Первый реактор Курчатова

Пролог

10 марта 2016 года

За высоким стеклянным фасадом сиял свет – белый, холодный, стерильный. Здание лаборатории возвышалось среди питерских кварталов, как корабль будущего, приземлившийся посреди города прошлого. Гладкие панели, отражающие небо, глухие линии металла, никакой лишней детали.

Проходная напоминала терминал аэропорта. Сканеры, камеры с распознаванием лиц, рамки, от которых веяло чем-то военным и холодным. Здесь каждая пылинка знала своё место. Здесь лишний вдох мог вызвать подозрение.

Ник стоял у шлагбаума, наблюдая, как мимо проезжали чёрные машины без номеров, и думал: все эти небоскрёбы «Газпрома» и «Яндекса» просто смехотворны. Тут играли по другим правилам, и ставки были выше, чем у любой корпорации.

Охранник в форме с нашивкой не спускал глаз с планшета, где мигали зелёные и красные индикаторы. Его слова прозвучали так же механически, как гул турбин за забором:

– Дальше нельзя. Для гражданских проход закрыт.

Ник даже не пытался спорить. Он чувствовал себя человеком, стоящим на пороге другого мира, – стерильного, мощного, недосягаемого. Его мир – рабочие чертежи, схемы, разговоры с коллегами на АЭС – выглядел детским конструктором рядом с этой безупречной машиной.

Он ждал. В груди тревога, на лице – сдержанное спокойствие. Но в голове крутилось одно: как сказать ей? Как объяснить, что придётся оставить всё это?

И вдруг она появилась.

Лена.

Лёгкая походка, белый халат, на плече папка с логотипом, который сам по себе стоил больше, чем квартира в центре. Она шла уверенно, будто за ней не лаборатория, а целая армия. И всё же, когда заметила Ника, строгость мгновенно слетела: шаг стал быстрее, взгляд – живее. Она словно сняла с себя этот бронежилет из секретности и процедур.

Ник почувствовал, как напрягшиеся мышцы разжались.

– Пойдём, – сказал он негромко, когда она подошла ближе. – В кафе, возле канала. Я хочу кое-что рассказать.

Лена улыбнулась – ярко, искренне, так, что стало светлее даже на фоне стерильных прожекторов лаборатории.

– Ну вот. Я знала, что ты что-то задумал.

Она вышла за шлагбаум, и мир вокруг будто стал мягче. Всё это стекло и металл, сканеры и рамки, строгие лица охранников – растворились в её походке. Лена сбросила с плеча папку, перекинула халат через руку и вздохнула, словно сняла лишний груз.

Теперь перед Ником была не сотрудница сверхсекретной лаборатории, а та самая женщина, с которой он когда-то гулял по Невскому до рассвета, спорил о книгах и ловил её звонкий смех в арках старых дворов.

– Ты специально стоял так, чтобы я тебя сразу заметила, – сказала она, глядя в упор, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка.

Ник улыбнулся краем губ.

– Хотелось, чтобы ты вышла ко мне, а не к охране.

– Везёт тебе, – ответила она, поправив выбившуюся прядь. – У нас внутри всё настолько стерильно, что даже дышать разрешают только по графику. Вот выхожу, и сразу другой воздух.

Он смотрел на неё, и сердце билось быстрее. Её глаза блестели, губы тронула едва заметная улыбка – та самая, из-за которой он вечно сбивался с мысли.

– Пойдём куда-нибудь, где потише, – сказал Ник.

Лена прищурилась, будто угадывала его намерение.

– О, это звучит как серьёзный разговор. Ты ведь что-то задумал.

Она шагнула к нему ближе, и на секунду Ник уловил запах – лёгкий, свежий, никак не похожий на бездушный аромат лабораторных коридоров. И понял: если сейчас не начнёт говорить, то утонет в её взгляде и снова отложит всё «на потом».

– Да, разговор серьезный, – сказал он. – Но сначала кофе.

И они пошли вместе, оставив позади сияющую крепость науки, от которой веяло будущим. И еще чем-то бездушным.

– Смотри, – сказала она, показывая на дом напротив. – Здесь в девятнадцатом веке жил архитектор Стасов. Видишь окна второго этажа? Он специально сделал их выше остальных, чтобы свет падал правильным углом на мольберты.

Она шла быстро, почти вприпрыжку, ловя ритм города, а Ник едва успевал поворачивать голову туда, куда она показывала.

– А вот этот особняк, – продолжала Лена, – в советское время превратили в коммуналку. Представь: парадная с мраморной лестницей, и рядом кухня с трёхлитровыми банками на подоконнике. Я читала воспоминания одной женщины, они с мужем жили здесь в комнате двенадцать метров.

Ник слушал, и у него внутри смешивалось два чувства: гордость и страх. Она говорила легко, свободно, глаза её светились, и он видел – Петербург был её стихией. Этот город дышал ею, а она – им.

Как я скажу ей, что надо всё это оставить? – мелькнуло у него в голове.

Но Лена, словно почувствовав его сомнения, вдруг повернулась к нему и улыбнулась:

– Ты молчишь. Значит, всё серьёзно. Ну ладно. Сначала кофе. А потом выкладывай.

Она взяла его под руку, и они свернули к кафе, которое пряталось в старом доме с облупленной лепниной и тяжёлой деревянной дверью. Внутри пахло кофе, корицей и старым деревом. Сквозь узкие окна открывался вид на канал, где отражались фонари и медленно плыли чайки, потерявшиеся в сумерках.

Они сели за маленький столик у окна. Лена повесила халат на спинку стула и подалась вперёд. Локти на стол, глаза блестят – живая, внимательная.

– Ну? – спросила она с лёгкой иронией.

Ник взял чашку, покрутил её в руках, наблюдая, как тёмная жидкость отражает свет лампочки над столом. Сердце билось в висках, пальцы дрожали едва заметно. Он выдохнул, но слова застряли в горле.

– Ты как будто школьник перед признанием, – рассмеялась Лена. – Что, жениться опять зовёшь?

Он усмехнулся, но смех вышел натянутым.

– Нет. Но разговор не легче.

Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и приподняла бровь.

– Интригуешь. Давай, Ник, выкладывай уже.

Он сделал глоток кофе, обжёгся, и всё равно медлил. Внутри всё крутилось: если скажу, я рискую потерять её. Если промолчу, то потеряю шанс всей жизни.

– Лена, – начал он наконец, осторожно ставя чашку на блюдце. – У меня есть предложение. Рабочее. Очень серьёзное.

Она чуть наклонила голову, её волосы скользнули по плечу, в глазах появился интерес.

– О, ну теперь звучит так, будто ты собираешься продать душу дьяволу.

– Почти, – попытался улыбнуться он, но улыбка не вышла. – Курчатов.

Слово прозвучало, как выстрел. Коротко, сухо. Она не моргнула, только прищурилась.

– Там станция, – продолжил Ник. – И не просто станция. Контракт через Министерство. Такие деньги ядерщикам больше нигде не платят. Своя квартира. Без ипотеки. Без съёмного жилья.

Он говорил быстро, будто боялся, что собьётся и потеряет решимость.

– Это возможность, Лен. Мы вырвемся. Там зарплаты такие, что через пару лет можем позволить себе всё. А потом… потом вернёмся, если захочешь.

Лена молча водила пальцем по ободку чашки. Ник видел, что она слушает внимательно, серьёзно. И чем дольше она молчала, тем сильнее стягивало его грудь.

– Я знаю, ты любишь Питер, – добавил он тише. – Но это шанс, от которого нельзя отказаться.

Он замер, ожидая бурю возражений.

Лена молчала ещё несколько секунд, и Ник уже приготовился к её привычному «нет»: с аргументами, с эмоциями, с тонкой иронией, которой она всегда умела ставить точку в споре. Но вместо этого она вдруг рассмеялась. Легко, звонко, как будто он сказал что-то незначительное, вроде «давай завтра поедим мороженое на Дворцовой».

– Курчатов? – переспросила она, и в её голосе не было ни насмешки, ни упрёка. – Ну что ж. Ради тебя – хоть на край света. Хоть в Курчатов.

И улыбнулась. Той самой, цветущей улыбкой, от которой он влюбился в неё когда-то окончательно и бесповоротно.

Ник остолбенел.

– Ты… согласна? Вот так просто?

Она махнула рукой, будто отгоняла комара.

– Конечно. Ты ведь хочешь этого.

Он смотрел на неё, не веря своим ушам. Он ожидал долгих разговоров, ссор, разрывов и примирений. Он готовился к битве за их будущее. А получил лёгкость.

И эта лёгкость внезапно кольнула его тревогой.

– Подожди, – Ник подался вперёд, не сводя с неё глаз. – Ты так быстро согласилась? Без вопросов?

Лена отхлебнула кофе, поставила чашку на блюдце и улыбнулась снова – спокойно, почти безразлично.

– А зачем тянуть? Ты хочешь. У тебя глаза горят, когда ты говоришь об этом. Значит, надо ехать.

Она говорила уверенно, как будто решение давно уже созрело внутри неё, задолго до сегодняшнего разговора.

Ник уставился на свои руки. Внутри смешались облегчение и тревога. Облегчение – потому что спорить не пришлось. Тревога – потому что это было слишком легко. Он знал Лену: она любила Питер до дрожи, она могла часами рассказывать о каждом доме, о каждом мосте. Она никогда не соглашалась вот так, сразу.

– Лена… – начал он, но замолчал.

Она смотрела на него открыто и светло, и это спокойствие сбивало его с толку сильнее, чем любые истерики.

Слишком легко, – мелькнуло у него в голове. Слишком просто, будто она только и ждала этого предложения.

Он заставил себя улыбнуться в ответ.

Они вышли из кафе на набережную. Вечерний Питер был в своей лучшей форме: мосты отражались в воде, окна старых домов светились тёплыми пятнами, где-то за углом играла уличная скрипка. Город жил привычной, прекрасной жизнью – и именно это делало его особенно живым на фоне слов, которые только что прозвучали.

Лена ожила мгновенно. Она показывала ему фасады, рассказывала истории о каждом доме. Вот здесь жил поэт, вот здесь устраивали салоны художники, а за тем углом, в маленькой квартире, когда-то скрывался революционер.

Она порхала от одной истории к другой, её глаза сияли, руки то и дело указывали на детали: лепнина, кованые решётки, старый подъезд. Она светилась, и в этом свете была лёгкая печаль, словно она прощалась.

Ник слушал, кивал, даже задавал вопросы. Но внутри его всё сжималось. Она бросала любимый город. Любимую работу. И на решение ей потребовал меньше минуты. Слишком легко. Слишком без драмы.

Лена взяла его под руку, потянула дальше.

– У нас ещё час, пока не стемнело окончательно. Хочу показать тебе один двор. Мой любимый.

И он пошёл за ней.

Поезд мягко тронулся, и город начал растворяться в окне. Купола, шпили, подсвеченные фасады – всё уходило в прошлое, становилось пятнами света, а потом и вовсе растворялось в темноте.

Ник сидел рядом с Леной, и смотрел только на неё. Она устроилась у окна, подперев подбородок ладонью. В отражении стекла её лицо казалось другим – спокойным, сосредоточенным, почти отрешённым.

Он ждал вопросов. «Как мы будем жить? Что я буду делать в этом Курчатове? Почему так далеко?» Но вопросов не было. Вместо этого Лена сидела тихо, смотрела вдаль, как будто знала то, что не знал он.

– Устала? – спросил Ник, стараясь разрядить паузу.

– Немного, – ответила она мягко, даже улыбнулась. – Но всё хорошо.

Он сжал её руку, пытаясь уловить знакомое тепло. Оно было, но каким-то странным, чуть прохладным, как будто что-то в её пальцах изменилось.

Поезд набирал скорость. За окнами мелькали поля и редкие деревни, тёмные силуэты леса. Ник пытался представить: новая жизнь, новые стены, новая квартира. Но в голове снова и снова вставал образ Питера – шумного, красивого, вечного. И Лены, которая так легко от него отказалась.

Он смотрел на неё и не понимал: это уверенность или равнодушие?

Поезд мчался сквозь ночь. В окно врывались редкие огоньки деревень, да далекие фонари трассы. Лена сидела неподвижно, всё так же глядя вперёд. Когда Ник попытался заглянуть ей в глаза.

Лена спокойно кивнула, не отводя взгляда от окна. И на секунду Ник почувствовал: может быть, она знала, куда они едут, лучше, чем он сам.

Глава 1

6 июня 2028 года

Ник проснулся внезапно, словно кто-то дёрнул его за невидимую жилу. В ушах стоял гул, тяжёлый и вязкий. Будто внутри черепа работал трансформатор. Он приподнялся, вдохнул спертый воздух спальни и сразу почувствовал: в комнате чего-то не хватает. Точнее кого-то.

Он протянул руку в сторону жены – простыня оказалась холодной. Пустота рядом тянула к себе, и Ник невольно прислушался. Дом спал, как всегда: редкое тиканье часов на кухне, ветер за окном, да слабое гудение электроприборов. Но за этим привычным фоном скрывалось другое – странное потрескивание, похожее на дыхание больного.

Ник сел на край кровати. Телефон на тумбочке мигнул циферблатом: 03:14. Ночь ещё глубока, до рассвета далеко. Он вгляделся в темноту и заметил тонкую голубую полоску, прорезающую щель двери. Свет был холодным, неестественным.

– Лена?.. – позвал он осторожно, но голос утонул в воздухе.

Ответа не последовало.

Он поднялся. Линолеум обжёг ступни ледяной прохладой, как будто пол принадлежал другому миру, где нет тепла. Ник вышел в коридор. Полоска света становилась шире, ближе, и с каждым шагом внутри него росло неприятное ощущение, что там, за дверью, его ждёт не жена, а кто-то другой.

Он толкнул дверь в гостиную и замер.

Комната тонула в рябящем голубом сиянии. На экране телевизора плясали миллионы белых и серых точек, хаотично сменяя друг друга. Звук был слабым, но резал уши: шипение, треск, будто отдалённый хруст костей.

Перед экраном стояла Лена.

Она не шевелилась. Лёгкая ночная рубашка обрисовывала тонкие плечи, волосы падали на лицо. Она была неподвижна, как статуя. Только грудь едва заметно поднималась.

Ник замер в дверях. Секунду, две, три он просто смотрел на неё. Казалось, её взгляд втянут в рябь, и оторвать его невозможно. В глазах – пустота.

– Лена… – наконец выдавил он.

Тишина ответила ему.

Ник сделал шаг вперёд. Линолеум под ногами жалобно скрипнул, и этот звук показался ему громче, чем весь мир. Лена не шелохнулась. Её глаза продолжали глотать хаотичный «снег» на экране, как будто там, среди мигающих точек, была скрыта какая-то недоступная остальным истина.

Он подошёл ближе. Голубоватое сияние выжигало черты её лица, делая кожу мраморной, почти мёртвой. Губы чуть приоткрыты, дыхание редкое и неглубокое. Ник ощутил, как по спине побежали мурашки.

– Лена, – повторил он громче, чем в первый раз.

Она не услышала. Не хотела. Или не могла.

Ник протянул руку и коснулся её плеча. Пальцы вжались в ледяную кожу, чужую, как если бы он тронул статую, простоявшую зиму на морозе. Лена вздрогнула всем телом, словно вырвалась из крепких оков. Голова дёрнулась в сторону, волосы хлестнули по лицу.

Она обернулась, и впервые за эту ночь их взгляды встретились.

– Ник?.. – голос её был хриплым, сломленным, будто издалека. – Что… что ты тут делаешь?

В его горле пересохло. Он хотел сказать: «Ты сама…», но слова застряли. Вместо этого он отрывисто пробормотал:

– Ты стояла у телевизора.

Она посмотрела через плечо. Экран всё так же рябил, выкидывая безумные точки. Лена нахмурилась, будто и правда увидела его впервые.

– Я… не помню, – тихо сказала она.

В её голосе дрожало что-то такое, что заставило Ника замолчать. Он потянулся за пультом. Щёлк – и экран погас. Сияние исчезло, оставив только блеклые очертания мебели.

Тишина легла на комнату. И в этой тишине Ник явственно уловил тонкий запах, как после удара молнии. Металл и озон. Он не мог понять, откуда он.

Лена всё ещё смотрела на него, моргая слишком часто, словно глаза резало. Она попыталась улыбнуться, но вышло лишь кривое движение губ.

– Давай пойдём спать, – выдохнул Ник, стараясь придать голосу спокойствие.

Она кивнула. И послушно пошла рядом, как будто была пустой оболочкой, которую он ведёт за руку.

Они вернулись в спальню молча. Лена улеглась на край кровати, отвернувшись к стене, словно хотела стереть себя из этого пространства. Ник укрыл её одеялом, поправил подушку и ощутил странное облегчение, будто вернул вещь на своё место. Только это была не вещь. Это была его жена, с глазами, в которых ещё минуту назад не было ничего человеческого.

Он лёг рядом, но сна не было. Лампочка ночника слабо жужжала, заливая комнату тусклым светом, будто извинялась за то, что светит. Ник лежал с открытыми глазами, чувствуя, как в животе нарастает тревога. Он пытался объяснить себе всё логикой: усталость, бессонница, нервы. На станции постоянные проверки, перегрузки. Лена перенервничала, вот и встала в полусне. Всё так. Должно быть так.

Он повернулся к тумбочке, нащупал телефон. Красные цифры мигнули: 03:17. В тот же миг тишину рассёк звонок. Резкий, как удар молотка. Ник дёрнулся, чуть не выронил аппарат из рук.

На дисплее высветилось имя: «Даня».

Сердце сжалось. Соседский мальчишка, ровесник его сына. Почему он звонит в три часа ночи?

Ник прижал телефон к уху:

– Даня?

В трубке сперва было только шипение, то самое, что недавно исходило от телевизора. Потом тонкий голос, едва различимый, прошептал:

– Он… тут. Пришёл.

Ник не сразу понял.

– Кто пришёл? Даня, ты о чём? – прошептал он в трубку.

В динамике слышалось лишь искажённое треском дыхание. У Ника вспотели ладони.

– Даня, у тебя дома всё в порядке? Родители рядом? – как можно спокойнее спросил он.

На том конце – дыхание. Частое, прерывистое, будто мальчик бежит или прячется. Потом тихий плач.

Ник уже сел на краю кровати, готовый мчаться через подъезд к соседям. На языке вертелось: «Я сейчас приду», – но вдруг линия резко оборвалась. В трубке раздалось короткое шипение и тишина. Ник отнял телефон от уха и посмотрел на погасший экран. Соединение разорвано.

Несколько секунд он сидел, оглушённый внезапно наступившей тишиной. Потом торопливо набрал номер квартиры соседей. Пальцы дрожали, со второго раза едва попал на нужные кнопки. Гудок… ещё гудок… Ник закусил губу, вслушиваясь в монотонные длинные гудки. Никто не отвечал. Телефон Дани молчал.

Бросив мобильник на тумбочку, Ник в отчаянии стиснул кулаки. Что делать? Мчаться сейчас к соседям, стучаться среди ночи? А если Дане просто приснился кошмар, и он по ошибке набрал номер Ника? Будить всю семью на пустом месте… Ник нервно выдохнул, пытаясь унять сердце. Наверное, так и есть: ребёнок испугался плохого сна, а потом уснул, случайно позвонив не туда. Родители утешат его и уложат обратно. Утром Ник всё разузнает.

Но кровь в висках ещё стучала. Ник прошёлся босиком до кухни и дрожащими руками налил себе стакан воды. Темнота квартиры больше не казалась привычной – в углах мерещились шорохи, мигающие огоньки на бытовой технике пугали, как красные глазки.

– Нервы… Просто нервы, – тихо произнёс он себе под нос.

Остаток ночи тянулся мучительно долго. Лишь под утро Ник задремал коротким тревожным сном.

Будильник взорвал тишину коротким трелью. Ник подскочил, будто его ударили током, и только потом понял: он задремал прямо сидя на краю кровати. Голова тяжёлая, тело ломит, в груди пустота.

Из кухни доносились звуки. Металлический звон ложки о чашку, тихий плеск воды. Значит, Лена уже встала. Ник провёл ладонью по лицу, поднялся и поплёлся в ванную. В зеркале отразился бледный, осунувшийся мужчина. Под глазами тёмные круги, волосы слиплись от ночного пота. «Пугающе выглядишь», – сказал он своему отражению и заставил себя усмехнуться.

На кухне пахло кофе и чем-то подгоревшим. Лена стояла у плиты, спиной к нему, неподвижная, как ночью. Ник осторожно подошёл ближе. На сковороде дымились куски хлеба, чёрные по краям. Он положил ладонь ей на плечо. Лена вздрогнула так же, как ночью. Обернулась с натянутой улыбкой.

– Доброе утро, – сказала она хрипловато.

– Ага. Тосты горят.

– Ах… – Лена торопливо сняла сковороду. Дым повалил в вытяжку, запах пережаренного хлеба вперемешку с кофе заполнил кухню. – Я… отвлеклась.

Ник промолчал, налил себе кружку. Горячий аромат чуть успокоил нервы, но металлический привкус не уходил изо рта.

Через пару минут вбежал Илья. Сонный, взъерошенный, с портфелем, который еле держался на плече.

– Мам, где мой бутер?

Лена молча протянула тарелку. Мальчик сел, уткнулся в хлеб с джемом.

– Па, – Илья поднял глаза, – после футбола за мной зайдёшь?

– Зайду, – кивнул Ник.

Лена пила кофе, не глядя ни на мужа, ни на сына. Она будто растворялась в чашке.

Илья убежал в прихожую. Ник помог застегнуть молнию, проверил – тетрадки на месте, бутсы тоже. Мальчишка торопился, подпрыгивал на одной ноге, засовывая ногу в кроссовок.

– Ты хоть шнурки завяжи, чемпион, – проворчал Ник, нагибаясь.

– Сам могу! – оттолкнул сын и с гордой мордашкой показал, как ловко затянул узел.

Ник улыбнулся впервые за эти сутки.

Они вышли во двор. Утренний воздух встретил запахом сырости и тонкой металлической ноткой, похожей на озон. Ник глубоко вдохнул, пытаясь вытеснить ночные видения. Панельные дома стояли угрюмо, в окнах тускло горели огоньки. Где-то тарахтела мусоровозка.

– Смотри, Вадим идёт, – сказал Илья и махнул рукой.

По двору неспешно шагал Вадим – сосед сверху, коллега и друг. На ходу он натягивал куртку, в зубах сигарета, в глазах сонная ирония.

– Доброе утро, ядерные герои! – гаркнул он. – Чего такие мрачные?

– Ночь… так себе, – отозвался Ник.

Вадим выпустил струю дыма и криво ухмыльнулся:

– У меня та же история. Мелкий кошмары гонял, жена полночи с ним сидела. Может, магнитная буря?

Ник замер, вспомнив звонок от Дани. Холодок прошёл внутри. Но он натянуто улыбнулся:

– Может и буря.

Вадим похлопал его по плечу:

– Поехали вместе. Я за рулём, ты кофе допивай.

Ник кивнул. Илья побежал к автобусу, успев ещё раз махнуть отцу. Тот смотрел ему вслед, пока школьный транспорт не скрылся за углом.

Во дворе повисла тишина. Только собака соседки Раи глухо рычала на пустое место у стены дома.

Жигулёнок Вадима фыркнул, кашлянул выхлопом и нехотя тронулся с места. Ник устроился на пассажирском сиденье. Вадим щёлкнул радио – на волне бубнил ведущий о росте цен на бензин, и это звучало так нелепо после слов мальчишки «они пришли», что Ник криво усмехнулся.

Они проехали мимо школьного двора. На площадке, ещё пустой, ветер гонял пакет. Металлический гул разнёсся по утренней тишине. Ник невольно передёрнулся.

– Слышь, ты точно живой? – спросил Вадим, бросив взгляд. – Вид у тебя, как у реактора на консервации.

– Не спал, – буркнул Ник. – Просто устал.

– Ну, держись. Там сегодня проверки, – Вадим усмехнулся. – Будем, как всегда, отдуваться за всех.

Машина выехала на трассу. Серое небо нависало низко, будто придавливая город. Вдалеке виднелись массивные башни станции, чёрные силуэты, застывшие на горизонте, как стражи. Ник всмотрелся в них и почувствовал знакомый трепет: работа, гордость, его опора.

Он сделал глоток кофе. Горячая жидкость обожгла язык, но не прогнала холод внутри.

«Просто усталость. Просто нервы. Лена перенервничала, Даня что-то напутал, дети часто видят кошмары. Это всё объяснимо».

Он повторял это как молитву, глядя на чёрные башни, пока мотор гудел, отмеряя километры.

За окном тянулись поля, серая дорога уходила вперёд. Внутри машины было тепло, привычно. Но ощущение, что мир треснул ночью, не отпускало.

Глава 2

7 июня 2028 года

КПП Курской АЭС всегда встречало одинаково: ровные линии забора, стекло кабинки с отпечатками чужих ладоней, барьер, который поднимается без эмоций. Ник протянул пропуск, и в этот момент понял – рутина даёт осечку. Охранник Климов, обычно не лишённый грубоватых шуточек, сегодня был молчалив. Он крутил карточку так, будто разбирался в новом алфавите, морщил лоб. Широкие плечи тянули, на шее перекатывались жилы, а глаза оставались мутными, словно он не высыпался целую вечность.

– Ты чего, Климов? Ослеп? – попытался подбодрить Ник привычным тоном.

Климов не улыбнулся. Взял сканер, провёл над пластиком; устройство пискнуло с первой попытки. Все, как всегда. И всё равно не так.

– Проходи, инженер, – сказал он глухо и только потом, будто спохватившись, буркнул: – Смотри в оба. Сегодня… дичь будет.

Ник не спросил, какая «дичь». Лишь шагнул под рамку металлодетектора.

За стеклянной дверью начиналась другая вселенная: белые коридоры, жёлтые линии на полу, стрелки, цифры зон, лампы дневного света, неподвижные, как иней. Воздух пах маслом и чистящим средством; на дальней стене тени труб ложились параллельно, и от этого параллелизма становилось спокойнее. Стабильность. Контроль.

Ник автоматически сверил часы, свернул налево к раздевалке. Шаги отдавались ровным эхом. Под подошвами чувствовалась почти незаметная вибрация, привычная, как собственный пульс. Станция жила своим низким гулом, как океан в скорлупе.

Он переоделся быстро: форменная куртка, бейдж, планшет. Откуда-то из вентиляционной решётки потянуло прохладой, и в этой прохладе было что-то сухое, «электрическое», как в морозные дни перед снегом. Мелькнула мысль о ночном запахе озона дома, и Ник резко захлопнул шкафчик. Смешно. Связь запахов через десятки километров – мозгу просто хочется связать события, чтобы успокоиться.

У турникета на производственный контур он ещё раз оглянулся на будку КПП. Климов стоял боком, исчерченный солнечной полосой, и записывал что-то в журнал. Рука у него изредка подрагивала. Ник поймал себя на том, что считает эти короткие тики: раз-два-три… глупость.

Внутри цеха свет становился гуще. Где-то на верхнем пролёте негромко постукивали инструменты – смена ночников сдавалась дневным. Ник шёл знакомым маршрутом. Всё на своём месте: катушки, шуршание бумажных бирк-лейблов, забытая каска на чужом крючке.

Навстречу прошёл молодой техник с переносным кейсом, коснулся рукой каски Ника, кивая, и слишком долго задержал взгляд, будто пытался вспомнить слово «здравствуйте».

Ник замедлил шаг, прислушиваясь. Никаких «сигналов», никаких «аномалий». Просто утро, просто работа. Он ускорил шаг, выбрасывая из головы ночной звонок и Ленино лицо в голубом свете. Рабочая рутина, как штурманская карта в плохую погоду: держись линий. Цифры на приборах выровняют тебе голову лучше любого сна

Перед лестницей на уровень пульта его догнал сухой бас Климова по рации – слова распались на треск, как лёд под каблуком: «…склад… ложное… повтор…». Ник поймал себя на том, что облегчённо выдохнул: если «ложное», значит, система живая, система отличает шум от сигнала. Значит, всё под контролем.

Он положил ладонь на холодные перила и пошёл наверх – к инструктажу, где всё должно быть по бумаге, по фразам, по регламенту. Там, где начальник Соловьёв всегда точен до слога. Там, где смех Лихачёва обычно возвращает людям цвет лица.

И всё равно где-то на грани слуха оставалось ощущение, будто сама станция тихо шепчет, но не тебе. И не сейчас.

На втором уровне воздух был суше, лампы ярче, а порядок строже. Здесь не прощали хаоса: шаг влево – табличка, шаг вправо – жёлтая разметка. Ник всегда любил это чувство, будто мир собирается в ровные линии. И пока ты внутри этих линий, тебе ничто не угрожает.

В небольшой аудитории с облупленными стенами уже собралась смена. Несколько человек сидели полукругом, кто-то лениво листал инструкции на планшете, кто-то крутил каску в руках. Лихачёв, как обычно, устроился ближе к центру, развалившись на стуле, и, едва завидев Ника, ухмыльнулся:

– Ну здравствуй, Соколов. Живой? А то говорят, у инженеров нервная система слабее, чем у кошки на морозе.

Ник буркнул что-то в ответ и сел рядом. Ему было не до подколок.

Дверь открылась, и вошёл начальник смены Соловьёв. Высокий, седой на висках, с суровым взглядом. Обычно его голос звучал ровно, отточенно, будто каждое слово заранее выверено. Сегодня же он начал привычный инструктаж так же, но через пару фраз что-то сбилось.

– Безопасность первоочередна. Запрещается… э-э… запрещается использование средств не по назначению… запрещается использование средств не по назначению, – повторил он вдруг тем же тоном, словно заело пластинку.

Все насторожились. Даже Лихачёв. Секунду в комнате звенела тишина, только шум вентиляции. Ник почувствовал, как мурашки побежали по спине.

Соловьёв моргнул, будто возвращаясь к реальности, и продолжил:

– …в случае срабатывания сигнализации – порядок действий прежний. Проверка датчиков, вызов ответственного.

Ник взглянул на Лихачёва. Тот хмыкнул и, словно желая разрядить обстановку, громко сказал:

– Да не переживайте, мужики. У каждого мозги иногда заедают.

И рассмеялся. Смех был слишком резкий, гулкий, будто в пустом коридоре. И слишком долгий. Люди переглянулись, но не поддержали. Смех повис сам по себе, сухой, без эха, и только потом оборвался, как лопнувшая нить.

– Всё в порядке, – пробормотал Соловьёв и посмотрел прямо на Ника. В его взгляде мелькнуло что-то непонятное, чужое.

Ник отвёл глаза.

После инструктажа люди поднялись, шум стульев резанул по ушам. Ник вышел вместе со всеми в коридор. Белые стены, жёлтые линии на полу, всё стерильно и упорядоченно. Но шаги эхом разлетались слишком гулко, как будто коридор стал длиннее, чем вчера.

Над головой дрожали лампы дневного света. Не моргали, не тухли. Просто светили чуть жестче, чем нужно, выдавая синеву, как в морге. Ник тряхнул головой. Глупости.

Из бокового прохода выскользнула Вера – лаборантка, всегда на ходу, волосы в хвост, планшет прижат к груди. Сегодня в её взгляде было что-то чужое: покрасневшие глаза, лицо бледное, на висках бисеринки пота. Она едва не врезалась в Ника, остановилась на шаге и сухо кивнула.

– Ты как? – спросил он автоматически.

– Нормально, – отрезала она и пошла дальше.

Но Ник заметил: её рука машинально теребила запястье, и на коже были свежие царапины.

В цехе ударил в нос привычный запах масла и горячего металла. Где-то сверху гремели трубы, вибрация шла через пол, перекатываясь в кости. Станция всегда дышала так, но сегодня дыхание казалось сбивчивым.

– Соколов! – окликнул кто-то с пролёта. – Проверь контакты на третьем щите, там опять сбой на линии.

Ник кивнул и пошёл по жёлтой разметке. Под ногами гул усиливался, будто сама станция стонала. Вибрация была почти незаметна, но мозг цеплялся за неё, как за лишний звук ночью.

Он остановился у перил, посмотрел вниз: огромный зал с катушками и трубами лежал под ним, уходя вглубь. Металл поблёскивал, стрелки приборов замирали на одинаковых делениях. Слишком одинаковых. Будто их кто-то заморозил.

Сзади догнал Лихачёв, хлопнул его по плечу:

– Что уставился? Красоту запоминаешь?

Ник пожал плечами.

– Просто… сегодня всё какое-то…

– Да брось. Это мы с похмелья какие-то, а станция как часы. – Лихачёв хохотнул, но смех прозвучал глухо, в стенах не отозвался.

Ник снова взглянул вниз, и ему показалось, что в глубине зала кто-то стоит между труб. Фигура, едва различимая, серая, не двигается. Он моргнул – и там уже пусто.

Пультовая встретила его ровным светом экранов и размеренным жужжанием вентиляторов. Здесь, как нигде, чувствовался порядок: кнопки в линию, циферблаты в ряд, стрелки каждая на своём месте. Ник всегда любил этот зал за предсказуемость. Ты заходишь и видишь, что всё под контролем.

Соловьёв стоял у центрального стола, что-то отмечая в журнале. Его рука двигалась быстро, но буквы выходили ломаными, угловатыми, будто он писал через силу. Ник отвёл взгляд, неприятно было смотреть.

Он занял свой пост, провёл пальцами по клавишам, на экране побежали стандартные тестовые строки. Графики ровные, линии стабильные. Сердце Ника чуть отпустило. Всё работает, всё в порядке.

И вдруг – резкий вой сирены.

Комната вспыхнула красным светом, стрелки дрогнули. Ник вскинул голову, но уже через секунду всё погасло. Сирена умолкла, экраны вернулись к зелёному. Будто ничего не было.

– Ложное, – сказал кто-то.

– Проверить протокол! – рявкнул Соловьёв, но в голосе его всё ещё дрожала та же нота, что и утром на инструктаже.

Люди засуетились: кто-то проверял датчики, кто-то бежал к телефону. Всё быстро встало на место, никакой аварии, просто сбой системы.

Ник выдохнул. «Всё нормально».

– Ух, – протянул Лихачёв и, как всегда, громко захохотал. – Да вы бы видели свои лица! Будто уже гроб заказывали.

Он смеялся слишком долго. Смех не был весёлым. Сухой, выжатый, будто из него лилась не радость, а пустота. Ник поймал взгляд Веры: она смотрела на Лихачёва, прижав ладонь к губам.

Смех оборвался резко. Лихачёв вытер глаза и прохрипел:

– Ну что, работаем, господа.

Ник снова уставился в экран. Линии на графике были ровные. Слишком ровные.

Коридор к лабораторному блоку был тише остальных. Ни вибрации пола, ни привычного гудения вентиляторов. Только ровный белый свет и гул в голове. Ник всегда старался проходить его быстро: здесь витало что-то чужое, не из его «ядерного» мира.

За стеклянной перегородкой мелькнула фигура. Он узнал её мгновенно, даже по походке. Лена. Его жена. Она шла рядом с Ириной Полянской, ещё одной из научной группы. Обе в белых халатах, с папками и планшетами. Они что-то обсуждали, и Ник непроизвольно замедлил шаг.

Лена подняла голову, и их взгляды встретились. На секунду. Всего лишь секунду. Но в её глазах не мелькнуло узнавания. Будто он был прохожим, каким-то объектом в коридоре. Будто она видела его насквозь и не задержала ни крупицы внимания.

Ник прижал к груди папку с отчётами, стараясь не выдать, что это задело.

– Привет, – выдохнул он.

Лена не ответила. Ирина что-то сказала ей тихо, они обе свернули за угол, растворившись в белом свете.

Ник остался стоять. В груди сжалось неприятное чувство, как будто знакомого человека подменили. Словно ночью, у телевизора, он действительно видел не жену, а кого-то другого.

Сзади его догнал Лихачёв:

– Ты чего, Соколов? Девок разглядываешь?

Ник дёрнулся, спрятал лицо в бумагах.

– Работаю, – коротко бросил он.

Но сердце не отпускало.

Запахи в столовой всегда были одинаковыми: капустная похлёбка, прогорклое масло и чай, который заваривался литрами и всегда был мутным. Ник любил сюда заглядывать хотя бы ради шума – разговоры сбивали внутреннее напряжение.

Сегодня шум был другим. Тише. Гул голосов не заполнял зал, а распадался на короткие фразы, сказанные вполголоса. Люди сидели ближе друг к другу, спинами к стенам, будто это давало им опору.

Ник взял поднос – чай, булочка, котлета – и сел рядом с Вадимом. Тот ковырял вилкой макароны, не притронувшись к еде.

– Слышь, у тебя дома нормально спали? – спросил Вадим и не поднял глаз.

Ник пожал плечами:

– У меня сын ворочался, но ничего такого. А что?

Вадим хмыкнул:

– Полгорода не спали. Вон, у Климова жена истерила ночью, говорила, что кто-то стучал в стены. У Синицына мелкая проснулась в три часа и плакала без остановки. Все как сговорились.

Ник почувствовал, как по коже побежал холодок. Три часа. Семнадцать минут.

Рядом за столом кто-то пробормотал:

– Это, наверное, магнитные бури. На датчиках вчера фон гулял.

– Бури? – отозвался другой. – А может, снова учения какие-то? Только нам ничего не говорят.

Голоса гудели низко, сдержанно. Ник взял булочку, но так и не откусил. Во рту пересохло. Он смотрел, как Вера сидит у окна с кружкой. Она, как и утром, теребила руку, на запястье появилось еще больше царапин.

Лихачёв влетел в зал громко:

– Чего сидим, как на поминках? Еда остывает!

Несколько человек подняли на него глаза, но никто не поддержал. Смеха не было. Лишь кашель где-то в углу и звон ложки о стакан.

Ник отпил чай. Горький, как металл.

Вернувшись в пультовую, Ник сразу заметил: графики ведут себя странно. Линии то едва дрожат, то замирают, но не так, как обычно. Обычно их колебания можно объяснить шумом системы, температурой, десятком мелочей. Здесь дрожь была будто нервной.

– Смотри, – сказал он Лихачёву, кивнув на экран.

Тот заглянул, щурясь.

– Да ерунда. Калибровка гуляет. Видишь, вон в журнале. Вчера меняли блок.

Ник кивнул. Да, логично. Всегда можно найти объяснение. Но взгляд всё равно снова возвращался к тонкой линии, которая то замирала, то вдруг дёргалась, как если бы кто-то тянул за неё ниткой.

С другого конца зала раздался треск. Вера вскрикнула: из-под крышки щитка вырвалась искра, и воздух наполнился резким запахом гари. Люди бросились к панели. Сработал предохранитель, маленькая чёрная коробка обуглилась, оставив на пластике след копоти.

– Чего стоим? – гаркнул Соловьёв. – Меняйте!

Техники засуетились. Всё выглядело как обычная мелкая поломка, но Ник заметил, что Вера дрожала. Она прижала руки к груди, на запястьях ярко выделялись свежие царапины.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Я… замёрзла, – прошептала она. Голос был сдавленный, словно слова выходили через силу.

Ник хотел сказать что-то успокаивающее, но в этот момент щиток хлопнул крышкой, и все вздрогнули.

Лихачёв, пытаясь разрядить обстановку, хохотнул:

– Ну вот, техника у нас тоже нервная.

Смех прозвучал вяло, никого не развеселил.

Запах держался дольше, чем следовало. Казалось бы, мелкий предохранитель, одна искра, а в пультовой стоял густой дух жжёного пластика и металла, будто что-то серьёзно горело где-то глубже.

Ник сжал пальцами переносицу, пытаясь отогнать головную боль. В носу привкус ржавчины, во рту – сухость. Он заметил, что Вера сидит у стены, свернувшись, как подросток после драки. Она дрожала. Лицо бледное, губы искусаны.

– Эй, – Ник присел рядом. – Всё нормально. Сбой и всё.

Вера подняла глаза. Они блестели, красные, будто она не спала несколько ночей.

– Ты поранилась? – спросил он, указывая на царапины на ее руках.

Она отрицательно качнула головой.

– Я просто… чтобы чувствовать. Я… мёрзну, Ник. Всё время мёрзну.

Он хотел возразить, но слова застряли. В комнате было душно, жарко от ламп и техники. Но Вера прижимала руки к груди, тряслась, словно сидела в ледяной пещере.

Соловьёв, не оборачиваясь, рявкнул:

– Вера, в медпункт! Сейчас же!

Она кивнула, поднялась и, шатаясь, пошла к двери. На секунду задержалась, посмотрела прямо на Ника. В этом взгляде было что-то… пустое. Не просьба о помощи, не благодарность. Просто дыра.

Дверь за ней закрылась.

Лихачёв тихо чертыхнулся:

– Совсем народ расклеился. То датчики, то нервы.

Ник промолчал. Он всё ещё чувствовал холод от Вериного тела, будто тот передался ему через воздух.

Ник вернулся к мониторам, вцепился в клавиатуру так, будто это был штурвал, который держит корабль на курсе. Графики снова выглядели ровно. Чёткие линии, зелёные цифры, порядок. Всё объяснимо. Всё контролируемо.

Он заставил себя дышать глубже. Вдох. Выдох. На станции всегда происходят мелкие поломки. Предохранители горят, люди устают, у кого-то нервы не выдерживают. Вера просто перенапряглась. Соловьёв повторял слова – бывает, память подвела. Лихачёв смеётся громче обычного – похмелье, вот и всё.

«Всё это можно объяснить», – сказал он себе мысленно. И повторил ещё раз, будто заклинание: «Можно объяснить».

Он представил Лену дома. Как она пьёт утренний кофе, гладит Илью по голове, торопит его в школу. Обычная сцена. Мирное утро.

Ник опёрся локтями на пульт и закрыл глаза. В голове мелькнул ночной звонок: «Он пришёл». Голос Дани был слишком реальным, слишком живым, чтобы списать на кошмар.

«Нет. Просто ребёнку приснилось. Всё совпало по времени. Совпадение».

Он открыл глаза, уставился в экран, где линии снова дрогнули и тут же выровнялись.

– Совпадение, – прошептал он, будто убеждая не систему, а самого себя.

Ник вышел в коридор, решив пройтись до щита связи. Иногда движение помогало прогнать липкую тревогу. Коридор встретил тишиной, слишком густой, как трясина, в которой тонешь.

Шаги отдавались гулко, металл под ногами вибрировал. Но неравномерно: то сильнее, то слабее, словно пол жил своей жизнью. Ник замедлил шаг и прислушался.

И услышал.

Низкий гул, похожий на далёкий басовый аккорд. Не техника – её гул он знал наизусть. Этот был другим: ритмичный, чуть сбивчивый, будто кто-то пробовал слова на языке, но не мог их произнести.

Он остановился у стены, приложил ладонь к холодной панели. Вибрация прошла в руку. Гул усилился на грани слуха, как если бы сама станция шептала себе под нос.

– Показалось, – сказал он вслух.

В конце коридора мигнула лампа. Всего раз. Но этого хватило: Ник почувствовал, как по спине побежал холод.

Он выпрямился, заставил себя идти дальше.

Порядок. Регламент. Работа. Всё объяснимо.

Но внутри уже поселилось другое знание: станция жива. И то, что она шепчет – не для человеческих ушей.

Глава 3

8 июня 2028 года

В служебной «Газели» пахло мокрой робой и кофе из термоса. Ник сидел у окна, постукивал пальцем по пластику двери и ловил взглядом город. Курчатов утренний, вымокший, жил привычным гулом: редкие автобусы, вялые дворники, серые фасады с облезлой краской. Вадим за рулём молчал, сигарета в уголке рта горела ровно, как индикатор на пульте: всё под контролем.

Они притормозили у перекрёстка. На остановке стояли пятеро – как на групповом фото, где фотограф слишком долго держит палец над кнопкой.

Антонина Петровна, бывшая химичка, Ник её знал по сыну. Она шевелила губами, будто решала в уме уравнения реакций или подсчитывала мольные соотношения. Рядом курьер Сашка в зелёной куртке, вечно куда-то спешащий и вечно опаздывающий. Чуть поодаль дворник Умар с щёткой. Он про себя перечислял: «второй подъезд, третий, скамейка, урна…» – как считалкой. Подросток с фиолетовыми прядями держала подмышкой скейт. А ещё водитель с соседнего маршрута – Мишка-педаль, за привычку качать ногой. Курил в стороне, складывая бычки в аккуратную кучку.

Подкатил автобус, вздохнул дверями. Мишка бросил окурок, метнулся к своей машине, завёл мотор. Остальные четверо остались недвижимы. Антонина Петровна все так же шевелила губами, Сашка замер с приоткрытым ртом, девочка – с опущенным взглядом, Умар – с поднятой щёткой, будто маятник остановился на «тик».

Автобус уехал, когда светофор показал зеленый. А четверка на остановке так и осталось на месте.

– Видал? – пробормотал Вадим, не отрываясь от светофора. – Как будто на паузу кто жмякнул.

Ник открыл рот, чтобы сказать про «устали, залипли», но слова не сложились.

Умар моргнул первым. Оглядев щётку в руке, словно не узнавая предмета. Антонина Петровна дёрнулась и перестала шевелить губами. Курьер Сашка вдохнул, как после долгого нырка, и сразу же уткнулся в телефон, что-то нервно набирая. Девочка со скейтом медленно села на лавку и огляделась вокруг, будто не понимая, где находится.

– Магнитные бури, – сказал Вадим, словно ставил диагноз. – Или давление скачет.

Ник хотел согласиться. Хотел и не смог. Было ощущение, что «паузу» им включали не изнутри. Как будто кто-то посторонний проверял, как они встанут, где замрут. И отключил.

«Газель» потащилась дальше. На следующей остановке – похожая сцена. Трое человек замерли, как на групповом фото. И даже проезжающий автобус не смог их растормошить.

– Притормозить? – спросил Вадим.

– Не надо, – сказал Ник и впервые услышал, как глухо прозвучал собственный голос. Будто говорил не он, а кто-то за стенкой.

На перекрёстке мигнула зелёная стрелка, и в этот миг город выдохнул – сразу. С балконов слетели сосульки, где-то метнулась стая ворон, продавщица в ларьке щёлкнула кассой. Всё поехало, пошло, побежало.

Вадим давил на газ. Ник смотрел в окно и фиксировал мелочи, как в пультовой: женщина с красным шарфом держит пакет слишком крепко – костяшки побелели; парень в форменной куртке идёт, не мигая, будто в узком коридоре; мужчина у киоска три раза прикладывает купюру к терминалу, хотя покупает безналично. Всё объяснимо. Всё можно списать на утро. Или нельзя?

Перед светофором «Газель» встала снова. Неподалёку стоял отец Михаил, священник. Он держал в ладони маленький деревянный крест, но взглядом не касался людей. Смотрел поверх, туда, где и небо-то не было, только серый марлевый свет. Губы шевелились. Ник невольно прочитал по ним: «Слышишь?» Или показалось.

Город тянулся однообразными серыми коробками, и в этом однообразии Ник обычно находил спокойствие: всё стоит на месте, ничего не меняется. Но сегодня улицы были словно чужими. Всё было, как всегда – фасады с облупленной краской, вывески с погасшими лампами, мусорные баки, на которые никто не обратил внимания. И в то же время всё казалось застывшим на полсекунды, чуточку другим.

Вадим высадил его возле продуктового.

– Возьмёшь хлеб, колбасы, а я за сигаретами, – бросил Вадим и исчез за углом.

Ник шагнул внутрь магазина. Супермаркет жил обычной жизнью: корзины с перекошенными колёсиками, тусклый свет ламп, кассиры с усталыми лицами. У первого ряда овощей женщина средних лет рылась в ящике с картошкой, перебирая клубни, словно искала тот единственный, «правильный». Молодой парень у холодильников проверял йогурты и пересчитывал акции. Старик в спортивной куртке двигался медленно, как в воде, – на лице застыла привычка экономить каждый жест.

Всё нормально. Всё объяснимо.

Ник взял батон, бросил в корзину, шагнул к мясному ряду. И тут резкий звук. Всплеск.

У касс стояла молодая женщина с короткой стрижкой в красном платье. Она внезапно вывернулась и ударила кассира ладонью по лицу. Один раз. Второй. Потом схватила сканер штрихкодов и принялась колотить им по столешнице.

Кассир, худой парень с прыщавым лицом, сначала просто застыл, держа руки на клавиатуре. Потом поднял глаза на женщину и не прикрылся. Как будто не понял, что на него нападают.

Очередь не шелохнулась. Люди стояли молча. Мужчина в футболке с надписью «Севернее Кореи» держал пакет молока и смотрел в пол. Девушка с авоськой медленно жевала жвачку, не моргая. Пожилая соседка с платком на голове сжимала банку с огурцами и даже не шевелилась.

– Эй! – вырвалось у Ника.

Он бросил корзину, шагнул ближе. Женщина уже дышала хрипло, лицо перекосило, губы в крови от собственных зубов. Кассир, наконец, закрылся руками, но не закричал. Просто сидел.

Ник поймал её за локоть. Рука оказалась деревянной, мышцы жёсткие, будто он схватил за сухую ветку. Женщина резко обернулась к нему. В её глазах не было ни злости, ни ужаса – только та же пустота, что у Лены ночью.

На секунду он почувствовал: ещё чуть-чуть и эта пустота засосёт его самого.

Он дёрнул её сильнее, оттолкнул. Женщина пошатнулась, замерла, потом вдруг села прямо на пол, прижимая голову к коленям.

Кассир трясущимися пальцами стал собирать рассыпанные чеки.

Толпа загудела. Не сразу, а как будто кто-то нажал кнопку «воспроизвести». Пожилая женщина прошептала: «Совсем озверела…», мужчина с молоком крякнул, девушка с жвачкой повернула голову и вдруг громко зевнула. Всё разошлось, словно сцены не было.

Ник поднял корзину, руки дрожали.

– Магнитные бури, – услышал он рядом. Это сказал старик в спортивной куртке. Он даже не смотрел на Ника, просто произнёс, будто отметку сделал.

Ник выдохнул. Батон в корзине казался чужим, как улика.

* * *

Илья вернулся из школы раньше обычного. Швырнул рюкзак в прихожей так, что тот упал набок и раскрыл молнию. Изнутри вывалился тетрадный ворох. Ник собирался отругать за небрежность, но остановился: у сына лицо было серым, как у взрослого после бессонной ночи.

– Что случилось? – спросил он.

Илья пожал плечами, сел прямо на пол и обхватил колени.

– У нас на литературе Галина Петровна… – он замялся, глядя в пол. – Она сначала читала «Ревизора». Нормально. Голос у неё громкий всегда. А потом как будто заела. Она повторяла, повторяла, одно и то же место. «Я приглашаю вас, господа, я приглашаю вас…» – и так несколько минут. Мы сначала смеялись, а потом…

Он вскинул глаза на отца, и Ник впервые увидел в них не детскую жалобу, а настоящий страх.

– Потом она закричала. Громко. У неё сорвался голос. Она упала прямо на пол.

Ник присел рядом, положил руку на плечо сына. Тот дрожал.

– Что потом? – осторожно спросил он.

– Директор пришёл. Унесли её. Нам сказали, что это давление. Но… – Илья сглотнул. – Она смотрела на меня, па. Прямо на меня. И у неё глаза были… как бездна.

Ник вздрогнул. Внутри всё похолодело.

Он машинально стал собирать тетради в рюкзак, лишь бы занять руки. Каждая страница шуршала, как сухая трава. Илья прижался ближе, и Ник понял: сын ищет опору в нём, так же, как он сам ищет опору в сыне.

С кухни донёсся звук. Лена ставила чашку на стол. Тихий звон фарфора отозвался в квартире так громко, что оба вздрогнули.

Илья посмотрел туда, потом снова на отца:

– Па, с мамой всё в порядке?

Ник хотел ответить «да». Очень хотел. Но язык не повернулся. Он провёл ладонью по волосам сына, хотел улыбнуться, но и улыбка не вышла. Он поднялся и пошёл на кухню, проверить, чем там гремит Лена. За столом она сидела с чашкой остывшего чая и смотрела в никуда. Не в окно, не на мужа, а прямо сквозь воздух. На лице ни тени эмоций.

– Лена, – сказал Ник, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Ты в порядке?

Она моргнула, будто вернувшись из сна, и едва заметно кивнула.

– Просто устала.

Ник ничего не ответил. Сын за спиной тяжело вздохнул, поднял рюкзак и сказал:

– Я к Дане схожу. У него английский не получается, обещал помочь.

Ник хотел возразить: мол, сиди дома, ты и так бледный. Но остановился. В этом «к Дане схожу» было спасение для мальчишки.

– Только недолго, – бросил он.

Илья убежал в соседний подъезд. Ник закурил у окна – нервно, быстро, хотя давно бросил. Сквозь тонкое стекло видел двор: качели, лавка, на которой вечно собираются подростки. Сегодня пусто.

Минут через двадцать сын вернулся. Глаза напряжённые. Щёки красные, как от мороза, хотя за окном лето. В руках он держал тетрадь Дани.

– Па, посмотри.

Он раскрыл её на середине. Страницы были исписаны не словами, а цепочками одинаковых фраз: «они идут, они идут, они идут…» – сотни раз. Между строк – чёрные круги, грубо выведенные карандашом. Круги наслаивались друг на друга, сгущаясь в пятно.

Ник перелистнул страницу. Та же картина. И ещё. В какой-то момент почерк будто ломался, буквы вытягивались, превращались в чёрточки.

– Он говорит, что они стоят под окном, – выдохнул Илья.

– Кто «они»?

Сын пожал плечами.

Ник закрыл тетрадь, тяжело выдохнул. Внутри скреблось чувство, что всё это – разные куски одного и того же пазла. Ночь с Леной. Крик в школе. Эти круги.

Он хотел всё объяснить: «Даня перенервничал, у него фантазия». Но слишком много вокруг странных совпадений.

Ник сидел на кухне с закрытой тетрадью Дани. Бумага была тёплой, будто слова «они идут» всё ещё дышали изнутри. Лена убрала чашку в мойку, двигаясь медленно, как человек, который всё делает во сне. Илья сидел рядом, уткнувшись лбом в ладони.

– Не бери в голову, – наконец сказал Ник, и сам услышал, как фальшиво это прозвучало.

Сын не ответил. Только пальцы его ритмично стучали по столешнице – тик, тик, тик. Как метроном, который никто не заводил.

Ник ворочался в постели, слушал дыхание Лены. Оно было ровное. Слишком ровное, как звук аппарата, а не живого человека. Сын спал в соседней комнате. За стеной иногда поскрипывала кровать – Илья крутился, будто хотел сбросить с себя сон.

Ник посмотрел на часы. 03:16. Он не хотел этого момента. Внутри всё напряглось, как перед ударом.

Цифры мигнули: 03:17.

Телефон зазвонил.

Ник вскочил, схватил трубку. Сердце билось так, что он едва не выронил аппарат. На экране «Неизвестный номер». Он глотнул воздух и нажал кнопку.

В трубке было дыхание. Долгое, ровное, чужое. Потом тихий смех. Детский.

– Даня? – выдохнул Ник.

Никакого ответа. Смех оборвался, будто обрубили ножом. И снова дыхание. Густое, влажное, будто звонящий стоял рядом, у самой стены.

– Кто это? – прошептал Ник. – Отзовись!

И тут в коридоре скрипнула дверь. Ник дёрнулся, обернулся и увидел Илью. Сын стоял бледный, как бумага, и смотрел на него.

– Па, – сказал он тихо. – Я слышал то же самое.

Ник сжал телефон так, что костяшки побелели. В трубке дыхание стало громче.

Телефон отключился так же внезапно, как и зазвонил. Ни гудка, ни прощального щелчка – просто тишина. Ник медленно опустил трубку на стол, будто держал оружие, которое отказалось стрелять.

Илья стоял у двери, бледный, с кулаками, сжатыми до боли. Ник подошёл к нему, положил ладонь на плечо. Сын вздрогнул, но не отстранился.

– Это был просто сон, – сказал Ник, и сам услышал, что врёт.

– Я не спал, – ответил Илья. – Я всё время слушал.

Ник замолчал. Они ещё долго сидели в кухне, пока не рассвело. Утро встретило их серым светом и гулом города. Всё снова выглядело «как обычно», но глаза сына оставались настороженными, а Лена двигалась по квартире всё так же медленно, без искры эмоций на лице.

На станции Ник пытался спрятаться в привычную рутину. Но руки дрожали, когда он включал терминал, и каждое шипение радиосвязи отдавалось тем ночным дыханием в трубке.

Инструктаж Соловьёв проводил вяло. Люди переговаривались шёпотом, все выглядели выжатыми. Ник заметил: даже Лихачёв, вечный балагур, был напряжён. Он сидел, уставившись в блокнот, постукивал карандашом, словно сдерживал нетерпение.

Когда речь зашла о проверке оборудования, сирена снова пискнула – коротко, фальшиво. Все дёрнулись. И в эту тишину Лихачёв вдруг засмеялся.

Сначала тихо. Потом громче. Смех его рвался изнутри, хриплый, будто в горле застрял гвоздь. Он запрокинул голову, держался за живот, а потом… хрустнуло. Ник вздрогнул: Лихачёв с такой силой открыл рот, что хрустнула челюсть. Он продолжал смеяться сквозь этот хруст, пока из уголка губ не выступила кровь.

– Хватит! – выкрикнул Соловьёв, но голос его прозвучал слишком слабым.

Ник смотрел и не мог оторваться. В смехе Лихачёва было то же дыхание, что ночью в трубке. Та же чужая пустота.

Лихачёва увели двое дежурных. Держали под руки, а он всё ещё подрагивал плечами. Остатки судорожного смеха выходили из него, как из сломанной машины, у которой залипла педаль газа. На полу остались алые капли, и никто не решился их сразу вытереть.

Смена вернулась к приборам, но каждый сидел с глазами, полными ужаса. Ник чувствовал: в воздухе стоит то же напряжение, что в трубке телефона ночью – дыхание чего-то чужого, настырного.

Он вышел в коридор. Нужно было выдохнуть, иначе сойдёт с ума. Там его догнал Вадим. Сигарета в зубах, пальцы дрожат, прикурить не может, хотя всегда хвалился, что мог прикурить спичкой даже в ураган.

– Ты видел это? – спросил он сипло.

Ник кивнул.

– Я… – Вадим глотнул воздух, будто перед прыжком. – Слушай, у меня дома… жена не такая.

– В смысле? – Ник напрягся.

– Глаза у неё… пустые. Говорит, как обычно, готовит, даже шутит. Но не она. Я смотрю и понимаю: не моя. И дети тоже. Они вроде бы играют, смеются, а у меня внутри всё леденеет. Будто чужие.

Он наконец прикурил, затянулся так, что закашлялся.

– Ты скажешь: нервы. Я сам себе уже сто раз сказал. Но, Ник, я это знаю. Это не они.

Ник хотел ответить привычное – «устал», «привиделось», – но в голове всё ещё звенел смех Лихачёва и дыхание в трубке. И он вспомнил, как вчера Лена смотрела на него, не узнав, будто он прохожий.

– Может… – Ник сглотнул, – может, мы просто все перегрелись. Станция давит, проверки, ночные тревоги.

– Перегрелись? – Вадим усмехнулся уголком губ, но в глазах стояла настоящая паника.

Он затушил сигарету о стену и быстро ушёл прочь.

Ник стоял в пустом коридоре, слушал, как шаги Вадима растворяются вдалеке. На полу ещё темнели капли крови Лихачёва – их не вытерли, будто боялись прикоснуться. И в этом пятне, в этой липкой черноте на сером бетоне, он вдруг увидел отражение, своё лицо. Лицо усталого мужчины, который не верит собственным словам.

Из пультовой донёсся голос Соловьёва. Глухой, напряжённый. Ник вернулся и сразу понял: начальник смены «заедает».

– В случае сигнала… – говорил он, – порядок действий прежний… порядок действий прежний… порядок действий прежний…

Люди молчали, переглядывались. Вера прижимала ладонь к губам, глаза её были широко раскрыты, словно она смотрела на бездну. Кто-то из молодых техников тихо чертыхнулся, но никто не перебил.

Соловьёв повторял одну и ту же фразу снова и снова, пока голос не сорвался. Слюна блестела на губах, слова стали хрипом. Ник шагнул к нему:

– Товарищ начальник…

Соловьёв вдруг оборвал себя, поднял глаза. Взгляд его был мутный, но в нём прорывалось что-то почти человеческое, отчаянное желание вырваться.

– Порядок действий… – прохрипел он, – прежний.

И резко ударился лбом о пульт. Раз. Два. Металл загудел. Кровь брызнула на панель.

– Стойте! – закричал Ник, бросился вперёд, схватил его за плечи.

Тело дрожало, как в судороге. Несколько человек подскочили, удержали его. Соловьёв обмяк, повалился на пол, дыхание хриплое, глаза открыты.

В этот момент Ник ясно понял: то, что было с Лёхой Лихачёвым, с Верой, теперь дошло и до начальника. Что-то входит в них, как ток в провод, и сжигает изнутри.

Он посмотрел на коллег и в каждом лице увидел страх. Но никто не говорил это слово.

После того, как «Скорая» увезла Соловьёва, смену формально не распустили: бумаги, протоколы, всё должно было выглядеть «по регламенту». Ник подписал лист, но рукой дрожащей, и почти не читал строки. Внутри гудело одно: он бился головой, как будто хотел выбить из себя чужой голос.

Вадим ехать домой отказался, остался на станции «помочь с приборами». Ник не спорил: по глазам друга видел, что тот просто не хочет встречаться с семьёй, которую уже не узнаёт.

Ник поехал один. Машина моталась по колдобинам, и каждый удар подвески отзывался в голове картинкой, как Соловьёв падает, Лихачёв хрипит от смеха, Вера шепчет «я мёрзну». Всё одно и то же. Везде пустота, которая по чуть-чуть прогрызает людей.

Дома пахло варёными макаронами и чайной заваркой. Казалось бы, простая, нормальная жизнь. Но на кухне Лена сидела перед чайником. Он давно остыл, стекло покрыто мутным налётом, но она продолжала смотреть, как будто ждала, что он закипит.

– Лена, – тихо сказал Ник, – ты давно тут сидишь?

Она подняла глаза. И Ник едва не отшатнулся: тот самый пустой взгляд. Как у Соловьёва в последний момент, как у Лёхи. Только теперь это было в его собственной квартире.

– Ты… всё нормально? – спросил он, хотя ответ был очевиден.

Она медленно улыбнулась. Улыбка вышла кривой, не по-человечески широкой. И тут же исчезла, будто кто-то выключил свет.

Илья выглянул из своей комнаты:

– Па… маме плохо?

Ник хотел сказать «нет». Но в груди было знание: да, плохо. И хуже становится с каждой минутой.

Он вспомнил слова Вадима: «Они уже не мои».

После ужина Лена ушла в спальню без слов, даже не поцеловала Илью на ночь. Ник остался на кухне, мял в руках пустую чашку, слушал, как в квартире расслаивается тишина: дыхание жены за стеной, скрип кровати сына, гул трубы в ванной. Всё вместе звучало, как разладившийся оркестр.

Илья зашёл к нему, босой, в пижаме, глаза красные от бессонницы.

– Па, можно у тебя посижу?

Ник кивнул, усадил его рядом. Мальчик прижал колени к груди.

– Я опять думал про Галину Петровну… и про Даню. Он сегодня какой-то странный был. Всё время смотрел в окно. Даже со мной не разговаривал.

Ник вспомнил тетрадь с чёрными кругами и фразу «они идут». Сердце болезненно ёкнуло.

– Завтра схожу к его родителям, поговорю, – сказал он. – Может, у них в семье что-то…

Он не договорил: с улицы донёсся крик. Высокий, рваный, будто сорванный с горла ребёнка.

Ник вскочил, распахнул окно. Холодный воздух ворвался в кухню. Во дворе, у школьного крыльца, толпились люди. Илья подбежал рядом, вцепился в край подоконника.

– Па, это Даня…

Ник видел: на асфальте лежало маленькое тело. Вокруг рассыпанные тетради. Родители Дани метались, мать рвала на себе волосы, отец держал его голову, как сломанную игрушку, и кричал без звука.

Илья разрыдался.

– Я же говорил, он видел их! – выкрикнул он. – Я же говорил!

Ник схватил сына за плечи, прижал к себе. Но внутри не осталось слов. Только холодное, тяжёлое понимание: пустота дошла и до детей.

Он закрыл окно, но крик матери Дани всё равно доносился с улицы.

Глава 4

9 июня 2028 года

Двор возле школы выглядел так, будто его накрыли серым колпаком. В воздухе стоял запах свечей и сырой земли. Её заранее выкопали, и оттуда тянуло холодом.

Гроб поставили прямо у крыльца. Маленький, лакированный, с белой тканью внутри. Слишком маленький. Ник невольно отвёл взгляд, но Илья стоял рядом, не моргал, будто боялся, что, если отвернётся, Даня исчезнет совсем.

Толпа вокруг шевелилась, как живое поле. Бабушки из соседних домов шептались: одна крестилась раз за разом, другая шмыгала носом и всё повторяла, что «такого у нас ещё не бывало». Мужчины стояли в стороне, курили, опустив глаза, и прикуривали друг от друга молча, как будто это был единственный способ поддержать связь.

Дети жались к матерям. У одной женщины девочка лет восьми теребила рукав и шептала:

– Мам, я не хочу смотреть, мам, не хочу.

А мать только сильнее прижимала её к себе и упрямо смотрела на гроб, будто хотела выстоять за двоих.

Мать Дани кричала – пронзительно, так, что мороз пробирал до костей. Она рвалась вперёд, но её держали две женщины, тянули за локти. Отец сидел на ступенях, уткнув лицо в ладони, плечи вздрагивали.

Ник смотрел на всё это и чувствовал: он чужой. Здесь каждый кричал своим голосом, а его голос застрял в горле. Он хотел приобнять Илью, но руки не поднялись. Сын стоял неподвижный, глаза в одну точку.

– Па, – тихо сказал он вдруг, – это неправильно. Дети так не должны.

И Ник не нашёлся, что ответить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.