# Княжна-Изгоя 3: Клятва на Крови

Мира Рай

Велигорье разрывают на части не только ледяные чудовища с Севера, но и огонь религиозного фанатизма. Верховный Патриарх Сильвестр объявляет Крестовый поход против Северного удела, видя в княжне Алисе Вельской исчадье скверны, а в её союзе с Ярославом Огневым – высшую ересь. Осада Сердцеграда становится испытанием не только сил, но и духа: фанатики-Стражи ведут изощренную войну, пытаясь сломить волю защитников.

В эпицентре этого шторма Алисе и Ярославу предстоит сделать невозможный выбор между долгом и любовью, личным счастьем и спасением мира. Их страсть сталкивается с суровой реальностью войны и предательства, а решение одного из них приведет к цепочке событий, которые обернутся гибелью близких, братоубийственной схваткой и страшной местью.

## Глава 1

Воздух в Волхвоградской академии всегда пах тайной. Смесью старых фолиантов, высушенных трав, остывшего воска от свечей, что горели сутками напролет, и едва уловимым электрическим трепетом магии, витавшим в переходах между древними башнями. Это был запах знания. Запах силы, обузданной и поставленной на службу уму. Но в это утро привычный аромат был вытеснен другими, чуждыми и грубыми запахами: дыма, пота, крови и фанатичной ярости.

Стражи Белогорья ворвались в академический квартал на рассвете. Они не пытались штурмовать высокие стены главного комплекса – его защищали древние чары, против которых их «святая вода» была бессильна. Вместо этого они обрушили свой гнев на всё, что было вокруг. На лавки торговцев магическими компонентами, на мастерские алхимиков, на общежития студентов, на дома преподавателей.

Белые плащи мелькали в узких улочках, как призраки смерти. Слышался грохот выбиваемых дверей, треск ломаемой мебели, яростные крики: «Ересь! Скверна! Очищение!». Книги, бесценные манускрипты, столетия кропотливого труда летели в костры, разведенные прямо на мостовых. Стеклянные колбы и реторты с зельями разбивались о камнях, расплёскивая своё содержимое и создавая причудливые, ядовитые лужи. Людей – седовласых мудрецов, юных учеников, служек – вытаскивали из их жилищ, избивали, некоторых уводили в неизвестном направлении. Квартал погрузился в хаос и ужас.

Высоко в своей самой высокой башне, в круглом кабинете со стенами, уставленными книгами до самого потолка, стоял у единственного окна Наставник Мороз. Его длинные, почти белые волосы и такая же борода сливались с цветом его простых серых одеяний. Его лицо, испещренное морщинами – не возраста, а концентрации, – было непроницаемым. Холодные, пронзительные глаза наблюдали за погромом внизу без тени страха или гнева. Лишь с глубокой, ледяной печалью и… расчетливостью.

К нему ворвался запыхавшийся маг, его одежда была порвана, на щеке краснела ссадина.

– Наставник! Они повсюду! Они жгут библиотеку внешнего крыла! Мы должны что-то сделать! Мы можем… мы можем остановить их!

Мороз медленно повернулся. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.

– Остановить? – его голос был тихим, но в нём слышалось гудение высокого напряжения. – Мы можем их уничтожить. Мы можем превратить этот квартал в братскую могилу для них и для нас самих. Это в наших силах. Но это будет последним актом Волхвограда. Актом отчаяния, а не мудрости.

– Но они уничтожают всё! Наши знания! Нашу историю!

– Они уничтожают камни и бумагу, – холодно возразил Мороз. – Знание – здесь. – Он прикоснулся пальцем к своему виску. – И здесь. – Он указал на головы других магов, собравшихся в его кабинете. Их лица были бледны, но они молча слушали своего лидера. – Сильвестр хочет выкорчевать саму идею. Он хочет, чтобы мы остались и сражались. Чтобы мы доказали его правоту о «буйной и опасной магии». Мы не доставим ему такого удовольствия.

Он обвёл взглядом собравшихся.

– Великий Исход. Пришло время. Отдать приказ: все ученики и магистры первого круга – к Сердцевине. Немедленно. Остальные… – он на мгновение замолк, и в его глазах мелькнула тень настоящей, не театральной боли, – обеспечат прикрытие. Они отдадут свои жизни, чтобы главные башни успели уйти.

В кабинете повисла мёртвая тишина. Все понимали, что это значит. Жребий был брошен.

– Мы не можем просто бежать! – вскрикнул тот же молодой маг. – Мы…

– Мы не бежим! – голос Мороза впервые прорвался, как удар грома, заставив всех вздрогнуть. – Мы отступаем, чтобы сохранить семя. Чтобы однажды оно проросло и вернулось. Теперь идите! Исполняйте свой долг перед Знанием!

Волхвоград замер, а затем взорвался новой, на этот раз упорядоченной активностью. Маги и ученики бросились по спиральным лестницам вниз, к основанию главных башен, к месту, называемому Сердцевиной – огромному залу, где сходились все магические линии академии. Те, кто остался наверху, на внешних стенах, заняли свои позиции. Их лица были суровы. Они знали, что являются расходным материалом великой стратегии.

Наставник Мороз спустился в Сердцевину. Зал был полон людей, прижавшихся друг к другу. Дети плакали, взрослые пытались их утешить, старейшины стояли с закрытыми глазами, шепча заклинания сосредоточения. В центре зала на полу был выложен гигантский, невероятно сложный круг из серебра, самоцветов и вкраплений обсидиана.

– Все внутри круга! Сейчас! – скомандовал Мороз, и его голос перекрыл весь гул.

Люди послушно хлынули в ограниченное пространство, теснясь, как сельди в бочке. Мороз занял своё место в самом центре, у главной руны. Он поднял руки. Десятки магистров, стоявших по периметру круга, последовали его примеру.

Наверху, снаружи, послышались первые удары таранов о главные ворота. Послышались крики и звон стали – это стражи схлестнулись с оставшимися защитниками. Время истекало.

Мороз начал читать. Его голос, низкий и вибрирующий, не был громким, но он пронизывал всё вокруг, наполняя зал могучей силой. Магистры подхватили, их голоса слились в единый хор, нарастающий по силе и мощи. Воздух в Сердцевине затрепетал. Свет от магических кристаллов померк, а затем вспыхнул с удесятерённой силой. Сам круг на полу начал светиться ослепительным голубовато-белым светом.

Каменные стены зала, казалось, потеряли свою плотность. Они начали просвечивать, вибрировать. Пол под ногами задрожал. Сверху посыпалась пыль и мелкие камешки. Кто-то вскрикнул от страха.

– Держите строй! – прогремел голос Мороза, не прерывая чтения.

Энергия гудела, становясь почти невыносимой. Казалось, само пространство вот-вот разорвётся от напряжённости. И тогда раздался звук. Не звук – его отсутствие. Оглушительная, всепоглощающая тишина, которая длилась одно бесконечное мгновение.

А потом мир взорвался в ослепительной вспышке.

Те, кто находился снаружи – и нападающие стражи, и немногие оставшиеся в живых защитники, – видели это. Главные башни Волхвограда, символ знания и могущества, вдруг ярко вспыхнули, как три гигантские свечи. Свет был таким ярким, что на него было больно смотреть. Раздался оглушительный хлопок, волна сжатого воздуха, повалившая с ног всех вокруг, и…

Тишина.

Когда стражи, оглушённые и ослеплённые, пришли в себя и осмелились поднять головы, они увидели нечто невозможное. На месте трёх главных башен зияла пустота. Не руины. Не груда камней. А именно пустота. Идеально ровные, оплавленные площадки на земле, где ещё секунду назад стояли многовековые постройки. Они просто исчезли. Испарились. Вместе со всеми, кто находился внутри.

От Волхвограда остались лишь дымящиеся внешние стены, битые черепки и костры из книг. Победа была полной. И абсолютно пустой.

Великий Исход свершился.

***

Весть достигла ставки Патриарха Сильвестра к вечеру. Его доверенный инквизитор, запылённый и сияющий, докладывал, запыхавшись:

– Ваше Святейшество! Волхвоград пал! Скверна уничтожена! Маги бежали, как крысы, бросив свои гнёзда!

Сильвестр слушал, сидя в своем походном кресле. На его лице играла тонкая, холодная улыбка.

– Не бежали, – мягко поправил он. – Они отступили. Древние и могущественные крысы, забравшие свои самые ценные сыры в неизвестном направлении.

Инквизитор смутился.

– Но… они повержены! Их цитадель разрушена!

– Их цитадель была камнем и раствором. Их настоящая цитадель – здесь, – Патриарх постучал пальцем по своему виску. – Но неважно. Народу и истории будет достаточно и этого. Великая победа веры над мракобесием. – Он поднялся, и его глаза загорелись знакомым фанатичным огнём. – Это знак! Знак благоволения Белого Бога! Теперь ничто не остановит нас на пути к Сердцеграду! Отправьте гонцов во все уделы! Пусть все узнают, что колдовское гнездо разорено! Пусть слава о нашей победе летит впереди нашего войска!

Он вышел из своей палатки, чтобы лично обратиться к своей армии, чтобы возвестить о великой победе. Он видел ликующие лица своих воинов, слышал их радостные крики. Он купался в этом торжестве.

Но глубокой ночью, когда лагерь затих, Патриарх Сильвестр стоял у входа в свою палатку и смотрел на север, туда, где должен был быть Волхвоград. Его лицо было серьёзным. Он не сомневался в своей правоте. Ни на мгновение. Но он понимал, что Наставник Мороз не был глупцом. Исход был не бегством. Это был тактический ход. Где-то там, в неизвестности, теперь скрывалась недобитая, озлобленная и могущественная сила. И это беспокоило его куда больше, чем открытое противостояние.

Он поймал Мороза в ловушку, но тому удалось выскользнуть из самой крепкой хватки. Игра была далека от завершения.

***

Подземелья Храма.

Тьма была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной, вязкой субстанцией, которая липла к коже, заполняла лёгкие и медленно, неуклонно сводила с ума. Она пахла сыростью, плесенью, ржавым железом и страхом. Страхом всех, кто когда-либо оказывался в этих каменных мешках под храмом Единого Белого Бога. Лют знал этот запах. Он въелся в него, стал частью его самого.

Его мир свелся к четырём стенам, скованным цепью к стене, и к регулярным визитам людей в белых одеждах. Они приходили не для пыток в классическом понимании. Они не ломали кости и не рвали плоть клещами. Их методы были тоньше и от того страшнее. Они называли это «очищением».

Его мучили светом – ослепительными лампадами, которые вгоняли в мозг раскалённые иглы. Его мучили звуком – монотонными, пронзительными мантрами, которые не давали уснуть, расползаясь по сознанию ядовитой паутиной. Его мучили голодом и жаждой, выводя тело на грань истощения, но не переходя её, чтобы он оставался в сознании. И всегда, всегда были вопросы, задаваемые спокойным, безразличным тоном:

– Отрекись от скверны. Признай власть Единого Белого Бога. Укажи на других слуг тьмы.

Лют молчал. Он сжимал зубы до хруста и уходил в себя, в ту единственную крепость, которую они не могли взять – в свой дар. Он был его проклятием и его спасением.

С самого детства он чувствовал кровь. Не так, как все – как жидкость в жилах. Он чувствовал её песню. Каждая капля крови пела свою уникальную, едва уловимую мелодию, и он мог их различать. Он видел связи – тонкие, алые нити, тянущиеся между людьми. Родственные узы, узы дружбы, ненависти, любви. Для него человечество было не скоплением отдельных тел, а гигантской, постоянно меняющейся паутиной, сплетённой из бесчисленных кровавых нитей.

И сейчас, в кромешной тьме, лишённый внешних чувств, его внутреннее зрение обострялось до болезненной остроты.

Он чувствовал стражей за дверью. Двух мужчин. Один был напуган. Его «кровавая песня» была тонкой и дрожащей, он боялся темноты, боялся начальства, боялся, что его жена изменяет ему с братом-кузнецом. Лют почти видел эти страхи – смутные, серые пятна на его алом свечении. Второй страж был пуст. Его песня была ровным, монотонным гудением фанатика, почти лишённой личных оттенков. Он был просто сосудом для чужой воли.

Но это было ничего. Потом пришли «очистители».

Первый, высокий и костлявый, с руками, пахнущими уксусом. Когда он прикасался к Люту, чтобы влить в глотку воду или поднести лампу, Лют видел его нити. Он видел старуху-мать, больную чахоткой, которую тот стыдился и навещал тайком. Видел его тайную любовницу-прачку и их внебрачного сына, о котором никто не знал. Лют видел, как тонкая ниточка страха тянулась от очистителя к его непосредственному начальнику, капитану стражников.

Второй очиститель был моложе, с мягкими, почти женственными руками. Его кровь пела о сомнениях. Он верил в Белого Бога, но не верил в необходимость жестокости. Ночью он плакал, вспоминая глаза тех, кого «очищали». От него к капитану стражников тянулась не нить страха, а нить стыда и желания одобрения.

Лют начал понимать их. Видеть их слабости. И это давало ему силы держаться. Он был не просто жертвой в руках безликих палачей. Он был свидетелем их маленьких, жалких человеческих драм.

Но однажды всё изменилось. Капитан стражников, обычно наблюдавший за процедурами из дальнего угла, решил принять в них участие. Он был грубым, жестоким человеком с лицом, изрытым оспинами. Когда он ударил Люта за молчание, на костяшках его пальцев выступила кровь.

И Лют увидел.

Это был не просто всплеск. Это был взрыв. Капитан был не пустым сосудом и не клубком мелких страхов. Он был узлом. От него тянулись десятки, сотни нитей – к подчинённым, к начальникам, к семье, к любовницам. Но среди этого клубка была одна нить… особенная.

Она была толще, темнее, древнее. Она пульсировала не ровным светом, а каким-то гнетущим, больным багровым сиянием. Она уходила куда-то далеко, вверх, за пределы темницы, в самую верхушку власти. И она была… испорчена. На ней были чёрные, некротические пятна, словно болезнь, передающаяся по крови из поколения в поколение. Лют инстинктивно попытался отстраниться от этого видения мысленно. Оно было оскверняющим.

Капитан ушёл, оставив его в смятении. Но семя было посажено. В следующий раз, когда один из очистителей, тот, что с мягкими руками, порезал палец о край цепи, Лют увидел то же самое. Его нить тоже вела к капитану, но от него – та же самая толстая, больная нить уходила наверх.

Он начал искать. Вглядываться в кровавую паутину каждого, кто входил в его камеру. Каждый страж, каждый палач, каждый священник, спускавшийся для «духовной беседы» – все они были связаны этой ужасной, багровой нитью. Она была разной толщины, но она была у всех. Она была как корень ядовитого дерева, опутавший всё вокруг. И все эти нити вели в одном направлении. Вверх.

И тогда его сознание, обострённое болью, голодом и отчаянием, рванулось по самой яркой из этих нитей. Он не контролировал это. Это было похоже на падение в туннель, стены которого были сотканы из крови и чужих жизней. Он пролетал через сознание капитана, через сознание какого-то незнакомого ему епископа, через десятки других людей… пока не упёрся в источник.

Он не увидел лица. Он ощутил присутствие. Огромное, холодное, обволакивающее. Это была абсолютная, непоколебимая уверенность в своей правоте. И… страх. Глубинный, животный, запрятанный так глубоко, что, возможно, само это существо уже не осознавало его. Страх не смерти, а забвения. Страх оказаться недостойным, страх перед каким-то древним долгом, который висел на нём тяжким грузом.

И тогда Лют понял. Он увидел ту же самую больную, испорченную нить, но здесь, в источнике, она была не нитью, а стволом. Древним, покрытым шрамами и язвами. И это был Патриарх Сильвестр.

Это его кровь была отравлена. Это на нём лежало проклятие, которое он пытался искупить. Но не молитвами и покаянием. Нет. Он пытался смыть его кровью. Чужой кровью. Целого народа. Целой веры. Целой земли.

Крестовый поход был не актом веры. Он был актом отчаяния. Попыткой больного человека вырезать заражённую ткань, которую он видел во всём мире, потому что не мог и не хотел видеть заражения в самом себе.

Лют разомкнулся от видения, вынырнув обратно в тьму своей камеры. Его трясло, как в лихорадке. Он сидел, обхватив голову руками, и тихо смеялся. Это был горький, истеричный, безумный смех прозрения.

Внешне ничего не изменилось. Та же тьма. Та же цепь. Та же боль. Но всё было иным. Его мучители больше не были всесильными служителями высшей истины. Они были пешками. Жалкими, заблудшими пешками в руках другого, ещё большего страдальца, который, чтобы заглушить свою боль, готов был сжечь весь мир.

Лют перестал бояться их. Его собственный страх растворился в океане чужого, гигантского, панического ужаса, который он только что ощутил.

Он медленно поднял голову, хотя вокруг по-прежнему была непроглядная тьма. Его дар, его проклятие, теперь видел яснее чем раньше. Он видел паутину. И он знал, где находится её больное, пульсирующее сердце. И это знание было страшнее любых пыток. Но оно же было и его оружием. Единственным, что у него осталось.

## Глава 2

Лагерь армии Огневых раскинулся на живописном плато, с которого открывался вид на северные долины. Стояла неестественно тихая, безветренная погода. Воздух, обычно наполненный звоном кузнечных молотов, ржанием коней и бранью сержантов, теперь был густым и спёртым, словно перед грозой. Но гроза эта назревала не в небесах, а в сердцах людей.

Армия застыла. Как и приказал князь Витар, она встала лагерем в нескольких днях пути от Сердцеграда и замерла в ожидании. Сначала солдаты и офицеры думали, что это временная передышка, перегруппировка перед решающим броском. Но дни шли за днями, а приказа к наступлению всё не было. Лагерь из временного стана начал превращаться в подобие неуклюжего, плохо укреплённого городка. Среди людей поползли тревожные, смутные слухи.

Особое беспокойство царило в кругах младших офицеров и ветеранов – тех, кто привык полагаться не на придворные интриги, а на сталь и здравый смысл. Они собирались тайком у палаток, у костров, в дальних концах лагеря, и их разговоры были далеки от лояльности.

– Мы просиживаем здесь штаны, а настоящая война идёт там! – бубнил коренастый, обветренный капитан Брягин, тыкая грязным пальцем в сторону Севера. – Эти ледяные твари не будут ждать, пока князь Витар и жрец Сильвестр решат, кто из них главнее!

–Верно, – поддерживал его молодой, но уже поседевший в боях лейтенант Орлов. – Мой дозорный отряд вчера наткнулся на заброшенную деревню в день пути отсюда. Люди… они даже не убиты. Они просто замерзшие статуи. И это не мороз сделал. Это что-то другое. Что-то, с чем нужно сражаться сейчас, а не выжидать!

– А мы что делаем? Ждём, пока Вельские и фанатики Патриарха перебьют друг друга, чтобы потом прийти и пнуть трупы? – кто-то язвительно бросил в толпу.

– Наши дома, наши семьи остались без защиты! – вступал в разговор третий, его голос дрожал от бессильной ярости. – Пока мы тут торчим, эта… эта мерзлота может прийти и в Златогорье! Князь думает о власти, а надо думать о людях!

Недовольство зрело, как гнойник. Оно было тем опаснее, что исходило не от трусов или бунтарей, а от лучших, самых преданных воинов – тех, кто видел реальную угрозу и чей долг, как они его понимали, заключался в том, чтобы встретить её лицом к лицу.

Идея родилась почти сама собой. Сначала как ропот. Потом как предложение. Наконец, как план. Несколько самых уважаемых капитанов, включая Брягина и Орлова, решили составить коллективное прошение к князю. Они не собирались поднимать мятеж. Они хотели лишь убедить его, всей массой своего авторитета, повернуть армию на Север – против истинного врага. Они наивно верили, что голос разума сможет перекричать голос ярости и амбиций.

Они не учли одного – Княжну Огневую.

Дочь Витара не сидела сложа руки. Пока её отец замыкался в своей походной палатке, погружённый в чёрные думы о мести, она раскинула по лагерю невидимую, но прочную сеть. Её шпионами были не замаскированные лазутчики, а мальчики-ординарцы, подносившие еду офицерам, прачки, стиравшие их бельё, торговки. Она покупала не информацию – она покупала слухи. И слухи о растущем недовольстве дошли до неё очень быстро.

Она не стала беспокоить отца. Она действовала сама.

В ночь, когда заговорщики должны были окончательно согласовать текст прошения, в палатку капитана Брягина, где собралось человек десять офицеров, вошла она. Без стражи. Одна. В тёмном, строгом платье, которое сливалось с ночью, и с маленьким изящным кинжалом за поясом.

Разговор смолк. Все присутствующие застыли в неловком, виноватом молчании, как школьники, пойманные на шалости.

– Господа, – её голос был тихим, почти ласковым, но от него по коже побежали мурашки. – Я слышала, вы обсуждаете… тактические вопросы. В столь поздний час. Это похвальное рвение.

Брягин, красный от смущения, попытался взять инициативу в свои руки.

– Княжна! Мы как раз собирались… то есть, мы хотели… донести до светлейшего князя наши общие опасения…

– Опасения? – она подняла идеальную бровь. – Какие же опасения могут терзать сердца воинов верных моему отцу, пока он сам вынашивает планы нашей великой победы?

Её тон был ядовито-учтивым. Она заставила Брягина расписать всё по полочкам. Он, всё более запутываясь, заговорил о Трескунах, о долге, о семьях, о необходимости действовать сейчас. Другие офицеры, ободрённые его смелостью, стали поддакивать, выкрикивать отдельные фразы. Палатка наполнилась гулом возмущённых голосов.

Княжна Огнева слушала. Не перебивая. Её лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Когда говор стих, воцарилась тяжёлая, давящая тишина.

– Я поняла, – наконец сказала она. – Вы не просто обеспокоены. Вы считаете, что мой отец, ваш князь, неправ. Что его стратегия ошибочна. Что он подвергает опасности землю, которую поклялся защищать. По сути, вы ставите под сомнение его право на командование.

В палатке стало тихо настолько, что было слышно, как трещат угли в жаровне.

– Н-но… мы же не… – попытался что-то сказать Орлов, но она остановила его взглядом.

– В армии, господа, есть только одно мнение. Мнение главнокомандующего. Все остальные мнения, какими бы благими они ни были, называются иначе. Мятеж.

Это слово повисло в воздухе, холодное и острое, как лезвие гильотины.

– Мы не мятежники! – взорвался Брягин. – Мы верные слуги Златогорья!

– Верные слуги выполняют приказы, – парировала княжна. – А не собираются по ночам, чтобы оспаривать их. Вы считаете себя умнее своего князя? Храбрее? Дальновиднее?

Она медленно обвела взглядом каждого. Её глаза, казалось, заглядывали в самую душу, выискивая слабость, страх, неуверенность.

– Мой отец ведёт не просто войну. Он ведёт большую игру. Игру, фигуры в которой – целые армии и уделы. Вы же предлагаете ему бросить всё и побежать рубить ледяных чудовищ, как какой-то простой наёмник? Вы унижаете его замысел своим недальновидным простодушием.

Она сделала шаг вперёд. Её фигура, худая и невысокая, вдруг показалась огромной.

– И за это унижение положено одно наказание. По законам военного времени.

Она не повысила голос. Она не вынула кинжал. Она просто повернулась и вышла из палатки. И в ту же секунду вход захлопнулся, а к полотнищу подскочили десятки стражников в чёрных латах – личная гвардия княжны. Их никогда не было видно, но они всегда были рядом.

Офицеров схватили, даже не дав им опомниться. Никакого суда не было. Был приказ.

***

На рассвете весь лагерь был построен на главном плацу. В центре, на импровизированном эшафоте, стояли десять человек с мешками на головах. Среди них – Брягин и Орлов. Витара Огневого не было видно.

Княжна Огнева вышла к войскам. Она была одета в лёгкие, траурные одежды, её лицо было печальным и строгим.

– Воины! – её голос, усиленный тишиной, был слышен на краях строя. – Перед вами – предатели. Не враги, пришедшие с мечом, а те, кто поднял руку на самое святое – на доверие к своему командиру. Они усомнились в слове своего князя. В своём ослеплении они решили, что их узкое понимание долга важнее великой стратегии, что ведёт нас всех к победе!

Она позволила своим словам повиснуть в воздухе.

– Мы стоим на пороге величайшего триумфа дома Огневых! И в такой момент они сеяли раздор и неверие! Они забыли, что сила армии – в единстве. В беспрекословном повиновении. Сегодня я напомню вам об этом.

Она кивнула палачу.

Это было сделано быстро и профессионально. Десять взмахов тяжелого топора – и десять голов покатились по окровавленным доскам. В строю стояли ветераны, видевшие смерть много раз, но многие отворачивались или бледнели. Это была не смерть в бою. Это была казнь. Холодная, демонстративная, безжалостная.

Княжна Огнева подошла к краю эшафота, её платье забрызгали алые брызги.

– Пусть их судьба будет уроком для каждого, – сказала она тихо, но так, что слышал каждый. – Наша армия едина. Воля моего отца – закон. Наше дело – правое. И мы дождёмся своего часа, чтобы нанести удар, который принесёт нам победу. Любой ценой. Всем понятно?

В ответ стояла гробовая тишина. Но это была уже не тишина недоумения или ропота. Это была тишина страха. И абсолютного, беспрекословного повиновения.

Она добилась своего. Железная воля княжны Огневой сковала армию прочнее любых цепей. Но она же посеяла в душах воинов семена глухого, затаённого страха и обиды. Они будут молчать. Они будут подчиняться. Но они уже никогда не будут смотреть на семью своих правителей с прежней верой и преданностью.

***

Воздух в Сердцеграде после отбитой атаки был густым и горьким. Он вяз в горле, как дым, но это был не дым от огня – это была взвесь из известковой пыли с разбитых зубцов стен, мельчайших осколков камня, запаха пота, крови и чего-то ещё, самого тяжёлого – страха. Он уже не улетучивался, он въелся в камни, в одежду, в кожу. Мы им дышали. Я им дышала.

Я сидела, прислонившись спиной к холодному камню где-то в нише на внутренней стороне стены. Руки тряслись мелкой дрожью, которую я не могла унять. Казалось, всё внутри было выжжено дотла. Осталась только пустота и назойливый, пронзительный звон в ушах – отголосок того адского гула, что стоял здесь час назад. Я зажмурилась, пытаясь прогнать картинки: лица стреляющих лучников, падающие тела, блеск «святой воды» на солнце и тот ужас, что она несла.

Мне было всё равно, кто видел мою слабость. Пусть видят. Я была не княжной, не могучей волшебницей. Я была просто девчонкой, которая до смерти хотела, чтобы это всё закончилось.

Именно в такой момент его и принесло. Атамана Грома. Он появился из тени, как и полагается настоящему хищнику – неслышно и неожиданно. Его мощная, кряжистая фигура перекрыла мне свет, а характерный запах конского пота и кожи перебил на мгновение всю остальную вонь войны.

– Княжич, – его хриплый голос прозвучал негромко, но заставил меня вздрогнуть. – Слово можно?

Я открыла глаза. Он обращался не ко мне. Он смотрел на Ярослава, который стоял поодаль, прислонившись к стене и глядя куда-то в пустоту. Тот же потерянный, ненужный взгляд, что и во время боя.

Ярослав медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ничего. Ни злости, ни интереса. Пустота.

– Говори, – его голос звучал сипло и устало.

Гром огляделся, убедился, что никто не подслушивает, и шагнул ближе, понизив голос до интимного, доверительного шёпота, который, однако, я отлично слышала.

– Ситуация, я смотрю, хуже некуда. Твоя пассия, – он кивнул в мою сторону, – на последнем издыхании. Эти упыри в белом не уймутся, пока не возьмут город, а когда возьмут… – Он многозначительно хмыкнул. – Её ждёт костёр, княжич. Красивая такая девица, гореть будет ярко.

Ярослав вздрогнул, словно от пощёчины. В его глазах вспыхнула знакомая ярость, та, что пряталась под слоем апатии.

– Заткнись, – прошипел он. – Если у тебя есть что сказать – говори по делу, а не трави душу.

– А я о деле, – Гром ухмыльнулся, обнажив жёлтые, кривые зубы. – У меня есть план. Не для всех. Не для города. Для неё. Шанс убраться отсюда к чёртовой матери, пока не стало окончательно поздно.

Я замерла, перестала дышать. Побег? Для меня?

– Какой ещё план? – Ярослав смерил его взглядом, полным подозрения.

– У меня есть люди. Верные. Не многие, но хватит. Знаем потайную тропку. Не для армии – для одного-двух человек. Можно вывести. Ночью, пока они там, – он мотнул головой в сторону лагеря осаждающих, – зализывают раны. Доведём до нейтральных земель. А там… сам знаешь, деньги всё решают. Можно уйти далеко. На восток, к степнякам. Или на запад, за море.

Сердце у меня заколотилось где-то в горле. Бежать. Оставить всё это. Отца. Ратибора. Город. Просто… уйти. Сохранить свою жизнь. Мысль была такой сладкой и такой ядовитой, что меня чуть не вырвало.

– Ты предлагаешь мне… сбежать? – Ярослав произнёс это с таким ледяным презрением, что Гром даже отступил на шаг. – Бросить всех здесь умирать, а самому трусливо улизнуть? Ты меня за кого принимаешь?

– Принимаю за человека, который смотрит, как женщина, которую он, я вижу, любит, медленно сходит с ума и сгорает заживо! – резко парировал Гром. – Это не трусость, мальчик. Это здравый смысл. Ты ей не поможешь, если тебя тоже вздёрнут на этих стенах или сожгут на том же костре. Спасти хоть кого-то – уже победа.

– Это предательство! – голос Ярослава сорвался на крик. Несколько проходивших мимо дружинников обернулись. – Мой брат объявил войну её дому! Моя племянница… – он замолча, сглотнув комок в горле. – Я и так предатель в их глазах! А ты предлагаешь мне окончательно опозорить свой род? Украсть дочь князя, как какую-то вещь?

– Я предлагаю тебе спасти её жизнь, а не её честь! – прошипел Гром в ответ. – Честь плохо пахнет, когда начинают гореть волосы. Решай. Шанс будет один. Только для неё. Ты останешься тут, если хочешь, искупай свою вину. Я её выведу. Но без твоего согласия она не пойдёт. Я же не дурак, чтобы тащить силой ведьму, которая может меня в ледышку превратить.

Он посмотрел на меня. Его взгляд был лишён всякого романтизма. Это был взгляд дельца, оценивающего товар. Дорогой, рисковый, но многообещающий товар.

– Подумай, княжич, – бросил он напоследок и растворился в сумерках так же быстро, как и появился.

Ярослав остался стоять на месте. Он не смотрел на меня. Он сжал кулаки так, что кости побелели. По его напряжённой спине было видно, как внутри него бушует буря. Гордость, долг, честь рода – всё, чему его учили с детства, – сталкивалось с чем-то новым и диким. Со страхом за меня.

Я хотела что-то сказать. Крикнуть ему, что я никуда не пойду. Что не брошу своих. Что этот грубый, циничный бандит может идти к чёрту со своим «спасением». Но слова застряли в горле. Потому что часть меня – та самая, что дрожала от страха и усталости – отчаянно хотела принять его предложение. Просто бежать. Выжить.

И он это видел. Он обернулся и посмотрел на меня. Не как на княжну, не как на союзницу, не как на заложницу. Он смотрел на меня просто как на женщину. Изможденную, испуганную, с тёмными кругами под глазами и дрожащими руками.

Его ярость угасла, сменилась какой-то странной, щемящей болью. Он видел мой страх. И в тот момент его личный долг, его честь, его престиж – всё это померкло перед одним простым, животным желанием. Убрать этот страх из моих глаз. Сохранить меня. Любой ценой.

Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. А я читала в его взгляде всю ту внутреннюю борьбу, что разрывала его на части. Быть верным сыном своего дома или… быть просто мужчиной, который защищает свою женщину. Даже если это значит предать всё, что он знал.

Он медленно, будто через силу, отвернулся и ушёл. Его фигура, обычно такая прямая и гордая, сейчас казалась согнутой под невидимым грузом.

А я осталась сидеть на холодном камне, сжимая в кулаках подол своего платья. И впервые за всё время эта война свелась для меня не к битве княжеств, магии и веры. Она свелась к простому, невероятно трудному выбору одного человека. И от его выбора зависела моя жизнь.

## Глава 3

Походная палатка Патриарха Сильвестра была островком пустой, стерильной тишины посреди бурлящего океана военного лагеря. Здесь не было слышно ни ржания коней, ни звона оружия, ни громких окриков. Воздух был густым и неподвижным, наполненным сладковатым запахом ладана. В центре, на простом деревянном столе, горела единственная лампада, отбрасывая гигантские, пляшущие тени от фигуры самого Сильвестра и разложенных перед ним древних, потрепанных свитков.

Сильвестр сидел, не двигаясь. Его аскетичное лицо, освещенное снизу пламенем, казалось вырезанным из старой слоновой кости. Но за внешним спокойствием скрывалась яростная работа ума. Он только что выслушал донесение своего лучшего лазутчика. Вести были дурными. Армия Витара Огневого стояла всего в нескольких днях пути. Она не двигалась, выжидая.

Расчетливый ход. Циничный и безжалостный. Именно на это и был способен Витар. Сильвестр чувствовал, как время, его главный союзник, начинает превращаться во врага. Он не мог позволить себе затяжную осаду. Каждый день, проведенный у стен Сердцеграда, был ему в убыток. Его армия, пусть и фанатично преданная, была сборищем ополченцев и религиозных энтузиастов. Они горели желанием сражаться, но этот огонь нужно было постоянно подпитывать быстрыми и решительными победами. Долгая, изматывающая осада, на фоне которой будут маячить свежие силы Огневых, могла быстро охладить их пыл.

А ещё были они. Трескуны. То, что он слышал с Севера, леденило душу куда сильнее, чем самые страшные рассказы. Его Крестовый поход начинался как политический и религиозный акт, но теперь он чувствовал, что столкнулся с чем-то бесконечно более древним и опасным. Нужно было покончить с Сердцеградом быстро, чтобы повернуться лицом к настоящей, пугающей тьме.

Его пальцы с тонкими, почти прозрачными ногтями провели по шершавой поверхности самого древнего свитка на столе. Это была не богослужебная книга. Это была одна из тайных хроник Храма, написанная первыми основателями – теми, кто пришёл на эти земли и принёс с собой веру в Единого Белого Бога. В ней содержались не только молитвы, но и отчёты. Отчёты о войне. Войне не с людьми, а с иными, древними силами, что владели этими землями до прихода людей. И карты. Схемы. Записи о старых, забытых путях.

Именно этими путями когда-то и воспользовались первые проповедники, чтобы проникать в глухие, языческие поселения и нести слово Божье. Или насаждать его огнём и мечом. Сильвестр всегда предпочитал читать между строк.

Он нашёл то, что искал. Поблёкшие чернила, схематичное изображение холмов и реки, и едва заметная пунктирная линия, ведущая прямо в сердце древнего городища, на месте которого теперь стоял Сердцеград. Пещеры. Система естественных и рукотворных катакомб, вырытых ещё первыми поселенцами для хранения припасов и как путь для отступления. Со временем о них забыли. Но не все.

Сильвестр поднял глаза. Его взгляд, острый и пронзительный, уставился в угол палатки, где неподвижно стояла, сливаясь с тенями, фигура в чёрных, а не белых, одеждах.

– Отец Инквизитор, – тихо произнёс Патриарх.

Фигура отделилась от стенки и сделала несколько бесшумных шагов вперёд. Это был высокий, сухопарый человек с лицом, скрытым глубоким капюшоном. От него веяло холодом, как от забытой в склепе гробовой плиты.

– Я слушаю, Ваше Святейшество.

– Наши братья в белом плаще бьются о стены, как мотыльки о пламя, – голос Сильвестра был ровным, без эмоций. – Их жертва благородна, но недостаточна. Гордыня северян будет сломлена не силой, а знанием. Знанием, которое наш Орден хранил веками.

Инквизитор склонил голову, подтверждая свои слова.

– Я прошу вас и ваших… специалистов проявить это знание, – Сильвестр слегка пододвинул свиток через стол. – Существует путь. Древний, забытый путь в логово зверя. Он отмечен здесь.

Инквизитор приблизился, его длинные, бледные пальцы с острыми ногтями коснулись пергамента. Он не стал всматриваться. Он просто кивнул.

– Мы знаем об этих ходах, Ваше Святейшество. Они были запечатаны по указу Седьмого Синода дабы не осквернять землю памятью о ереси.

– Пришло время распечатать их, – холодно парировал Сильвестр. – Господь наш милостив, но и он признаёт необходимость порой спуститься в самые тёмные норы, чтобы выкурить оттуда крыс. Соберите ваш элитный отряд. Самых бесшумных. Самых… неуловимых. Тех, кто не знает страха и сомнений.

– Они уже готовы. Они ждали этого часа, – голос Инквизитора был шелестом сухих листьев.

– Ваша задача – не вступать в бой. Ваша задача – проникнуть. Как чума проникает в организм здорового человека – незаметно, беззвучно, неотвратимо. Найдите слабое место. Сердце города. Его цитадель. Его командующего. И когда армия Вельских будет отвлечена на стены, нанесите удар. Быстро. Точно. Безжалостно.

В палатке повисла тишина. План был чудовищным и блестящим в своей простоте. Пока основная армия будет делать вид, что готовится к новому штурму, отборные убийцы проникнут в самое сердце врага и вырежут его.

– Время? – спросил Инквизитор.

Сильвестр взглянул на щель в пологе палатки. Снаружи уже спускались сумерки.

– Завтра. На рассвете основные силы начнут отвлекающую атаку. Ваш выход – сразу после полуночи. Чтобы к утру всё было кончено.

Инквизитор склонился в беззвучном поклоне и начал отступать к выходу.

– Отец Инквизитор, – снова остановил его Сильвестр. Его голос приобрёл металлический оттенок. – Жители Сердцеграда отвергли свет. Они предались тьме. Они вскормили в своей среде ведьму. Не испытывайте к ним жалости. Каждый, кто встанет на вашем пути – будь то воин, старик, женщина или дитя – является орудием зла. И подлежит очищению.

Капюшон чуть качнулся, что можно было принять за кивок.

– Милосердие Господа безгранично, Ваше Святейшество. Но оно не распространяется на демонов во плоти. Мы принесём им только огонь. Очищающий огонь.

Он растворился в темноте, словно его и не было.

Сильвестр остался один. Он медленно свернул древний свиток, его пальцы задержались на шершавой поверхности пергамента. Он не испытывал ни радости, ни торжества. Только холодную, тяжелую уверенность в необходимости того, что должно было произойти. Он смотрел на пламя лампады, и ему чудилось, что он видит в нём уже не свет веры, а отблески будущего пожара, который охватит Сердцеград и выжрет скверну до тла.

Он отдал приказ. Машина, которую он запустил, уже не могла остановиться. Оставалось только ждать. Ждать полуночи. Ждать, когда тени, порождённые им самим, отправятся на свою кровавую работу.

***

Полная луна, холодная и безразличная, пряталась за рваными облаками, когда у подножия холма, вдали от любопытных глаз часовых на стенах Сердцеграда, зашевелилась тень. Это был не просто ночной мрак – это была сгущённая, почти осязаемая тьма, из которой вышли один за другим двенадцать человек. Они были облачены не в белые одежды рядовых Стражей, а в чёрные, мягкие, поглощающие свет одеяния. Их лица скрывали глухие капюшоны, а на поясах вместо громоздких мечей висели длинные, тонкие кинжалы и арбалеты с отточенными, словно иглы, болтами. Отряд элитных инквизиторов. «Санитары Веры», как их называли между собой.

Их вёл не воин, а тщедушный, испуганный человечек в потрёпанном плаще – лазутчик, некогда высланный Патриархом на Север под видом торговца скобяными товарами. Годы он составлял карты и вынюхивал слабости. Теперь его дрожащие руки отыскали почти невидимый глазу проём между двумя валунами, заросший колючим кустарником.

– Здесь, – прошептал он, и его голос прозвучал неестественно громко в могильной тишине. – Вход. Как и говорилось в хрониках.

Отец Инквизитор, их командир, молча кивнул. Его собственные руки, бледные и длинные, с тонкими пальцами, провели по камню, отыскав почти стёртые временем руны. Он что-то беззвучно прошептал, и камень с глухим скрежетом отъехал в сторону, открыв чёрную, зияющую пасть, от которой потянуло запахом сырой земли, вековой пыли и чего-то ещё – древнего страха и забвения.

Один за другим, не говоря ни слова, инквизиторы исчезали в провале. Лазутчик попятился, но сильная рука одного из стражей схватила его за плечо и грубо втолкнула внутрь. Он был их проводником. И их заложником.

Внутри царила абсолютная, давящая темнота. Они зажгли маленькие масляные лампы, дававшие тусклый, дрожащий свет, которого хватало лишь на пару шагов впереди. Они двигались по узкому, низкому тоннелю, вынужденные идти согнувшись. Воздух был спёртым, его едва хватало для дыхания. Слышно было лишь приглушённое шуршание их мягкой обуви по камню и тяжёлое, учащённое дыхание лазутчика.

Первая ловушка сработала почти сразу. Пол под ногами у второго в колонне инквизитора бесшумно ушёл вниз, открывая яму с торчащими из дна заострёнными кольями. Но чёрный страж был не простым солдатом. Его реакция была молниеносной. Он упёрся руками в края ловушки и, сделав нечеловеческое усилие, перебросил себя вперёд, на твёрдый грунт. Беззвучно. Никто даже не обернулся. Они просто перешагнули через яму и двинулись дальше. Лазутчик, глядя на это, побледнел ещё больше.

Шли они долго. Тоннель то сужался, то расширялся, то нырял вниз, то снова поднимался. Стены местами были грубо вырублены, местами – укреплены древними, почерневшими от времени балками. Это была не просто пещера. Это был рукотворный комплекс, лабиринт, забытый на сотни лет.

В какой-то момент тоннель вывел их в более просторный зал. Посередине стоял странный алтарь, сложенный из черепов животных, а на стенах были выцарапаны примитивные, но устрашающие фрески – изображения духов природы, медведей, волков и чего-то более древнего и бесформенного. Воздух здесь был ледяным.

– Языческое гнездо, – беззвучно прошептал один из инквизиторов, и в его шёпоте сквозь отвращение пробивался неподдельный, животный страх.

Отец Инквизитор поднял руку, остановив отряд. Его взгляд, казалось, видел в темноте лучше любой лампы. Он указал на почти невидимые нити, натянутые на уровне щиколотки через весь зал.

– Осторожно.

Они перешагнули через них. Но последний в колонне инквизитор, неся арбалет, задел нить плечом.

Раздался тихий, сухой щелчок. Со свода с шипением посыпался мелкий песок, а затем из скрытых отверстий в стенах вырвались тучи чёрных, ядовитых стрел с костяными наконечниками. Инквизиторы отреагировали с невероятной скоростью. Они повалились на пол, прикрылись плащами, отскакивали в стороны. Большинство стрел прошли мимо, воткнувшись в противоположную стену. Но один из стражей не успел. Острая костяная игла впилась ему в шею, чуть ниже капюшона. Он не вскрикнул. Он лишь схватился за горло, издал хриплый, булькающий звук и замертво рухнул на землю. Его тело начало быстро синеть.

Никто не остановился. Никто не попытался помочь. Они просто оттащили тело в сторону, в тень, и двинулись дальше, оставив своего товарища лежать в забытой пещере. Лазутчика от увиденного чуть не вырвало.

Чем дальше они продвигались, тем чаще встречались следы древней магии. Воздух местами звенел от невидимой энергии, заставляя волосы на руках вставать дыбом. Они проходили через завесы из липкой, невидимой паутины, которую приходилось прожигать особыми свечами. Пересекали пропасти по шатким, полуистлевшим мосткам, которые грозили обрушиться под любым весом.

Но они шли вперёд. Молчаливо, неумолимо, как сама смерть. Их не останавливали ни ловушки, ни гибель товарища, ни давящая атмосфера древнего ужаса, витавшая в этих тоннелях. Их воля была закалена фанатичной верой, превращавшей их в идеальные инструменты.

Наконец, тоннель начал подниматься. Воздух стал чуть свежее. Впереди показался слабый свет – не от их ламп, а тусклый, мерцающий отблеск факелов сверху. Послышались отдалённые, приглушённые голоса. Запах сменился – теперь это был запах дыма, варёной похлёбки и людского жилья.

Отец Инквизитор снова поднял руку. Все замерли. Они стояли у конца тоннеля. Перед ними была решётка, старая, ржавая, но всё ещё прочная. За ней – обширное подземное помещение, вырубленное в скале. Сторожевая застава. Здесь хранились бочки с солониной, мешки с зерном, стояли бурдюки с водой. И здесь же, у догорающего огня, дремали двое ополченцев Вельских – пожилой мужчина и совсем юный парень.

Инквизиторы переглянулись. Ни слова не было произнесено. Отец Инквизитор сделал несколько точных, быстрых жестов. Двое его людей бесшумно подобрались к решётке. Они достали из складок одежды небольшие склянки с маслом и обработали петли. Двое других зарядили арбалеты и нацелили их через прутья.

Старый ополченец что-то пробормотал во сне и повернулся на другой бок. Его рука легла на рукоять топора.

Но он всё еще продолжал спать.

С глухим, едва слышным скрежетом, решётку отодвинули ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть внутрь. Две тени метнулись вперёд. Послышался короткий, подавленный хрип и звук, похожий на ломающийся сучок. Юный ополченец даже не проснулся.

Через мгновение всё было кончено. Два тела лежали у огня, их рубахи быстро пропитывались алым. Инквизиторы уже были внутри, осматривая помещение. Они нашли грубую деревянную дверь, ведущую наверх, в цитадель.

Отец Инквизитор обернулся, чтобы бросить последний взгляд на свой отряд. Одиннадцать теней в чёрном, не считая мёртвого. Их глаза, блестящие в прорезях капюшонов, были полны холодной решимости. Они прошли сквозь ад древних ловушек. Они были в самом сердце вражеской крепости. И теперь ничто не могло остановить их.

Он кивнул. Дверь наверх была заперта изнутри на тяжелый засов. Двое инквизиторов упёрлись в него плечами. Раздался тихий, но пронзительный скрежет железа по дереву. Засов медленно, миллиметр за миллиметром, начал поддаваться.

Охота началась.

## Глава 4

Меня разбудило нечто, чего я не могла ни увидеть, ни услышать. Это было чувство. Острое, колющее, как игла под ногтем. Чувство чужого, холодного и абсолютно чуждого присутствия там, где его быть не должно. Я вскочила с походной койки в своей каморке, сердце колотилось где-то в горле. За стенами цитадели царила тихая, тревожная ночь. Слишком тихая.

Выскочила в коридор, прислушиваясь к… к ничему. И в этой тишине прозвучал первый крик. Не боевой клич, не яростный вопль – а короткий, обрывающийся, полный ужаса и непонимания вскрик. Он донёсся снизу, из глубин крепости. Из продовольственных складов.

И всё взорвалось.

Зазвенел колокол на сторожевой башне – не размеренный, спокойный бой, а бешеный, истеричный набат. Тревога. Послышались тяжёлые, гулкие шаги по каменным плитам, крики командиров, лязг оружия. Воздух, ещё минуту назад спавший, загудел, как растревоженный улей.

Бросилась вниз по лестнице, на ходу накидывая плащ. В голове стучала одна мысль: «Отец. Где отец?»

Я почти столкнулась с ним в главном зале. Он уже был в доспехах, его лицо, освещённое факелами, было не маской ярости, а воплощением холодной, сконцентрированной решимости. Он отдавал приказы, и его голос, низкий и властный, резал гул тревоги, как нож.

– Они в городе! В подвалах! Отсечь их! Не дать выйти на улицы! Группы по пять человек, прочесать каждый переулок! Оповестить народ – запереть двери, не выходить!

Его взгляд упал на меня. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти испуганное – отцовское. Но оно тут же погасло, сменившись железной волей полководца.

– Алиса, на стены. Держи связь с часовыми. Если это диверсия, главный удар будет снаружи.

– Но они уже здесь! – выдохнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от этого чужеродного присутствия.

– И мы с ними разберемся. Твоё место – на стене. Твой дар нужен там, чтобы видеть общую картину. Иди!

Его приказ не обсуждался. Он развернулся и, выхватив огромный боевой топор из рук оруженосца, двинулся к выходу, вливаясь в поток своих дружинников. Его фигура, широкая и несгибаемая, казалось, излучала уверенность, которой у меня не было.

Я побежала на стену, как он и велел. Но картина, открывшаяся мне, была не общей. Она была хаосом.

Город внизу не спал. В окнах зажигались огни, слышались испуганные детские крики, лай собак. Но это был не мирный утренний шум. Это был страх. И посреди этого страха, в узких, извилистых переулках Сердцеграда, уже кипела настоящая, жестокая, беспощадная работа.

Я видела, как тени сшибались в тесных проходах. Вспышки факелов выхватывали из тьмы страшные картины: враги, которые, казалось, возникли из самой темноты, и тёмные фигуры наших ополченцев. Бой шёл не линиями, не строем. Он шёл в ближней схватке, в подворотнях, на крышах низких сараев. Это была резня. Тихая, удушающая, без трубных гласов и боевых кличей. Только хриплые вскрики, стук стали о сталь, тяжёлое дыхание и глухие удары.

И посреди этого ада я увидела его. Отца. Он был там, внизу. Его топор взлетал и опускался с ужасающей эффективностью, расчищая пространство вокруг себя. Он был как скала, о которую разбивались волны. Но волн было слишком много. Они текли из каждого переулка, из каждой подворотни. Казалось, весь город кишел этими белыми призраками.

Моё место было на стене. Но всё во мне рвалось вниз, к нему. Я чувствовала свою силу, бесполезную на этом камне. Мне нужно было быть там, где я могла бы заморозить эти узкие проходы, остановить этот поток…

Рядом со мной кто-то закричал. Я обернулась. Часовой на башне указывал куда-то в сторону главных ворот. Сердце у меня упало. Отец был прав. Это была диверсия. Снаружи, из темноты, на стены двигалась тёмная масса. Основные силы Стражей пошли на штурм под прикрытием ночи и хаоса, устроенного диверсантами внутри.

Я оказалась меж двух огней. Физически – между внешней угрозой и внутренней. И морально – между долгом дочери, которая рвалась защитить отца, и долгом княжны, которая должна была думать обо всех.

Я вцепилась пальцами в камень парапета, пытаясь собраться, сконцентрироваться. Мне нужно было помочь оттуда, с высоты. Закрыла глаза, пытаясь ощутить город, как он учил. Не просто увидеть, а почувствовать его боль.

И я почувствовала. Холодные, чужие точки, которые, как гнойники, расползались по телу города. И горячие, яростные точки наших защитников, которые тушили их, гибнули сами, но не отступали. И одинокую, огромную, яркую точку – точку моего отца. Она металась по улицам, туда, где было хуже всего.

Я открыла глаза, и моё дыхание перехватило. Прямо под стеной, в самом эпицентре уличной схватки, я увидела ещё одно знакомое лицо. Ярослав.

Он не был в доспехах. Он стоял, прижавшись спиной к стене какого-то амбара, с окровавленным ножом в руке – вероятно, отобранным у врага. Его глаза были дикими от ужаса. Он был чужим, застигнутым врасплох зверем в клетке.

На него двигались трое Стражей, отрезая ему путь к отступлению. Он видел это. Видел свою смерть.

Наши взгляды встретились. Всего на долю секунды. Сквозь дым, темноту и расстояние. В его глазах я прочла не страх. Я прочла отчаяние. И извинение.

И тогда я перестала думать. О долге. О приказах. О чём бы то ни было.

Я рванулась с места, слетая по крутой лестнице с стены, не чувствуя под ногами ступеней. Я бежала по улице, на которую уже выплеснулась резня. Мимо меня проносились сражающиеся, кто-то звал меня, кто-то падал, сражённый стрелой. Я не останавливалась. Я видела только его. И трёх белых фигур, поднимавших над ним мечи.

Я не помню, как крикнула. Не помню, как высвободила свою силу. Это был не контролируемый выброс, а слепая, животная вспышка ярости и ужаса.

Воздух вокруг Стражей сгустился и с треском замёрз. Они не успели даже вскрикнуть. На мгновение трое ледяных статуй, с лицами, искажёнными внезапным шоком, замерли перед Ярославом. А потом рухнули на камни мостовой, разбившись на тысячи осколков.

Я добежала до него, хватая воздух ртом. Он стоял, опёршись о стену, весь бледный, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Алиса… – он прошептал.

– Молчи! – выдохнула я, хватая его за руку. – Иди за мной!

Я потянула его за собой, назад, в сторону цитадели. Но было поздно.

Сверху, со стен, донёсся новый, ещё более отчаянный крик: «ОНИ ЛОМАЮТ ВОРОТА! К СТЕНАМ! ВСЕ К СТЕНАМ!»

Основной штурм начался. Поток наших воинов, сражавшихся на улицах, развернулся и ринулся обратно к стенам, на главную угрозу. Нас с Ярославом отбросило в сторону, прижало к стене. На секунду я потеряла его руку. Потом кто-то толкнул меня в спину, я споткнулась о тело, упала…

Когда я поднялась, залитая чем-то тёплым и липким, его уже нигде не было видно. Его поглотила толпа бегущих к стенам защитников.

– ЯРОСЛАВ! – закричала я, но мой голос потонул в общем рёве.

Я осталась одна посреди узкой улочки, заваленной телами и ледяными осколками. С одной стороны – стены, где решалась судьба города. С другой – улицы, где всё ещё ползали, как ядовитые пауки, диверсанты. И где-то там был мой отец.

А он… он был где-то здесь. Или уже нет.

Хаос поглотил нас. Разделил. И я осталась одна с ледяным ужасом в груди и с выбором, который было невозможно сделать.

***

Узкий, как щель, переулок в сердце Сердцеграда стал последней ареной. С трёх сторон его сжимали высокие, глухие стены амбаров и кузниц. С четвёртой – стояли они. Горислав Вельский и горстка его верных дружинников, запёкшиеся кровью и потом, с лицами, оскаленными в гримасе ярости и усталости. Они были стеной. Живой, дышащей, несокрушимой стеной.

Перед ними, прижатые к тупику, метались последние из прорвавшихся инквизиторов. Их чёрные одеяния были изорваны в клочья, маски сбиты, обнажая бледные, искажённые фанатизмом и страхом лица. Они сражались с отчаянием загнанных зверей, но назад пути не было. Дружина Вельского методично, неумолимо сжимала кольцо.

– Сдавайтесь! – прогремел голос Горислава, заглушая звон стали. Его топор был тяжел от крови, но рука не дрожала. – Сложите оружие, и вам сохранят жизни! Ваша война проиграна!

В ответ один из инквизиторов, тот, что казался их предводителем, с лицом, похожим на восковую маску, издал хриплый, беззвучный смех. Его глаза, горящие каким-то внутренним, нездешним огнём, уставились на князя.

– Наша война только начинается, еретик. И ты станешь её первой жертвой на алтаре Господа.

Он что-то крикнул своим оставшимся людям на их гортанном, странном наречии. Те отступили на шаг, образовав подобие каре. А сам предводитель выбросил вперёд руку. Но не для удара. В его пальцах засверкал не кинжал, а странный, пульсирующий тёмным светом кристалл.

Горислав инстинктивно почувствовал исходящую от него угрозу, чужеродную и смертельную.

– Щиты! – рявкнул он, но было уже поздно.

Инквизитор с силой сжал кристалл в ладони, и его рука почернела, словно обуглилась. Он закричал – не от боли, а от экстаза, отдавая себя в жертву. Из его рта, глаз, ушей хлынул не свет, а тьма. Абсолютная, поглощающая всё вокруг тьма, которая с грохотом, похожим на треск ломающихся костей, рванула наружу.

Это была не просто тьма. Это была волна чистой, негативной энергии, магического взрыва, обращённого не на разрушение стен, а на уничтожение жизни.

Горислав Вельский увидел её надвигающейся на него. Он увидел, как каменная кладка стен позади них треснула и посерела, как будто мгновенно состарившись на сотни лет. Он увидел, как молодой дружинник рядом с ним, парень по имени Светозар, вскрикнул и рухнул замертво, на его лице не осталось ни крови, ни ран – лишь выражение безмолвного ужаса.

И в этот миг князь Северный не подумал о себе. Он не подумал о победе или поражении. Он подумал о своих парнях, что стояли за его спиной. О своем городе. О дочери.

Он совершил последнее в своей жизни движение. Не атаку. Не уворот. Он бросил свой топор, широко раскинул руки и сделал шаг НАВСТРЕЧУ чёрной волне, заслоняя собой оставшихся в живых дружинников.

– НЕТ! – кто-то крикнул сзади.

Волна накрыла его.

Его не отбросило. Его не разорвало на части. Тьма обняла его, как давно потерянного любовника. Он не закричал. Он застыл на месте, выгнувшись в немой гримасе агонии. Его прочные, выкованные лучшими кузнецами Севера доспехи не расплавились – они потускнели, покрылись паутиной мгновенной ржавчины. Его кольчуга почернела и рассыпалась, как гнилая ткань.

Он упал на колени. Дымка рассеялась. Инквизиторы, отдавшие всю свою энергию на этот последний удар, были мертвы, их тела высохли и обуглились. Но они достигли своего.

Горислав Вельский был ещё жив. Чудом. Сила его духа, его врождённая связь с землёй, его яростная воля к жизни – всё это сработало как последний щит. Но щит был пробит.

К нему бросился его верный оруженосец, старый воин по имени Мирослав, лицо которого было залито слезами и грязью.

– Князь! Горислав! Держись!

Он попытался поддержать его, но отшатнулся. Кожа князя была холодной, как лёд, и на ней проступали чёрные, как чернила, полосы – жилки некротической энергии, медленно ползущие к сердцу.

Горислав поднял на него взгляд. Его глаза, всегда такие ясные и твёрдые, были полны невыносимой боли, но разум в них горел ярко.

– Тише, старик, – его голос был едва слышным хрипом, дыхание со свистом выходило из повреждённых лёгких. – Всё… кончено. Для меня.

– Нет! Знахари… мы найдём…

– Никаких знахарей, – князь с силой сжал его руку, и та была удивительно крепкой. – Слушай. Слушай меня.

Он говорил, превозмогая боль, каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий.

– Они… хотели меня. Получили. Теперь… их яд во мне. Он не убьёт город. Не дай… не дай им этого.

Он замолчал, закашлялся, и на его губах выступила чёрная, густая кровь.

– Алиса… – прошептал он, и в его глазах вспыхнула такая тоска и такая любовь, что у Мирослава перехватило дыхание. – Моя девочка… Береги её. Любой ценой. Выведи… Выведи её отсюда. Обещай мне.

Мирослав, рыдая, мог лишь кивать, сжимая в своих руках ледяную руку умирающего господина.

– И держись… – это были его последние, самые главные слова. В них была не просьба, а приказ. Приказ целой жизни. Приказ всей Северной земли. – Держись, Мирослав. За меня. За неё. За всех нас… Пока… не… кончится… зима…

Его рука разжалась. Голова склонилась на грудь. Тело, ещё мгновение назад напряжённое, обмякло. Великий Князь Северный, Горислав Вельский, хранитель Сердцеграда, пал. Но он пал не как жертва. Он пал как щит. Он принял на себя удар, предназначенный для десятков его людей, и ценой своей жизни отсрочил неизбежное.

Мирослав, окаменев от горя, несколько секунд просто сидел на окровавленных камнях, держа на руках своего мёртвого князя. Потом он медленно, с нечеловеческим усилием поднялся. Его лицо стало маской из камня и боли. Он отдал тихие, чёткие распоряжения оставшимся дружинникам – унести тело, молчать, никому не говорить, пока он сам не даст команду.

Он вышел из переулка, шатаясь. Битва вокруг стихала. Диверсанты были уничтожены. Но победа была пирровой. Самый главный, самый крепкий камень в фундаменте обороны Сердцеграда был вынут. И теперь вся тяжесть надвигающейся бури ложилась на плечи его дочери. И на его, Мирослава, старые, уставшие плечи.

Он посмотрел наверх, на стены, где, он знал, была Алиса. И прошептал в пустоту, давая клятву мёртвому:

– Обещаю, мой князь. Любой ценой. Держаться будем. Пока не кончится зима.

## Глава 5

С вершины самого высокого холма, окаймляющего долину Сердцеграда, открывалась идеальная, как на ладони, картина ада. Город пылал. Не целиком – отдельные очаги, но этого было достаточно. Столбы чёрного дыма поднимались к небу, сливаясь в грязную, зловещую пелену, затмевающую луну. Звуки долетали с опозданием и искажённые расстоянием: приглушённый рёв толпы, отдалённый звон металла, треск пожаров – всё это сливалось в сплошной, тревожный гул, похожий на дыхание раненого зверя.

На этом холме, в полной, почти театральной тишине, стояли два всадника. Витар Огневой и его дочь, Княжна Огнева. За их спинами, скрытая рельефом местности, выстроилась и замерла в ожидании вся мощь армии Златогорья. Десять тысяч человек – конница, пехота, осадные орудия. Молчаливая, готовая к броску стальная машина.

Витар сидел в седле своей огромной боевой лошади, неподвижный, как изваяние. Его тяжёлый, украшенный золотом доспех отсвечивал багровым заревом пожаров. Его лицо, обычно искажённое гримасой ярости или холодной надменности, сейчас было спокойно и непроницаемо. Он наблюдал. Он впитывал каждую деталь, каждый отзвук бойни, разворачивающейся внизу.

– Смотри, отец, – голос Княжны Огневой прозвучал тихо, без эмоций, как комментарий учёного к интересному эксперименту. – Они сцепились в полную силу. Фанатики Сильвестра лезут на стены, как пчёлы на мёд. А Вельские… – она сделала легкий жест рукой в перчатке, – Вельские отчаянно отбиваются. Они уже не думают об окружении. Они смотрят только вперёд, на своего главного врага.

Витар молча кивнул. Его зоркие, похожие на драконьи, глаза видели то же самое. Он видел, как белые волны Стражей разбивались о скалу обороны северян, откатывались, чтобы накатиться снова. Он видел, как на стенах и в узких улочках кипела яростная, беспощадная рубка. Он видел слабые места, бреши, которые он мог бы использовать.

– Их силы на пределе, – продолжала его дочь, её голос был сладким, как яд. – Каждый удар Стражей стоит им крови. Каждая отбитая атака ослабляет их. Они как два барана, бодающиеся насмерть. И чем дольше они будут это делать, тем слабее станут оба.

– Сильвестр добился своего, – хрипло проговорил Витар. – Он вломился в город. Его люди бьются внутри.

– И это прекрасно, – парировала Княжна. – Теперь нам не придётся штурмовать стены. Мы войдём в открытые ворота. Когда они окончательно истощат друг друга, наша свежая, отдохнувшая армия просто сметёт тех, кто устоит. Мы будем молотом, который раздавит две наковальни, уже готовые треснуть.

Она направила свою лошадь чуть ближе к отцу.

– Представь, отец. Ты войдёшь в Сердцеград не как захватчик, а как… освободитель. Ты сокрушишь и мятежного вассала Вельского, и узурпатора Сильвестра в один день. Твоя власть станет абсолютной. Никто и никогда не посмеет усомниться в силе дома Огневых.

Витар медленно повернул к ней голову. В его глазах вспыхнул знакомый огонь – огонь не ярости, а жадной, ненасытной амбиции.

– Они оба… они оба посмели усомниться. Посмели бросить мне вызов.

– И оба будут наказаны, – мягко подтвердила дочь. – Но зачем нам самим ломать копья о их укрепления? Пусть они сделают эту грязную работу за нас. Нам останется лишь пожать плоды.

Она указала на город, на самый эпицентр боя у главных ворот.

– Посмотри на это усердие. Каждая смерть там – это сэкономленная жизнь нашего воина. Каждая потраченная стрела – сохранённая для будущих сражений. Мы сохраним свою силу. А они… они растеряют свою.

Витар задумался. Он смотрел на бойню, и его стратегический ум, отточенный годами интриг, видел железную логику в словах дочери. Месть была сладка, но победа без потерь – ещё слаще. Он ненавидел и Вельского, и Сильвестра одинаково сильно. И мысль о том, что они сами уничтожат друг друга, подготавливая ему триумф, была до невозможности соблазнительной.

Он провёл ладонью по гриве своей лошади, размышляя. Воздух был наполнен энергией грядущей битвы. Его воины позади него рвались в бой. Он сам чувствовал древний зов – зов стали и крови. Ждать было мучительно.

Но он был не просто воином. Он был князем. Хозяином. И хозяин всегда позволяет слугам сделать чёрную работу первыми.

– Они могут сломаться, – наконец произнёс он, и в его голосе слышалось решение. – Северяне упрямы. Они могут перемолоть Стражей и устоять.

Княжна Огнева улыбнулась – холодной, безжалостной улыбкой.

– Тогда мы ударим по ним, когда они, израненные и празднующие мнимую победу, будут меньше всего этого ожидать. И сотрём их с лица земли. Выигрыш в любом случае наш, отец. Мы ничем не рискуем. Мы только ждём.

Витар Огневой издал низкий, похожий на рычание звук, который мог сойти за смех. Он выпрямился в седле, его фигура вновь обрела привычную властность.

– Так и быть. Дам я им ещё немного времени. Пусть помоют улицы Сердцеграда своей кровью. Мои ковры не должны пачкаться.

Он повернул лошадь и поехал вдоль строя своей армии. Его голос, усиленный магией или просто непомерной силой воли, прокатился по холму, ясный и властный:

– Армия! Приготовиться к атаке! Строиться в боевые порядки! Ждать моего сигнала!

По рядам прошёл одобрительный гул. Воины, жаждавшие действия, восприняли это как скорое начало. Они не понимали всей подоплёки. Они видели лишь то, что их князь наконец ведёт их в бой.

Витар вернулся на свою позицию на вершине и снова уставился на горящий город. Но теперь его взгляд был иным. Это был уже не взгляд наблюдателя. Это был взгляд хозяина, смотрящего на своё имущество, которое вот-вот перейдёт в его руки. Он видел не руины и смерть. Он видел будущие рудники, пахотные земли, новых подданных.

– Какой сигнал? – тихо спросила Княжна, подъезжая к нему.

Витар не отвёл взгляда от Сердцеграда.

– Сигнал будет очевиден. Когда главные ворота падут. Или когда над цитаделью взовьётся белое знамя Сильвестра. Что случится раньше. Тогда… – он обнажил свой длинный, отточенный клинок, и пламя пожаров отразилось в идеальной стали, – тогда мы покажем им, что такое настоящая война.

Они замерли вдвоём на холме, как два хищных изваяния на фоне бушующего ниже пламени. Дракон и его дочь, готовые ринуться вниз и пожрать тех, кто ослаб в борьбе. Они ждали. С холодным терпением и абсолютной, безжалостной уверенностью в своей победе. И время работало на них.

***

Меня вырвало из боя резко и грубо, будто за шиворот отдернули с края пропасти. Один миг – я чувствовала ледяное напряжение своей магии, тонкую, дрожащую нить, связывающую меня с каждым камнем Сердцеграда, с каждым его защитником. Я была всем и ничем, раскинутым сознанием, которое искало слабину в рядах врага, направляло ледяные шипы точно в щели между доспехами, укрывало наших дымкой.

А в следующий миг мир рухнул.

Это было не похоже ни на что. Не удар. Не звук. Не боль в привычном понимании. Это был… разрыв. Оглушительный, вселенский, абсолютный разрыв.

Словно гигантское дерево, корнями уходящее в самое сердце мира, вдруг вырвали с корнем. И я, будучи маленькой веточкой на нём, ощутила этот чудовищный, неминуемый обрыв. Связь, что была всегда – тёплая, прочная, незыблемая, – порвалась. Оборвалась на самом главном конце.

Я услышала тишину. Не внешнюю – вокруг как раз гремел ад: крики, звон стали, хриплые команды. Нет. Это была тишина внутри. Там, где всегда жило ощущение его – отца. Его твёрдой, как скала, уверенности. Его спокойной, несуетной силы. Его любви, которую не нужно было озвучивать, она была фактом, как восход солнца.

И её не стало.

Я застыла посреди улицы, забыв, где я, кто я, что происходит. Рука, только что занесённая для очередного ледяного выброса, бессильно опустилась.

– Княжна! Щит! – кто-то крикнул рядом, отчаянно отбиваясь от наседающего Стража.

Но я не могла пошевелиться. Во мне всё замерло и онемело. Это не могло быть правдой. Это был сбой, помутнение, ещё одна грязная уловка их «святой воды», бьющая по сознанию.

Я судорожно, с внутренним воплем, рванулась к той связи, пытаясь нащупать её снова. Я мысленно взывала к нему, к камням, к земле под ногами. «Отец! Ответь!»

В ответ пришло… ничто. Пустота. Холодная, бездонная, всепоглощающая пустота. И из этой пустоты на меня хлынула волна. Не его голос. Не его образ. А последнее, что он почувствовал.

Боль. Чудовищную, разрывающую каждую клеточку боль. Не физическую – ту он бы стерпел молча. Это была боль расставания. Боль невыполненного долга. Боль за меня. За город. За всех нас. И последний, яростный, отчаянный порыв – защитить, укрыть, спасти.

И затем – тишина.

«НЕТ!»

Крик вырвался из меня не голосом, а всем существом. Это был беззвучный вопль, который, казалось, должен был расколоть небеса. Но небеса молчали.

Внешний мир, который я забыла, ворвался обратно с утроенной силой. Но теперь он был иным. Он был чужим. Враждебным. Бессмысленным.

Крик застрял у меня в горле, превратившись в тихий, прерывистый стон. Слёзы не текли. Они замерзали на моих глазах, покрывая ресницы ледяной бахромой. Внутри меня что-то сломалось. Не треснуло – а именно сломалось, с сухим, чётким хрустом, как ломается лёд на озере в сильный мороз.

И из этого надлома хлынула сила. Не та, которую я направляла и контролировала. Другая. Дикая, слепая, первобытная. Сила чистой, нефильтрованной ярости и боли.

Я не приказывала ей. Я сама стала ею.

Мороз пошёл по моей коже не мурашками, а настоящим, толстым слоем инея. Он сползал с моих рукавов, покрывал доспех, сковывал волосы. Воздух вокруг меня затрепетал и загудел, наполняясь миллиардами ледяных игл. Земля под моими ногами с хрустом промёрзла на локоть вглубь, и трещины поползли от моих ступней, как паутина.

– Княжна? – голос одного из дружинников прозвучал испуганно, приглушённо, словно из-под толщи воды.

Я не обернулась. Я уже ничего не видела. Передо мной стояли двое Стражей, прорвавшихся к нам. Они поднимали мечи, их рты что-то кричали, но до меня доносился лишь далёкий, искажённый гул.

Я просто посмотрела на них.

И мороз послушался.

Он не пошёл по ним волной. Он появился на них. Словно сам воздух вокруг них мгновенно сконденсировался в лёд. Они не успели даже вскрикнуть. Один миг – живые, яростные лица. Следующий миг – две ледяные статуи с застывшими в последнем крике ртами и широко раскрытыми от ужаса глазами.

Лёд не остановился на них. Он пополз дальше. По стенам домов, по камням мостовой, по брошенной телеге. Всё, чего касалось моё отчаянное, неконтролируемое горе, мгновенно покрывалось толстым, сверкающим на огнях пожаров ледяным панцирем.

Вокруг меня воцарилась мёртвая тишина. Сражение на этом крошечном пятачке замерло. Все – и наши, и чужие – с ужасом смотрели на меня, отступая. Они видели не княжну. Они видели воплощение стужи, сердце зимней бури, пульсацию невыносимой боли.

Внутри меня бушевало. Я чувствовала, как моя сила, всегда бывшая частью меня, частью жизни, теперь превращается в нечто иное. В орудие чистого уничтожения. Она отвечала не на мою команду, а на моё горе. И это горе было таким огромным, что его хватило бы, чтобы заморозить весь мир до самого ядра.

Я пыталась взять себя в руки. Сжать кулаки, вдохнуть, вспомнить его слова о контроле. Но его не было. Его больше не было. И некому было сказать мне «Доверься своему сердцу». Моё сердце было разорвано на части.

Из этого разрыва вырвался ещё один ледяной вихрь. Он ударил в стену ближайнего дома, и та с грохотом обрушилась, засыпав переулок обломками и снежной пылью.

Меня затрясло. От ужаса. От осознания того, что я творю. От невыносимой, всепоглощающей пустоты, которую ничем нельзя было заполнить.

Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать бушующую внутри бурю, удержать её, пока она не погубила тех, кого он велел мне защищать. Но это было как попытка сдержать океан.

Я упала на колени на ледяную землю. И наконец закричала. Беззвучно. Без воздуха. Один сплошной, немой крик души, из которого рвалась наружу стужа, боль и ярость, грозящие похоронить под собой всё, включая меня саму.

А мир вокруг медленно, неотвратимо замерзал.

## Глава 6

Для простого копейщика по имени Дрого из приграничной деревни Златогорья война до этого момента была долгим, утомительным маршем и скучным стоянием на холме. Он, как и тысячи других таких же, как он, смотрел на дымящийся внизу Сердцеград с туповатым любопытством и томительным ожиданием. Ему было страшно, конечно. Но страх этот был абстрактным, размытым усталостью и бездельем. Он видел, как в городе кипела резня, слышал отдалённые крики, но всё это казалось далёким и нереальным, словно плохо разыгранное представление.

Всё изменилось одним мгновением. Один короткий, резкий звук боевого рога, и за ним – другой, на октаву выше. Сигнал. Тот самый, которого они ждали все эти долгие дни.

По строю прошел нервный, злой гул. Сержанты и капитаны закричали, выбивая из солдат оцепенение:

– В строй! Шеренги сомкнуть! Щиты вперед! Копья на руку! Живо, шевелитесь, деревенщина!

Дрого, по привычке, вколоченной неделями муштры, схватил своё длинное, тяжёлое копьё и прижал щит к плечу. Его рота, такая же зелёная и испуганная, как и он, сомкнула ряды. Он видел, как по всему склону холма зашевелилась, как один большой организм, вся армия Огневых. Это было и потрясающе, и ужасающе одновременно.

А потом раздался голос. Он шёл не откуда-то рядом, а словно с небес, громовой, полный абсолютной, неоспоримой власти. Голос князя Витара, усиленный магией:

– ВПЕРЁД! ЗА ЗЛАТОГОРЬЕ! МОЛОТОМ ПО НАДМЕННЫМ ВРАГАМ!

И армия пришла в движение. Не броском, нет. Сначала – мерный, сокрушительный шаг. Десять тысяч пар сапог ударили по земле в унисон, и гул этого шага был страшнее любого боевого клича. Они шли строем, как на параде, с опущенными копьями и сомкнутыми щитами, превращаясь в единый, железный таран.

Дрого, зажатый в середине строя, почти ничего не видел. Только спины впередистоящих, да щиты по бокам. Он слышал только мерный топот, тяжёлое дыхание соседей и бешеный стук собственного сердца. Они спускались с холма, набирая скорость. И тогда он увидел то, на что они шли.

Лагерь Стражей Белогорья. Вернее, его тылы. Белые палатки, повозки с припасами, лазареты, где копошились лекари. И людей. Людей, которые обернулись на приближающийся гул и застыли в ужасе. Это были не воины. Это были обозники, слуги, оружейники, повара. Те, кто обеспечивал армию Патриарха.

Их атака была не битвой. Она была бойней.

Железный таран армии Огневых врезался в тылы Стражей без всякого сопротивления. Щиты сминали палатки, острые копья вонзались в спины бегущим в панике людям. Крики теперь были слышны отчётливо – не боевые, а полные чистого, животного ужаса и непонимания.

Дрого, подхлёстываемый толпой сзади, бежал вперёд. Его копьё дрожало в руках. Перед ним мелькнуло бледное, перекошенное страхом лицо какого-то мальчишки-водоноса. Дрого инстинктивно ткнул вперёд. Копьё со скользким, противным хрустом вошло во что-то мягкое. Мальчик рухнул. Дрого выдернул копьё, и его тут же закружило, потащило дальше общим потоком.

Он не чувствовал ни ярости, ни торжества. Только ошеломляющую, тошнотворную пустоту. Это было не сражение. Это было избиение.

Но очень скоро картина изменилась. Спереди, из хаоса лагеря, навстречу им хлынули белые фигуры. Настоящие воины Стражей, те, что были в резерве или оттянуты с передовой. Их лица были искажены не страхом, а яростью и предательством. Они поняли, что их атаковали в спину.

И тогда началась настоящая битва. Трёхсторонняя.

Дрого вдруг осознал весь ужас замысла своего князя. Они врезались клином между армией Стражей, штурмующей город, и городскими стенами. Теперь они сражались на два фронта. С одной стороны на них напирали опомнившиеся Стражи, с другой – со стен и из проломов в них летели стрелы защитников Сердцеграда, не разбиравших, кто перед ними – изначальный враг или новый. Для них все, кто был за стенами, были чужаками.

Хаос стал абсолютным. Стройные ряды Огневых смешались, рассыпались под напором ярости Стражей и градом стрел со стен. Команды тонули в общем гуле. Дрого уже не видел общей картины. Он видел только клочок грязной земли перед собой, трупы, лужи крови и врагов, появляющихся со всех сторон.

Он отбивался щитом, тычал копьём в белые плащи, которые лезли на него с криками «Предатели!». Потом разворачивался и видел, как со стены в него целится лучник в потрёпанных северных шкурах. Он едва успевал поднять щит, и стрела с глухим стуком впивалась в дерево.

Кто-то сбоку ударил его обухом топора по шлему. Мир на мгновение помутнел, в ушах зазвенело. Он упал на колени, теряя копьё. На него надвигалась белая фигура с окровавленным мечом. Дрого зажмурился, ожидая удара.

Но удара не последовало. Вместо этого он услышал хрип и тяжёлый звук падения тела. Он открыл глаза. Над ним стоял его сержант, старый, видавший виды ветеран, вытирая свой тесак о плащ мёртвого Стража.

– Не зевай, щенок! – проревел сержант, его лицо было залито кровью и потом. – Здесь или убьёшь, или убьют! Разницы для них нет! – он махнул рукой куда-то в сторону стен и в сторону Стражей.

Дрого, шатаясь, поднялся, подобрал окровавленное копьё. Сержант был прав. Не было ни своих, ни чужих. Была одна большая мясорубка, где все резали всех. Белые плащи сражались с тёмными доспехами Огневых, а со стен по всем летели стрелы и камни. Где-то впереди, у самых ворот, основная масса Стражей, отрезанная от тылов, яростно штурмовала город, не понимая, что происходит у них за спиной. А защитники города, видя, что нападающие дерутся между собой, усиливали натиск, пытаясь воспользоваться моментом.

Дрого снова бросился в бой, уже не думая ни о чём. Он превратился в животное, которое знало только два инстинкта – бить и выживать. Он видел, как гибнут его земляки, сражённые стрелами со стен или мечами Стражей. Видел, как гибнут Стражи, добитые с тыла свежими силами Огневых. Видел, как падали со стен защитники Сердцеграда, сражённые болтами арбалетов.

Вся долина перед Сердцеградом превратилась в гигантский, кипящий котёл смерти. Никакой тактики, никаких строёв. Только хаос, ярость и отчаянная борьба за каждый клочок земли. И над всем этим, с холодных высот своего холма, наблюдал их князь. Бросая в топку всё новые и новые батальоны, чтобы перемолоть в кровавую кашу две другие армии.

Дрого уже не верил в победу. Он не верил ни во что. Он просто тыкал своим копьём во всё, что было в белом плаще или выглядело угрожающе. Он был всего лишь винтиком в чудовищной машине, «Молоте», который должен был разбить две наковальни. И он с ужасом понимал, что к концу этой бойни от молота тоже останутся одни щепки.

Он молился только об одном – чтобы эта карусель смерти закончилась. Чтобы кто-нибудь – хоть Стражи, хоть северяне, хоть они сами – одержали наконец верх. Лишь бы прекратить этот ад.