Беотии – он отправляется на Пифийские игры – переплывает Коринфский залив – его почётная встреча в Спарте. – Итоги битв при Коринфе и Коронее. Спарта ничего не выиграла в первой, а во второй скорее проиграла. – Поражения Спарты после Книда. Потеря островной империи. Почти все морские союзники переходят к Фарнабазу и Конону. – Абидос остаётся верен Спарте под началом Деркиллида. – Деркиллид удерживает и Абидос, и противоположный Херсонес, несмотря на Фарнабаза – гнев последнего. – Фарнабаз и Конон ведут флот к Пелопоннесу и Коринфу. – Помощь и поддержка, оказанная Фарнабазом союзникам в Коринфе – Примечательный факт: персидский сатрап и флот в Коринфе. – Фарнабаз оставляет флот с Кононом в Сароническом заливе и помогает ему деньгами восстановить Длинные стены Афин. – Конон восстанавливает Длинные стены – активное содействие союзников. – Огромное значение этого восстановления – насколько оно зависело от случая – Удержание Коринфских укреплений против Спарты было важным условием возможности отстроить Длинные стены. Однако эти укрепления продержались лишь до следующего года.

Глава LXXV. ОТ ВОССТАНОВЛЕНИЯ ДЛИННЫХ СТЕН АФИН ДО АНТАЛКИДОВА МИРА.

Обширные планы Конона – организация наемного войска в Коринфе. – Морские столкновения коринфян и лакедемонян в Коринфском заливе. – Сухопутная война – лакедемоняне укрепляются в Сикионе – антиспартанские союзники занимают укрепленные линии Коринфа от моря до моря. – Страдания коринфян от войны, ведущейся на их территории. Многие коринфские землевладельцы начинают выступать против войны. – Рост и проявление филолаконской партии в Коринфе. Олигархическая форма правления оставляла возможность разрешения конфликта только силой. – Коринфское правительство предупреждает заговор государственным переворотом. – Многие члены филолаконской партии изгоняются; однако её лидер Пасимел остается в Коринфе. – Тесный политический союз и объединение Коринфа и Аргоса. – Пасимел впускает лакедемонян внутрь Длинных стен Коринфа. Битва внутри стен. – Лакедемоняне побеждают – тяжелые потери аргейцев. – Лакедемоняне разрушают часть Длинных стен между Коринфом и Лехейом, чтобы открыть свободный проход. Они захватывают Кроммион и Сид. – Эффективные военные действия легких войск Ификрата под Коринфом – военный гений и нововведения Ификрата. – Афиняне восстанавливают Длинные стены между Коринфом и Лехейом – поход спартанского царя Агесилая, который совместно с Телевтием отбивает Длинные стены и захватывает Лехей. – Тревога Афин и Фив из-за захвата Длинных стен Коринфа. Предложения о мире направлены в Спарту. Переговоры не дают результата. – Выгоды коринфян от владения Перайоном. По наущению изгнанников Агесилай выступает с войском, чтобы атаковать его. – Истмийский праздник – Агесилай нарушает его проведение. Коринфские изгнанники под его защитой проводят церемонию; затем, когда он уходит, коринфяне из города повторяют её. – Агесилай атакует Перайон, захватывает его вместе с Герайоном, берет множество пленных и богатую добычу. – Триумфальное положение Агесилая. Опасность для Коринфа. Фиванцы отправляют новых послов с просьбой о мире – Агесилай обращается с ними презрительно. – Внезапное получение плохих новостей, омрачающих триумф. – Разгром лакедемонской моры легкими войсками Ификрата. – Смелые и хорошо спланированные маневры Ификрата. – Лишь немногие из моры спасаются в Лехее. – Лакедемоняне хоронят тела погибших по заключенному перемирию. Трофей, воздвигнутый Ификратом. – Большое впечатление, произведённое этим событием на греков. Особые чувства спартанцев; гордость родственников павших. – Унижение Агесилая – он подходит к стенам Коринфа и бросает вызов Ификрату – затем возвращается в Спарту посрамленным. – Успехи Ификрата – он отбивает Кроммион, Сид и Перайон – Коринф остается практически свободным от врагов. Афиняне отзывают Ификрата. – Поход Агесилая против Акарнании – успешный, после некоторых задержек – акарнанцы сдаются и вступают в Лакедемонский союз. – Лакедемоняне под командованием Агесиполида вторгаются в Аргос. – Маневр аргейцев относительно времени священного перемирия. Агесиполид советуется с оракулами в Олимпии и Дельфах. – Землетрясение в Аргосе после вторжения Агесиполида – он игнорирует его. – Он подходит близко к Аргосу – захватывает много добычи – затем отступает.

События в Азии – усилия Спарты оторвать Великого царя от Афин. – Спартанец Анталкид отправлен послом к Тирибазу. Конон и другие послы также направлены от Афин и антиспартанских союзников. – Анталкид предлагает сдать греков Малой Азии и требует автономии для всех греческих полисов – антиспартанские союзники отказываются принять эти условия. – Враждебность Спарты ко всем частичным союзам Греции, впервые провозглашенная под лозунгом всеобщей автономии. – Анталкид завоевывает расположение Тирибаза, который тайно поддерживает Спарту, хотя мирные предложения проваливаются. Тирибаз арестовывает Конона – карьера Конона завершается либо смертью, либо заключением. – Тирибаз не может убедить персидский двор, который продолжает враждебно относиться к Спарте. Струф послан действовать против лакедемонян в Ионии. – Победа Струфа над Фиброном и лакедемонским войском. Фиброн убит. – Дифрида сменяет Фиброна. – Лакедемонский флот на Родосе – внутренние раздоры на острове. – Афиняне посылают помощь Эвагору на Кипр. Верность, с которой они поддерживают его, хотя союз с ним стал неудобен. – Фрасибул отправлен с флотом из Афин к берегам Малой Азии – его успехи в Геллеспонте и Боспоре. – Победа Фрасибула на Лесбосе – он собирает дань вдоль малоазийского побережья – убит близ Аспенда. – Характер Фрасибула. – Агиррий сменяет Фрасибула – Родос продолжает сопротивляться лакедемонянам. – Анаксибий назначен командующим в Геллеспонте вместо Деркиллида – его энергичные действия – он лишает Афины доходов от пролива. – Афиняне отправляют Ификрата с пельтастами и флотом в Геллеспонт. Его хитрость для внезапного нападения на Анаксибия. – Поражение и гибель Анаксибия. – Афины вновь становятся хозяевами Геллеспонта и сборов с пролива.

Остров Эгина – его прошлое. – Эгинеты вынуждены Спартой вступить в войну с Афинами. Лакедемонский адмирал Телевтий на Эгине. Его сменяет Иеракс. Его необычайная популярность среди моряков. – Иеракс отправляется на Родос, оставив Горгопа на Эгине. Переход лакедемонянина Анталкида в Азию. – Горгоп застигнут врасплох на Эгине, разбит и убит афинским полководцем Хабрием; который затем отправляется помогать Эвагору на Кипр. – Лакедемонские моряки на Эгине не получают жалованья и недовольны. Телевтий послан, чтобы успокоить их. – Внезапная и успешная атака Телевтия на Пирей. – Неподготовленность и отсутствие охраны в Пирее – Телевтий захватывает богатую добычу и уходит безнаказанно. – Он получает возможность выплатить жалованье морякам – активность флота – большой ущерб афинской торговле. – Финансовое положение Афин. Теорикон. – Прямые налоги на имущество.

Анталкид едет с Тирибазом в Сузы – его успех при персидском дворе – он привозит условия мира, запрошенные Спартой, утвержденные Великим царем, чтобы Спарта могла навязать их от его имени. – Анталкид командует лакедемонским и сиракузским флотами в Геллеспонте при персидской поддержке. Его успехи против афинян. – Отчаяние и упадок духа в Афинах – стремление антиспартанских союзников к миру. – Тирибаз созывает их всех в Сарды, чтобы огласить условия, присланные Великим царем. – Условия соглашения, названного Анталкидовым миром. – Конгресс в Спарте для принятия или отклонения. Все стороны принимают. Фиванцы сначала принимают с оговоркой о беотийских городах. – Агесилай отказывается признать фиванскую оговорку и требует безусловного принятия. Его стремление, из ненависти к Фивам, втянуть Спарту в войну с ними один на один. Фиванцы вынуждены принять условия безоговорочно. – Агесилай заставляет коринфян изгнать своих аргосских союзников. Филоаргейские коринфяне уходят в изгнание; филолаконские коринфяне возвращаются к власти.

[стр. 1]

Глава LXIX. КИР МЛАДШИЙ И ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ГРЕКОВ.

В моем предыдущем томе я довел историю греческих дел до завершения Пелопоннесской войны, включая описание утраты Афинами имперской власти, временного угнетения, освобождения и возрождения демократии, которые определили судьбу побежденного города. Поражение некогда могущественных Афин, достигнутое спартанским союзом при значительной финансовой поддержке молодого персидского принца Кира, сатрапа большей части ионийского побережья, сделало Спарту на время владычицей греческого мира. Лисандр, ее победоносный флотоводец, использовал свою временную власть для установления в большинстве городов декархий – правящих советов из десяти своих сторонников, – подкрепленных спартанскими гармостами и гарнизонами, обеспечивавшими олигархическое правление.

Однако прежде чем перейти к описанию неожиданных бедствий, обрушившихся на греческий мир, и их последствий, стоит изложить историю похода десяти тысяч греков в сердце Персидской империи и их еще более знаменитого отступления. Этот эпизод, выходящий за рамки основной линии греческой истории, строго говоря, относится скорее к персидской, чем к греческой хронике. Однако его влияние на греческое сознание и дальнейший ход событий было значительным [p. 2]; а как пример противостояния эллинского духа и умений с качествами современных им азиатов он остается выдающимся и поучительным.

Поход от Сард до окрестностей Вавилона, возглавляемый Киром Младшим и предпринятый с целью свержения его старшего брата Артаксеркса Мнемона, начался в марте или апреле 401 г. до н. э. Примерно через шесть месяцев, в сентябре или октябре того же года, состоялась битва при Кунаксе, в которой греки одержали победу, но сам Кир погиб. После этого им пришлось начать отступление, занявшее около года и завершившееся прибытием к Боспору Фракийскому и Византию в октябре или ноябре 400 г. до н.э.

Смерть царя Дария Нота, отца Артаксеркса и Кира, произошла в начале 404 г. до н.э., вскоре после разгрома афинских сил при Эгоспотамах. Его девятнадцатилетнее правление, как и почти сорокалетнее правление его отца Артаксеркса Долгорукого, заполняют промежуток от смерти Ксеркса в 465 г. до н. э. Закат царствований как Ксеркса, так и его сына Артаксеркса сопровождался заговорами, убийствами, братоубийствами и семейными трагедиями, типичными для передачи власти на Востоке. Ксеркс был убит дворцовым сановником Артабаном, получившим от него на пиру приказ казнить старшего сына Дария, но не выполнившим его. Артабан переложил вину за убийство на Дария, убедив Артаксеркса отомстить, убив брата, а затем попытался устранить самого Артаксеркса, но был убит после нескольких месяцев правления. Артаксеркс Долгорукий, правивший около сорока лет, передал трон сыну Ксерксу II, который через несколько месяцев был убит братом Согдианом; тот же, в свою очередь, через семь месяцев пал от руки третьего брата – упомянутого Дария Нота [1] [p. 3].

Войны между Персидской империей и Афинами во главе с Делосским союзом (477–449 гг. до н.э.) уже были описаны в одном из предыдущих томов. Однако внутренняя история Персии в этот период почти неизвестна, за исключением мятежа сатрапа Мегабиза, упомянутого в сохранившихся фрагментах Ктесия [2]. Около 414 г. до н.э. восстали египтяне. Их правитель Амиртей сохранял независимость – вероятно, лишь на части территории [3], – а затем его сменила местная династия, правившая около шестидесяти лет. Мятеж мидян в 408 г. до н.э. был подавлен Дарием, как и позже восстание кадусиев [4]. Мир 449 г. до н.э. между Афинами и Персией соблюдался до катастрофы афинян под Сиракузами в 413 г. до н. э. Однако в ранние годы войны Спарта неоднократно обращалась к персидскому двору за поддержкой; эти попытки были столь противоречивы, что Артаксеркс в письме 425 г. до н.э. (доставленном послом Артаферном, захваченным афинянами) жаловался на невозможность понять спартанцев, так как их рассказы не совпадали [5].

Известно, что сатрап Сард Писсуфн восстал против царя вскоре после этого, и Тиссаферн, посланный на подавление мятежа, добился успеха, подкупив греческого командира наемников сатрапа, после чего получил его сатрапию [6]. К 413 г. до н. э. Тиссаферн, уже как сатрап, совместно со спартанцами начал отвоевывать азиатских союзников у Афин после их поражения в Сицилии, успешно используя спартанцев против Аморга, мятежного сына Писсуфна, занявшего приморский город Иас [7].

Усиление персидского давления на Афины после прибытия Кира Младшего к ионийскому побережью в 407 г. до н.э., а также полный крах афинской власти в последующие три года описаны в предыдущем томе. Живя в Сардах и взаимодействуя с греками, амбициозный и энергичный принц проникся их военным и политическим превосходством над азиатами. Восхищаясь способностями Лисандра, спартанского флотоводца, Кир даже доверил ему управление своей казной для финансирования войны перед отъездом ко двору в 405 г. до н.э. во время болезни отца [8], что способствовало окончательной победе.

Кир, родившийся после восшествия Дария на престол, был не старше восемнадцати лет, когда в 407 г. до н.э. стал сатрапом Лидии, Фригии и Каппадокии, а также командующим персидскими войсками, собиравшимися на Кастольской равнине (в его юрисдикцию не входили ионийские греки, подчинявшиеся Тиссаферну [9]). Описанное Ксенофонтом воспитание Кира – строгость, скромность, чередование повиновения и командования – кажется больше греческим идеалом (как в «Киропедии»), чем персидской реальностью [10]. Однако в персидских доблестях – верховой езде, владении луком и копьем, храбрости в бою, охотничьей выносливости и умении пить, не пьянея, – Кир превосходил многих, особенно своего брата Артаксеркса, не отличавшегося воинственностью [11].

Хотя эллинское умение командовать и подчиняться не было свойственно Киру, греческие идеи рано повлияли на него. Став сатрапом, он активно поддерживал пелопоннесцев, способствуя краху Афин [12].

Энергичный и честолюбивый юноша, подобный Киру, однажды познавший на личном опыте ценность греков, быстро осознал, насколько такие союзники могут стать инструментом власти для него самого. Чтобы эффективно участвовать в войне, ему необходимо было в определённой степени действовать в соответствии с греческими представлениями и завоевать расположение ионийских греков; таким образом, он сочетал властный и беспощадный деспотизм персидского принца с элементами системности и порядка, присущими греческому управлению. Хотя он был младше Артаксеркса, Кир, похоже, с самого начала рассчитывал унаследовать персидский престол после смерти отца. Закон о престолонаследии в персидской царской семье был настолько неопределённым, а споры и братоубийства при каждой смене правителя – настолько частыми, что подобные амбициозные планы казались осуществимыми даже для юноши куда менее пылкого, чем Кир. Более того, он был любимым сыном царицы Парисатиды [13], которая явно предпочитала его своему старшему сыну Артаксерксу. Кир родился уже после восшествия Дария на престол, тогда как Артаксеркс появился на свет до этого события; и, подобно тому, как семьдесят лет назад царица Атосса [14] использовала этот же аргумент, чтобы убедить своего мужа Дария, сына Гистаспа, объявить ещё при жизни её сына Ксеркса наследником, обойдя старшего сына от другой жены, родившегося до его правления, – так и Кир, вероятно, рассчитывал на аналогичное предпочтение благодаря просьбам Парисатиды. Возможно, его надежды подогревал и тот факт, что он носил имя великого основателя монархии, чью память чтил каждый перс. То, насколько уверенно он считал себя будущим царём, демонстрирует жестокий поступок, совершённый им в начале 405 г. до н. э. Согласно персидскому этикету, каждый, кто представал перед царём, должен был прятать руки в специальных карманах или широких рукавах, что делало их временно непригодными для действий; однако такое почтение оказывалось только царю. Двоюродные братья Кира – сыновья Гиерамена (по-видимому, одного из сатрапов или высокопоставленных персов в Малой Азии) от сестры Дария – предстали перед ним, не скрыв рук [15]; за это Кир приказал казнить их обоих. Их отец и мать подали Дарию горькие жалобы на эту жестокость, и царь вызвал Кира в Мидию, ссылаясь на своё стремительно ухудшавшееся здоровье – причина, не лишённая оснований.

Если Кир рассчитывал унаследовать корону, ему важно было находиться рядом, когда отец умрёт. Поэтому он отправился из Сард в Мидию в сопровождении своей греческой гвардии из трёхсот человек под командованием аркадянина Ксения; за этот долгий переход грекам заплатили так щедро, что размер жалованья долго оставался легендарным [16]. С ним также поехал Тиссаферн в качестве мнимого друга, хотя между ними, казалось, царила настоящая вражда. Вскоре после прибытия Дарий умер, так и не выполнив просьбу Парисатиды объявить Кира наследником. В результате Артаксеркс, провозглашённый царём, отправился в Пасаргады, религиозную столицу персов, для проведения традиционных церемоний. Разочарованный Кир был затем обвинён Тиссаферном в заговоре с целью убийства брата; Артаксеркс приказал схватить его и уже готов был казнить, но всемогущее заступничество Парисатиды спасло ему жизнь [17]. Его отправили обратно в сатрапию в Сарды, куда он вернулся с невыносимым чувством гнева и уязвлённой гордости, полный решимости сделать всё возможное для свержения брата. Этот рассказ, переданный Ксенофонтом, без сомнения, отражает версию Кира и его сторонников, распространённую среди его армии. Однако, если взглянуть на вероятности, можно предположить, что обвинение Тиссаферна могло быть правдой, а заговор разочарованного Кира против брата – реальностью, а не вымыслом [18].

Момент возвращения Кира в Сарды оказался крайне благоприятным для его планов. Долгая война только что завершилась захватом Афин и уничтожением их могущества. Многие греки, привыкшие к военному делу, остались без работы; другие были изгнаны из-за установления лисандровых декархий в городах. Таким образом, компетентных наёмников для хорошо оплачиваемой службы у Кира стало необычайно много. Уже имея некоторое количество греческих наёмников в гарнизонах своей сатрапии, он приказал командирам усилить их дополнительными пелопоннесскими солдатами. Предлогом были: во-первых, защита от Тиссаферна, с которым Кир теперь находился в открытой войне, – во-вторых, охрана ионийских городов на побережье, которые ранее подчинялись Тиссаферну, но теперь добровольно перешли к Киру после объявления вражды между ними. Лишь Милет не смог присоединиться к этому решению: Тиссаферн укрепил там гарнизон и жестоко подавил сопротивление, казнив или изгнав нескольких лидеров [стр. 8]. Кир, демонстративно сочувствуя изгнанным милетцам, немедленно собрал армию и флот под командованием египтянина Тама [19], чтобы осадить Милет с суши и моря. Одновременно он отправил ко двору обычную дань с приморских городов и через влияние матери пытался добиться их передачи от Тиссаферна к себе. Таким образом, Великий царь был введён в заблуждение, полагая, что новые войска Кира предназначены лишь для междоусобной войны между сатрапами – явления нередкого. Более того, двор даже был рад, что подозрительный принц занят делами вдали от столицы [20].

Помимо армии у Милета, Кир держал другие войска на расстоянии, оставаясь незамеченным. Спартанский военачальник Клеарх, обладавший значительными способностями и опытом, прибыл в Сарды как изгнанник. Он был изгнан (судя по противоречивым сообщениям) за злоупотребление властью и тиранию в качестве спартанского гармоста в Византии, а также за попытку удержать пост после отзыва эфорами [21]. Кир, оценив эффективность и воинственный нрав Клеарха, выдал ему 10 000 дариков (около £7600), на которые тот нанял греческих наёмников для защиты херсонесских городов от фракийцев, сохраняя войско до востребования Киром. Аристипп и Менон – фессалийцы из знатного рода Алевадов в Лариссе, поддерживавшие связи с персидским двором со времён Ксеркса, – получили от Кира средства для содержания 2000 наёмников в Фессалии, готовых по его призыву [22]. Другие греки, связанные с Киром службой в прошлой войне – беотиец Проксен, аркадцы Агий и Софенет, ахеец Сократ и др. – также набирали войска. Официальными целями были осада Милета и экспедиция против писидийцев – воинственных горцев, совершавших набеги с юго-востока Малой Азии.

Помимо тайных греческих формирований, Кир отправил послов в Спарту с просьбой о помощи в благодарность за поддержку против Афин и получил согласие. Он также собрал значительное персидское войско, стараясь завоевать доверие. «Он был прямодушен и справедлив, как претендент на власть» – по выражению Геродота о мидийце Дейоке [23]; он поддерживал порядок в сатрапии, сурово карая преступников, о чём свидетельствовали изувеченные тела на дорогах [24]. Однако он щедро вознаграждал верную службу. Он лично участвовал в походах против мисийцев и писидийцев, награждая отличившихся. Его располагающая манера и щедрые дары привлекали людей. Как и принято на Востоке, каждый, приближавшийся к Киру, приносил подарок [25], которые он затем раздавал другим как знаки отличия. Это обеспечило ему преданность не только подчинённых, но даже персидских шпионов, посланных Артаксерксом. Некоторые из них, как перс Оронт, правитель Сард, открыто выступили против Кира, но он дважды победил его и дважды простил после клятв верности [26]. Кир строго соблюдал договоры, и его слову доверяли все.

Обладая такими добродетелями (редкими для восточного правителя, будь то древнего или [p. 11] современного) – и тайно подготовившись, – Кир решил пожинать плоды своих трудов в начале 401 г. до н. э. Его военачальник Ксениад, оставшийся на родине, собрал все гарнизоны, оставив лишь минимальные силы для защиты городов. Клеарх, Менон и другие греческие стратеги были отозваны, а осада Милета прекращена; таким образом, в Сардах сосредоточилось войско из 7700 греческих гоплитов и 500 легковооруженных воинов [27]. Позже к походу присоединились другие отряды, а кроме того, имелось около 100 000 человек местного войска. С этими силами Кир выступил из Сард (март или апрель 401 г. до н.э.). Его истинная цель хранилась в тайне; официально же, как объявлялось и как понимали все, кроме него самого и Клеарха, поход был направлен против писидийских горцев, которых предстояло покорить и изгнать. Одновременно объединенный спартано-персидский флот под командованием спартанского адмирала Самия двинулся вдоль южного побережья Малой Азии, чтобы поддержать операцию с моря [28]. Эта спартанская помощь формально считалась частным наймом, организованным Киром, поскольку эфоры не желали открыто объявлять вражду Великому царю [29].

Греческий отряд, вошедший в историю как «Десять тысяч» и готовившийся погрузиться в череду неожиданных опасностей, – хотя и нанятый иностранным правителем, – состоял отнюдь не из изгоев или крайне бедных людей. Большинство из них занимали прочное положение в обществе, а некоторые даже были состоятельны. Половину составляли аркадцы и ахейцы.

Репутация Кира как честного и щедрого правителя была столь высока, что многие молодые люди из знатных семей бежали от родителей; зрелые мужчины оставляли жен и детей; а некоторые даже вкладывали собственные средства, снаряжая менее обеспеченных воинов [30]. Все рассчитывали на годичный [p. 12] поход в Писидию, который, хотя и трудный, сулил богатую добычу и возвращение с полными кошельками. Греческие командиры в Сардах уверяли их в этом, восхваляя – с красноречием, подобающим вербовщикам – щедрость Кира [31] и перспективы для предприимчивых.

Среди прочих, беотиец Проксен написал своему другу Ксенофонту в Афины, настоятельно приглашая его в Сарды и предлагая представить Киру, которого он (Проксен) «считал лучшим другом, чем собственное отечество» [32]. Это яркий пример того, как иностранная наемная служба затмевала греческий патриотизм, что станет очевиднее по мере нашего повествования. Ксенофонт – афинянин, заслуживший уважение не отчизны, но армии Кира и интеллектуального мира, – принадлежал к сословию всадников и, как говорят, участвовал в битве при Делии [33]. О его ранней жизни известно мало, кроме того, что он был преданным учеником Сократа, чьи беседы сохранились благодаря его записям, как и описание похода Кира. В предыдущей главе о Сократе я широко использовал «Воспоминания» Ксенофонта, а теперь обращаюсь к его «Анабасису» (образцу ясного и увлекательного повествования) для описания приключений кировой армии, известных нам из столь достоверного источника [p. 13].

Получив приглашение Проксена, Ксенофонт склонялся к согласию. Для члена сословия всадников, которое тремя годами ранее поддерживало злодеяния Тридцати (был ли он лично замешан – неизвестно), пребывание в Афинах в те времена, вероятно, не было приятным. Он спросил совета у Сократа, который, опасаясь, что служба Киру – заклятому врагу Афин – навлечет на него граждан, посоветовал обратиться к Дельфийскому оракулу. Туда Ксенофонт отправился, но решение уже принял. Вместо вопроса «стоит ли ему ехать» он спросил: «Каким богам принести жертвы, дабы обрести безопасность и успех в задуманном путешествии?» Оракул указал на Зевса-Царя. Сократ, хотя и недовольный уловкой, велел исполнить волю богов. Ксенофонт принес жертвы и отправился сначала в Эфес, затем в Сарды, где застал армию перед выступлением. Проксен представил его Киру, который упрашивал его остаться, обещая отпустить после похода на писидийцев [34]. Ксенофонт согласился, но лишь как доброволец, без официального чина. Нет свидетельств, что служба у Кира сделала его непопулярным в Афинах. Изгнание постигло его позже, в 394 г. до н.э., после битвы при Коронее, где он сражался против афинян и фиванцев под началом Агесилая.

Хотя Артаксеркс, подозревая брата в честолюбивых замыслах, посылал соглядатаев, Кир сумел их нейтрализовать и скрыть приготовления. Лишь когда поход начался, Тиссаферн, увидев снятие осады Милета и сбор войск в Сардах, догадался об истинной цели и предупредил царя [35]. Для армии же, включая Проксена, цель оставалась тайной, когда Кир, оставив сатрапию на попечение родственников и адмирала египтянина Тама, двинулся на юго-восток через Лидию и Фригию [36]. За три перехода (22 парасанга) он достиг Меандра [p. 15], затем за день (8 парасангов) – Колосс, фригийского города, где Менон присоединился с подкреплением: 1000 гоплитов и 500 пельтастов – долопов, энианцев и олинфян. Далее за три дня – до Келен, сильной крепости, где Кир задержался на 30 дней, ожидая Клеарха с 1000 гоплитов, 800 фракийских пельтастов и 200 критских лучников, а также Софенета с 1000 гоплитов и Сосия с 300. В Келенах греческие силы объединились: 11 000 гоплитов и 2000 пельтастов [p. 17].

До Келен маршрут вел к Писидии, поддерживая легенду о походе против горцев. Оттуда Кир повернул на север: за два дня (10 парасангов) до Пелт, затем за два (12 парасангов) до Керамон-Агоры, крайнего города у границ Мисии. В Пелтах, сделав трехдневную остановку, аркадский стратег Ксениад отпраздновал Ликеи с играми в присутствии Кира. От Керамон-Агоры за три дня (30 парасангов) войско достигло Каистропедиона, где задержалось на пять дней [p. 18]. Здесь греки, три месяца не получавшие жалования, взбунтовались. Кир, исчерпавший средства, был спасен Эпиаксой, женой киликийского князя Свеннесиса, привезшей крупную сумму. Грекам выплатили четыре месяца жалования, азиаты же довольствовались провиантом.

За два дня (5 парасангов в день) через Фригию армия достигла Тимбриума, еще за два – Тириэя. Здесь Кир устроил трехдневный смотр, чтобы впечатлить Эпиаксу. Азиатские войска прошли перед ним строем; затем он на колеснице, а царица в гаманаксе (крытом паланкине) объехали греческую линию. Гоплиты, выстроенные в четыре ряда, блистали медью, пурпуром и начищенными щитами. Клеарх командовал левым флангом, Менон – правым. По сигналу греки двинулись в атаку, ускоряя шаг, и обратили азиатов в бегство, включая испуганную Эпиаксу. Киру это стало добрым предзнаменованием [p. 19].

[стр. 20]

Три дня дальнейшего марша (всего двадцать парасангов) привели армию к Иконию (ныне Конья), последнему городу Фригии, где Кир остановился на три дня. Затем он двинулся на пять дней (тридцать парасангов) через Ликаонию – регион, находившийся за пределами его сатрапии и даже враждебный, что позволило грекам разграбить его. Ликаония, граничившая с Писидией, вероятно, считалась частью последней из-за схожего разбойничьего нрава её жителей: [43] таким образом, Кир частично реализовывал заявленные цели своего похода. Приблизившись к горе Тавр, отделявшей его от Киликии, он отправил киликийскую принцессу Эпиаксу вместе с Меноном и его отрядом через горный перевал – более короткий и прямой, но редко используемый и сложный для всей армии. Это позволило им выйти в тыл Сиеннесиса, занявшего основной перевал севернее. [44] Намереваясь пройти с главными силами через последний, Кир сначала проследовал через Каппадокию (четыре дня марша, двадцать пять парасангов) к Дане или Тиане, процветающему городу Каппадокии. Там он задержался на три дня и казнил двух персидских офицеров по обвинению в заговоре против него. [45]

Основной перевал через Тавр – знаменитые Таврические Врата или Киликийские Ворота – удерживал Сиеннесис. Несмотря на пригодность для повозок, он находился на высоте 3600 футов над уровнем моря, был узок, крут, окружён возвышенностями и перекрыт стеной с воротами, что делало его неприступным даже при слабой обороне. [46] Однако киликийский правитель, [стр. 21] узнав, что Менон уже перешёл горы через менее известный перевал в его тылу, а флот Кира движется вдоль побережья, оставил свою позицию и отступил в Тарс. Оттуда он бежал с большинством жителей в неприступную горную крепость. Кир, беспрепятственно заняв оставленный перевал, через четыре дня достиг Тарса, где воссоединился с Меноном и Эпиаксой. Два отряда из войска Менона, рассредоточившиеся для грабежа, были уничтожены местными жителями. В отместку основные силы греков разграбили город и дворец Сиеннесиса. Тот, хоть и получил приглашение Кира вернуться в Тарс, сначала отказался, но поддавшись уговорам жены, согласился под гарантии безопасности. Он заключил союз с Киром, обменялся дарами, выделил крупную сумму на экспедицию и предоставил войска. Взамен было согласовано прекращение грабежей в Киликии и возврат захваченных рабов. [47]

Хотя Ксенофонт прямо не утверждает это, очевидно, что сопротивление Сиеннесиса (это имя было титулом наследственных правителей Киликии под властью Персии) было лишь видимостью. Визит Эпиаксы с деньгами к Киру и пропуск Менона через Тавр – скорее всего, согласованные манёвры. Сиеннесис, рассчитывая на успех Кира, поддерживал его, но сохранял видимость поражения на случай победы Артаксеркса. [48] [стр. 22]

Однако сначала казалось, что поход Кира завершится в Тарсе, где он задержался на двадцать дней. Армия миновала Писидию – официальную цель экспедиции, ради которой нанимали греков. Никто из них, от солдата до командира, не подозревал обмана, кроме посвящённого Клеарха. Теперь же все поняли, что их ведут против персидского царя. Возмущённые обманом и опасаясь трёхмесячного марша вглубь от побережья с невозможностью отступления (как некогда спартанский царь Клеомен [49]), большинство воинов – люди почтенных семейств – отказались идти дальше, ссылаясь на нарушение условий найма. [50]

Греческие командиры (Клеарх, Проксен, Менон, Ксениад и др.) управляли своими отрядами самостоятельно, подчиняясь только Киру. Каждый, вероятно, разделял гнев солдат. Но Клеарх, изгнанник и наёмник, предвидел мятеж и уверял Кира, что его подавят. Тот факт, что солдаты терпели его жестокую дисциплину, демонстрирует их восприимчивость к военному порядку. Храбрый, находчивый, заботящийся о снабжении, Клеарх был груб, беспощаден в наказаниях и не стремился расположить к себе войско, которое оставалось с ним лишь по необходимости, предпочитая других командиров. [51]

При попытке заставить армию двигаться Клеарх столкнулся с всеобщим сопротивлением: в него и вьючных животных полетели камни, едва не лишив его жизни. Вынужденный созвать собрание, он долго молчал, плача – жест, поразивший солдат. Затем заявил: «Не удивляйтесь моей скорби. Кир был моим благодетелем: приютил изгнанника, дал 10 000 дариков, которые я потратил на защиту греков Херсонеса от фракийцев. Теперь, раз вы отказываетесь идти, я должен выбрать между вами и им. Но я останусь с вами. Вы – моя родина и союзники. Куда вы – туда и я». [52]

Эта речь и четкое заявление Клеарха о том, что он не пойдет против царя, были выслушаны солдатами с большим восторгом; солдаты других греческих дивизий сочувствовали им, тем более что никто из других греческих командиров еще не объявлял о подобном решении. Это чувство было настолько сильным среди солдат Ксении и Пасиона, что две [p. 24] тысячи из них покинули своих командиров и с оружием и багажом немедленно отправились в лагерь Клеарха.

Тем временем сам Кир, обеспокоенный оказанным сопротивлением, послал желать встречи с Клеархом. Но тот, прекрасно понимая, какую игру затеял, отказался подчиниться вызову. Однако в то же время он отправил тайное послание, чтобы ободрить Кира заверениями, что все наконец-то наладится, и пожелать, чтобы впредь посылались новые приглашения, дабы он (Клеарх) мог ответить на них новыми отказами. Затем он снова собрал своих солдат и тех, кто недавно покинул Ксению, чтобы присоединиться к нему. «Солдаты, – сказал он, – мы должны помнить, что теперь мы порвали с Киром. Мы больше не его солдаты, и он не наш начальник; более того, я знаю, что он считает нас обиженными, так что я боюсь и стыжусь приближаться к нему. Он хороший друг, но грозный враг; у него есть своя мощная сила, которую все вы видите совсем рядом. Сейчас не время дремать. Мы должны тщательно обдумать, оставаться ли нам или уходить; и если уходить, то как уйти в безопасности, а также добыть провизию. Я буду рад выслушать любые предложения».

Вместо привычного властного тона Клеарха войска теперь впервые оказались не только освобождены от его командования, но и лишены его советов. Некоторые солдаты выступили перед собранием, предлагая различные меры, подходящие для чрезвычайной ситуации; но их предложения были оспорены другими ораторами, которые, тайно подстрекаемые самим Клеархом, указывали на трудности как пребывания на месте, так и отступления. Один из этих скрытых сторонников командира даже притворился, что занимает противоположную позицию, и требовал немедленного выдвижения. «Если Клеарх не желает вести нас обратно (заявил этот оратор), давайте немедленно изберем других генералов, закупим провизию, подготовимся к отходу и затем отправимся к Киру с просьбой о торговых судах – или хотя бы о проводниках для возвращения по суше. Если он откажет в обоих, нам придется построиться для боевого отступления, немедленно выслав отряд для захвата перевалов». Здесь вмешался Клеарх, заявив, что для него невозможно оставаться командиром, но он будет верно подчиняться любому другому избранному командиру [стр. 25]. Его поддержал другой оратор, указавший на абсурдность просьбы к Киру о проводниках или кораблях в момент, когда они саботируют его планы. Как можно ожидать, что он поможет им уйти? Кто доверится его кораблям или проводникам? С другой стороны, уйти без его ведома или согласия невозможно. Правильным шагом будет отправить к нему делегацию, включая Клеарха, чтобы спросить, чего он действительно хочет – ведь этого пока никто не знает. Ответ Кира должен быть передан собранию для принятия решения.

Солдаты согласились с этим предложением, так как отступление явно было непростой задачей. Делегация отправилась к Киру с вопросом; тот ответил, что его истинная цель – атаковать врага Аброкома, находящегося на Евфрате в двенадцати днях пути. Если Аброком будет там, он получит заслуженное наказание. Если же бежит – они смогут снова обсудить дальнейшие действия.

Услышав это, солдаты заподозрили обман, но, не зная иного выхода, согласились. Они потребовали лишь повышения жалования. Ни слова не было сказано о Великом царе или походе против него. Кир увеличил плату на 50%: вместо одного дарика в месяц каждый солдат стал получать полтора [53].

Эта примечательная сцена в Тарсе иллюстрирует характер греческих граждан-солдат. Главное – обращение к их разуму и суждению, привычка, распространенная среди многих греков и достигшая максимума в Афинах: выслушать обе стороны перед решением. Солдаты справедливо возмущены обманом, но вместо того, чтобы поддаться эмоциям, они анализируют текущую ситуацию и планируют будущее. Вернуться против воли [стр. 26] Кира было столь рискованно, что их решение оказалось наиболее разумным. Продолжение пути было менее опасно и сулило невиданные награды.

По примеру Клеарха и его отряда вся армия двинулась из Тарса и за пять дней достигла Исса – крайнего города Киликии, перейдя реки Сарос [54] и Пирам. В Иссе, процветающем порту на заливе, к Киру присоединился флот из 50 триер (35 лакедемонских и 25 персидских), доставивший 700 гоплитов под командованием спартанца Хейрисофа, отправленного эфорами [55]. Также прибыли 400 греческих солдат, доведя общее число греков до 14 000, за вычетом 100 погибших из отряда Менона в Киликии [стр. 27].

Прибытие этих 400 солдат имело значение: ранее они служили Аброкому (персидскому полководцу с армией в 300 000 человек в Финикии и Сирии), но перешли к Киру. Это дезертирство показало их нежелание сражаться против соотечественников и деморализацию в войсках царя. Аброком бежал с сирийского побережья, оставив три ключевые позиции: 1. Киликийско-сирийские ворота. 2. Перевал Бейлан через Аманус. 3. Переправу через Евфрат. Его испугало легкое продвижение Кира из Каппадокии в Киликию и, вероятно, тайный сговор с Синнесисом [56].

Кир ожидал, что ворота Киликии и Сирии будут сильно укреплены, и предусмотрел эту возможность, приведя свой флот в Исс, чтобы иметь возможность перебросить часть войск морем в тыл защитников. Перевал находился в одном дневном переходе от Исса. Это была узкая дорога протяженностью около полумили между морем с одной стороны и крутыми скалами, окаймляющими гору Аманус, с другой. Оба входа – со стороны Киликии и Сирии – были закрыты стенами и воротами; посередине между ними река Керсус вытекала из гор и впадала в море. Никакая армия не смогла бы прорвать этот перевал против защитников; но владение флотом, несомненно, позволяло атакующему обойти его. Кир был вне себя от радости, обнаружив перевал незащищенным. [57] Здесь мы не можем не отметить превосходные способности и предусмотрительность Кира по сравнению с другими персами, противостоявшими ему. Он заранее изучил эту и другие трудности своего похода и подготовил средства для их преодоления; тогда как со стороны царя все многочисленные средства и возможности обороны последовательно [p. 28] отвергаются; персы не полагаются ни на что, кроме огромной численности, – или, когда численность не помогает, на предательство.

Пройдя пять парасангов, или один дневной переход от этого перевала, Кир достиг финикийского приморского города Мириандра, крупного торгового центра с гаванью, полной купеческих судов. За семь дней отдыха здесь два его генерала, Ксения и Пасион, дезертировали, тайно наняв торговое судно для бегства со своим имуществом. Они не смогли смириться с несправедливостью, которую Кир допустил, разрешив Клеарху сохранить под своим командованием солдат, дезертировавших от них в Тарсе во время его коварного маневра. Возможно, эти солдаты не желали возвращаться к своим прежним командирам после столь оскорбительного поступка. Это частично объясняет политику Кира, одобрившего то, что Ксения и Пасион восприняли как великую несправедливость, с которой симпатизировала большая часть армии. Среди солдат ходили слухи, что Кир немедленно отправит триремы, чтобы догнать беглецов. Однако вместо этого он собрал оставшихся генералов и, сообщив о бегстве Ксении и Пасиона, добавил: «У меня достаточно трирем, чтобы догнать их судно и вернуть, если я захочу. Но я не стану этого делать. Никто не скажет, что я использую человека, пока он со мной, а потом хватаю, граблю или обижаю его, когда он уходит. Их жены и дети остаются заложниками в Траллах; [58] но даже их я отпущу в знак признания их хорошей службы до сегодняшнего дня. Пусть уходят, если хотят, зная, что они поступают со мной хуже, чем я с ними». Этот мудрый и примирительный поступок вызвал всеобщее восхищение и поднял дух армии, укрепив доверие к Киру, что помогло преодолеть [p. 29] царившее уныние перед неизвестным походом. [59]

В Мириандре Кир окончательно покинул море, отправив флот обратно, [60] и двинулся с сухопутными силами на восток, вглубь страны. Для этого предстояло пересечь гору Аманус через перевал Бейлан – крайне трудный путь, который, к счастью, оказался свободным, хотя Аброком мог легко его защитить. [61] Четыре дня марша привели армию к Халусу (возможно, реке Алеппо), богатому рыбой, почитаемой местными жителями; еще пять дней – к истокам реки Дарадакс с дворцом и парком сирийского сатрапа Белесиса; через три дня достигли Фапсака на Евфрате. Это был крупный процветающий торговый город, обогащенный важной переправой через Евфрат, расположенной около 35° 40′ с.ш. [62] На момент прибытия кирян река [p. 30] была шириной в четыре стадия (чуть менее полумили).

Кир пробыл в Фапсаке пять дней. Теперь ему пришлось открыто объявить солдатам истинную цель похода, до сих пор скрываемую. Он собрал греческих генералов и велел им публично сообщить, что движется на Вавилон против брата – что самим генералам, вероятно, уже было известно. Однако среди солдат это известие вызвало ропот и обвинения генералов в предательстве. Но это была иная реакция, чем яростное сопротивление в Тарсе. Видимо, они догадывались о правде, и их недовольство вскоре сменилось требованием выплаты каждому по достижении Вавилона – подобно той, что Кир ранее выдал греческому отряду. Кир охотно пообещал по пять мин на человека (около £19 5s.), что превышало годовое жалованье по недавно установленной ставке в полтора дарика в месяц. Он также обязался выплачивать полное жалованье до возвращения на Ионийское побережье. Эти щедрые обеды удовлетворили греков, ослабив страх перед неизведанными землями.

Но прежде чем основная часть солдат дала согласие, Менон со своим отрядом уже начал переправу. Менон убедил своих людей действовать самостоятельно, опередив остальных: «Так вы окажете Киру особую услугу и получите награду. Если другие последуют вашему примеру, он сочтет это своей заслугой. Если же они откажутся, нам придется отступить, но он запомнит вашу преданность». Этот эгоистичный шаг, подрывающий единство, соответствовал коварному характеру Менона. Однако он добился цели: Кир, узнав о переправе, через переводчика Глуса выразил благодарность, пообещав не забыть услугу, и тайно одарил Менона. [63] Вся армия вскоре пересекла реку вброд – вода не поднималась выше груди.

Что же случилось с Аброкомом и его армией? Ранее он сжег все суда в Фапсаке, считая, что переправа вброд невозможна. Жители утверждали, что Евфрат никогда не был столь мелким, и низкий уровень воды восприняли как божественное знамение в пользу Кира. [64] [p. 32]

Переправившись, Кир девять дней [65] шел на юг вдоль левого берега Евфрата до впадения реки Аракс (Хабор), разделявшей Сирию и Аравию. В богатых деревнях он запаслись провизией перед пустынным маршем через Аравию. Здесь началась «пустыня» – бескрайние холмы, «подобные морю», без растительности, кроме полыни и кустарников. [66] Греки впервые увидели диких ослов, антилоп, страусов, дроф, на которых охотились всадники. Пять дней привели их в Корсоту, покинутый жителями город, [67] где армия пополнила запасы. Затем последовали тринадцать дней и девяносто парасангов вдоль Евфрата без провизии и пастбищ. Солдаты ели мясо, гибли вьючные животные. Тяжелая местность с холмами и оврагами требовала усилий всех, включая персидских вельмож, трудившихся в грязи в роскошных одеждах. [68] После этого армия достигла Пилы, у границ Вавилонии, где отдыхала пять дней. [69] На противоположном берегу находился город Харманда, куда солдаты переправились на бурдюках, добыв финиковое вино и просо. [70]

Во время этой остановки напротив Харманды среди самих греков возник спор, угрожавший безопасности всех. Я уже упоминал, что Клеарх, Менон, Проксен и каждый из греческих военачальников имели отдельное командование над своим отрядом, подчиняясь лишь верховной власти самого Кира. Когда некоторые солдаты Менона вступили в столкновение с людьми Клеарха, последний рассмотрел дело, признал одного из солдат Менона виновным в проступке и приказал высечь его. Товарищи наказанного возмутились этим до такой степени, что, когда Клеарх, покинув берег реки, ехал через лагерь Менона к своей палатке в сопровождении лишь нескольких спутников, один из солдат, рубивший дрова, швырнул в него топор, а другие начали осыпать его камнями и насмешками. Клеарх, избежав ранений и добравшись до своего отряда, немедленно приказал солдатам взяться за оружие и построиться в боевой порядок. Он сам возглавил фракийских пельтастов и сорок всадников, двинувшись враждебно на отряд Менона; те, в свою очередь, схватились за оружие под предводительством самого Менона и приготовились к обороне. Малейший инцидент мог привести к непоправимому кровопролитию, если бы Проксен, появившийся в тот момент со своими гоплитами, не встал в боевом строю между враждующими сторонами [p. 36] и не умолял Клеарха прекратить нападение. Тот сначала отказался. Возмущенный тем, что его недавнее оскорбление и едва избегнутая гибель воспринимались так легкомысленно, он потребовал, чтобы Проксен отступил. Его гнев не утих до тех пор, пока сам Кир, узнав о серьезности угрозы, не прискакал со свитой, держа в руках два дротика.

– Клеарх, Проксен и все вы, эллины, – сказал он, – вы не понимаете, что творите. Уверяю вас: если сейчас начнется схватка, это станет часом моей гибели – а вскоре и вашей. Ибо если ваша сила будет сломлена, все эти туземцы вокруг станут врагами для нас куда страшнее, чем те, кто ныне служит царю.

Услышав это (пишет Ксенофонт), Клеарх образумился, и войска разошлись без столкновения [71].

После прохода Пилы началась территория, называемая Вавилонией. Холмы, окаймлявшие Евфрат, по которым армия шла до сих пор, вскоре закончились, уступив место низменным аллювиальным равнинам [72]. Теперь стали заметны первые за весь долгий поход следы вражеских сил, опустошавших страну и выжигавших траву. Именно здесь Кир раскрыл предательство персидского вельможи по имени Оронт, которого допрашивал в своем шатре в присутствии доверенных персов, а также Клеарха с отрядом из трех [p. 37] тысяч гоплитов. Оронт был признан виновным и тайно казнен [73].

После трехдневного марша, оцененного Ксенофонтом в двенадцать парасангов, Кир, судя по имевшимся данным или донесениям перебежчиков, убедился, что вражеская армия близко и битва неизбежна. Посреди ночи он собрал все войско, эллинов и варваров, но противник, вопреки ожиданиям, не появился. Здесь же была проведена перепись: у эллинов оказалось десять тысяч четыреста гоплитов и две тысячи пятьсот пельтастов; в азиатском войске Кира – сто тысяч человек и двадцать серпоносных колесниц. Число греков сократилось за время похода из-за болезней, дезертирства и прочих причин. Перебежчики сообщали, что армия Артаксеркса насчитывает миллион двести тысяч человек, не считая шести тысяч всадников гвардии под командованием Артагерса и двухсот серпоносных колесниц Аброкома, Тиссаферна и других. Позже выяснилось, однако, что силы Аброкома еще не присоединились, а численность врага была преувеличена на четверть.

Ожидая сражения, Кир собрал греческих стратегов и лохагов (капитанов), чтобы обсудить порядок действий и укрепить их преданность. Немногие моменты в этом повествовании столь же поразительны, как речи персидского принца к эллинам:

– Не от недостатка собственных сил, мужи Эллады, я привел вас сюда, но потому, что считаю вас лучше и храбрее любого числа туземцев. Докажите же ныне, что достойны свободы, которой владеете – свободы, которой я завидую и которую предпочел бы всем своим сокровищам, умноженным в тысячу раз. Узнайте от меня, знающего это хорошо, что вам предстоит встретить – толпы и шум; но если презреете их, мне стыдно говорить, сколь ничтожны эти люди. Сражайтесь достойно – как доблестные мужи, и верьте: я верну вас домой так, чтобы друзья вам завидовали. Впрочем, надеюсь, многие из вас предпочтут мою службу родным очагам.

– Некоторые из нас замечают, Кир, – сказал изгнанник-самиец Галитей, – что вы щедры на обещания в час опасности, но забудете их или не сможете выполнить, когда опасность минует…

– Что до возможностей, – ответил Кир, – владения моего отца простираются на север до нестерпимого холода, на юг – до нестерпимого зноя. Все между ними ныне разделено на сатрапии между друзьями брата; но если мы победим, все достанется моим друзьям. Я боюсь не того, что мне нечего будет дарить, а того, что не хватит друзей, чтобы одарить. Каждому из вас, эллинов, я подарю золотой венок.

Подобные заявления, повторенные Киром многим греческим солдатам, наполнили всех уверенностью и рвением. Воодушевленные этим, Клеарх спросил:

– Неужели ты думаешь, Кир, что брат сразится с тобой?..

– Клянусь Зевсом, – ответил тот, – если он сын Дария и Парисатиды, мой брат, то без боя я не получу царства.

Все эллины умоляли его не рисковать жизнью и оставаться позади их строя [74]. Вскоре мы увидим, как он последовал этому совету.

Эти речи, как и слова, произнесенные во время спора Клеарха с солдатами Менона у Харманды, будучи подлинными (а не драматическими вымыслами, как у Эсхила в «Персах», или риторическими украшениями, как речи Ксеркса у Геродота), – бесценное свидетельство об эллинском характере. Кир подчеркивает не только превосходство греков в храбрости и дисциплине над трусостью азиатов, но и их верность, противопоставляя ее предательству последних [75], связывая эти добродетели с их свободой. Для эллинских воинов не было лести выше, чем слышать, как юный принц восхищается их свободой и предпочитает ее собственному величию.

Естественное персидское мнение выражено в беседе Ксеркса с Демаратом у Геродота. Для Ксеркса идея свободного гражданства – с ее дисциплиной, патриотизмом и равенством – была не просто чужда, но непонятна. Он видел лишь господина, повелевающего подданными, и воинов, движимых кнутом. Кир же, его потомок, научился ценить достоинство эллинов, основанное на самоуправлении и законе как единственном господине [77]. Он знал, как затронуть эллинскую честь – ту, что позже угасла под македонским игом, сменившись умственной живостью и моральным упадком, отмеченными Цицероном [p. 40].

Согласовав боевой порядок, Кир на следующий день двинулся осторожным строем, ожидая появления царских сил. Но их не было видно, хотя следы отступления были очевидны. Пройдя три парасанга без боя, Кир подарил амбракийскому пророку Силану три тысячи дариков (десять аттических талантов). Силан предсказал за десять дней до этого, что битвы не будет в течение десяти дней; тогда Кир пообещал награду, если пророчество сбудется [78].

Теперь Кир начал верить, что враг избегает сражения, особенно после того, как армия беспрепятственно преодолела ров шириной 30 футов и глубиной 18 футов, оставшийся без защиты. Этот ров, выкопанный по приказу Артаксеркса на протяжении 12 парасангов (около 42 миль) до Мидийских стен [79], должен был стать преградой для вторжения. Однако отсутствие защитников позволило войску Кира пройти через узкий 20-футовый проход. Это первое оборонительное сооружение, встреченное за весь поход, было брошено по необъяснимой причине.

Через два дня после преодоления рва, у Кунаксы [81], когда армия готовилась к полуденному отдыху, внезапно пришло известие о приближении царского войска. Кир спешно вооружился, а греки построились в боевой порядок. Они заняли правый фланг у Евфрата; Арией с азиатскими силами – левый; сам Кир с 600 всадниками – в центре. Среди греков Клеарх командовал правым крылом гоплитов, Проксен – центром, Менон – левым. Персидская конница Кира была облачена в панцири и шлемы, с дротиками в руках; кони защищены нагрудниками. Кир выделялся высокой тиарой вместо шлема.

Враги появились ближе к вечеру: сначала как белое облако пыли, затем – темные массы с блестящими доспехами. Тиссаферн на левом фланге вел персидскую конницу в белых панцирях; справа от него – лучники с плетеными щитами; далее – египетская пехота с длинными щитами. Впереди выстроились серпоносные колесницы, готовые атаковать греческую фалангу [83].

Когда греки завершали построение, Кир подъехал вперед и приказал Клеарху атаковать с греками центр вражеского войска, где, по его словам, должен находиться сам царь. Одолеть центр, считал он, – значит обеспечить победу. Однако численное превосходство Артаксеркса было таково, что его центр простирался дальше левого фланга Кира. Клеарх, опасаясь оставить правый фланг неприкрытым у реки и быть атакованным с тыла и с фланга, решил сохранить позицию на правом крыле, лишь ответив Киру, что всё устроится к лучшему. Ранее уже отмечалось [84], как часто страх перед атакой с незащищенного фланга или тыла заставлял греческих воинов совершать маневры, противоречащие военной целесообразности. Как станет ясно далее, Клеарх, слепо следуя этому привычному правилу предосторожности, допустил роковую ошибку, оставаясь на правом фланге вопреки более разумному указанию Кира [85]. Некоторое время Кир медленно ехал вдоль строя, оглядывая оба войска, когда Ксенофонт, один из немногих греческих всадников, прикомандированный к отряду Проксена, выехал из строя, чтобы спросить его указаний. Кир велел объявить всем, что жертвы благоприятны. Услышав ропот в греческих рядах, он спросил Ксенофонта о причине, и тот ответил, что пароль передают во второй раз. Удивленный Кир поинтересовался, кто дал пароль и каков он. «Зевс Спаситель и Победа», – ответил Ксенофонт. «Принимаю, – сказал Кир, – пусть так и будет». Сразу после этого он направился в центр, к своим азиатским войскам. [с. 45]

Огромное войско Артаксеркса, продвигавшееся в полной тишине, уже находилось менее чем в полумиле от киреев, когда греки запели пеан – боевой гимн – и двинулись вперед. По мере приближения их крики усиливались, шаг ускорялся, и в итоге весь строй перешел на бег [86]. Это могло обернуться катастрофой, если бы противник не был персидским. Но персы не выдержали атаки. Они обратились в бегство, едва греки оказались на расстоянии выстрела. Паника была столь велика, что даже возницы серпоносных колесниц, бросив упряжки, бежали вместе с остальными. Лошади, оставшиеся без управления, метались в разные стороны: одни поворачивали за беглецами, другие неслись на греков, которые расступались, пропуская их. Левый фланг царя был разгромлен без единого удара, и, казалось, без потерь с обеих сторон – лишь один грек был ранен стрелой, а другой пострадал, не успев увернуться от колесницы [87]. Исключением стал Тиссаферн, находившийся на крайнем левом фланге персов у реки с отрядом всадников. Он прорвался сквозь греческих пельтастов, стоявших между гоплитами и рекой под командованием Эписфена Амфипольского. Пельтасты расступились, пропуская всадников, и поражали их дротиками, не потеряв ни одного человека. Тиссаферн вышел в тыл грекам, которые тем временем преследовали бегущих персов [88].

На других участках события развивались иначе. Артаксеркс, находясь в центре своего войска, благодаря численному превосходству обходил фланг Ариэя, командовавшего левым крылом киреев [89]. Не встретив сопротивления, он начал охватывать правым крылом противника, не замечая бегства своего левого фланга. Кир же, увидев легкую победу греков, ликовал. Окружающие приветствовали его как царя. Однако он сдержал порыв броситься вперед, словно победа уже одержана [90], и оставался на месте с шестисотенным отрядом всадников, наблюдая за маневрами Артаксеркса. Заметив, что тот ведет правое крыло в обход тыла киреев, Кир стремительно атаковал центр, где находился сам царь в окружении шеститысячной конной гвардии Артагерса. Атака была столь яростной, что шестьсот всадников Кира смяли гвардию, а сам он убил Артагерса. Его отряд увлекся преследованием, оставив Кира почти в одиночестве с несколькими «сотрапезниками». Именно тогда он впервые увидел брата, чья фигура обнажилась после бегства гвардейцев. Вид Артаксеркса вызвал у Кира приступ ярости и честолюбия [91]. «Вот он!» – воскликнул он и, забыв о безопасности, с горсткой спутников бросился на брата, несмотря на окружавшую того толпу. Кир метнул дротик, который пробил панцирь и ранил Артаксеркса в грудь. Рана (позже вылеченная греческим врачом Ктесием) оказалась не смертельной: царь остался на поле и вступил в схватку с нападавшими. Неравный бой длился недолго. Карский воин метнул дротик, ранив Кира под глазом. Тот упал с коня и был убит. Верные спутники погибли, защищая его [с. 47]. Артасир, самый преданный из них, увидев смертельно раненого Кира, бросился на тело, обнял его и либо закололся, либо был убит по приказу царя [92].

Голову и правую руку Кира по приказу Артаксеркса отрубили и выставили на обозрение, что стало сигналом конца битвы. Ариэй с азиатскими войсками Кира бежал в лагерь. Не оказав сопротивления при преследовании, они отступили к стоянке предыдущей ночи. Воины Артаксеркса разграбили лагерь, захватив даже гарем Кира. Там оказались две гречанки знатного происхождения – Мильто из Фокеи и младшая из Милета, насильно доставленные к нему в Сарды. Мильто, славившаяся красотой и умом, попала в гарем Артаксеркса. Вторая, лишившись верхней одежды, спаслась среди греков, охранявших обоз. Те отбили атаку, сохранив имущество и укрывшихся [с. 48]. Однако азиатский лагерь киреев был разграблен полностью, включая запасные повозки с провизией, заготовленные Киром для греков [94].

Пока Артаксеркс грабил лагерь, к нему присоединился Тиссаферн с конницей, прорвавшейся между греками и рекой. Клеарх же, преследуя бегущих, оторвался на тридцать стадий (около 3,5 миль). Узнав о победе царя в центре и захвате лагеря (но не о смерти Кира), он повернул обратно. Опасаясь окружения, Клеарх прижался к реке. Артаксеркс выстроил войска для атаки, но греки опередили его, вновь обратив персов в бегство. Клеарх, не встречая сопротивления, ожидал вестей о Кире, затем вернулся в разграбленный лагерь. Греки остались без ужина, а многие – и без обеда, так как битва началась рано [95]. Лишь на следующее утро через Прокла (потка спартанского царя Демарата, спутника Ксеркса) они узнали о гибели Кира, что омрачило их победу [96].

Так завершилась битва при Кунаксе, похоронив амбиции юного принца. Его характер и действия заслуживают внимания. В этой экспедиции и в управлении Малой Азией он проявил качества, не свойственные ни Киру Великому, ни другим персидским правителям. Его отличали дальновидность, умение предвидеть трудности, гибкость в управлении разнородными силами, сочетание щедрости с честностью. Как отмечает Ксенофонт, к Киру перебегали многие, тогда как от него – лишь Оронт [97]. Даже в битве его решение атаковать центр было вернее осторожности Клеарха. Победа была близка, но ярость при виде брата погубила его. Ненасытное честолюбие, ранее толкавшее его убивать родственников за малейшее неуважение [98], вновь лишило рассудка. Фратрицидная вражда, обычная в царских семьях, стоила Киру жизни. [с. 50—51]

Однако можно отметить, что Эллада в целом не имела причин сожалеть о поражении Кира при Кунаксе. Если бы он сверг своего брата и стал царем, Персидская империя обрела бы под его властью такую мощь, которая, вероятно, позволила бы ему предвосхитить дело, впоследствии осуществленное македонскими царями, и подчинить себе греков как в Европе, так и в Азии. Он использовал бы греческую военную организацию против греческой независимости, как позже поступали Филипп и Александр. Его богатства позволили бы ему нанять подавляющее число греческих командиров и солдат, которые, по выражению Проксена, зафиксированному Ксенофонтом [99], считали бы его лучшим другом, чем их собственное отечество. Это также позволило бы ему воспользоваться раздорами и продажностью внутри каждого греческого города, ослабляя их оборонительные возможности и усиливая свои наступательные. Подобная политика была не по силам ни одному из персидских царей – от Дария, сына Гистаспа, до Дария Кодомана; никто из них не понимал истинной ценности греческих инструментов или того, как эффективно их использовать. Все действия Кира в ходе этого знаменательного похода демонстрируют выдающийся ум, способный использовать ресурсы, которые оказались бы в его руках в случае победы, – и амбиции, направленные на то, чтобы обратить эти ресурсы против греков, отомстив за унижения при Марафоне, Саламине и за условия Каллиева мира. [p. 52]

Глава LXX. ОТСТУПЛЕНИЕ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ГРЕКОВ.

Первоначальное ликование греческих войск при Кунаксе сменилось ужасом и скорбью, как только они узнали о смерти Кира, смешавшись с бесплодным раскаянием за авантюру, в которую он и Клеарх их вовлекли. Вероятно, и сам Клеарх, и не без оснований, сожалел о том, что в ходе битвы проявил так мало предусмотрительности и так мало внимания как к указаниям Кира, так и к его безопасности. Тем не менее, он сохранял тон победителя на поле боя и, выразив скорбь по поводу судьбы молодого принца, велел Проклесу и Глусу вернуться к Ариею с ответом: греки одержали победу, не оставив противнику сил; они намерены двинуться дальше против Артаксеркса; и если Арией присоединится к ним, они возведут его на трон, предназначенный Киру. Пока этот ответ передавали Ариею его друг Менон вместе с посланниками, греки, не имея хлеба, добыли еду как смогли, забив вьючных животных, и разожгли огонь для приготовления мяса, используя стрелы, брошенные на поле деревянные египетские щиты и повозки. [100]

Прежде чем получить ответ от Ариея, появились глашатаи от Артаксеркса, среди которых были грек Фалин с Закинфа и греческий хирург Ктесий из Книда, состоявший на службе у персидского царя. [101] Фалин, военный офицер [p. 53] с опытом и пользующийся доверием Тиссаферна, обратился к греческим командирам: от имени царя, теперь победителя, убившего Кира, он требовал сдать оружие и молить о милости. На это унизительное для греков требование Клеарх ответил, что победители не складывают оружия. Затем его отвлекли для проверки жертвоприношения, и переговоры продолжили другие командиры, решительно отвергшие ультиматум Фалина. «Если царь считает себя сильным enough, пусть попробует отнять наше оружие». «Царь (добавил Фалин) полагает, что вы в его власти, окружены непроходимыми реками и бесчисленными подданными». – «Наше оружие и доблесть – всё, что у нас осталось (ответил молодой афинянин). Мы не отдадим наше сокровище, а используем его, чтобы сразиться за ваше». [102] Хотя многие говорили столь же решительно, некоторые склонялись к переговорам, заявляя, что служили Киру верно, а теперь готовы служить Артаксерксу, например, в Египте. В разгар спора вернулся Клеарх, и Фалин потребовал окончательного ответа. Клеарх сначала спросил совета у самого Фалина, апеллируя к греческому патриотизму, но тот ответил: «Если бы я видел хоть малейший шанс против царя – советовал бы сражаться. Но раз его нет, ищите спасения через покорность». Осознав ошибку, Клеарх заявил: «Наш ответ: мы будем лучшими союзниками или врагами царя с оружием, чем без». [p. 54] Фалин, уходя, объявил перемирие на текущей позиции, но войну – при любом движении. Клеарх согласился, не раскрыв своих планов. [103]

Вскоре вернулись послы от Ариея: персидская знать не признает его притязаний, и он намерен на рассвете отступать. Греки могли присоединиться, только если выступят ночью. Вечером Клеарх собрал генералов и лохагов (капитанов), сообщив, что утреннее жертвоприношение запрещало атаку на царя (теперь ясно – царь за Тигром), но благоприятствовало соединению с Арием. Он приказал ночью отступать вдоль Евфрата к предыдущей стоянке. Другие генералы, не избирая Клеарха официально, молча согласились, признавая его опыт. Ночной марш удался: к полуночи они достигли Ариея, но Милтохиф Фракийский дезертировал с 340 всадниками и пехотинцами.

Первым делом греки и Арией обменялись клятвами верности. По древнему обычаю, закололи быка, волка, кабана и барана, собрав кровь в щит. Греческие генералы окунули меч, Арией и его сподвижники – копье. [104] Арией также пообещал вести греков к побережью честно. Клеарх спросил о маршруте: Арией отверг путь через пустыню без провизии, предложив более длинный, но обеспеченный, с форсированными маршами вначале, чтобы оторваться от царя.

От Эфеса они прошли 93 дневных перехода (90 от Сард). [105] [106] По расчетам полковника Чесни, от Сард до Кунаксы – около 1265 географических миль (1464 английских). [107] С учетом 96 дней отдыха общее время составило не менее 189 дней (полгода), возможно больше. [p. 56]

Возвращение казалось невыполнимым. Военная мощь Персии не пугала – победа при Кунаксе и беспрепятственный марш доказали их слабость. [108] Но как отступать без провизии, под ударами конницы, без знаний местности? Клеарх не представлял отступления без согласия царя. [109] На карте их положение у Евфрата (33° 30′ с.ш.) казалось безнадежным.

Арией предложил иной путь – длиннее, но с припасами. На рассвете греки двинулись на восток, надеясь к вечеру достичь вавилонских деревень. [110] Однако к полудню появилась вражеская конница, замедлив марш. Достигнув деревень затемно, они обнаружили их разграбленными. Только первые отряды Клеарха нашли кров, остальные ночевали в беспорядке. Ночь прошла в хаосе, без еды. Утром Клеарх, желая развеять панику, приказал объявить: «Кто укажет виновного в проникновении осла в лагерь, получит талант серебра». [111]

Какой маршрут рассматривал Арией, мы не можем точно определить; [112] поскольку он дальше не разрабатывался. Ведь неожиданное появление греков, словно для атаки на врага, – и даже шум и крики в лагере ночью – так напугали персидских военачальников, что на следующее утро они послали вестников для переговоров о перемирии. Контраст между этим посланием и надменным требованием предыдущего дня сложить оружие был явно ощутим греческими командирами и научил их, что правильный способ общения с персами – смелая и агрессивная позиция. Когда Клеарху сообщили о прибытии вестников, он сначала велел им ждать на аванпостах, пока он не освободится. Затем, выстроив войска в идеальном порядке, создав видимость плотной фаланги со всех сторон и спрятав невооруженных, он разрешил допустить вестников. Он вышел им навстречу в окружении самых эффектно вооруженных воинов, и когда те заявили, что прибыли от царя с предложением перемирия и просьбой указать условия, Клеарх резко ответил: «Что ж, ступайте и скажите царю, что сначала нам надо сразиться! Ибо у нас нет еды, и никто не смеет говорить с греками о перемирии, не предоставив им сначала ужин». С этим ответом вестники ускакали, но вскоре вернулись, что ясно указывало на близость царя или командующего. Они передали, что царь счел их ответ разумным и прислал проводников, чтобы те отвели греков к месту, где они получат провизию, если перемирие будет заключено.

Притворно затянув переговоры, чтобы произвести впечатление на персов, Клеарх согласился на перемирие и попросил проводников вести армию к месту с провиантом. Он тщательно следил за порядком на марше, лично командуя арьергардом. Проводники вели их через множество каналов и рвов, наполненных водой для орошения; некоторые были столь широки и глубоки, что требовали мостов. Воины сооружали мосты из упавших или срубленных пальм. Это было трудное дело, и Клеарх лично надзирал за работой, строго наказывая тех, кто медлил, – даже влезая в грязь и помогая руками, где это требовалось. [113] Поскольку сезон орошения еще не наступил, он заподозрил, что каналы наполнили специально, чтобы запугать греков трудностями предстоящего пути, и стремился показать персам, что эти преграды не страшны греческой энергии.

Наконец, они достигли деревень, указанных проводниками, и впервые увидели невероятное изобилие Вавилонской земли, которое Геродот боялся описать цифрами. [114] Здесь были горы зерна, финики невиданной красоты, свежести и вкуса – такие, что привозимые в Грецию казались жалкими и оставались рабам, – вино и уксус из пальмовых плодов. Ксенофонт с восторгом описывает эти блага после лишений, не забыв упомянуть головные боли от неумеренности в новой пище. [114]

После трех дней отдыха к ним явился Тиссаферн с четырьмя персидскими вельможами и свитой. Через переводчика сатрап заявил, что, будучи соседом Греции, желает спасти армию Кира, вымолив у царя разрешение. Он добавил, что царь требует узнать цель их похода, и просил дать умиротворяющий ответ. Клеарх, посовещавшись, ответил: «Мы шли с Киром по обману, но не бросили его из чести. Теперь, после его смерти, хотим вернуться домой, отражая врагов, но отвечая добром на добро». [p. 59]

Тиссаферн вернулся через день, объявив, что царь, несмотря на возражения, разрешил спасти греков. Он предложил договор: безопасный проход с рынком для провизии, если те не будут грабить. Греки согласились, и стороны обменялись клятвами: Клеарх, другие стратеги и лохаги – с одной стороны; Тиссаферн и царский зять – с другой. [115] Затем сатрап уехал, пообещав вернуться для сопровождения, а сам отправился в свою сатрапию. [p. 60] [p. 61]

Утверждения Ктесия, хотя известные нам лишь косвенно и не принимаемые без осторожности, дают основание полагать, что царица Парисатида определенно желала успеха своему сыну Киру в его борьбе за престол, – что первое известие о битве при Кунаксе, сообщившее о победе Кира, наполнило её радостью, которая сменилась горькой печалью, когда ей сообщили о его смерти, – что она приказала умертвить ужасными пытками всех тех, кто, хотя и действовал в персидской армии и в защиту Артаксеркса, имел какое-либо отношение к смерти Кира, – и что она проявляла благоприятные настроения по отношению к кирейским грекам [116]. Вероятно, далее, её влияние могло быть использовано для обеспечения им беспрепятственного отступления, без предвидения того, как впоследствии Тиссаферн (как скоро станет ясно) воспользуется текущим соглашением. И с определённой точки зрения, персидский царь был заинтересован в облегчении их отступления. Ибо именно те обстоятельства, которые делали отступление трудным, также делали греков опасными для него в их текущем положении. Они находились в сердце Персидской империи, в семидесяти милях от Вавилона; в стране не только изобилующей плодородием, но и чрезвычайно удобной для обороны; особенно против кавалерии, из-за множества каналов, как отмечал Геродот относительно Нижнего Египта [117]. И Клеарх мог сказать своим греческим воинам, – то, что Ксенофонт позже готовился сказать им у Калпы на Понте Эвксинском, и что Никий также утверждал, ведя несчастную афинскую армию от Сиракуз [118], – что где бы они ни остановились, их достаточно много и они достаточно организованы, чтобы сразу стать городом. Такое войско могло эффективно помочь, а возможно, и воодушевить вавилонское население сбросить персидское иго и освободиться от огромной дани, которую они теперь платили сатрапу. По этим причинам, [p. 62] советники Артаксеркса сочли выгодным переправить греков через Тигр, выведя их из Вавилонии за пределы любой возможности вернуться туда. Это, во всяком случае, было первоначальной целью соглашения. И тем более необходимо было заручиться доброжелательностью греков, поскольку, похоже, существовал лишь один мост через Тигр; достичь этого моста можно было только пригласив их продвинуться значительно дальше вглубь Вавилонии.

Таково было состояние страхов и надежд с обеих сторон в момент, когда Тиссаферн покинул греков, заключив соглашение. Двадцать дней они ждали его возвращения, не получая от него никаких известий; кирейские персы под командованием Ариэя стояли лагерем рядом. Такая затянувшаяся и необъяснимая задержка через несколько дней стала источником сильного беспокойства для греков; тем более, что Ариэй за это время получил несколько визитов от своих персидских родственников и дружеские послания от царя, обещавшие амнистию за его недавнюю службу под началом Кира. Эффект этих посланий болезненно ощущался в явной холодности поведения его персидских войск по отношению к грекам. Нетерпеливые и подозрительные, греческие солдаты выразили Клеарху свои опасения, что царь заключил недавнее соглашение лишь для того, чтобы задержать их перемещения, пока он соберёт большую армию и надёжнее перекроет пути отступления. На это Клеарх ответил: «Я понимаю всё, что вы говорите. Но если мы сейчас свернём лагерь, это будет нарушением соглашения и объявлением войны. Никто не станет снабжать нас провизией; у нас не будет проводников; Ариэй немедленно покинет нас, так что его войска станут врагами вместо союзников. Есть ли ещё какая-то река, которую нам предстоит пересечь, я не знаю; но мы знаем, что сам Евфрат невозможно будет перейти, если там окажется враг. У нас нет конницы, – тогда как конница – лучшая и самая многочисленная сила наших врагов. Если царь, имея все эти преимущества, действительно хочет уничтожить нас, я не понимаю, зачем ему ложно обмениваться клятвами и священными обещаниями, делая своё слово бесполезным в глазах как греков, так и варваров» [119]. [p. 63]

Эти слова Клеарха примечательны, поскольку свидетельствуют о его собственном полном отчаянии от ситуации, – конечно, вполне естественном, – кроме как через дружественные отношения с персами; а также о его незнании географии и местности, которую предстояло пересечь. Это чувство помогает объяснить его последующее безрассудное доверие к Тиссаферну.

Однако этот сатрап через двадцать дней наконец вернулся с армией, готовой вернуться в Ионию, – с дочерью царя, на которой он только что женился, – и другим вельможей по имени Оронт. Тиссаферн взял на себя руководство маршем, обеспечивая греческое войско припасами для покупки; тогда как Ариэй и его отряд теперь полностью отделились от греков и смешались с другими персами. Клеарх и греки следовали за ними на расстоянии около трёх миль сзади, с отдельным проводником; не без ревности и недоверия, временами проявлявшихся в отдельных стычках при сборе дров или фуража между ними и персами Ариэя. После трёх дней марша (то есть, по-видимому, трёх дней, отсчитанных с момента начала отступления с Ариэем) они подошли к Мидийской стене и прошли через неё [120], продолжая движение по стране на её внутренней стороне. Стена была из кирпича, скреплённого битумом, высотой в сто футов и шириной в двадцать; говорили, что она протянулась на двадцать парасангов (около семидесяти миль, если считать парасанг за тридцать стадий) и находилась недалеко [p. 64] от Вавилона. Два дня дальнейшего марша, оценённые как восемь парасангов, привели их к Тигру. За эти два дня они пересекли два больших судоходных канала, один по постоянному мосту, другой по временному мосту, наведённому на семи лодках. Каналы таких масштабов, вероятно, были двумя из четырёх упомянутых Ксенофонтом, ответвлявшихся от Тигра, каждый на расстоянии парасанга друг от друга. Они были шириной в сто футов и достаточно глубоки для тяжёлых судов; они распределялись через множество меньших каналов и канав для орошения почвы; и говорили, что они впадают в Евфрат; или, скорее, заканчивались одним крупным каналом, прорытым непосредственно от Евфрата к Тигру, каждый из них соединяясь с этим каналом в разных точках его течения. Менее чем в двух милях от Тигра находился большой и населённый город Ситтак, рядом с которым греки разбили лагерь на краю прекрасного парка или густой рощи, полной всевозможных деревьев; тогда как персы все переправились через Тигр по соседнему мосту.

Когда Проксен и Ксенофонт прогуливались здесь перед лагерем после ужина, к ним подвели человека, который спрашивал первого на передовых постах. Этот человек заявил, что прибыл с инструкциями от Ариэя. Он посоветовал грекам быть настороже, так как в соседней роще скрываются войска, готовящиеся атаковать их ночью, – а также отправить отряд занять мост через Тигр, поскольку Тиссаферн намеревается разрушить его, чтобы греки оказались в ловушке между рекой и каналом без возможности бегства. Обсудив эту информацию с Клеархом, который был сильно встревожен, присутствовавший молодой грек заметил, что два утверждения информатора противоречат друг другу; ибо если Тиссаферн планирует атаковать греков ночью, он не станет разрушать мост, лишая таким образом свои войска на другом берегу возможности переправиться для помощи и отрезая путь к отступлению тем, кто на этом берегу, в случае поражения, – тогда как если греки будут разбиты, для них не будет пути к бегству, независимо от того, цел мост или нет. Это замечание заставило Клеарха спросить посыльного, какова протяжённость местности между Тигром и каналом. Посыльный ответил, что это обширная территория, включающая множество крупных городов и деревень. Обсудив это сообщение, греческие командиры пришли к выводу, что послание было хитростью Тиссаферна, чтобы напугать их и ускорить их переход через Тигр; из опасения, что они могут задумать захватить или разрушить мост и занять постоянную позицию на этом месте, которое было островом, укреплённым с одной стороны Тигром, – а с других сторон пересекающимися каналами между Евфратом и Тигром [121]. Такой остров [p. 65] представлял собой оборонительную позицию, обладающую чрезвычайно плодородной землёй с многочисленными земледельцами, способную обеспечить укрытие и ресурсы для всех врагов царя. Тиссаферн рассчитал, что это послание [p. 66] заставит греков испугаться своего текущего положения и поспешить пересечь Тигр как можно скорее. По крайней мере, именно так интерпретировали его действия греческие командиры; интерпретация весьма правдоподобная, поскольку, чтобы достичь моста через Тигр, ему пришлось провести греческие войска в позицию, достаточно соблазнительную для удержания, – и поскольку он знал, что его собственные намерения чисто вероломны. Но греки, как командиры, так и [p. 68] солдаты, были движимы лишь желанием вернуться домой. Они доверяли, хоть и не без опасений, обещанию Тиссаферна провести их; и ни на мгновение не задумывались о занятии постоянной позиции на этом плодородном острове. Тем не менее, они не пренебрегли мерами предосторожности, отправив ночью охрану к мосту через Тигр, который так и не был атакован. На следующее утро они переправились по нему строем, осторожные и подозрительные, и оказались на восточном берегу Тигра – не только без атак, но даже не увидев ни одного перса, кроме переводчика Глуса и нескольких других, наблюдавших за их перемещениями.

Перейдя через мост, сооруженный на тридцати семи понтонах, греки продолжили марш на север по восточному берегу Тигра в течение четырех дней до реки Фиск, что составляло двадцать парасангов. [122] Фиск был шириной в сто футов, имел мост, а рядом располагался крупный город Опис. Здесь, на границе Ассирии и Мидии, дорога с восточных земель к Вавилону соединялась с северным маршрутом, по которому двигались греки. Был замечен незаконнорожденный брат Артаксеркса во главе многочисленного войска, которое он вел из Суз и Экбатан для усиления царской армии. Это огромное войско остановилось, наблюдая за прохождением греков; Клеарх приказал идти колонной по двое, лично следя за порядком и делая несколько остановок. Армия заняла так много времени при прохождении мимо персидских сил, что их численность казалась преувеличенной даже им самим, производя внушительное впечатление на персидских зрителей. [123] Здесь заканчивалась Ассирия и начиналась Мидия. Они шли на север еще шесть дней через почти безлюдную часть Мидии, пока не достигли процветающих деревень, входивших во владения царицы Парисатиды. Вероятно, эти деревни, резко контрастировавшие с пустынным ландшафтом, [стр. 69] находились у Малого Заба, впадающего в Тигр, который Ксенофонт, хотя и не упомянул, должен был пересечь. Согласно договоренности между греками и Тиссаферном, последний лишь предоставлял провизию для покупки, но теперь разрешил разграбить богатые деревни, полные припасов, запретив уводить рабов. Желание сатрапа оскорбить Кира через Парисатиду, своего личного врага, [124] обернулось гибелью для жителей. Еще пять дней пути (двадцать парасангов) привели их к реке Забат (Большой Заб), впадающей в Тигр близ современного Сенна. В первый день они увидели на противоположном берегу Тигра город Кены, откуда жители доставляли припасы на плотах с надутыми мехами. [125]

На берегу Большого Заба они стояли три дня – дни роковых событий. Недоверие, возникшее после соглашения с Тиссаферном, заставило греков идть отдельно, со своими проводниками, держа лагерь в отдалении. На стоянке у Заба подозрения усилились, и казалось, столкновение неизбежно. [стр. 70] Клеарх потребовал встречи с Тиссаферном, указав на опасность ситуации и необходимость ясности. Он подчеркнул, что греки, связанные клятвами, не имеют причин враждовать, а их выживание зависит от союза. Тиссаферн, в свою очередь, заявил: «Если бы мы хотели уничтожить вас, у нас были бы возможности: голод в равнинах, непроходимые горы и реки. Но мы храним клятвы. Мое желание – безопасно провести вас в Ионию, чтобы вы служили мне, как Киру». [127]

Клеарх, уверовав в его слова, воскликнул: «Клеветники заслуживают казни!» Тиссаферн предложил встречу назавтра, чтобы назвать их. [127] Наутро Клеарх убедил греков отправить всех генералов и лохагов в лагерь сатрапа, несмотря на возражения. Пять генералов (Клеарх, Проксен, Менон, Агий, Сократ) и двадцать лохагов двинулись к Тиссаферну, сопровождаемые двумя сотнями солдат за припасами. [128]

У шатра Тиссаферна (в трех милях от греческого лагеря) генералов впустили внутрь, а лохагов оставили у входа. Пурпурный флаг на шатре стал сигналом к расправе: лохагов и солдат перебили, генералов заковали и отправили ко двору. Клеарх, Проксен, Агий и Сократ были казнены. [стр. 72] Парисатида, симпатизировавшая Киру, посылала Клеарху утешения через врача Ктесия, но царица Статира настояла на казни. Позже Парисатида отравила Статиру. [129]

Менона казнили год спустя после пыток – вероятно, по воле Парисатиды. [130] Она же преследовала всех причастных к гибели Кира, даже защитников Артаксеркса.

Хотя Менон, оказавшись в Вавилоне, счел удобным хвастаться, что именно он стал орудием, посредством которого полководцы были завлечены в роковой шатер, это хвастовство не следует принимать за факт. Ибо не только Ксенофонт объясняет катастрофу иначе, но и в описании, которое он дает Менону, – мрачном и отталкивающем до крайности, – он не выдвигает подобного обвинения; фактически, косвенно он отвергает его [с. 73] [131]. К сожалению для репутации Клеарха, для его доверчивости нельзя найти столь разумного оправдания, которая привела его самого и его товарищей к печальному концу, а всю армию – на грань гибели. Кажется, общее настроение греческого войска, верно оценив характер Тиссаферна, склонялось к большей осторожности в отношениях с ним. До этого момента сам Клеарх действовал в соответствии с такой стратегией; и необходимость этого, возможно, особенно ярко стояла перед его умом, поскольку он служил в лакедемонском флоте в Милете в 411 г. до н.э. и, следовательно, имел более полное представление, чем другие в армии, о подлинном характере сатрапа [132]. Но внезапно он меняет курс и, полагаясь на несколько устных заверений, ставит всех военачальников в беззащитное положение и явную опасность, которую едва ли могли оправдать даже самые веские основания для доверия. Хотя замечание Макиавелли подтверждается обширным опытом – что из-за близорукости людей и их подчинения сиюминутным импульсам самый известный обманщик всегда найдет новых доверчивых, – подобная ошибка со стороны опытного и зрелого командира все же труднообъяснима [133]. Полиэн намекает, что прекрасные женщины, показанные сатрапом на первом пиру только Клеарху, послужили приманкой, чтобы завлечь его и всех его товарищей на второй; тогда как Ксенофонт приписывает ошибку продолжавшейся ревнивой rivalry с Меноном. Последний [134], как выяснилось, всегда будучи близок с Ариеем, ранее вступил в контакт с Тиссаферном, который хорошо его принял и поощрял строить планы по отрыву всей греческой армии от Клеарха, чтобы поставить ее под командование Менона на службу сатрапу. По крайней мере, так подозревал Клеарх; будучи крайне ревнив к своей военной власти, он пытался сорвать замысел, перебивая ставки в борьбе за благосклонность Тиссаферна. Полагая, что Менон – неизвестный клеветник, настраивающий сатрапа против него, он надеялся убедить Тиссаферна раскрыть имя и устранить его [135]. Эта ревность, видимо, лишила Клеарха обычной осмотрительности. Следует также учесть другую глубоко укоренившуюся в его сознании мысль: спасение армии невозможно без согласия Тиссаферна, и, следовательно, раз тот безопасно провел их так далеко, хотя мог уничтожить раньше, его истинные намерения не могут быть враждебными [136].

Несмотря на две крупные ошибки Клеарха – нынешнюю и предыдущую, в битве при Кунаксе, где он оставил греков на правом фланге вопреки приказу Кира, – потеря этого командира стала для армии большим несчастьем, тогда как устранение Менона – благом, возможно, условием окончательного спасения. Человек столь коварный и беспринципный, каким Ксенофонт изображает Менона, вероятно, в конце концов совершил бы предательство по отношению к армии, за которое он ложно приписывал себе заслугу при персидском дворе в связи с захватом полководцев.

Представление Клеарха о безнадежном положении греков в сердце персидской территории после смерти Кира было естественным для военного, понимавшего все средства атаки и препятствий, которые враг мог использовать. Непостижимо в этом походе то, как эти возможности были упущены – демонстрация персидской беспомощности. Сначала весь путь наступления, включая переход через Евфрат, остался незащищенным; затем длинный ров, вырытый через границу Вавилонии с проходом в двадцать футов у Евфрата, был оставлен без охраны; наконец, линия Мидийской стены и каналы, предлагавшие выгодные позиции для удержания греков вне возделанных земель Вавилонии, также были проигнорированы, и заключено соглашение, по которому персы обязались сопроводить захватчиков к ионийскому побережью, начав с проведения их через сердце Вавилонии, среди каналов, дававших неприступную защиту, если бы греки заняли позиции среди них. План Тиссаферна, насколько можно понять, состоял в том, чтобы увести греков подальше от центра империи и затем начать предательские действия, чему способствовала опрометчивость Клеарха на берегах Большого Заба, с шансами на успех, которых сатрап едва ли ожидал. Здесь мы видим новый пример поразительной слабости персов. Можно было ожидать, что после столь вопиющего вероломства Тиссаферн попытается воспользоваться моментом, обрушив все силы на греческий лагерь, пока тот дезорганизован и лишен командиров. Вместо этого, после захвата или убийства полководцев (и их спутников), атаковали лишь небольшие отряды персидской конницы отдельных греков на равнине. Один из спутников полководцев, аркадец Никарх, раненый, вбежал в лагерь, где солдаты издали наблюдали за скачущими всадниками, не понимая происходящего, – крича, что персы вырезают всех греков, и офицеров, и солдат. Тут же воины бросились обороняться, ожидая общей атаки, но приблизились лишь около трехсот всадников под командованием Ариея и Митридата (близких соратников покойного Кира), сопровождаемых братом Тиссаферна. Те, подойдя как друзья, потребовали выхода греческих командиров для передачи послания царя. Клеанор и Софенет с охраной вышли вперед, с ними – Ксенофонт, желавший узнать о Проксене. Арией сообщил, что Клеарх, уличенный в нарушении клятвенного соглашения, казнен; Проксен и Менон, разоблачившие его измену, в почете у персов. Он заключил: царь требует сдать оружие, которое теперь принадлежит ему, ибо прежде принадлежало его рабу Киру [137].

Этот шаг свидетельствует о вере персов, что с устранением полководцев греческие солдаты стали беззащитны и могут быть разоружены даже теми, кто только что совершил чудовищное предательство. Если Арией ожидал этого, то был разубежден гневными упреками Клеанора и Ксенофонта, после чего отступил, оставив греков наедине с отчаянием.

Лагерь остался нетронутым, но каждый в нем терзался ужасом. Гибель казалась неминуемой, хотя ее форма была неясна. Греки находились во враждебной стране, в десяти тысячах стадий от дома, окруженные врагами, отрезанные горами и реками, без проводников, припасов, конницы, командиров. Оцепенение горя и беспомощности охватило всех. Немногие явились на вечернюю проверку, немногие разожгли костры; все легли, но никто не спал – страх, тоска, мысли о родных, которых больше не увидит [138].

Среди причин отчаяния наиболее серьезной было отсутствие лидера: никто не имел ни права приказывать, ни обязанности брать инициативу. Никто не рвался к роли командира, сулящей лишь трудности и риск. Требовалась искра – внутренний импульс, чтобы возродить надежду и действие в парализованной, но способной к борьбе массе. И вдохновение снизошло, к счастью для армии, на того, в ком воинская доблесть сочеталась с афинским воспитанием, демократизмом и философией.

В духе Гомера и почти гомеровским языком Ксенофонт (чьему перу принадлежит весь рассказ) описывает свой сон – или вмешательство Онейра, посланного Зевсом, – откуда и возник спасительный импульс [139]. Лежа в тоске, он ненадолго уснул и увидел гром, молнию, ударившую в отчий дом, объятый пламенем. Проснувшись в ужасе, он вскочил; сон слился с реальностью, породив тревожные аналогии. Знак от Зевса [140] Царя: молния – его атрибут. С одной стороны, великий свет в опасности – доброе предзнаменование. С другой, дом, окруженный огнем, – символ заточения в Персии. Но даже сомнительное обещание Зевса стало стимулом: «Почему я лежу? Ночь проходит; на рассвете враг настигнет, и нас ждут мучительные смерти. Никто не действует. Ждать ли старших или уроженцев других городов?» [141]

С этими размышлениями, интересными сами по себе и изложенными с гомеровской живостью, он немедленно отправился созывать лохагов, или капитанов, служивших под началом его покойного друга Проксена, и горячо убеждал их в необходимости выступить вперед, чтобы привести армию в оборонительное положение.

«Я не могу спать, господа; да и вы, полагаю, тоже, учитывая наши нынешние опасности. Враги нападут на нас на рассвете, готовые предать нас мучительной смерти, как своих злейших врагов. Что касается меня, я рад, что их гнусное клятвопреступление положило конец перемирию, которое было для нас лишь убытком; перемирию, при котором мы, верные своим клятвам, проходили через все богатые владения царя, не трогая ничего, кроме того, что могли купить на наши скудные средства. Теперь наши руки развязаны; все эти богатые трофеи стоят между нами и ими как награда для более достойных. Боги, наблюдающие за этим поединком, несомненно, будут на нашей стороне – на стороне тех, кто сохранил верность клятвам, несмотря на сильные искушения, против этих клятвопреступников. Кроме того, наши тела выносливее, а дух отважнее, чем у них. Их легче ранить и убить, чем нас, особенно если боги будут благосклонны к нам, как при Кунаксе.

Вероятно, и другие чувствуют то же самое. Но давайте не будем ждать, пока кто-то другой придет к нам с увещеваниями; возьмем инициативу в свои руки и вдохновим остальных примером чести. Покажите себя теперь лучшими среди лохагов – более достойными быть стратегами, чем сами стратеги. Начинайте немедленно, [стр. 79] а я готов следовать за вами. Но если вы прикажете мне встать в первый ряд, я повинуюсь, не ссылаясь на молодость, – считая себя вполне зрелым, когда дело касается спасения от гибели». [142]

Все капитаны, слушавшие Ксенофонта, горячо поддержали его предложение и просили его взять на себя руководство. Лишь один капитан – Аполлонид, говоривший на беотийском наречии, – выступил против, называя это безумием; он расписывал их отчаянное положение и настаивал на подчинении царю как единственном шансе на спасение.

«Как? – возразил Ксенофонт. – Ты забыл, как персы обращались с нами в Вавилонии, когда мы ответили на их требование сдать оружие, показав твердость? Разве ты не видишь, какая участь постигла Клеарха, когда он доверился их клятвам и явился к ним безоружным? И после этого ты отвергаешь наши призывы к сопротивлению, снова советуя нам умолять о пощаде! Друзья, такой грек, как этот человек, позорит не только свой родной город, но и всю Элладу. Давайте изгоним его из нашего совета, разжалуем и обратим в носильщика».

«Нет, – заметил Агасий из Стимфала, – этот человек не имеет ничего общего с Элладой; я сам видел, как у него проколоты уши, как у настоящего лидийца».

Аполлонид был немедленно разжалован. [143]

Затем Ксенофонт и остальные разошлись, чтобы собрать оставшихся старших офицеров армии, которых вскоре удалось созвать – около ста человек. [стр. 80] Старший капитан из прежнего состава попросил Ксенофонта повторить перед этим более многочисленным собранием те аргументы, которые он только что излагал. Ксенофонт повиновался, еще более подробно остановившись на опасном, но не безнадежном положении, на необходимых мерах и особенно на том, что оставшиеся старшие офицеры должны взять на себя инициативу: сначала выбрать способных командиров, а затем представить их имена на утверждение армии, сопроводив это подходящими призывами и ободрением. Его речь была встречена аплодисментами и одобрением, особенно со стороны лакедемонского стратега Хирисофа, который присоединился к Киру с отрядом в семьсот гоплитов у Исса в Киликии. Хирисоф призвал капитанов немедленно разойтись и выбрать новых командиров вместо четверых арестованных; после этого следовало созвать глашатая и без промедления собрать всех солдат.

В результате вместо Клеарха был выбран Тимасион из Дардана; Ксанфикл – вместо Сократа; Клеанор – вместо Агия; Филесий – вместо Менона; а Ксенофонт – вместо Проксена. [144] Капитаны, служившие под началом каждого из прежних стратегов, отдельно выбрали преемника для повысившегося в звании командира. Следует помнить, что пятеро новых стратегов не были единственными военачальниками в лагере: так, например, Хирисоф командовал своим отдельным отрядом, и, возможно, были еще один или двое в таком же положении. Но теперь всем стратегам необходимо было действовать сообща, как единый совет.

На рассвете вновь назначенный совет стратегов расставил передовые посты и созвал общее собрание армии, чтобы утвердить новые назначения. Как только это было сделано, Хирисоф (который ранее уже командовал) обратился к солдатам с кратким словом ободрения. Затем выступил Клеанор, также кратко, но страстно осудив вероломство Тиссаферна и Ариэя. Оба они предоставили Ксенофонту трудную, но важную задачу – подробно разъяснить ситуацию, поднять боевой дух солдат до уровня, необходимого в этих критических обстоятельствах, [стр. 81] и, главное, искоренить любые попытки согласиться на новые коварные предложения врага, которые могли возникнуть из-за отчаяния.

Ксенофонт явился перед армией в своем лучшем военном облачении – в этот первый официальный выход, когда чаша весов колебалась между жизнью и смертью. Подхватив обличение Клеанора в адрес вероломства персов, он настаивал на том, что любая попытка договориться с такими лжецами будет гибельной, но если они проявят твердую решимость сражаться с ними только мечом и наказывать за их злодеяния, то можно надеяться на милость богов и в конечном итоге на спасение.

Едва он произнес это последнее слово, как один из солдат рядом чихнул. Тут же вся армия как один человек воскликнула традиционное обращение к Зевсу Спасителю; и Ксенофонт, умело использовав это знамение, продолжил:

«Господа, раз уж Зевс Спаситель подал нам это знамение в тот самый момент, когда мы говорили о спасении, давайте дадим обет принести ему спасительную жертву, а также воздать почести и другим богам, как только окажемся в дружественной стране. Пусть каждый, кто согласен со мной, поднимет руку».

Все подняли руки, все присоединились к обету и запели пэан.

Это случайное событие, столь искусно использованное ораторским мастерством Ксенофонта, чрезвычайно помогло поднять дух армии, подавленной обстоятельствами, и подготовило их к восприятию его воодушевляющей речи. Повторив уверения в том, что боги на их стороне и враждебны клятвопреступному врагу, он напомнил им о великих вторжениях Дария и Ксеркса в Элладу – о том, как огромные полчища персов были позорно отброшены. В битве при Кунаксе армия показала себя достойной таких предков; и теперь они будут еще решительнее, зная, на что способны персы. Что касается Ариэя и его войск, предателей и трусов, то их дезертирство скорее выгодно, чем вредно.

Враги превосходят их в коннице, но всадники – всего лишь люди, наполовину занятые страхом упасть с лошади, неспособные одолеть стойкую пехоту на твердой земле и лишь более искусные в бегстве. Теперь, когда сатрап отказывается продавать им провизию, они освобождены от условий перемирия и могут просто брать ее без оплаты.

Что касается рек, то их действительно трудно пересечь в середине течения, но армия может подняться к их истокам и перейти, не замочив колен. Или же греки могут вовсе отказаться от отступления и остаться в самой стране царя, бросая вызов всей его мощи, как это делают мисийцы и писидийцы.

«Если (сказал Ксенофонт) мы останемся здесь, в богатой стране, с этими статными и прекрасными мидийскими и персидскими женщинами, [стр. 82] то, подобно лотофагам, легко забудем дорогу домой. Сначала мы должны вернуться в Элладу и сказать нашим соотечественникам, что если они бедны, то лишь по своей вине, ведь здесь есть богатые земли, ждущие всех, кто осмелится прийти и завоевать их. Давайте сожжем наши повозки и палатки, возьмем с собой только самое необходимое. Главное – сохраним порядок, дисциплину и повиновение командирам, от чего зависит наше спасение. Пусть каждый обещает поддержать командиров в наказании ослушников; и тогда мы покажем врагу, что у нас не один Клеарх, а десять тысяч таких же!

Теперь время действовать. Если у кого-то, даже самого незаметного, есть лучшее предложение, пусть выступит и выскажет его; ведь у нас одна цель – общее спасение».

Казалось, никто больше не хотел высказываться, и речь Ксенофонта была встречена с полным одобрением. Когда Хирисоф предложил собранию утвердить его рекомендации и, наконец, избрать новых военачальников, все подняли руки в знак согласия. Затем Ксенофонт предложил, чтобы армия немедленно выступила и направилась к хорошо снабжённым деревням, расположенным на расстоянии чуть более двух миль; марш должен был осуществляться в форме полого прямоугольника, с обозом в центре; Хирисоф, как спартанец, должен был вести авангард; Клеарх и другие старшие офицеры – командовать на флангах; а сам Ксенофонт вместе с Тимасионом, как самые молодые из стратегов, должны были возглавить арьергард.

Это предложение было немедленно принято, и собрание разошлось, после чего солдаты тут же уничтожили или распределили между собой лишний багаж, а затем позавтракали перед маршем.

Описанная сцена интересна и поучительна с нескольких точек зрения. [146] Она демонстрирует ту восприимчивость к убедительной речи, которая была отличительной чертой греческого характера, – возрождение коллективного духа из глубин отчаяния под влиянием человека, не обладавшего никаким официальным авторитетом, а лишь своим умом, ораторским талантом и общностью интересов с остальными. Далее, ещё более ярко проявляется превосходство афинского воспитания по сравнению с другими частями Греции. Хирисоф не только ранее занимал пост одного из стратегов, но и был уроженцем Спарты, чьё превосходство и имя в тот момент были всесильны. Клеарх, хотя и не был стратегом, занимал должность лохага (офицера второго ранга); он был пожилым человеком и аркадянином, в то время как более половины армии состояло из аркадян и ахейцев. Таким образом, любой из них, а также и другие, обладал своего рода привилегией или преимуществом для того, чтобы взять на себя инициативу в отношении деморализованной армии.

Но Ксенофонт был сравнительно молод, с малым военным опытом; он вообще не занимал никакой официальной должности, ни в первом, ни во втором ранге, а был просто добровольцем, спутником Проксена; более того, он был афинянином, а Афины в то время были непопулярны среди большинства греков, особенно пелопоннесцев, с которыми они недавно вели долгую войну. Таким образом, у него не только не было преимуществ перед другими, но и имелись явные недостатки. Единственное, что у него было, – это личные качества и прежнее воспитание; и тем не менее мы видим, что он не только стал главным инициатором, но и занял ведущее положение, уступить которое другие были вынуждены. В нём воплотились те особенности Афин, которые подтверждаются как осуждением их врагов, так и восхвалением их собственных граждан, [147] – спонтанная и решительная инициатива как в замыслах, так и в исполнении, уверенность в обстоятельствах, которые других повергали в отчаяние, убедительная речь и публичное обсуждение, подчинённые практическим задачам, чтобы одновременно апеллировать к разуму и пробуждать активность толпы.

Эти особенности выделялись ещё более явно на фоне противоположных качеств спартанцев – недоверия к замыслам, медлительности в исполнении, тайны в советах, молчаливого и пассивного повиновения. Если спартанцы и афиняне представляли собой два противоположных полюса, то остальные греки в этом отношении стояли ближе к первым, чем ко вторым.

Если даже в ту обнадёживающую осень, которая последовала сразу после великой афинской катастрофы под Сиракузами, инертность Спарты не могла быть преодолена без энергичного вмешательства афинянина Алкивиада, – то тем более в этих угнетающих обстоятельствах, когда греческая армия осталась без командиров, источником новой жизни и импульса должен был стать афинянин. И, вероятно, никто, кроме афинянина, не почувствовал бы в тот момент побуждения выступить добровольцем, когда все мотивы склоняли к уклонению от ответственности, и ничто не обязывало его действовать.

Но даже если бы спартанец или аркадец проявил такую инициативу, ему не хватило бы тех талантов, которые позволили бы воздействовать на умы других [148] – той гибкости, изобретательности, понимания настроений и реакций собравшейся толпы, способности выделить главное и затронуть нужные струны, которые давало афинское демократическое воспитание. Даже Брасид и Гилипп, выдающиеся спартанцы, равные или превосходящие Ксенофонта в военном отношении, не обладали бы тем политическим и риторическим мастерством, которое требовалось в данной ситуации.

Хотя мудрость его предложений очевидна, каждое из них он не только выдвигает, но и отстаивает; Хирисоф и Клеарх, произнеся несколько вступительных слов, поручают ему задачу убедить армию. Насколько хорошо он справился с этим, видно по его речи, которая по своему тону удивительно напоминает речь Перикла, обращённую к афинскому народу на втором году войны, когда страдания от эпидемии и вторжения довели их почти до отчаяния. В ней звучит преувеличенная уверенность и пренебрежение реальными опасностями, что было уместно в тот момент, но ни Перикл, ни Ксенофонт не стали бы использовать такой тон в других обстоятельствах. [149]

На протяжении всей своей речи, особенно в момент, когда её начало было прервано случайным чиханием поблизости, Ксенофонт продемонстрировал то умение и опыт обращения с многочисленной аудиторией в конкретной ситуации, которые в той или иной степени были присущи каждому образованному афинянину. Другие греки, лакедемоняне или аркадцы, могли действовать храбро и согласованно; но афинянин Ксенофонт принадлежал к тем немногим, кто мог с равной эффективностью мыслить, говорить и действовать. [150] Именно это тройное умение было целью, к которой стремился каждый амбициозный юноша в афинской демократии, и именно его помогали приобрести как софисты, так и демократические институты, несмотря на всю критику в их адрес.

Именно это тройное умение, несмотря на постоянную зависть со стороны беотийских офицеров и товарищей Проксена, [151] возвысило Ксенофонта до положения самого влиятельного лица в армии Кируса с этого момента и до её роспуска, как будет видно из последующего повествования.

Я считаю необходимым подчеркнуть этот факт – что качества, позволившие Ксенофонту внезапно достичь такого необычайного влияния и оказать столь значительную услугу своей армии, были в особенности присущи афинской демократии и воспитанию, – потому что сам Ксенофонт в своих трудах относится к Афинам не только без привязанности гражданина, но с чувствами, скорее напоминающими неприязнь изгнанника. Его симпатии целиком на стороне Спарты – с её постоянной муштрой, механическим повиновением, тайными государственными решениями, узким и предписанным кругом идей, молчаливой и почтительной манерой поведения, методичными, хотя и медлительными действиями.

Каковы бы ни были основания его предпочтений, несомненно то, что качества, благодаря которым он сам смог так много сделать для спасения армии Кируса и для своей собственной репутации, были в большей степени афинскими, чем спартанскими.

Пока греческая армия, одобрив предложения Ксенофонта, завтракала перед маршем, Митридат, один из персов, ранее служивших Киру, появился с несколькими всадниками под видом друга. Но вскоре выяснилось, что его намерения коварны: он пытался склонить отдельных солдат к дезертирству, и с некоторыми ему это удалось. В результате было решено больше не принимать герольдов и послов.

Избавившись от лишнего багажа и подкрепившись, армия переправилась через реку Большой Заб и продолжила марш на другом берегу, разместив обоз и слуг в центре, а Хирисофа во главе авангарда с отборным отрядом из трёхсот гоплитов. [152] Поскольку о мосте не упоминается, можно предположить, что они перешли реку вброд – в месте, которое (согласно Эйнсворту) и сегодня используется для переправы, на расстоянии 30–40 миль от её впадения в Тигр.

Продвинувшись немного вперёд, они снова столкнулись с Митридатом, на этот раз с несколькими сотнями всадников и лучников. Он приблизился, как друг, но, оказавшись достаточно близко, внезапно начал обстреливать арьергард.

Больше всего удивляет то, что персы, обладая огромными силами, даже не попытались помешать грекам переправиться через такую значительную реку. Ксенофонт оценивает ширину Заба в 400 футов, что даже меньше данных современных путешественников, утверждающих, что он содержит немногим меньше воды, чем Тигр, и хотя обычно глубже и уже, в бродячих местах не может быть намного уже. [153]

Следует учитывать, что персы, привыкшие двигаться впереди греков, должны были достичь реки первыми и, следовательно, контролировали переправу – будь то мост или брод. Хотя Тиссаферн искал любую возможность для предательства, он не осмелился противостоять грекам даже в самой выгодной позиции и ограничился тем, что отправил Митридата тревожить арьергард.

Лучники и метатели дротиков у греков были немногочисленны и уступали персидским; когда Ксенофонт попытался контратаковать их своим арьергардом (гоплитами и пельтастами), он не только не смог догнать никого, но и понёс потери при отступлении к основным силам. Даже отступая, персидские всадники могли эффективно стрелять из луков или метать дротики назад – искусство, которое парфяне впоследствии демонстрировали ещё более впечатляюще и которое современные персидские всадники повторяют с карабинами.

Это был первый опыт греков в марше под harassing-атаками кавалерии. Даже небольшой отряд Митридата значительно замедлил их продвижение; в результате они прошли чуть более двух миль, к вечеру дойдя до деревень с множеством раненых и в подавленном состоянии. [154]

«Слава богам, – сказал Ксенофонт вечером, когда Хирисоф упрекал его за опрометчивость, проявленную при отрыве от основных сил для атаки на кавалерию, до которой он так и не смог добраться. – Слава богам, что враги атаковали нас лишь небольшим отрядом, а не всеми своими силами. Они преподали нам ценный урок, не нанеся серьезного ущерба».

Усвоив этот урок, греческие командиры за ночь и во время дневного привала организовали небольшой отряд из пятидесяти всадников, а также двести родосских пращников, чьи пращи, заряженные свинцовыми пулями, били дальше и сильнее, чем персидские, метавшие крупные камни. На следующее утро они выступили до рассвета, поскольку на их пути лежал труднопроходимый овраг. Они обнаружили, что овраг не охраняется (что соответствовало обычной глупости персидских действий), но, пройдя почти милю за ним, снова увидели Митридата, преследующего их с отрядом из четырех тысяч всадников и метальщиков. Воодушевленный успехом предыдущего дня, он пообещал с такими силами выдать греков сатрапу. Однако теперь греки были лучше подготовлены. Как только персы начали атаку, раздался звук трубы – и тут же всадники, пращники и метальщики ринулись в бой, поддерживаемые гоплитами с тыла. Атака была настолько эффективной, что персы, несмотря на численное превосходство, обратились в бегство, а овраг так затруднил их отступление, что многие были убиты, а восемнадцать взяты в плен. Греческие солдаты по собственному [p. 90] желанию обезобразили трупы, чтобы посеять ужас среди врагов. [155]

К концу дневного перехода они достигли Тигра близ покинутого города Лариссы, чьи массивные и высокие кирпичные стены (толщиной в двадцать пять футов, высотой в сто футов и протяженностью семь миль) свидетельствовали о его былом величии. Рядом находилась каменная пирамида шириной в сто футов и высотой в двести, на вершине которой толпились беженцы из окрестных деревень. Еще один дневной переход вверх по течению Тигра привел армию ко второму заброшенному городу, Меспиле, почти напротив современного Мосула. Хотя эти два города, похоже, были продолжением или заменой некогда колоссальной Ниневии (или Нина), полностью опустевшими, окрестные земли были так густо населены, что греки не только добывали провизию, но и получили тетивы для новых луков и свинец для пуль пращников. [156]

На следующий день, продолжая движение вверх по Тигру, греки столкнулись с Тифраверном и другими знатными персами, чья многочисленная армия окружила их с флангов и тыла. Несмотря на численное преимущество, персы не рискнули атаковать вплотную, ограничившись обстрелом из луков, дротиков и камней. Однако греческие лучники и пращники, недавно обученные, отвечали так метко, что в целом преимущество было на их стороне, несмотря на больший размер персидских луков, многие из которых были захвачены и использованы против самих персов.

Переночевав в богатой провизией деревне, они остались там на следующий день, чтобы пополнить запасы, а затем продолжили путь четыре дня по равнине, пока на пятый день не достигли холмистой местности, за которой виднелись еще более высокие горы. Весь этот переход сопровождался непрерывными атаками врага, так что, хотя порядок греков ни разу не был нарушен, многие из [p. 91] них получили ранения. Опыт показал, что всей армии неудобно двигаться единым негибким квадратом, и они разделились на шесть лохосов (полков) по сто человек, разбитых на полусотни и эномотии (меньшие отряды) по двадцать пять, каждый со своим командиром (по спартанскому образцу), чтобы действовать на флангах, отступая или наступая в зависимости от изменений в центре из-за препятствий или угроз врага. [157]

Достигнув холмов, у подножия которых виднелась цитадель с деревнями вокруг, греки надеялись на передышку. Однако, преодолев один холм и начав подъем на второй, они столкнулись с необычайно яростной атакой персидской кавалерии с вершины, чьи командиры подгоняли воинов плетьми. [158] Атака была столь сильна, что греческие легкие войска отступили с потерями, укрывшись за гоплитами. Продвижение замедлилось, и лишь отправив отряд занять высоты над персами, греки смогли добраться до ночлега, опасаясь двойного удара.

Деревни, в которых они оказались (по мнению Эйнсворта, находившиеся в плодородной местности близ современного Заху), [159] были необычайно богаты припасами: здесь были собраны запасы муки, ячменя и вина для персидского сатрапа. Они пробыли здесь три дня, в основном ухаживая за ранеными, для чего восемь самых опытных были назначены врачами. На четвертый день они двинулись вниз, на равнину, но теперь понимали, что продолжать марш под атаками кавалерии опасно. Когда Тифраверн появился и начал их тревожить, они остановились у первой же деревни и легко отразили нападение. К вечеру персы отступили – они всегда располагались на ночь почти в семи милях от греков, опасаясь ночных атак, особенно когда их кони были привязаны за ноги без седел и уздец. [160] Как только враг ушел, греки снова двинулись в путь и за ночь ушли так далеко, что персы не догнали их ни на следующий день, ни через день.

Однако затем персы, совершив ночной форсированный марш, не только обогнали греков, но и заняли высокий обрывистый отрог, нависавший над их дорогой в долину. Хирисоф, увидев, что спуск под огнем невозможен, остановился, вызвал Ксенофонта из арьергарда и приказал выдвинуть пельтастов вперед. Но Ксенофонт, хотя и прибыл сам, оставил пельтастов на месте, так как заметил приближение Тифраверна с другой частью войска. Греки оказались заперты спереди и атакованы с тыла.

Персов на высотах атаковать в лоб было нельзя, но Ксенофонт заметил справа более высокую и доступную вершину, с которой можно было ударить во фланг врагу. Указав на нее Хирисофу, он предложил занять ее и вызвался возглавить отряд. «Выбирай сам», – сказал Хирисоф. «Тогда я пойду, – ответил Ксенофонт, – я моложе».

С отборным отрядом он начал подъем. Персы, заметив это, тоже бросились к вершине. Два отряда карабкались вверх под крики своих товарищей. Ксенофонт, ехавший рядом с солдатами, подбадривал их, напоминая, что от исхода боя зависит их возвращение домой. Тогда сикионский гоплит Сотерид сказал ему: «Мы с тобой в неравных условиях, Ксенофонт. Ты на коне, а я тащусь пешком со щитом».

Задетый насмешкой, Ксенофонт соскочил с коня, вытолкнул Сотерида из строя, взял его щит и место, продолжив путь пешком. Несмотря на тяжесть гоплитского снаряжения и конской кирасы, он шел вперед, подбадривая остальных. Солдаты, возмущенные поведением Сотерида, заставили его вернуться в строй. Ксенофонт же, вскочив на коня, продолжил подъем, пока мог, а затем снова пошел пешком.

Благодаря этим усилиям греки первыми достигли вершины. Персы, увидев это, разбежались, и основная армия смогла спуститься в долину, где Ксенофонт снова присоединился к Хирисофу. Они остановились в богатых деревнях у Тигра, захватив также крупные стада скота, которые персы пытались переправить через реку, где на том берегу собралась большая группа всадников. [161]

Хотя греки здесь подвергались лишь беспорядочным нападениям со стороны персов, которые сожгли несколько деревень, лежавших на их пути, они оказались в серьезном затруднении, куда направиться. Слева от них был Тигр, настолько глубокий, что их копья не доставали дна, а справа – чрезвычайно высокие горы. Пока стратеги и лохаги совещались, к ним подошел родосский воин с предложением переправить всю армию на другой берег реки с помощью надутых шкур, которые можно было изготовить в изобилии из имевшихся у них животных. Однако этот изобретательный план, хотя и выполнимый сам по себе, был отвергнут из-за вида персидской кавалерии на противоположном берегу; а поскольку деревни впереди были сожжены, армии не оставалось ничего другого, как отступить на дневной переход назад, к тем, где они останавливались ранее.

Здесь стратеги снова стали совещаться, допрашивая всех пленных о разных направлениях в стране. Дорога с юга была той, по которой они уже шли из Вавилона и Мидии; путь на запад, ведущий в Лидию и Ионию, был для них закрыт из-за преграждающего Тигра; на восток (как им сообщили) лежала дорога в Экбатану и Сузы; на север простирались суровые и негостеприимные горы кардухов – свирепых свободных людей, презиравших Великого царя и отразивших все его попытки покорить их, однажды уничтожив персидскую армию в сто двадцать тысяч человек. Однако по другую сторону Кардухии лежала богатая персидская сатрапия Армения, где можно было перейти и Евфрат, и Тигр близ их истоков, а оттуда уже легко выбрать дальнейший путь к Греции. Как Мисия, Писидия и другие горные области, Кардухия была свободной территорией, окруженной со всех сторон владениями Великого царя, который правил только в городах и на равнинах. [162] [стр. 95]

Решив пробиться через эти труднодоступные горы в Армению, но воздерживаясь от публичного объявления, чтобы кардухи не заняли перевалы заранее, стратеги немедленно принесли жертвы, чтобы быть готовыми выступить в любой момент. Затем они начали марш немного после полуночи, так что на рассвете достигли первого перевала в горах кардухов, который оказался незащищенным. Хирисоф со своим авангардом и всеми легкими войсками поспешил подняться на перевал и, преодолев первую гору, спустился на другую сторону к деревням в долине или ущельях; в то время как Ксенофонт с тяжеловооруженными и обозом следовал медленнее, достигнув деревень только с наступлением темноты, так как дорога была крутой и узкой.

Кардухи, застигнутые врасплох, покинули деревни при приближении греков и укрылись в горах, оставив захватчикам множество провизии, удобные дома и, в особенности, изобилие медной утвари. Поначалу греки старались не причинять вреда, пытаясь склонить местных к дружелюбному диалогу. Но никто из них не подошел, и в конце концов необходимость заставила греков взять то, что было нужно для подкрепления. Как раз когда Ксенофонт и арьергард подходили ночью, несколько кардухов впервые напали на них – внезапно и с немалым успехом, так что, будь их больше, могло случиться серьезное несчастье. [163]

На горах горело множество огней – знак готовящегося сопротивления на следующий день, что убедило греческих стратегов в необходимости облегчить армию, чтобы обеспечить большую скорость и больше свободных рук в предстоящем марше. Поэтому они приказали сжечь весь обоз, кроме самого необходимого, и отпустить всех пленных, сами же встали в узком проходе, через который должна была пройти армия, чтобы проконтролировать исполнение приказа. Однако женщин, которых [стр. 96] в армии было много, бросить не могли; и, кажется, еще немало груза осталось; [164] к тому же армия продвигалась медленно из-за узости дороги и беспокоящих атак кардухов, собравшихся теперь в значительном числе.

а следующий день их нападения возобновились с удвоенной силой, когда греки, из-за нехватки провизии, вынуждены были ускорить марш, несмотря на сильную метель. И Хирисоф в авангарде, и Ксенофонт в арьергарде подвергались яростным атакам кардухских пращников и лучников; последние, обладая исключительным мастерством, имели луки длиной в три локтя и стрелы более двух локтей, настолько крепкие, что греки, захватив их, могли метать как дротики. Эти лучники, двигаясь по пересеченной местности и узким тропам, подходили так близко и натягивали тетиву с такой невероятной силой, упирая один конец лука в землю, что несколько греческих воинов были смертельно ранены – даже сквозь щит и панцирь – в живот, а сквозь бронзовый шлем – в голову; среди них особенно выделялись двое знатных мужей: лакедемонянин по имени Клеоним и аркадец Басиас. [165]

Арьергард, подвергавшийся более жестким атакам, чем остальные, вынужден был постоянно останавливаться, чтобы отражать врага, несмотря на все сложности местности, делавшей борьбу с проворными горцами почти невозможной. Однако однажды группе кардухов устроили засаду, отбросили с потерями и (что было еще удачнее) взяли в плен двоих.

Задержавшись, Ксенофонт не раз посылал гонцов с просьбой к Хирисофу замедлить движение авангарда; но тот, вместо того чтобы подчиниться, лишь ускорял шаг, призывая Ксенофонта следовать за ним. Марш армии превратился в беспорядочное бегство, и арьергард добрался до места стоянки в полном расстройстве. Тогда Ксенофонт стал упрекать Хирисофа за поспешное продвижение вперед и пренебрежение к товарищам в тылу. Но тот, указав на холм перед ними и крутую тропу, ведущую вверх – их дальнейший путь, уже занятый множеством кардухов, – оправдывался, говоря, что [стр. 97] поспешил вперед в надежде занять перевал раньше врага, но не преуспел в этом. [166]

Продвигаться дальше по этой дороге казалось безнадежным; однако проводники утверждали, что другого пути нет. Тогда Ксенофонт вспомнил о двух пленных и предложил допросить и их. Их допрашивали по отдельности; и первый, несмотря на все угрозы, упорно отрицал наличие какого-либо пути, кроме того, что перед ними, – был казнен на глазах у второго. Тот, когда его стали допрашивать, дал более обнадеживающие сведения: он знал другую дорогу, более длинную, но легкую и проходимую даже для вьючных животных, позволявшую обойти занятый врагом перевал; однако там была одна высокая позиция, господствовавшая над дорогой, которую нужно было заранее занять внезапным ударом, так как кардухи уже выставили там охрану.

Соответственно, две тысячи греков с связанным проводником были отправлены поздним вечером, чтобы занять эту позицию ночным маршем; в то время как Ксенофонт, чтобы отвлечь внимание кардухов на основном направлении, сделал вид, что собирается штурмовать прямой перевал. Как только его увидели пересекающим ущелье, ведущее к этой горе, кардухи на вершине тут же начали скатывать вниз огромные камни, которые, прыгая и разбиваясь, делали дорогу непроходимой. Они продолжали делать это всю ночь, и греки слышали грохот падающих глыб еще долго после того, как вернулись в лагерь на ужин и отдых. [167]

Между тем отряд из двух тысяч человек, двигаясь по окольной дороге, ночью достиг возвышенной позиции (хотя выше была еще более господствующая), занятой кардухами, внезапно атаковал и рассеял их, проведя ночь у их костров. На рассвете, под прикрытием тумана, они тихо подобрались к позиции других кардухов перед основным греческим войском. Подойдя близко, они внезапно затрубили, громко закричали и начали атаку, которая оказалась полностью успешной. Защитники, застигнутые врасплох, [p. 98] бежали, почти не сопротивляясь и почти не понеся потерь благодаря своей подвижности и знанию местности. Тем временем Хирисоф и основные силы греков, услышав заранее условленный сигнал трубы, бросились вперед и штурмовали высоту перед ними: одни – по обычной тропе, другие – карабкаясь как могли и помогая друг другу подняться с помощью копий. Таким образом, два греческих отряда соединились на вершине, и путь для дальнейшего продвижения был открыт.

Однако Ксенофонт с арьергардом двигался по окольной дороге, выбранной двумя тысячами, как наиболее проходимой для вьючных животных, которых он разместил в центре своего отряда. Вся колонна растянулась на большое расстояние из-за узости дороги. За это время рассеянные кардухи успели собраться и вновь заняли две-три высокие вершины, господствующие над дорогой, – их необходимо было отбить. Войска Ксенофонта последовательно штурмовали эти три позиции; кардухи не решались вступать в ближний бой, но эффективно использовали метательное оружие. На самой дальней из трех вершин был оставлен греческий отряд, пока весь обоз не прошел мимо. Однако кардухи внезапной и хорошо рассчитанной атакой сумели застать этот отряд врасплох, убили двоих из трех командиров и нескольких солдат, а остальных заставили прыгать со скал, чтобы присоединиться к своим на дороге. Воодушевленные успехом, нападающие стали теснее подбираться к движущейся колонне, заняв скалу напротив той высокой вершины, где находился Ксенофонт. Поскольку расстояние позволяло переговариваться, он попытался начать переговоры, чтобы забрать тела погибших. Кардухи сначала согласились, при условии что их деревни не будут сожжены, но, чувствуя, что их численность растет, снова перешли в наступление. Когда Ксенофонт с войском начал спуск с последней вершины, они толпами устремились занять ее, снова начав скатывать камни и обстреливать греков. Здесь сам Ксенофонт оказался в опасности, так как его щитоносец покинул его, но его спас аркадский гоплит по имени Еврилох, который подбежал и прикрыл его своим щитом, защищая обоих при отступлении. [168]

[p. 99]

После столь тяжёлого и опасного перехода арьергард наконец оказался в безопасности среди своих товарищей в деревнях с хорошо stocked домами и обилием зерна и вина. Однако Ксенофонт и Хирисоф так стремились получить тела погибших для погребения, что согласились отдать проводника в обмен на них и продолжить путь без него – серьёзная жертва в незнакомой стране, свидетельствующая об их глубокой заботе о погребении. [169]

Ещё три дня они пробивались через узкие и скалистые тропы кардухских гор, постоянно атакуемые этими грозными лучниками и пращниками. На каждом трудном участке им приходилось выбивать противника, и хотя их критские лучники уступали вражеским, они всё же оказались крайне полезны. Семь дней марша через эту страну, населённую свободными и воинственными жителями, стали днями величайшей усталости, страданий и опасности – куда более тяжёлыми, чем всё, что они испытали от Тиссаферна и персов. Они были невероятно рады снова увидеть равнину и оказаться у реки Кентрит, отделявшей эти горы от холмов и равнин Армении, наслаждаясь удобными квартирами в деревнях и вспоминая прошлые невзгоды. [170]

Страх перед кардухскими набегами был так велик, что армянский берег Кентрита на протяжении пятнадцати миль был безлюден и лишён деревень. [171] Однако, узнав о приближении греков, Тирибаз, сатрап Армении, выстроил вдоль реки кавалерию и пехоту, чтобы помешать переправе. Если бы Тиссаферн принял такие же меры у Большого Заба в момент своего вероломного захвата Клеарха и его товарищей, греки вряд ли достигли бы северного берега. [p. 100] Несмотря на препятствия, греки всё же попытались перейти Кентрит, увидев на другом берегу наезженную дорогу. Однако река была шириной двести футов (вдвое уже Заба), глубиной выше груди, очень быстрой и с дном, усыпанным скользкими камнями. Они не могли удерживать щиты в правильном положении из-за течения, а если поднимали их над головой, оставались беззащитными перед стрелами сатрапских войск. После нескольких попыток переправа оказалась невозможной, и им пришлось вернуться на левый берег. К их ужасу, на холмах позади них стали собираться кардухи, так что их положение в течение этого дня и ночи казалось почти безнадёжным.

Ночью Ксенофонту приснился сон – первый, о котором он упоминает со времён той ужасной ночи после пленения стратегов, – и на этот раз с явно благоприятным предзнаменованием. Ему снилось, что он был в цепях, но внезапно они сами спали с него. Уверовав в это, на рассвете он сказал Хирисофу, что надеется на спасение, и когда стратеги принесли жертву, знамения оказались благоприятными. Пока войско завтракало, двое молодых греков прибежали к Ксенофонту с радостной вестью: они случайно нашли другую переправу в полумиле вверх по реке, где вода не доходила даже до пояса, а скалы на правом берегу подходили так близко, что вражеская конница не могла помешать. Обрадованный Ксенофонт, вскочив от трапезы, сразу же возлил возлияния богам, пославшим ему сон и неожиданно открывшим брод – два знамения, которые он приписал одним и тем же богам. [172]

Вскоре они двинулись в обычном порядке: Хирисоф вёл авангард, Ксенофонт – арьергард, вдоль реки к новому броду, в то время как враг шёл параллельно на противоположном берегу. Дойдя до брода, они остановились, сложили оружие, и Хирисоф, возложив на голову венок, снял его и снова взялся за оружие, приказав остальным последовать его примеру. [173] Затем каждый лох (сотня) выстроился в колонну, а Хирисоф встал в центре. Тем временем прорицатели приносили жертву реке. Как только знамения были объявлены благоприятными, все воины запели пеан, а женщины подхватили их возгласы. Хирисоф во главе войска вошёл в реку и начал переправу, а Ксенофонт с частью арьергарда сделал вид, что возвращается к исходному броду, будто собираясь атаковать там. Это отвлекло внимание вражеской конницы, которая, опасаясь атаки с двух сторон, поскакала защищать переправу в другом месте и не оказала серьёзного сопротивления Хирисофу.

Как только тот достиг другого берега и построил своих, он двинулся на армянскую пехоту, стоявшую на возвышенности, но та, оставленная конницей, разбежалась, не дожидаясь атаки. Горстка греческой конницы при отряде Хирисофа преследовала их и захватила ценные трофеи. [174] [p. 102]

Как только Ксенофонт увидел, что его товарищ успешно закрепился на противоположном берегу, он вернулся со своим отрядом к переправе, через которую все еще переправлялись обоз и слуги, и начал принимать меры предосторожности против кардухов на своем берегу, которые собирались в тылу. Ему было трудно удержать арьергард в строю, так как многие, вопреки приказам, покидали ряды, чтобы позаботиться о своих возлюбленных или обозе во время переправы через воду. [175] Пельтасты и лучники, перешедшие с Хирисофом, но которые теперь ему больше не были нужны, получили приказ занять позиции на обоих флангах переправляющейся армии и немного войти в воду, демонстрируя готовность вернуться обратно. Когда с Ксенофонтом остался лишь ослабленный арьергард, а остальные уже переправились, кардухи бросились на него, начав стрелять и метать камни из пращи. Но внезапно греческие гоплиты с боевым кличем пошли в атаку, и кардухи обратились в бегство, не имея оружия для ближнего боя на равнине. Когда же раздался звук трубы, они побежали еще быстрее, так как это был сигнал, заранее отданный Ксенофонтом, для греков прекратить преследование, повернуть назад и как можно скорее переправиться через реку. Благодаря этому искусному маневру вся армия переправилась к полудню, почти без потерь. [176]

Теперь они оказались в Армении – стране с ровной, холмистой поверхностью, но расположенной очень высоко над уровнем моря и чрезвычайно холодной в то время года, когда они вошли в нее, – в декабре. Хотя полоса земли, граничащая с Кардухией, не давала никаких припасов, один долгий марш привел их в деревню, изобилующую провизией, где также находилась резиденция сатрапа Тирибаза. После этого, совершив еще два перехода, они достигли реки Телебоас, на берегах которой было множество деревень. Здесь сам Тирибаз появился с отрядом конницы и через переводчика попросил переговоров с командующими. На совещании было согласовано, что греки смогут беспрепятственно пройти через его территорию, беря необходимые припасы, но не будут жечь или разорять деревни. Они продвигались вперед три дня, что составляло около пятнадцати парасангов, [p. 103] или три полных дневных перехода, без каких-либо враждебных действий со стороны сатрапа, хотя тот держался на расстоянии менее двух миль от них. Затем они оказались среди нескольких деревень, где находились царские или сатрапские резиденции, с изобилием хлеба, мяса, вина и всевозможных овощей. Здесь, во время ночевки, их застал такой сильный снегопад, что на следующий день командующие разместили войска по отдельным деревням. Враги не появлялись, а снег, казалось, исключал возможность внезапного нападения. Однако ночью разведчики доложили, что видны многочисленные огни и следы передвижения войск вокруг, так что командующие сочли благоразумным принять меры предосторожности и снова собрали армию в один лагерь. Здесь ночью их засыпало вторым, еще более сильным снегопадом, который покрыл спящих людей и их оружие и окоченел скот. Однако люди под снегом оставались в тепле и не хотели вставать, пока сам Ксенофонт не подал пример, поднявшись и занявшись рубкой дров и разведением костра без оружия. [177] Другие последовали его примеру, и большое облегчение принесло им растирание свиным салом, миндальным или кунжутным маслом, либо скипидаром. Отправив ловкого разведчика по имени Демократ, который захватил местного жителя, они узнали, что Тирибаз планирует перехватить их на высокогорном перевале, лежащем дальше на их пути. Немедленно выступив, они за два дня форсированного марша, по пути захватив лагерь Тирибаза, благополучно преодолели трудный перевал. Еще три дня марша привели их к реке Евфрат, [178] – то есть к его восточному рукаву, ныне называемому Мурад. Они нашли брод и переправились, причем вода не поднималась выше пупа, и им сообщили, что истоки реки находятся недалеко. [p. 104]

Следующие четыре дня марша на другом берегу Евфрата были крайне изнурительными и тяжелыми: они шли по равнине, покрытой глубоким снегом (местами до шести футов), временами против северного ветра, такого пронизывающе-ледяного, что в конце концов один из прорицателей настоял на необходимости принести жертвы Борею. После этого (как говорит Ксенофонт [179]) сила ветра заметно ослабла, что было очевидно для всех. Многие рабы и вьючные животные, а также несколько солдат погибли; у некоторых обморожены ноги, другие ослепли от снега, третьи были истощены голодом. Несколько несчастных пришлось оставить, другие падали, чтобы умереть, у теплого источника, растопившего снег вокруг, от крайней усталости и отчаяния, хотя враг был близко в тылу. Ксенофонт, командовавший арьергардом, тщетно умолял, уговаривал и угрожал, пытаясь заставить их двигаться дальше. Страдальцы, несчастные и обессиленные, лишь просили, чтобы их сразу убили. Армия была настолько деморализована, что упоминается случай, когда солдата, приказавшего нести раненого товарища, ослушались и чуть не закопали живьем. [180] Ксенофонт предпринял вылазку с громкими криками и стуком копий о щиты, в которой даже измученные люди присоединились, – против преследующего врага. Ему удалось напугать их и заставить укрыться в ближайшем лесу. Затем он оставил страдальцев лежать, пообещав, что на следующий день за ними придут, и двинулся вперед, видя по пути солдат, лежащих в снегу без всякой охраны. Он и его арьергард, как и остальные, были вынуждены провести ночь без еды и огня, расставив дозоры как могли. Тем временем Хирисоф с авангардом неожиданно достиг деревни, где застал женщин, [p. 105] набирающих воду из источника за стеной, а старейшину – в своем доме. Этот отряд получил отдых и пищу, а на рассвете часть солдат была отправлена на поиски арьергарда. Ксенофонт с радостью увидел их и велел отнести изможденных солдат, оставшихся позади, в ближайшую деревню. [181]

Теперь отдых был крайне необходим после недавних страданий. Поблизости было несколько деревень, и командующие, решив, что разделение армии больше не опасно, распределили отряды между ними по жребию. Поликрат, афинянин, один из капитанов в отряде Ксенофонта, попросил разрешения немедленно занять назначенную ему деревню, пока жители не сбежали. Соответственно, быстро пробежав с несколькими самыми быстрыми солдатами, он так внезапно напал на деревню, что захватил старейшину с его недавно вышедшей замуж дочерью и несколькими молодыми лошадьми, предназначенными в качестве дани царю. Эта деревня, как и остальные, состояла из домов, вырытых в земле (как армянские деревни и сегодня), просторных внутри, но с узким входом, как колодец, спускаться в который приходилось по лестнице. Для скота был сделан отдельный вход. Все дома были хорошо снабжены скотом, зимовавшим на сене, а также пшеницей, ячменем, овощами и ячменным вином или пивом в бочках, с зернами на поверхности. Рядом лежали тростниковые или соломенные трубочки без сучков, через которые они втягивали жидкость. [182] Ксенофонт сделал все возможное, чтобы расположить к себе старейшину (говорившего по-персидски, с которым он общался через греко-персидского переводчика армии), [p. 106] пообещав, что ни один из его родственников не пострадает, и он будет щедро вознагражден, если проведет армию безопасно через страну к халибам, которых он описал как соседей. Такое обращение покорило старейшину, он пообещал помощь и даже показал грекам подземные погреба с вином. Хотя Ксенофонт держал его под присмотром, а его юного сына оставил заложником у Эпистена, он продолжал относиться к нему с подчеркнутым вниманием и добротой. Уставшие солдаты провели в этих удобных кварталах семь дней, отдыхая и набираясь сил. Их обслуживали местные юноши, с которыми они общались знаками. Необычайное счастье, которое все они испытывали после недавних страданий, ярко описано Ксенофонтом; здесь он оставил свою измученную лошадь и взял молодых лошадей для себя и других офицеров. [183]

После недели отдыха армия возобновила марш через снега. Старейшина, чей дом они по возможности пополнили припасами, сопровождал Хирисофа в авангарде как проводник, но не был закован в цепи или под стражей; его сын оставался заложником у Эпистена, а остальные родственники были оставлены в покое. После трех дней марша, в течение которых они не встретили ни одной деревни, Хирисоф начал подозревать его в обмане и даже вышел из себя, несмотря на заверения старейшины, что в этой местности нет деревень, и ударил его, не удосужившись после этого заковать. На следующую ночь старейшина сбежал, к большому неудовольствию Ксенофонта, который резко упрекнул Хирисофа сначала за грубость, а затем за небрежность. Это был единственный случай разногласий между ними (по словам Ксенофонта) за весь поход, что весьма похвально для обоих, учитывая бесчисленные трудности, с которыми им пришлось столкнуться. Эпистен сохранил жизнь юному сыну старейшины, отвез его домой и сильно привязался к нему. [184]

Оставшись без проводника, они могли лишь идти вверх по течению реки; и так, от деревень, которые так ободрили и восстановили их силы, они семь дней шли по снегу вдоль реки Фасис; река, не идентифицируемая точно, но определенно не та, что известна греческим географам под этим именем; ее ширина составляла сто футов. [185] Еще два дня марша привели их от этой реки к подножию горной цепи, близ перевала, занятого вооруженным отрядом халибов, таохов и фасианов.

Увидев врага на высоте, Хирисоф остановился, пока не подошла вся армия, чтобы командующие могли посоветоваться. Здесь Клеандр предложил немедленно штурмовать перевал, дав солдатам лишь небольшой отдых. Но Ксенофонт предложил избежать потерь и отвлечь врага ложной атакой, пока отряд скрытно, ночью, не поднимется на гору в другом месте и не обойдет позицию. «Впрочем, – продолжал он, обращаясь к Хирисофу, – красть марш у врага – это больше ваше ремесло, чем мое. Я слышал, что вы, полноправные граждане Спарты, с детства обучаетесь воровству, [186] и это считается не позорным, а почетным, если кража не запрещена законом. И чтобы вы крали наиболее искусно и скрытно, вас бьют, если вас поймают. Теперь у вас отличная возможность показать свою подготовку. Только смотрите, чтобы нас не поймали на краже занятия этой горы; иначе нас здорово побьют».

«Что до этого, – ответил Хирисоф, – то вы, афиняне, тоже, как я слышал, большие мастера воровать государственные деньги, и это несмотря на огромный риск для вора; более того, самые могущественные люди воруют больше всех – по крайней мере, если именно они получают высокие должности. Так что сейчас время и вам показать свою подготовку, как и мне». [187]

Здесь мы видим перебранку между двумя греческими военачальниками, что является небезынтересной деталью в истории этого похода. Замечание Хирисофа особенно ярко иллюстрирует то, что я отмечал в предыдущей главе как характерное и для Спарты, и для Афин [188] – склонность брать взятки, столь распространённую среди лиц, облечённых властью, и готовность афинских чиновников к подобным злоупотреблениям, несмотря на серьёзный риск наказания.

Возможность наказания исходила исключительно от обвинительных речей так называемых демагогов и от народного суда, к которому они обращались. Совместное действие этих факторов значительно уменьшало зло, но не могло полностью его искоренить. Однако, судя по распространённым описаниям Афин, нас уверяют, что главным общественным бедствием была чрезмерная свобода обвинений и обилие судебных процессов.

Конечно, Хирисоф придерживался иного мнения, и любое непредвзятое изучение свидетельств подтвердит это. Если казнокрадство чиновников было столь вопиющим, несмотря на серьёзные риски, что же произошло бы, если бы дверь для обвиняющих демагогов оказалась закрыта, а многочисленные народные судьи были бы заменены несколькими избранными судьями из того же круга, что и сами чиновники?

Усиливая свою позицию, Ксенофонт сообщил своим коллегам, что только что захватил нескольких проводников, устроив засаду на местных мародёров, тревоживших тыл армии. Эти проводники рассказали ему, что гора не была неприступной – по ней паслись козы и быки. Он также предложил лично возглавить отряд, который должен был совершить обходной манёвр. Однако Хирисоф отклонил это предложение, и тогда несколько лучших капитанов – Аристоним, Аристей и Никомах – вызвались добровольцами и были приняты.

После того как солдаты отдохнули, стратеги двинулись с основными силами к подножию перевала [с. 109] и там расположились на ночь, демонстрируя намерение штурмовать его на следующий день. Но как только стемнело, Аристоним со своим отрядом выступил и, поднявшись на гору с другой стороны, без сопротивления занял высоту на фланге противника. Враги, однако, скоро заметили их и выслали отряд для прикрытия этого направления.

На рассвете два отряда сошлись в схватке на высотах, где греки одержали полную победу, в то время как Хирисоф атаковал основные силы противника через перевал. Лёгкие войска греков, воодушевлённые успехом товарищей, бросились вперёд быстрее, чем гоплиты могли за ними последовать. Но враги были настолько деморализованы, увидев себя обойдёнными, что бежали, почти не оказывая сопротивления. Хотя погибло лишь несколько человек, многие побросали свои лёгкие плетёные или деревянные щиты, которые стали добычей победителей [189].

Став хозяевами перевала, греки спустились на равнину по другую сторону, где обнаружили несколько деревень, богатых провизией и удобствами – первые на земле таохов. Вероятно, они задержались здесь на несколько дней, поскольку за последние девять дней марша, с тех пор как они покинули армянские деревни (где провели неделю, восстанавливая силы), им не встречалось ни одного селения для отдыха или пополнения запасов.

Эта задержка дала таохам время увести свои семьи и припасы в неприступные укрепления, так что в течение пяти дней марша через их территорию греки не смогли найти никаких запасов. Их провизия полностью закончилась, когда они подошли к одному из таких укреплений – скале, на которой укрылись семьи и скот таохов. Несмотря на отсутствие домов или укреплений, скала была почти окружена рекой, оставляя лишь один узкий подъём, который защитники сделали недоступным, скатывая сверху огромные камни.

Благодаря искусному сочетанию храбрости и хитрости, в котором особенно отличились некоторые капитаны, греки преодолели это препятствие и взяли высоту. Последовавшая сцена была ужасающей: женщины таохов хватали своих детей, бросали их в пропасть, а затем сами прыгали вниз головой, за ними следовали мужчины. Почти все погибли, лишь немногие уцелели и были взяты в плен.

Один аркадский капитан по имени Эней, увидев хорошо одетого мужчину, готовившегося последовать за остальными, схватил его, чтобы предотвратить самоубийство. Но тот в ответ крепко ухватился за него, потащил к краю скалы и прыгнул вниз, погубив их обоих. Хотя пленных почти не взяли, греки захватили множество быков, ослов и овец, что полностью удовлетворило их нужды [190].

Затем они вступили на землю халибов, переход через которую занял семь дней. Это были самые храбрые воины, которых они встречали в Азии. Их вооружение составляло копьё длиной в пятнадцать локтей с одним остриём, шлем, поножи, стёганый панцирь с поясом-юбкой, а также короткий меч, которым они отрубали головы убитым врагам, демонстрируя их оставшимся противникам под победные песни и пляски. Щитов они не носили – возможно, из-за того, что чрезмерная длина копья требовала использования обеих рук. Тем не менее, они не избегали столкновений с греками в открытом бою.

Поскольку халибы унесли все припасы в горные крепости, греки не могли найти продовольствия и питались весь этот срок скотом, захваченным у таохов. После семи дней марша и боёв (халибы постоянно атаковали их арьергард) они достигли реки Гарпас (шириной в четыреста футов), где перешли на территорию скифинов.

Кажется, земля халибов была гористой, тогда как у скифинов она оказалась равнинной, с деревнями, где греки пробыли три дня, отдыхая и пополняя запасы [191].

Ещё четыре дня марша – и они увидели нечто, чего не встречали со времён Описа и Ситтаки на Тигре в Вавилонии: большой и процветающий город Гимниас, предвестник близости моря, торговли и цивилизации. Правитель этого города дружелюбно принял их и предоставил проводника, который обещал за пять дней довести их до холма, откуда они увидят море.

Это был не самый короткий путь к морю, так как правитель Гимниаса хотел провести их через земли своих враждебных соседей. Когда греки достигли этой территории, проводник предложил им разграбить и сжечь её. Однако обещание было выполнено, и на пятый день, по-видимому, всё ещё двигаясь по земле скифинов, они достигли вершины горы Техэ, откуда открывался вид на Понт Эвксинский [192].

Воодушевлённые крики солдат авангарда свидетельствовали о глубоком впечатлении, которое произвело на них это долгожданное зрелище, казавшееся залогом их спасения и возвращения домой. Для Ксенофонта и арьергарда, занятых отражением атак местных жителей, мстивших за разорение своих земель, эти крики оставались непонятными. Сначала они предположили, что враги атаковали и с фронта, и что авангард вступил в бой.

Но с каждой минутой крики становились громче, по мере того как новые воины достигали вершины и выражали свои чувства. Ксенофонт, встревоженный, поскакал вперёд со своим небольшим отрядом кавалерии, чтобы выяснить причину. Приблизившись, он ясно услышал ликующие возгласы: «Талатта! Талатта!» (Море! Море!) – и видел, как солдаты поздравляют друг друга в экстазе.

Основные силы, арьергард, обозники, гнавшие перед собой лошадей и скот – все пришли в волнение и, запыхавшись, устремились к вершине. Вся армия, офицеры и солдаты, собралась здесь, выражая радость слезами, объятиями и восторженными возгласами. По собственной инициативе они сложили груду камней, чтобы отметить это место памятным трофеем, украсив её скромными дарами – палками, шкурами и несколькими плетёными щитами, недавно отнятыми у местных жителей.

Проводнику, выполнившему своё обещание и приведшему их к морю за пять дней, они выразили безграничную благодарность: подарили ему лошадь, серебряную чашу, персидский костюм и десять дариков деньгами, а также несколько солдатских колец, которые он особенно просил. Нагруженный дарами, он покинул их, предварительно указав деревню, где они могли разместиться, а также дорогу через землю макронов [193].

Когда они достигли реки, разделявшей земли макронов и скифинов, то увидели первых, собравшихся на противоположном берегу в боевом порядке, чтобы помешать переправе. Поскольку река была небродовой, греки срубили несколько деревьев, чтобы соорудить переправу.

Пока макроны перекликались и подбадривали друг друга, один пельтаст из греческого войска подошёл к Ксенофонту, заявив, что понимает их язык и считает эту землю своей родиной. В детстве он был продан в рабство в Афины, затем бежал (вероятно, во время Пелопоннесской войны – к гарнизону Декелеи) и позднее поступил на военную службу.

Благодаря этой счастливой случайности стратеги смогли вступить в переговоры с макронами, заверив их, что армия не причинит им вреда и лишь желает свободного прохода и возможности купить провизию. Макроны, услышав заверения на родном языке от земляка, обменялись с греками клятвами дружбы, помогли переправиться через реку и обеспечили им лучший рынок, какой могли, в течение трёх дней марша по их территории [194].

Наконец, армия достигла границ колхов, которые встретили их враждебно, заняв вершину значительной горы на своей границе. Здесь Ксенофонт, построив солдат для атаки (каждая лоха – сотня – шла в колонне по одному, вместо традиционной фаланги), обратился к ним с кратким напутствием:

– Господа, эти враги перед нами – последнее препятствие, отделяющее нас от цели нашего долгого пути. Мы должны съесть их сырыми, если понадобится!

Восемьдесят таких грозных колонн гоплитов начали подъём на гору; пельтасты и лучники были частично распределены среди них, частично размещены на флангах. Хирисоф и Ксенофонт, командовавшие на разных флангах, растянули пельтастов так, чтобы охватить колхов с флангов. Те, в свою очередь, ослабили центр, чтобы усилить крылья.

В результате аркадские пельтасты и гоплиты в центре греческого войска легко прорвали и рассеяли центр противника. Вскоре все колхи обратились в бегство, оставив грекам свой лагерь, а также несколько хорошо снабжённых деревень в тылу. В этих деревнях армия оставалась несколько дней, восстанавливая силы.

Именно здесь они попробовали вкусный, но вредный мёд, которым славится этот регион, не подозревая о его особенностях. Те, кто съел его немного, вели себя как сильно опьянённые вином; те же, кто съел много, страдали от сильнейшей рвоты и диареи, валяясь в бреду. От этой болезни одни оправились на следующий день, другие – через два-три дня. Похоже, никто не погиб [195].

Еще два дня марша привели их к морю, в греческий приморский город Трапезунт или Трапезунд, основанный жителями Синопы на побережье Колхиды. Здесь трапезунтцы встретили их с добротой и гостеприимством, прислав в подарок быков, ячменной муки и вина. Разместившись в колхидских деревнях неподалеку от города, они впервые после ухода из Тарса наслаждались безопасным и безмятежным отдыхом в течение тридцати дней, что позволило им хотя бы отчасти оправиться от перенесенных тягот. Пока трапезунтцы привозили в лагерь продукты на продажу, греки добывали средства для их покупки, совершая грабительские набеги на колхидцев в горах. Те колхидцы, которые жили у подножия гор и на равнине, находились в состоянии полузависимости от Трапезунта, поэтому трапезунтцы выступили посредниками в их пользу и убедили [с. 114] греков оставить их в покое при условии уплаты дани быками.

Эти быки позволили грекам исполнить обет, данный по предложению Ксенофонта Зевсу Спасителю в тот момент ужаса и отчаяния, который наступил сразу после избиения их военачальников Тиссаферном. Зевсу Спасителю, Гераклу-Проводнику и другим богам они принесли обильную жертву в своем горном лагере, нависающем над морем; после последовавшего празднества шкуры жертвенных животных были вручены в качестве наград участникам состязаний в беге, борьбе, кулачном бою и панкратии. Надзор за этими соревнованиями, полностью соответствовавшими греческим обычаям и вызвавшими огромный интерес у войска, был поручен спартанцу по имени Драконтий – человеку, чья судьба напоминала судьбу Патрокла и других гомеровских героев, ибо он был изгнан в детстве, случайно убив другого мальчика коротким мечом.

Впрочем, были допущены и некоторые отступления от греческих традиций. Состязания проходили на крутом и каменистом склоне над морем, а не на ровной равнине, и многочисленные тяжелые падения участников добавляли зрелищности. Пленным негреческим мальчикам разрешили участвовать в беге, так как иначе не удалось бы собрать достаточное число юных бегунов. Наконец, оживление сцены, как и азарт соревнующихся, значительно усиливалось присутствием множества их возлюбленных. [196] [с. 115]

Приложение к главе LXX. О ГЕОГРАФИИ ОТСТУПЛЕНИЯ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОНИ ПОКИНУЛИ ТИГР И ВОШЛИ В КАРДУХСКИЕ ГОРЫ.

Было бы несправедливо по отношению к этому отважному и многострадальному отряду не предоставить читателю подробного описания всего их грандиозного марша. До момента, когда греки вступили в Кардухию, путь их отступления может быть обозначен на основании данных, которые, хотя и не идентифицируют конкретные места стоянок или локации, дают уверенность в том, что в целом мы не слишком ошибаемся. Однако после этого момента свидетельства постепенно исчезают, и у нас не остается ничего, кроме знания конечной точки, общего направления и нескольких отрицательных условий.

Г-н Айнсворт в своей книге IV (Travels in the Track of the Ten Thousand, p. 155 и далее) представил интересный топографический комментарий о марше через Кардухию и о трудностях, которые грекам пришлось преодолеть. Он также показал, каким мог быть их вероятный путь через Кардухию; но самым важным его выводом, кажется, является отождествление реки Кентрит с Бухтан-Чаем – восточным притоком Тигра – отличая её от реки Битлис на западе и реки Хабур на юго-востоке, с которыми её ранее путали (p. 167). Бухтан-Чай впадает в Тигр у деревни Тил и «в настоящее время служит естественной границей между Курдистаном и Арменией» (p. 166). В этом отождествлении Кентрита с Бухтан-Чаем согласен профессор Кох (Zug der Zehn Tausend, p. 78).

Если греки пересекли Кентрит недалеко от его слияния с Тигром, они за один день поднялись бы по его правому берегу до места близ современного города Серт (как полагает г-н Айнсворт), хотя Ксенофонт не упоминает реку Битлис, которую они, тем не менее, должны были пересечь. Их следующие два дня марша, при условии движения почти на север, привели бы их (как указывает Ксенофонт, IV. 4, 2) «за истоки Тигра» – то есть за верховья восточных притоков Тигра.

Три дня дополнительного марша привели их к реке Телебоас – «небольшой, но красивой» (IV. 4, 4). Есть достаточные основания отождествить эту реку с Кара-Су, или Чёрной рекой, которая протекает через долину или равнину Муш и впадает в Мурад, или Восточный [p. 116] Евфрат (Айнсворт, p. 172; Риттер, Erdkunde, ч. X, с. 37, p. 682). Хотя Киннейр (Journey through Asia Minor and Kurdistan, 1818, p. 484), Реннелл (Illustrations of the Expedition of Cyrus, p. 207) и Белл (System of Geography, IV, p. 140) отождествляют её с Ак-Су, или рекой Муш, по мнению Айнсворта, «это всего лишь небольшой приток Кара-Су, которая является главной рекой равнины и региона».

Профессор Кох, чьи личные исследования в Армении и её окрестностях придают его мнению высший авторитет, согласен с г-ном Айнсвортом в отождествлении Телебоаса с Кара-Су. Однако он предполагает, что греки пересекли Кентрит не у его слияния с Тигром, а значительно выше, близ города Серт или Сорт. Отсюда, по его мнению, они двинулись почти на северо-восток по современной дороге от Серта к Битлису, обойдя верховья или близ верховьев реки Битлис-Су, одного из восточных притоков Тигра (впадающего сначала в Бухтан-Чай), которую Ксенофонт принял за сам Тигр. Затем они продолжили путь по линии, не слишком удалённой от озера Ван, через перевал, отделяющий это озеро от высокой горы Али-Даг. Этот перевал является водоразделом, отделяющим притоки Тигра от притоков Восточного Евфрата, одним из которых является Телебоас, или Кара-Су (Кох, Zug der Zehn Tausend, p. 82–84).

После реки Телебоас, кажется, нет ни одной точки марша, которую можно было бы идентифицировать с хоть сколько-нибудь приемлемой точностью. У нас даже нет возможности определить общее направление их маршрута, независимо от конкретных мест, которыми они следовали от реки Телебоас до Трапезунда.

Их первой целью было достичь и пересечь Восточный Евфрат. Разумеется, они пересекли бы его в ближайшем месте, где нашли бы брод. Но насколько низко по течению река остаётся проходимой в середине зимы, при снежном покрове? Здесь профессор Кох расходится во мнении с г-ном Айнсвортом и полковником Чесни. Он утверждает, что река была бы проходима немного выше её слияния с Чарбахур, примерно на широте 39° 3′. По мнению г-на Айнсворта, она не была бы проходима ниже слияния с рекой Ханус (Хиннис). Авторитет Коха как самого сведущего и систематичного исследователя этих регионов кажется предпочтительнее, тем более что он помещает греков почти на дороге, которой сейчас пользуются для перехода от Муша к Эрзеруму – единственному перевалу через горы, открытому всю зиму, проходящему через Хиннис и Койли (см. Риттер, Erdkunde, X, p. 387). Ксенофонт упоминает тёплый источник, мимо которого армия прошла на третий или четвёртый день после пересечения Евфрата (Анабасис, IV, 5, 15). Профессор Кох считает, что идентифицировал этот тёплый источник – единственный, как он утверждает (p. 90–93), к югу от горного хребта Бингёльдаг – в районе Вардо, близ деревни Башкан. [p. 117]

Определить с какой-либо точностью маршрут, которым греки следовали от Евфрата до Трапезунда, представляется совершенно невозможным. Я не могу принять гипотезу г-на Айнсворта, который ведёт армию через Аракс на его северный берег, поднимает их на север до широты Тбилиси в Грузии, затем возвращает обратно через Харпа-Чай (северный приток Аракса, который он отождествляет с упомянутым Ксенофонтом Гарпасом) и сам Аракс к Гимниасу, который он помещает близ Эрзерума. Профессор Кох (p. 104–108), разумно возражая г-ну Айнсворту, предлагает (хотя и с сомнениями) свою версию маршрута, которая, однако, кажется мне столь же спорной. Она уводит греков слишком далеко к северу от Эрзерума, дальше, чем можно оправдать какими-либо вероятными соображениями, учитывая их путь от места пересечения Восточного Евфрата. Греки хорошо знали, что для возвращения домой им нужно двигаться на запад (см. Анабасис, III, 5, 15).

Их главной и постоянной целью после пересечения Евфрата было продвижение на запад, и дорога от этой реки, проходящая близ Эрзерума к Трапезунду, в целом совпадала бы с их естественным стремлением. У них не было мотива уходить севернее Эрзерума, и нам не стоит предполагать этого без доказательств. Поэтому я намечаю гораздо менее извилистый маршрут – не как точный путь, который армия действительно могла пройти, а как возможную линию, которая помогает читателю представить общую картину всего пути, пройденного Десятью тысячами.

Кох, кажется, недооценивает невероятные трудности, с которыми столкнулись греки, когда утверждает (p. 96), что, выбрав максимально прямой путь, они могли бы дойти от Евфрата до Трапезунда за шестнадцать или двадцать дней, даже учитывая неблагоприятное время года. Учитывая, что это была середина зимы в очень высокогорной и холодной местности, с глубоким снегом; что у них не было никаких преимуществ или помощи; что больных и раненых, а также оружие, приходилось нести более крепким; что с ними было много женщин; что они вели скот, перевозивший багаж и добычу (например, прорицатель Силан сохранил свои три тысячи дариков с поля Кунаксы до самого возвращения); что они сталкивались с сопротивлением халибов и таохов; что им приходилось добывать провизию там, где её можно было найти; что даже небольшая река могла стать препятствием и заставить их искать брод в стороне от пути – учитывая все эти невыносимые тяготы, неудивительно, что их продвижение было медленным.

[p. 118]

Современные путешественники редко пересекают эти регионы в середине зимы, но мы можем представить, каково это, по ужасающему описанию путешествия г-на Бейли Фрейзера из Тавриза в Эрзерум в марте (Travels in Koordhistan, письмо XV). Г-н Киннейр пишет (Travels, p. 353): «Зимы здесь настолько суровы, что все сообщения между Байбуртом и окрестными деревнями прерываются на четыре месяца в году из-за глубины снега».

Если мы измерим на карте Киперта прямолинейное расстояние (по воздуху) от Трапезунда до места, где, по Коху, греки пересекли Восточный Евфрат, оно составит 170 английских миль. Ксенофонт упоминает 54 дня марша (включая пять дней движения от Гимниаса, Анабасис, IV, 7, 20, которые, строго говоря, были направлены против врагов правителя Гимниаса, а не на продвижение к отступлению). Таким образом, за каждый из этих 54 дней они должны были преодолевать в среднем 3,14 мили прямолинейного продвижения. Это, конечно, не слишком медленный темп при всех их трудностях и не подразумевает значительного отклонения от наиболее прямого возможного пути. Сам Кох (во введении, p. 4) упоминает различные затруднения, которые должны были возникнуть в пути, но которые Ксенофонт не описал подробно.

Река, которую Ксенофонт называет Гарпасом, скорее всего, является Чорух-Су, как предполагают полковник Чесни и профессор Кох. По крайней мере, трудно найти другую реку, с которой можно было бы её отождествить.

Мне кажется вероятным, что город, который Ксенофонт называет Гимниасом (Диодор, XIV, 29, называет его Гимнасия), – это тот же самый, что сейчас называется Гюмюш-Хане (Гамильтон), Гумуш-Кане (Айнсворт), Гемиш-Хане (Киннейр). «Гюмюш-Хане, – пишет г-н Гамильтон (Travels in Asia Minor, т. I, гл. XI, p. 168; гл. XIV, p. 234), – славится как место древнейших и самых значительных серебряных рудников в Османской империи». И г-н Киннейр, и г-н Гамильтон проезжали через Гюмюш-Хане по дороге от Трапезунда к Эрзеруму.

Здесь мы видим не только сходство названий и подходящее местоположение, но и существование серебряных рудников, что даёт правдоподобное объяснение тому, что иначе казалось бы странным: существованию этого «большого, процветающего, населённого города» в глубине территории среди таких варваров, как халибы, скифины, макроны и др.

Г-н Киннейр достиг Гюмюш-Хане в конце третьего дня после выхода из Трапезунда; последние два дня были очень долгими и утомительными. Г-н Гамильтон, также проезжавший через Гюмюш-Хане, добрался туда за два долгих дня. Оба путешественника описывают дорогу близ Гюмюш-Хане как крайне трудную. Г-н Айнсворт, который сам не проезжал через этот город, сообщает (что важно для нашего обсуждения), что он лежит на зимней дороге от Эрзерума к Трапезунду (Travels in Asia Minor, т. II, p. 394). «Зимняя дорога, самая длинная, проходит через Гюмюш-Хане и следует по большей части долины; все остальные пересекают гору в различных точках к востоку от дороги через рудники. Но независимо от того, идут ли они через горы или долину, погонщики мулов часто сворачивают на запад до Аш-Кале, а иногда поворачивают через деревни Бей-Маусур и Коджа-Бунар, откуда поднимаются в горы».

Г-н Гамильтон определяет расстояние от Трапезунда до Гюмюш-Хане в 18 часов, или 54 почтовых мили, то есть около 40 английских миль (Appendix to Travels in Asia Minor, т. II, p. 389).

Не следует думать, что греки шли по прямой дороге от Гимниаса к Трапезунду. Напротив, пять дней марша, которые они предприняли сразу после Гимниаса, велись под руководством проводника, присланного из этого города, который вёл их через земли враждебных Гимниасу народов, чтобы они могли разорять их территории (IV, 7, 20). Насколько они продвинулись за эти дни к Трапезунду, остаётся неясным. Проводник обещал, что на пятый день приведёт их к месту, откуда они увидят море, и выполнил своё обещание, приведя их на вершину священной горы Тхехе.

Тхехе была вершиной (ἄκρον, IV, 7, 25), как и следовало ожидать. Но, к сожалению, невозможно точно определить, какая именно вершина стала местом описанной Ксенофонтом сцены. Г-н Айнсворт предполагает, что это гора Коп-Даг; однако, по словам Коха, с неё нельзя увидеть море. Д’Анвиль и некоторые другие географы отождествляют её с хребтом Текие-Даг к востоку от Гюмюш-Хане, ближе к морю, чем этот город. Эта гора, на мой взгляд, довольно хорошо подходит по положению для описания Ксенофонта, но Кох и другие современные путешественники утверждают, что она недостаточно высока и близка к морю, чтобы можно было увидеть то, что описал греческий историк. На карте Киперта она находится на расстоянии не менее 35 английских миль от моря, вид на которое, к тому же, закрыт ещё более высоким горным хребтом Колат-Даг, частью древнего Париадра, идущим параллельно побережью. Следует помнить, что в первой половине февраля, во время визита Ксенофонта, самые высокие вершины были бы покрыты снегом, что делало восхождение очень трудным.

Захватывающий вид на море открывается с горы Каракабан. Эта гора высотой более 4000 футов находится примерно в 20 милях от моря, к югу от Трапезунда, [p. 120] и непосредственно к северу от ещё более высокого хребта Колат-Даг. От цепи Колат-Даг, идущей с востока на запад, к северу отходят три или четыре параллельных гряды, сложенных из первичного сланца и обрывающихся крутыми склонами, оставляя между ними глубокие узкие долины. Покидая Трапезунд, путешественник поднимается на холм сразу за городом, а затем спускается в долину с другой стороны. Его дорога к Каракабану частично проходит по долине, частично по гребню одной из упомянутых гряд. Но на всём этом пути море не видно, так как его закрывают холмы прямо над Трапезундом. Море снова появляется только на Каракабане, который достаточно высок, чтобы видеть поверх этих холмов. Проводники (как мне сообщил доктор Холланд, дважды побывавший там) с большим энтузиазмом указывают на этот вид моря как на особенно заслуживающий внимания. Им можно насладиться лишь короткое время, пока дорога огибает гору, а затем он снова исчезает.

Здесь вид на море одновременно далёкий, внезапный, впечатляющий и открывающийся с высоты, доступной для армии Кира. В этом отношении он соответствует описанию Ксенофонта. Однако, если подходить к этой точке со стороны суши (как, конечно, делал Ксенофонт), она окажется на спуске, а не на подъёме, что плохо согласуется с описанием греческого историка. Кроме того, последующие марши, упомянутые Ксенофонтом после покидания вершины Тхехе, трудно совместить с предположением, что это был современный Каракабан. Вполне возможно (как предполагает г-н Гамильтон), что Тхехе была отдельной вершиной в стороне от дороги, и проводник мог специально привести солдат туда, чтобы показать море, а затем вернуть их обратно на путь. Это усложняет идентификацию места. Однако весь регион ещё очень плохо изучен, и, возможно, даже на Текие-Даге есть какое-то место, откуда через случайный разрыв в горах можно увидеть море. [p. 121]

Глава LXXI. ДЕЙСТВИЯ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ГРЕКОВ ОТ МОМЕНТА ИХ ПРИБЫТИЯ В ТРАПЕЗУНТ ДО СОЕДИНЕНИЯ СО СПАРТАНСКИМ ВОЙСКОМ В МАЛОЙ АЗИИ.

Теперь мы переходим к третьему акту в истории этого памятного отряда. После того как мы проследили их путь от Сард до Кунаксы как наемников, сражавшихся за трон для Кира, а затем от Кунаксы до Трапезунта как людей, озабоченных лишь спасением и купивших свою безопасность невероятной храбростью, выносливостью и организованностью, мы теперь проследим их действия среди греческих колоний на Понте Эвксинском и у Фракийского Боспора, а затем их борьбу против низости фракийского князя Севфа, а также против предательства и деспотической жестокости спартанских командиров Анаксибия и Аристарха.

Трапезунт, ныне Трабзон, где армия недавно нашла отдых, был колонией Синопы, как и Керасунт и Котиора, расположенные западнее. Каждый из этих городов получал гармоста (наместника) от города-метрополии и платил ему ежегодную дань. Все три города были основаны на узкой полосе земли, отделяющей Эвксин от высокого горного хребта, который вплотную подходит к его южному побережью. В самой Синопе земля образует защищенный полуостров с удобной гаванью и обширной плодородной территорией вокруг. Это привлекательное место побудило милетцев основать там колонию еще до 600 г. до н.э., что позволило Синопе достичь значительного процветания и могущества. Дальше к западу, не более чем в дне пути на гребном судне от Византия, располагалась мегарская колония Гераклея на земле мариандинов.

Коренные жители этого побережья, на которых греческие поселенцы вторглись (если считать с запада), были битинийские фракийцы, мариандины, пафлагонцы, тибарены, халибы, моссинойки, дрилы и колхи. Здесь, как и в других местах, туземцы находили греческие порты полезными, так как они придавали новую ценность местным продуктам и предоставляли знати [с. 122] украшения и предметы роскоши, к которым иначе у них не было бы доступа. Граждане Гераклеи подчинили значительную часть соседних мариандинов и держали их в положении, напоминающем отношение коренных жителей Эстонии и Ливонии к немецким колониям на Балтике. Некоторые колхидские деревни также находились в подобном подчинении у трапезунтцев [197]; а Синопа, без сомнения, обладала аналогичной властью над внутренними территориями в большей или меньшей степени. Но главное богатство этого важного города происходило от его флота и морской торговли; от богатого промысла тунца у его мыса; от оливковых рощ в непосредственной близости, которые не были местными, а культивировались греками на побережье; от разнообразных продуктов внутренних районов, включая обильные стада скота, серебряные, железные и медные рудники в соседних горах, древесину для кораблестроения, а также для домашней утвари, и рабов-туземцев [198].

Ситуация была схожей с тремя колониями Синопы, расположенными восточнее – Котиорой, Керасунтом и Трапезунтом; с той разницей, что горы, граничащие с Эвксином, постепенно приближались к берегу, оставляя каждому из них более узкую полосу пригодной для обработки земли. Для этих городов еще не настало время быть завоеванными и поглощенными окружающими их внутренними монархиями, как это произошло с Милетом и городами на восточном побережье Малой Азии. Пафлагонцы были в это время единственным коренным народом в этих краях, представлявшим значительную объединенную силу под властью князя по имени Корил; князя, платившего дань Персии, но полунезависимого – поскольку он ослушался приказа Артаксеркса явиться и помочь в отражении Кира [199] – и теперь состоявшего в установленном союзе с Синопой, хотя и не без тайных замыслов, для осуществления которых ему не хватало только силы, против этого города [200]. Другие местные племена к востоку были горцами, более дикими и разобщенными; воинственными на своих высотах, но мало способными на какие-либо агрессивные комбинации.

Хотя нам и говорят, что Перикл однажды отправил отряд афинских колонистов в Синопу [201] и изгнал оттуда тирана Тимисилая – ни этот город, ни его соседи, по-видимому, не принимали участия в Пелопоннесской войне ни за, ни против Афин; они также не входили в число данников Персии. Они, несомненно, знали о походе Кира, который потряс всю Азию; и, вероятно, не были не осведомлены об опасностях и критическом положении его греческого войска. Но с чувством смешанного удивления, восхищения и тревоги они увидели, как это войско спустилось с горной области, до сих пор известной лишь как обитель колхов, макронцев и других подобных племен, среди которых располагался горный город Гимниада.

Даже после всех потерь и крайних лишений отступления греки все еще насчитывали, по переписи в Керасунте [202], восемь тысяч шестьсот гоплитов, а также пельтастов, лучников, пращников и т.д., что составляло в общей сложности более десяти тысяч военных. Такой силы прежде никогда не видели на Эвксине. Учитывая как численность, так и приобретенные дисциплину и уверенность кирейцев, даже сама Синопа не смогла бы выставить войско, способное противостоять им в поле. Однако они не принадлежали ни к какому городу и не получали приказов от какого-либо установленного правительства. Они были похожи на те наемные армии, которые бродили по Италии в XIV веке под предводительством кондотьеров, принимая службу то у одного города, то у другого. Никто не мог предсказать, какие планы они могут задумать или как они могут поступить с устоявшимися общинами на берегах Эвксина. Если представить, что такая армия внезапно появилась бы на Сицилии незадолго до афинской экспедиции против Сиракуз, она, вероятно, была бы нанята Леонтинами и Катаной для их войны против Сиракуз. Если бы жители Трапезунта пожелали свергнуть власть Синопы – или если бы Корил, пафлагонец, замышлял войну против этого города – здесь были грозные союзники, готовые поддержать их желания. Более того, имелись различные заманчивые места, подходящие для основания новой колонии, которая с таким многочисленным корпусом первоначальных греческих поселенцев, вероятно, превзошла бы саму Синопу [с. 124].

Не было никакой сдерживающей причины, кроме общей эллинской симпатии и воспитания кирейского войска; и что было не менее важно, факт, что они не были профессиональными наемными солдатами, каковые стали столь многочисленными в Греции в следующем поколении, – а были гражданами, отправившимися в поход с Киром с определенной целью и с полным намерением после года прибыльных предприятий вернуться к своим домам и семьям [203]. Мы увидим, как это стремление домой неуклонно действует на протяжении всех будущих действий армии. Но в тот момент, когда они впервые спустились с гор, никто не мог быть уверен, что так и будет. Были все основания для беспокойства среди понтийских греков, особенно синопцев, чье превосходство никогда прежде не подвергалось опасности.

Тридцать дней спокойного отдыха позволили кирейцам оправиться от усталости, обсудить прошлые опасности и гордиться ожидаемым эффектом, который их беспрецедентный подвиг непременно произведет в Греции. Исполнив свои обеты и отпраздновав праздник в честь богов, они собрались, чтобы обсудить свои дальнейшие действия; когда фуриец по имени Антилеон воскликнул:

– Товарищи, я уже устал упаковываться, маршировать, бегать, носить оружие, строиться в ряды, стоять на страже и сражаться. Теперь, когда перед нами море, я хочу избавиться от всех этих тягот, плыть остаток пути и прибыть в Грецию вытянувшись и [с. 125] заснув, как Одиссей.

Эта краткая речь была встречена бурными аплодисментами и горячо поддержана всеми, – Хирисоф предложил, если армия уполномочит его, немедленно отплыть в Византий, где он надеялся получить от своего друга спартанского адмирала Анаксибия достаточное количество судов для перевозки. Его предложение было с радостью принято, и он отправился выполнять этот план.

Затем Ксенофонт предложил армии различные постановления и меры, необходимые для регулирования дел во время отсутствия Хирисофа. Армии придется поддерживать себя грабительскими набегами на враждебные племена в горах. Такие экспедиции, соответственно, должны быть поставлены под регулирование; ни отдельным солдатам, ни небольшим отрядам не должно быть позволено выходить по своему желанию, не уведомив генералов; более того, лагерь должен находиться под постоянной охраной и разведчиками на случай неожиданного нападения мстящего врага. Было также благоразумно принять наилучшие меры для добычи судов; поскольку, в конце концов, Хирисоф мог и не привезти достаточного количества. Они должны были одолжить несколько военных кораблей у трапезунтцев и задерживать все торговые суда, которые они видели; снимая рули, помещая грузы под охрану и содержа экипаж все время, пока суда могут понадобиться для перевозки армии. Многие такие торговые суда часто проплывали мимо [204]; так что они могли бы таким образом приобрести средства для перевозки, даже если Хирисоф привезет мало или совсем ничего из Византия. Наконец, Ксенофонт предложил потребовать от греческих городов отремонтировать и привести в порядок дорогу вдоль побережья для сухопутного марша; поскольку, возможно, несмотря на все их усилия, окажется невозможным собрать достаточное количество транспорта.