# Письма убийцы

Ирина Андрианова

1980-е. Молодой провинциальный участковый берется за расследование, казалось бы, заурядного бытового убийства. Он и не подозревает, какие бездны зла скрывает сонный фасад маленького советского городка, и на что способны маленькие советские люди для достижения своих целей.

## 1.

Хочу рассказать один случай, бывший в годы моей службы участковым в одном маленьком райцентре на заре 80-х. Называть его не буду, да вы, наверное, и сами скоро догадаетесь, где это. Скажу только, что это был маленький городок из тех, по которым их уроженцам, перебравшимся в столицу, принято ностальгировать, проклиная засосавшие их каменные джунгли больших городов. Я, правда, живу в итоге не в столице, хотя и в немаленьком городе, но по месту своей первой службы ничуть не скучаю. Я бы так сказал: в мегаполисе, при всех его недостатках, имеется так много всего – людей, событий, возможности поступить так или эдак – что среди этой мешанины непременно найдутся и хорошие варианты первого, второго и третьего. То есть большой город не может быть только плохим или только хорошим, он слишком разный для этого. А вот маленький… Он какой-то плоский, что ли. Двухмерный. И если на эту двухмерную поверхность упала черная клякса, то она растекается по листу, покрывая все, что на нем нарисовано. И после этого хочется только встать, собрать вещи и бежать куда подальше. Вот так и случилось со мной в 198… году в С…ке.

Началось с того, что в нашем городе произошло убийство. Правда, убийство такого рода, какие не редкость даже в нашей глуши. «Пьяная бытовуха», покачал головой мой начальник. Одного мужика – точнее, парня (тридцать два года всего ему было) – собутыльники утопили в старом карьере. Ну как утопили – подтащили бесчувственного к воде, макнули головой и держали, пока он дрыгаться не перестал. Так, во всяком случае, написал в отчете судмедэксперт. Карьер был где-то в полукилометре от крайних домов, так что никто ничего не видел и не слышал. На утопленнике отпечатков пальцев, понятно, не нашлось. Остались кое-какие на бутылках, но они ни к чему не привели. Я ради любопытства заставил откатать пальцы всю местную алкашню, но впустую. Продавщица вино-водочного магазина Юлька Петрова показала, что в тот день Вадик Туманов – так звали погибшего – действительно взял у нее две поллитры. Тому, кстати, были свидетели. Был он один, и очень торопился – даже сдачу не взял. Должно быть, дружки ждали уже на месте. Но кто они, откуда?

Самое печальное, что этот Вадька Туманов был, в общем-то, неплохим человеком. Выпивать начал только в последние год-полтора. Как женился, так и начал, хе-хе. Друзья-то его школьные уже давно кто в тюрьме сидел, а кто по той же лавочке на кладбище местном отдыхал. Мужчины у нас в С…ске выходили из строя быстро. Краткий расцвет, веселые попойки, потом тоже попойки, но уже мрачные, потому что видно, что затянуло, и, наконец, финал. Потому-то наши девчонки стремились выскочить замуж как можно быстрее, чтобы застать этот мужскую весну. Можно сказать, мужики у нас были самым ценным товаром. Женщины за ними охотились чуть ли не с детства. Выходили вечерами на улицу с семечками, садились – по две, по три – и встречали каждого идущего мимо самца зазывными хихишками. А лет с семнадцати уже чередой шли свадьбы. Первый мощный запой у молодых мужей обычно со свадьбы и начинался. Никому и в голову не приходило, что за свадебным столом можно, например, просто взять и не пить. Не понял бы никто, включая молодых невест. Потом случался перерыв – уход в армию – а через два года все входило в прежнюю колею, стартуя с новой грандиозной пьянки по поводу возвращения. Лет через пять эти мужья уже на людей мало похожи были. Жены с ними и ругались, и дрались, и жаловались в милицию, но до последнего не разводились, разве что сами мужья их бросали. Без мужа-то еще хуже. Без мужа они считались неудачницы.

Так вот, в этом смысле Вадик Туманов от своих знакомых выгодно отличался. Странное дело – его особенно не тянуло ни к водке, ни к женщинам. Хотя был довольно миловидный. Впрочем, это на женский взгляд, а что до меня, то внешность была какая-то кукольная. Посмотришь на него и сразу скажешь – какой красивенький импотент. Правда, на этот счет у меня никаких доказательств нет. Кроме разве того, что постоянной девушки, вплоть до женитьбе на Маринке Бережной, у него не водилось. Вадик был такая всеобщая подружка. Девчонки с ним не кокетничали, а сердечные тайны поверяли. И друг к дружке не ревновали. На скольких свадьбах он перебывал свидетелем – и не сосчитать. При этом он был доморощенным романтиком, и даже писал – как я потом узнал – дурацкие стихи, где «любовь» рифмуется с «кровь», а «счастье» с «ненастье». Из семьи-то он был самой простой, отец выпивал, умер от инфаркта, мать всю жизнь строчила в швейном ателье, и еще работу на дом брала. При этом сам Вадька был не без способностей. Может, и поступил бы куда, и в люди бы выбился. Хотя, с другой стороны, а что значит выбиться? Переехать в Москву и протирать штаны инженером на 120 рублей? Ну, у него такого выбора и не стояло. Окончил техникум, пошел на наш консервный завод. В те времена – самая торная дорожка. Ходил на работу, а после работы – в гости к своим многочисленным друзьям и подружкам. Как я понимаю, его любили. Причем и девушки, и мужчины. Хороший был парень. Я-то знаком был с ним шапочно – хотя в крошечном С…ке трудно кого-то совсем не знать – но и то помню, какая у него была милая, открытая улыбка, почти не сходившая с лица.

Так продолжалось лет десять. Любимые подружки одна за другой повыходили замуж и поразвелись. Когда мужиков мало, они цену себе знают, особенно за семейное счастье не держатся. Чуть что первый скандал – ну и до свидания. Зато, впрочем, сразу шли жениться по второму кругу, тем самым решая проблему старых дев. Так как выйти замуж наши девчонки старались изо всех сил, то совсем одинокими мало кто оставался, разве уж самые неприглядные. Остальные хоть на год-два, да в женах хаживали. Вопрос был лишь, какая твоя у мужа очередь – первая, вторая или даже третья. А так – все вполне гармонично. Статус несчастной разведенки с ребенком был более солидным, чем одинокой вековухи. Спустя пять-семь лет гонки за счастьем в их жизни мало что менялось – оставались те же подруги, тот же добрый Вадик Туманов. Разве что у всех теперь – по ребенку, а то и по двое. Положительное сальдо, в общем-то. Такой же положительный баланс наблюдался у мужской половины. У каждого за плечами – одна-две «ходки» в ЗАГС и столько же детей. Только вот навещал этих многочисленных детишек своих бывших одноклассников по большей части Вадик. Молодые отцы интуитивно спешили жить – до неизбежного цирроза печени оставалось не так уж много времени – и потому редко оглядывались назад. И Туманов оставался порой единственной связующей нитью между малышами и их непутевыми папками. В сравнении со своими друзьями он почти не пил, и водке предпочитал крепленое вино в компании их бывших жен.

Никто и представить себе не мог Вадика в какой-то иной роли, нежели бесполого ангела-утешителя. Он и сам наслаждался этой ролью с некоторым даже сентиментальным пафосом. Так, однажды знакомая вахтерша на консервном заводе вполголоса поведала, что Туманова пропечатали в областной газете. Взяв протянутый разворот, я ожидал увидеть занудную колонку типа «гордимся передовиками производства» (по чести сказать, Вадька передовиком никогда не был, держался в крепких середнячках), но к удивлению, это был раздел «Письма в редакцию». О чем же решил поведать в редакцию газеты «Красная звезда» технолог С…ского консервного завода Вадим Туманов? Может, сообщить о своем намерении поучаствовать в соцсоревновании? Нет, на него не похоже. И тут я увидел в заголовке что-то вроде «Любовь всей жизни». Вспомнил, что скоро восьмое марта, накануне которого наши строгие советские газеты иногда позволяли себе некоторую фривольность. Взгляд упал на письмо некоей Маши Б. из деревни Черное, которая трогательно рассказывала, как какой-то дедушка Ефим Игнатьевич из колхоза «Память Ильича» сквозь десятилетия пронес горячую любовь к своей супруге, доярке того же колхоза Клавдии Петровне. Текст был фальшив и предсказуем, я читал много подобного. Но при чем здесь Вадик?

– Сюда смотри, – вахтерша тетя Надя ткнула ногтем с наполовину облезшим вишневым лаком. – Вот он, Вадька!

«Здравствуйте, дорогая редакция!…»

Прежде чем начать читать, а бросил глаза на подпись. Там стояло «Владимир Т.» и название нашего города. Я вопросительно посмотрел на тетю Надю.

– Да ты читай, сам все поймешь! Он это, больше некому! Ишь ты, имя себе придумал, скрывается. Но раз фамилия на «Т» – точно он.

«Вы попросили написать на тему «Любовь всей жизни». Что я могу сказать? Я, наверное, неудачник. Дожил до тридцати годков, а семьи так и не завел. Как-то все крутило-вертело-мотало, а оглянулся вокруг – все давно переженились, а я все один, как перст. Понятно, сейчас, в тридцать лет, жениться уже поздно. Но у меня есть один хороший друг. Это женщина, ее зовут Марина. Она рассталась с мужем и живет вдвоем с сынишкой. Я часто прихожу к ним, играю с ее сыном в разные игры. Он ждет, когда я приду, у него так глазенки блестят! И вот знаете, я думаю, что это и есть любовь всей моей жизни. Я чувствую себя нужным, любимым этим маленьким существом. Марину я тоже очень люблю и уважаю, но, наверное, как сестру. Мой вам совет, парни – не тратьте время на ерунду. Женитесь, заводите детей! Чтобы не пришлось остаться у разбитого корыта!»

Действительно, одну из вадиковых закадычных разведенных подруг звали Марина. Да, похоже, что за неуклюже придуманным псевдонимом (имя Владимир на ту же букву, что и Вадим) скрывался наш дорогой Туманов. Меня умилила не только его чисто девичья чувствительность, но и простодушие: неужели он искренне полагал, что в женском с…ском мире, где самки готовы на части разорвать любого более-менее приличного самца, мужские тридцать лет для создания семьи – это поздно?! Да еще перспективного, непьющего мужчины! Хотя, может, и правда он уже настолько прирос к роли «чисто друга», что наши разведенки не видели в нем мужика? Или он знал, что это не так, но рисовался ради красного словца? Это так и осталось тайной.

Но одиноким и страждущим женщинам С…ска, прочитавших письмо Вячеслава Т., толком не было времени вознегодовать, почему такое сокровище остается бесхозным. Потому что примерно через полгода я случайно узнал, что свершилось самое логичное, что могло быть финалом этой трогательной истории. Вадик Туманов, очевидно, счел, что еще не все искры потухли в его старческой тридцатилетней душе, и Марина способна вызвать в нем не только братские чувства. Короче, они поженились, сделавшись героями горячих светских сплетен. Другие разведенки пересказывали историю друг другу и смахивали фальшивые слезы умиления. На самом деле, конечно, все жутко завидовали Марине. Еще бы, в нашем женском городе выйти замуж вторично – непозволительная роскошь. Все равно, что пройтись по главной улице в соболиной шубе. Вторично у нас вступали в брак только мужчины.

Дополнительным поводом для зависти был тот факт, что Марина, как в лживых любовных романах, в которых полно мужчин, которые борются за немногочисленных женщин, специально развелась для того, чтобы выйти за Туманова. Да, я не объяснил: разведенкой она на момент их дружбы была только по факту, но не юридически. Ее мимолетный первый муж – Славик Бережной – не стал утруждать себя лишними формальностями и, поняв, что молодая жена ему надоела, попросту сбежал. Дело было в доинтернетовские и домобильниковские времена, поэтому от приключений Славика до С…ска доходили лишь мифические отголоски. Вроде как он где-то работал, перепархивая с места на место и моментально спуская заработки на других жаждущих любви дев, коих было полно в городах и селах нашей области. Маленькому Жорику от папки ничего не перепадало. Да он, правда, особенно отца и не помнил. Женщины осуждающе качали головами, а сами втайне восхищались бравым гусаром Славкой Бережным, и были не прочь поменяться местами с его очередной пассией. Мать Славки тоже качала головой, но в глубине души считала, что так Маринке и надо, что она ее сына не достойна. Собственно, так полагали матери всех сыновей в С…ске. Сыновья у нас были ценней, чем дочери. Славка, кстати, иногда о матери вспоминал и присылал открытку – с днем рожденья, восьмым марта или первым мая. Маринке, заметьте, он ничего не присылал. Можете представить себе негодование Натальи Петровны Бережной, бухгалтера консервного завода, когда ее недостойная невестка, вместо того, чтобы все глаза себе выплакивать, поджидая у окошка Славку, вдруг подала заявление о разводе! По собственной воле отказаться от благородного статуса замужней женщины – да виданное ли дело! Маринины подруги, по закону жанра, кинулись в один голос поддерживать ее – мол, так его, изменщика, пинком под зад! – а про себя мечтали, чтобы и Вадик ее бросил, и осталась бы она ни с чем. Потому что иметь сразу двух мужчин, одного из которых ты сама прогоняешь, чтобы выйти замуж за другого – это прямо-таки неприлично!

Но Вадик был, по-видимому, необычным мужчиной, поэтому свою платоническую возлюбленную не бросил. Напротив, после свадьбы он еще и усыновил Жорика. Произошло этот так же, как и развод – при полнейшем равнодушии Славки. Суд удовлетворил оба марининых заявления – и о расторжении брака, и о лишении родительских прав – ввиду непрекращающегося отсутствия мужа и отца. Мать Славика, правда, пыталась возмущаться. Такое у нас в городе случалось редко: мужчины могли не знать, как их дети выглядят, но по паспорту отцовство сохраняли. К тому же она опасалась, что лишение прав Славика как отца может как-то отразиться на ее правах как бабушки. Однако суд принял во внимание коротенькое письмецо, в котором он уведомлял Маринку, что «притензий не имею делай что хочеш отец я плохой вячеслав!» и т.п. в одно предложение без знаков препинания. Очевидно, к этому эпистолярному подвигу его подтолкнули письма Марины, которыми она забросала бывшего мужа, узнав адрес у свекрови и упрашивая «дать им с Жориком шанс на щасте».

После этого подруги устали завидовать, и принялись вполне искренне радоваться за Маринку и Вадика. Ибо это и вправду было какое-то чудо, перед которым отступала житейская злоба. При таком количестве любовной небывальщины о них впору было писать роман. Вадик не гулял, с работы аккуратно шел домой, по пути покупая Жорику мороженое, а жене – чуть ли не цветы. По воскресеньям их всех втроем видели в парке культуры и отдыха – то у аттракционов, то у детского кинотеатра, то на лодочной станции, то в лодочке на пруду. Я бы не удивился, если бы в очередной подборке «Любовь всей жизни» в газете «Красная звезда» я бы прочел историю Марины и Вадима Тумановых. Жорик, кстати, теперь тоже стал Тумановым. Но жизнь, видимо, устала от нереальности сказки, и предпочла сдернуть декорацию. И все стало, как положено. Короче, Вадька начал выпивать.

Вроде и особой причины-то тому не было, кроме разве чтобы ничем не отличаться от прочего мужского населения городка. Счастливая семья, поощрения на работе – чего еще надо? Но вот как-то раз я встретил Вадика нетрезвым по пути домой, в другой раз – сидящим на лавочке в парке с оттопыренным карманом, откуда торчало горлышко бутылки – и стало ясно: чудо закончилась. Правда, пьянство это было таким же необычным, как он сам. Хотя бы потому, что Вадик пил один. Поскольку не было компании, где он бы соображал на троих или четверых, то окружающим не удавалось ни разу приметить сам процесс поглощения им спиртосодержащей жидкости. А чтобы хлестать в одиночку на людях – до этого он еще к тому времени не дошел. Да и не факт, что дошел бы когда-нибудь. Люди видели только результат. Кратковременный – нетвердо шагающую вадикову фигуру в на все пуговицы застегнутом пальто, а вскоре и долговременный – бледное опухшее лицо и вечно виноватый взгляд, который он старательно прятал при встрече со знакомыми. С…ский ангел упорно спивался, и оставалось только в недоумении разводить руками.

Когда стало ясно, что это не разовые эксцессы, а тенденция, подруги Марины гурьбой кинулись ее утешать. Утешали, пожалуй, даже слишком настойчиво, и в этом сквозила нечаянная радость: ну наконец-то не дававшее покоя чужое счастье приказало долго жить. Марина выходки мужа сначала тихо терпела – видимо, еще хватало остаточной благодарности за его мужское благородство – но вскоре начала громко жаловаться соседям, а затем еще громче кричать на самого Вадьку. Если его возлияния публике не были заметны, разве что их последствия, то маринкины скандалы заметны стали более чем. Ты что творишь, свинья, да чего бухой заявился, паскуда, да чтоб ты в канаве сдох – эти и другие эпитеты и пожелания ежедневно слышали обитатели дома 12 по улице Карла Маркса. Примечательно, что другие пьющие мужья С…ска и за более серьезные прегрешения получали куда меньше отповедей. Возможно, дело было в том, что Марина упала со слишком большой высоты – с высоты идеальной семьи всем на зависть – и больно ударилась, тогда как для других жен пьянство супругов было обычным делом с первого дня совместной жизни. Маринка как будто мстила Вадику за то, что он сначала заставил ее поверить в чудо, а потом эту веру отнял – в таком смысле (хотя другими, конечно, словами) выразилась тетя Таня, неформальная председательша клуба бабушек-на-лавочках во дворе их дома. Необычная во всех отношениях судьба семьи Тумановых была любимой темой всех лавочек всех окрестных дворов. Тогда еще никто не знал, что многосерийный фильм с неожиданными поворотами сюжета продолжится, и финальная серия будет трагической.

Ну так вот, когда Вадика нашли мертвым в карьере – точнее, ноги его были на суше, и только голова в воде – ловить преступников по горячим следам оказалось затруднительно. Ибо не было тех самых горячих следов. Как я говорил, Вадик пил один, с забулдыгами местными не знался, разве что здоровался со всеми подряд, улыбаясь все той же – до самого конца она его не покидала – лучезарной улыбкой. Конечно, мы встряхнули – хотя это было порой физически непросто – всех местных асоциальных элементов. Но у всех этих Мишек Морозовых, Дронычей, Костиков Белых, Саньков Дзюб и прочих нашлось твердое алиби, хотя бы и выражавшееся в том, что гражданин в момент совершения преступления валялся в бесчувственном виде близ пивного ларька у автовокзала. Конечно, теоретически могло быть так, чтобы, например, Санька Дзюба, пропивший последние остатки человеческого достоинства, выгнанный не только женой, но и матерью, мог в середине своего алкотрипа вдруг встать, прокрасться через весь город до карьера, там обнаружить одиноко выпивающего Вадика, и далее на почве внезапно возникших неприязненных отношений дотащить его до воды и утопить… Теоретически могло быть, но тогда пришлось бы признать, что Санька, либо Костик, либо Мишка, либо Дроныч, либо любой другой из записных городских пьянчуг при этом ухитрились запастись перчатками, потому что отпечатков их пальцев на месте преступления, как я говорил, не было обнаружено. За первым кругом подозреваемых пошел второй – пока что социально адекватные, но любящие выпить работяги, ремонтники, механизаторы, автослесари, сантехники. Отдельно проверяли бывших зэков – в С…ске их было с десяток, многие жили довольно тихо, не в пример, кстати, законопослушным обывателям. Сказывалось наличие относительно недалеко – в областном центре – исправительной колонии. Вариант с колонией, само собой, тоже проверили. Но в последние три месяца оттуда никто не сбегал, а двое освободившихся исправно отмечались в милиции за четыреста километров от С…ска. Что же это было? Убийство ради денег неведомым заезжим гастролером, незаметно появившимся и столь же скрытно исчезнувшим? Смазанные отпечатки на валявшихся бутылках, на досках, служивших столом и диванами в импровизированном бомжатском баре среди зарослей на берегу, как я уже говорил, не подходили ни к одному из трех сотен персон в городе и окрестностях, которые по своему моральному облику могли хотя бы задуматься об убийстве. Как говорится, следствие зашло в тупик.

Спустя месяц после начала поисков из области нам прислали следователя В.И.Портнова. Он так и представился – Портнов В.И.. Я было подумал, что он беспросветно глуп, но оказалось, что прав я был лишь отчасти – капитан милиции Портнов был еще и жутко застенчив. Он стеснялся своего величественного имени-отчества – Владимир Ильич – и любил, когда его называли просто «товарищ Портнов». В первый же день капитан Портнов побеседовал с вдовой убитого. Маринка Туманова голосила так, что из-за закрытой двери было слыхать на все отделение. Почти так же громко, как и при жизни Вадика. Только теперь сюжет ее причитаний поменялся. Если прежде Вадик был сволочь, душу свою пропивший, глаза б не видели, то теперь она рыдала, что на кого ж Вадичка ее одну оставил. При нем она, оказывается, жила, как за каменной стеной. И получку всю приносил (ну, или почти всю), и Жорика, пасынка своего, баловал, а теперь вот сын спрашивает каждый день – когда папка вернется, и что же она ему ответит, аааа… Портнов высунулся из-за двери с лицом белым, как наш потолок, и, поймав меня взглядом, отправил принести воды. Когда я вошел с графином и стаканом, Марина – предмет сначала всеобщей зависти, потом злорадства, а потом того романтического любопытства, которое вызывает детективная история с убийством – сидела заплаканная и сморкалась в платок, а у следователя Портнова вид был, как у напуганного школьника.

– Необходимо отработать все версии! – суровым голосом изрек он через полчаса после маринкинового ухода, собрав нас на совещание.

Кроме Портнова и меня, присутствовал молодой сержант Мишка Никитенко, которого придали нам в группу для усиления.

– С самого начала расследование велось однобоко, – продолжал В.И. – Почему в проработку взяли только алкашей?

– Не только… – пискнул было Никитенко, но Портнов холодным взглядом оборвал его.

– Надо прошерстить все связи покойного! Включая самые старые. Армия, пэтэушка. Может, ездил куда-то. Кто знает – вдруг давние долги какие-то остались? Подумайте, какие у него могли быть враги…

Мы удивленно переглянулись. Мелодраматичное предположение о врагах не вязалось с жизненной рутиной С…ска.

– Враги? Да он вроде со всеми друг был. Если уж и мог быть у него враг, то миринкин бывший, – подумав, сказал Никитенко.

– Вот-вот, его и проверьте в первую очередь! – важно поднял палец Портнов.

Как потом выяснилось, топорное мышление нашего капитана (каюсь, каюсь за свой тогдашний снобизм!) вывело нас на хоть и извилистый, но правильный путь. А мой глубокомысленный скепсис – что, мол, я знаю их тут всех как облупленных – оказался хотя и верным, но… неправильным. Впрочем, обо всем по порядку. Коллег Туманова по заводу я передал Никитенко, а себе взял родных – как самую деликатную задачу. Для начала надо было найти этого самого бывшего, то есть Славку Бережного. После бесплодных походов по его старым друзьям – никто, как водится, ничего толком о его местоположении не знал – я пришел к Марине. Она была осведомлена не больше других. Единственное письмо, которое он написал ей с момента ухода – как раз то, в котором он милостиво давал согласие на развод и отказывался от прав на ребенка – было отправлено полтора года назад из соседнего района. Это было последнее зафиксированное местообитание Славки – деревня Черное, где он вроде бы пристроился работать в колхоз «Красное знамя» в ремонтную мастерскую. Мы отправили запрос – да, действительно, проживал. Но вскоре после отправки письма свалил, приведя в бешенство свою тамошнюю подругу. Через местного участкового она пообещала Славку убить, если козел попробует вернуться. Он, оказывается, толком и не работал, да еще и деньги у нее вытягивал. Что было вполне в стиле Славки. Так или иначе, ничего не говорило о том, что он мог ревновать Марину к новому мужу, да и вообще что знал о ее браке.

Тогда я решился попытать удачи у его матери. Но, как не старался, старуха меня сразу раскусила. Завопила, что ее сынок тут не причем, и что даром Маринка ему не сдалась. Не факт, мол, что Жорик-то его сын. Может, она с Тумановым-то еще раньше спуталась, от него и нагуляла. Это было маловероятно – заподозри Славка что-нибудь, он бы отомстил сразу. Хоть Марина ему давно уже не нужна была. Просто из принципа. И уж точно бы не ушел благородно, ища утешения в чужих объятиях. Я попросил показать его письма. Мамаша долго отнекивалась – пришлось даже слегка пригрозить. Наконец, шлепнула на стол тощенькую стопку открыток, а среди них – несколько коротких писем, нацарапанных на тетрадных листочках. Два самых старых были написаны из пионерлагеря – там, кстати, Славка еще демонстрировал относительно приличную орфографию. В армии его письменный стиль заметно опростился, растеряв запятые и даже точки. Теперь каждую фразу, вне зависимости от содержания, он заканчивал восклицательным знаком. Про правописание слов я уже не говорю – чтобы разобрать, что написано, надо было декламировать фразы вслух. Ну а после ухода в бега его письма деградировали окончательно. Их и было-то за это время всего два, считая развернутую открытку к восьмому марта («Дарагая мамуля целую абнимаю с празникам весны твой сын вячеслав!» – для Славки это весьма объемный текст). Второе послание, также написанное на вырванном из школьной тетради листке и потому могущее считаться письмом, звучало так: «Дарагая мамуля позравляя днем ражденья желая здаровье щасте у меня тут все харашо работаю в калхозе в черной а маринке суке ты скажы штобы ничего не думала я развод не дам так и скажы и сына ее хахалю не отдам найду убью жорка мой я его люблю пажаласта пашли денег хот нимного твой сын вячеслав!» На конверте был старательно выведен адрес – видимо, чтобы мать не ошиблась в переправке денег. Его-то и выпросила у Натальи Петровны Маринка, чтобы написать умоляющее письмо отпустить их с Жориком с миром. Содержание ответа Славки знал весь город, а теперь и мне представился случай увидеть его воочию у Маринки. Написано было так же коряво и на точно таком же листке, что и письмо матери, но содержание было прямо противоположным: «Дарагая Марина ты прости если што не так я притензи (слово, видимо, оказалось слишком сложным для Славки, и он несколько раз его поправил – примечание мое) не имею делай што хочеш даю развод муш отец я плахой ты прости жорик не против усынови твой муш Вячеслав!» Судье, должно быть, стоило немалого труда перевести эти каракули на человеческий язык. Тем не менее, суд признал письмо официальным документом и на основании его освободил и Маринку, и Жорика от мужа и отца в лице Славки, с возможностью передать их обоих Вадику Туманову.

Я изъял оба последних письма, у Маринки и у Натальи Петровны, и теперь старательно сличал, сидя в кабинете. «Найду убью» при желании можно было трактовать как готовность физически расправиться с соперником, если бы убийство не произошло лишь полтора года спустя, а перед этим не было бы отправлено другое письмо – Марине, где Славка уже «не имел притензи». Что произошло между этими письмами? Как Марина смогла найти нужные слова, чтобы Славик поменял решение? Судя по тому, что я о ней знал, в письмах она изъяснялась вряд ли изящнее своего супруга. И сколько времени ушло у Славика на переосмысление своего отношения к браку и к себе? На конверте матери стоял штемпель с датой 18 октября. Марина свой конверт не сохранила, но помнила, что получила письмо от мужа зимой. «Еще снег шел», сказала она. Но снег мог идти, например, и в ноябре. Так что же такого произошло у Славки за месяц? Почему сначала он по привычке хамил, потом проявил несвойственное ему благородство, а потом снова включил прежнего Славку и сбежал от очередной женщины с ее деньгами? А потом…

– Может, решил начать новую жизнь? – усмехнулся Никитенко.

– Ну да, а через полтора года передумал и шлепнул соперника.

– Короче, где хотите, а хоть из-под земли мне его достаньте! – подытожил Портнов. – А то я уже в глаза не знаю как вдове посмотреть!

Такая ответственность, безусловно, делала честь нашему капитану. И мы, взяв машину, принялись день за днем объезжать все известные – и по слухам, и по штемпелям открыток – славкины дислокации. Мы побывали в Малиновке, где Славка, говорили, какое-то время работал егерем (оказалось, что не егерем, а сторожем, ну да неважно). Съездили в соседний райцентр, где он должен был служить грузчиком в магазине (выяснилось, что задержался он там недолго – выгнали за пьянку). В Черной долго и обстоятельно беседовали Анной Кудимовой, последней (возможно) возлюбленной Славы. Она предположила, что «этот подонок» свалил в Крестцы, «где у него еще раньше баба была». Баба нашлась – работница птицефабрики «Ударница» Мая Лебедева, но она утверждала, что Бережной уже года два как у нее не был, и вряд ли покажется, потому что он ей денег должен, тогда как сам преспокойно калымит на строительстве дач где-то в Осиповке и зарабатывает там неплохо. В Осиповке, куда мы ринулись, никто из опрошенных не мог вспомнить, когда Славка уехал – «то ли год назад, то ли два», а сейчас скорее всего работает на шахте в Нелидово – его какой-то дружок обещал устроить… Стоит ли уточнять, что и в Нелидово он не обнаружился, оставив про себя те же туманные воспоминания про год или два отсутствия.

Складывалось что-то вроде народного эпоса, создаваемого неопределенным числом безымянных сказителей. Отследить точную траекторию передвижений Славки в пространстве и во времени представлялось делом очень трудным. Единственное, что мы уяснили себе, в состоянии крайнего утомления сидя в обшарпанном зале шахтерской столовой на шахте №11 в Нелидово – что запутанные следы нашего эпического героя теряются примерно год назад. Открытки с тех пор, правда, приходили, но ни единого человека, который бы лично видел Славу Бережного с прошлой весны, мы не обнаружили. Разумеется, он мог умотать и куда подальше, на какую-нибудь великую таежную стройку. Ему случалось излагать подобные романтические планы в обществе своих дам. Но тогда, чтобы убить Туманова, ему пришлось бы тайком вернуться, и таким же макаром снова уехать через всю страну. Во-первых, это было бы технически сложно, а во вторых – я как раз разглядывал в сотый раз его фотографию, эту пошлую кудрявую башку провинциального ловеласа и распахнутую тощую грудь, на которой блестел стильный крест на крупной цепочке – во-вторых, столь легкомысленный человек, оказавшись за тысячи километров от места событий, просто не удержит в голове жажду мести. Прошлые события в душе у Славки стирались по мере географического отдаления от точки, где они произошли. В этом плане пространство и время для него были чем-то единым. Своих покинутых подруг он помнил очень туманно. Хе-хе, и правда, ему больше подошла бы фамилия убитого – Туманов. Ну уж точно не Бережной: беречь он ничего не умел, даже себя. Если уж кто был Бережным, то это Вадик, до определенного момента…