Денис Огнеяр
Илирия. Связанные тенью. Книга 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

Меня зовут Денис Огнеяр. Это имя я выбрал своим литературным псевдонимом, и именно под ним хочу, чтобы меня знали как писателя. На некоторых платформах из-за правил модерации можно встретить меня и под именем Денис Огнеяров, но это не другой псевдоним, а лишь вынужденная замена, когда моё настоящее авторское имя не проходит.

Писать я начал в девятнадцать лет – сначала рассказы, затем повести, всегда в жанре фэнтези. Я родился в 1998 году в Калуге и всю жизнь прожил в Калужской области. Эти места — моя родина и мой фундамент. Именно здесь формировалось моё воображение: в привычных дворах, в тишине лесных дорог, в старых библиотеках. Калуга и область стали частью моего внутреннего мира, и потому естественно, что действие первой книги разворачивается именно здесь.

По образованию я историк. Для меня это не формальная строчка в биографии, а ключ к пониманию того, как работать с мифом. Историк всегда ищет корни, скрытые связи, забытые смыслы. Я привык смотреть на легенды не только как на сказания, но и как на отражение того, что люди когда-то видели и во что верили. В этом — моя опора: соединять прошлое и настоящее, фольклор и современность, память и вымысел. «Илирия» — мой первый большой шаг в этом направлении.

Эта история ждала своего часа долгие годы. Я начал носить её в себе ещё тогда, когда и сам не умел до конца объяснить, почему она так важна. Она возвращалась — то в снах, то во внезапных мыслях, то в смутных образах, которые словно оживали отдельно от меня и всё время напоминали о себе. Я пытался забыть, отворачивался, но всегда возвращался. Восемь лет идея шла рядом со мной, словно тень, пока однажды я не понял: дальше хранить её в себе бессмысленно. Настало время рассказать.

Так появилась «Илирия» – цикл историй, который для меня самого стал чем-то большим, чем просто вымышленный мир или набор героев. Это попытка нащупать то, что мы забыли; услышать голоса, которые когда-то звучали для каждого человека, но теперь почти утонули в шуме современности. Это не только про фантазию, но и про память – нашу коллективную и личную.

Первая книга цикла называется «Связанные тенью». Она станет началом пути длиной в шесть книг, и каждая из них будет шагом глубже в пространство, где переплетаются мифы и реальность, прошлое и настоящее, страх и сила. В этой истории есть место славянской мифологии, но не как музейной реликвии, а как чему-то живому, опасному, дышащему рядом. С каждой последующей частью к этому корню будут добавляться другие культурные пласты.

Я никогда не хотел писать истории о героях в сияющих доспехах. Меня не интересовал привычный путь «избранных», которым с самого начала даруется сила. Мне хотелось показать других — тех, кто сам себя героями не считает. Тех, кто не знает, кем был и зачем оказался на своём месте. В центре этой истории — пятеро подростков. Они жили в детском доме, куда попали в пятилетнем возрасте при странных обстоятельствах. Их прошлое скрыто, их имена ничего не говорят. Но есть нечто, что соединяет их невидимой нитью. И именно эта связь окажется важнее любых заклинаний и артефактов.

Элис, лидер по натуре, привыкшая держать всё под контролем. Марк, вспыльчивый и прямой, не умеющий отступать. Катя, умная и собранная, ищущая ответы в логике. Костя, душа компании, уравновешивающий остальных. Кирилл, замкнутый и напуганный, но самый чуткий из них. Вместе они — не «отряд», не команда в привычном смысле. Они, скорее, как пять ветвей одного дерева, которые не могут существовать по отдельности. Их сила не в заклинаниях, а в общей тайне, что мир вокруг устроен куда сложнее, чем кажется.

Я сознательно оставил действие «Илирии» в нашем времени и в нашей реальности. Герои ходят в кафе, спорят, учатся, ездят на автобусах и пьют кофе «раф». Их можно встретить в калужском дворе, на заправке по дороге в область, в читальном зале библиотеки. Именно эта повседневность и важна: потому что страшное всегда врывается туда, где его меньше всего ждут. В тишину родной квартиры, в знакомый маршрут, в обыденный день.

Мне всегда казалось, что фэнтези может пугать не только чудовищами. Настоящий ужас – это не рык зверя за дверью. Настоящий ужас – это шёпот, услышанный в пустой комнате. Это тени, которые видишь только ты. Это сон, который повторяется каждую ночь и оставляет наутро ощущение, что ты вовсе не спал. Именно такой страх я хотел передать. Он тоньше, он медленнее, но оттого правдивее.

Славянская мифология в моей книге – не декорация и не фон. Я не придумывал новых богов, не создавал искусственных пантеонов. Я лишь попытался услышать то, что и так звучало веками. Эти образы для меня всегда были не сказочными, а реальными. Не как в учебниках, а как в ощущении: если ты окажешься в глухой деревне в нужную ночь, то сможешь увидеть то, чего не должно быть.

Что, если древние силы не исчезли, а просто затаились? Что, если старые обряды продолжают совершаться в маленьких сёлах, только под видом «традиций»? Что, если мы на самом деле никогда не были одни в этом мире, просто забыли об этом?

Мне хотелось, чтобы эта история казалась правдой. Чтобы читатель мог открыть книгу, а потом – закрыть её и подумать: «А ведь такие места есть. А ведь это могло произойти рядом со мной».

Главный вызов для меня как автора был не в том, чтобы придумать злодея или магическую систему. Главный вызов – медленно, шаг за шагом провести и героев, и читателя по пути от неверия к пониманию. Сначала – сомнение: может быть, это просто кошмар или болезнь. Потом – тревожная мысль, что не один ты это видишь. Затем – отчаяние, когда уже невозможно отрицать. И, наконец, принятие: да, ОНО существует. Да, оно здесь. И да, оно охотится именно за тобой.

Я воспринимаю эту историю как игру с читателем. Здесь нет стремительных битв, но есть намёки, совпадения, которые можно списать на случайность. Есть тишина, которая давит сильнее, чем крик. Есть моменты, когда хочется перелистнуть страницу быстрее, потому что ты уже чувствуешь: сейчас произойдёт что-то важное.

Вместе с этим «Илирия» – не только про страх. Это и про взросление. Про то, как пятеро подростков учатся быть не просто соседями по детдому, а чем-то большим. Про то, как даже самые разные люди могут стать единым целым, если связаны невидимой нитью. Моя книга о выборе и о том, что иногда шаг в неизвестность – единственный возможный путь.

Я не обещаю лёгкой истории. Не обещаю привычного «счастливого конца». Я обещаю другое: вместе со мной вы пройдёте путь от светлого, привычного мира – вглубь тени. Вы почувствуете, как медленно, почти незаметно для себя сами начнёте верить в то, что мифы живы. Что они смотрят на нас из-за угла. Что их дыхание слышно в ночной тишине.

Первая книга – начало. У «Илирии» впереди ещё пять частей, и каждая из них станет новым шагом в раскрытии мира. В последующих книгах нас ждёт множество интересных локаций, среди которых и горный Алтай, и Греция, и Египет и еще много чего. Но всё начинается здесь, в Калуге (на моей Родине), среди обычных улиц и домов. Всё начинается с пятерых подростков, которые пока ещё ничего не знают о себе.

Я приглашаю вас в этот путь не как зрителей, а как соучастников. Потому что каждая тень падает только тогда, когда есть тот, кто на неё смотрит.

Добро пожаловать в «Илирию»!

ПРОЛОГ

Это была ночь, но не та, что приходит мягко, с шелестом крыльев, с дыханием звёзд. Это была другая ночь — чужая, неподвижная, будто вырезанная из чужого мира и насильно натянутая на знакомый лес. Ни один светлячок не мерцал в чаще, ни одна птица не кричала. Всё будто замерло в ожидании — даже не смерти, а чего-то более древнего, чего нельзя назвать.

Над лесом стояла луна — тяжёлая, тёмно-красная, как будто под её оболочкой тлела зола. Она не светила, а давила. Её тусклый отблеск ложился на верхушки деревьев, окрашивая их в цвета старой крови. И всё в этом свете становилось тревожным, неживым: кора деревьев напоминала сморщенную плоть, листья дрожали без ветра, а мох под ногами был липким, как испорченная ткань.

Сквозь этот лес бежали пятеро. Маленькие, не старше пяти лет. Они не были знакомы друг с другом, и никто не знал, откуда пришёл. Но каждый бежал из разных сторон, из разных троп, с разными тенями за спиной. Они не помнили, кто они. Их разум был затоплен паникой, будто страх вымыл всё лишнее. Ни имён, ни лиц, ни цели. Только движение вперёд — вперёд, прочь, подальше от тьмы, которая ползла следом.

Их дыхание сбивалось. Ноги путались в корнях. Кто-то упал, кто-то поднимался на четвереньках, цепляясь за ветки, кто-то плакал — без слёз, всхлипывая в животе. Лес был слишком тесным, слишком живым, слишком громким в своей тишине. И над всей этой безмолвной паникой стоял звук — не голос, не шум, не ветер. Шёпот: «Илирия... Илирия... Илирия...».

Он звучал постоянно, монотонно, без начала и конца. Он был в воздухе, в земле, в стволах деревьев. Он ползал по коже, заползал в уши, вбивался в мозг. Шёпот не был страшным, но он был непонятным, навязчивым, и оттого пугал ещё сильнее. Казалось, что само пространство дышит этим словом. Никто не знал, что оно значит, но внутри каждого что-то дрожало при его звуке. Это было нечто важное и забытое. Но самое страшное шло за ними.

Оно не имело формы. Его невозможно было увидеть, только почувствовать. Оно проявлялось в грохоте, будто где-то позади рушились скалы, и в реве, что взрывал пространство, от которого дрожали лёгкие и лопались перепонки. Это было не просто существо — это было древнее зло, слишком старое, чтобы его можно было понять, и слишком голодное, чтобы его можно было остановить. Всё, к чему оно приближалось, умирало: листья опадали, деревья ссыхались, мох чернел и рассыпался в прах.

Каждый ребёнок чувствовал: если он один, — оно достигнет его. Страх превращался в ледяную пустоту, мысли путались, всё тело било дрожью. И вот — на изломе, на краю этой невыносимой бури, они увидели друг друга. Один выбрался из кустов, задыхаясь от бега. Другой вывалился на тропу, весь в грязи. Кто-то просто встал из-за поваленного дерева, не понимая, как сюда попал. Все — дрожащие, молчащие, чужие и странно знакомые.

Они встали близко — пятеро. Ни одного слова. Только взгляды. И тогда что-то произошло.

Воздух вокруг задрожал, посветлел. Из-под ног, из самой земли, поднялся мягкий, пульсирующий свет. Он окутал детей, словно ткань, растянулся вверх и сомкнулся над ними. Купол. Полупрозрачный, живой, трепещущий, будто дышал. Его стены медленно мерцали, отражая красную луну и шевеля листву. Тогда тьма отступила. Она завыла беззвучно, сжалась, словно испугалась. Лес замер, затаив дыхание. Шёпот не исчез: «Илирия... Илирия... Илирия...».

Теперь он звучал ещё ближе, будто был уже не снаружи, а внутри них. Он звал. Или предупреждал. Или вспоминал. Никто из них не понимал. Но каждый чувствовал: вместе они другие. Внутри купола было тепло, тихо и безопасно.

Они стояли в кругу, забывшие всё и нашедшие друг друга. Их память всё ещё была пуста. Но в груди — там, где билось детское сердце, — поселилось новое знание: они связаны. Неразрывно. Тьма тоже это знала.

Лес молчал. Купол давно исчез, словно растворился вместе с тревожным шёпотом. Тьма отступила, оставив после себя только мёртвый мох и сухую листву. А в самой чаще, среди искривлённых стволов и увядших папоротников, лежали пятеро — вповалку, без сознания, почти не дыша.

Их обнаружили случайно — поисковая группа, отправленная на третий день после исчезновения местной школьницы. Волонтёры прочёсывали лес вдоль старой просеки, когда наткнулись на странный круг выжженной земли, а в центре — детей.

— Боже... их пятеро! Эй! Живы? — закричал лейтенант Ковалёв, бросаясь к ближайшему телу.

— Они дышат! Один шевельнулся! Зови скорую!

Оцепление выставили немедленно. Приехали врачи, МЧС, милиция. Детей доставили в районную больницу Калуги. Они были обезвожены, но без серьёзных травм. Ни царапин, ни ушибов — только следы сильнейшего физического и эмоционального истощения.

Первые сутки никто из них не очнулся. А когда открыли глаза, не сказали ни слова. Не плакали, не звали маму, не спрашивали, где они. Только смотрели, молча и широко, будто сквозь людей, через стены, дальше.

В кабинете следователя Литвиновой стояло тревожное молчание. На столе — распечатки фото. На мониторе — кадры с камер, досье, отчёты.

— Вы уверены, что ни один из них не в базе пропавших? — спросила она, откидываясь на спинку кресла.

— Проверили трижды, — устало ответил оперативник в форме. — Ни по Калужской, ни по соседним областям. Ни по ДНК, ни по отпечаткам. Нет ни заявлений, ни ориентировок. Ноль.

— И документы? Никаких следов, кто их привёл туда, как они туда попали?

— Мы обошли всю округу. Ближайшая деревня — в 15 километрах. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Камер нет. Машины — ни одной. Следов — только их. Но, кажется, они шли с разных направлений. Будто случайно собрались в одной точке.

— Это не может быть случайностью, — тихо сказала Литвинова. — Пятеро детей. Один возраст. Один день. Один лес. И ни одной зацепки.

Спустя две недели, по постановлению суда и ввиду невозможности идентификации, детей определили в детский дом №7. Им дали имена: Алиса Ларионова, Марк Якушин, Екатерина Иванова, Константин Серов и Кирилл Данчевский, все примерно 2005 года рождения. Документы оформили как "Найденные в Калужской области, личности не установлены".

Воспитатели старались быть ласковыми, дети были тихими и послушными. Не было ни истерик, ни капризов. Иногда они просто сидели, глядя в окно, иногда рисовали странные узоры. Никогда не разговаривали друг с другом при взрослых. Но как только оставались одни — садились в круг и всегда в тишине. Только глаза встречались. Только тень улыбки — лёгкая, как дуновение. Словно каждый знал больше, чем говорил. Словно ждали. Или вспоминали. В их ушах до сих пор стоял тот самый шепот: «Илирия».

Глава 1 Дом, где плачут дети

Там, где нет колыбельных, дети учатся молчать раньше, чем говорить.

Детский дом стоял на окраине города, где лес подступал вплотную к забору, а окна глядели на заросшие кустарником поля. Здание было выстроено еще в 60-х – тяжёлые бетонные стены, длинные коридоры, высокие потолки и скрипучие лестницы. Теперь здесь жили дети, от которых отказались, которых забыли или которых просто не смогли найти.

Каждое утро в доме начиналось одинаково – с резкого оглушительного звонка. Он раздавался в 7:00, будя сонный корпус. Кто-то вставал сразу, натренированный режимом. Кто-то поворачивался на другой бок, уткнувшись в прохладную подушку, пока воспитатель не заходил в спальню и не отдёргивал занавеску с тяжёлым раздражённым вздохом.

Спальни – длинные, узкие комнаты на пять человек. В них ряды металлических кроватей с облупившейся белой краской. Матрасы тонкие, пружины чувствуются даже через покрывало. У каждой кровати стоит тумбочка, у кого из детей с рисунками, вырезанными из журналов, у кого пустая. На стенах виднеется облупившаяся краска. Она когда-то была голубой, но теперь выглядит мрачной и серой, с разводами сырости и мелкими трещинами, похожими на сосуды. В углу – старая батарея, гудящая зимой и молчащая летом. Из-за неё пахнет ржавчиной и чем-то горьким.

Утренний туалет – целая хореография. Душевые – общие, плитка скользкая, вода – чаще холодная, чем тёплая. Дети толкаются, кто-то прячется за занавеской, кто-то просто стоит под струёй, уставившись в пол. Зубная паста – одна на всех. Полотенца – одинаковые, серые от частых стирок, с чужими именами, вышитыми нитками.

Завтрак проходит в столовой на первом этаже. Дети сидят за столами с облезшими пластиковыми скатертями, на которых всегда остаются липкие пятна от вчерашнего компота. Еда обычная: каши, серые пюре, резиновые котлеты. Кухонные тётки с раздраженными лицами выкрикивают фамилии, ставят тарелки с грохотом, без взгляда в глаза. Иногда — редкое чудо: сахар в чае. Иногда — тонкая долька мандарина на Новый год, с облупленной шкуркой.

День дробится на уроки и занятия. Комната с пластмассовыми игрушками и тусклым светом является игровой. В ней можно увидеть старые куклы со стертыми лицами, машинки без колёс, книжки с заклеенными страницами. Здесь дети рисуют. Чаще всего – дома. Не этот, другой. Такой, какого у них никогда не было.

Уроки проходят в маленьком классе с перекошенной доской и запахом мела. Учителя – усталые женщины, которые смотрят сквозь детей. Они говорят правильные вещи про развитие, социализацию, грамотность. Дети же смотрят в окно. Там – деревья, небо, ветер. Свобода.

В коридорах детского дома бывает как тихо, так и громко. Зачастую это внезапный взрыв детского смеха, а иногда и плач. Особо детей никто не утешает. Воспитатели делают вид, что не слышат. Это не злость, а усталость – хроническая, вязкая, как пыль в углах.

Вечером – телевизор. Старый, с пультом, перемотанным скотчем. Показывает что угодно: новости, мультфильмы, мыльные оперы. Для детей это – портал. Они сидят в полумраке, смотрят, не мигая, боясь, что, если моргнут, экран исчезнет, и снова останется лишь пустота.

Перед сном по дому ходит медсестра. Она заходит, проверяет, кто выпил таблетки. У некоторых – страхи, у кого-то – эпилепсия, у кого-то – просто тревожность, с которой сложно справиться. Она молчит. Только заглядывает в глаза – быстро, поверхностно, и исчезает.

После наступает тишина. В спальнях слышно дыхание, всхлипы, шорох одеял. Кто-то молится. Кто-то зовёт маму. Кто-то просто лежит, глядя в потолок, ожидая, что в темноте появится что-то знакомое.

И вот тогда, когда дом уже спит, в сердце ночи, пятеро детей — те, кто пришли из леса, — просыпаются. Бывает, что это происходит одновременно, а бывает и по одному. Каждый из них слышит во сне тот же самый шёпот: «Илирия... Илирия...».

С тех пор прошло уже много лет. Всё стало почти привычным, рутинным, хоть и немного по-своему странным. Каждому из ребят было уже почти по восемнадцать – возраст, когда взрослость дышит в затылок, а за спиной нет ничего, кроме расплывчатых теней. Никто из них не помнил, как попал в детский дом, словно эти страницы были выдраны из книги. Память начиналась здесь, среди облупленных стен и скрипучих коек.

Алиса, которую друзья чаще звали Элис, за это время превратилась в яркую, живую искру, от которой всё вокруг начинало гореть. Она была душой компании, но вовсе не в манере Костяна, а вела всех за собой – в приключения, в спонтанные идеи, в побеги за ворота интерната просто посмотреть на закат. Смелая и дерзкая, она не боялась ни воспитателей, ни будущего. Её упрямство иногда раздражало, но никто не мог отрицать тот факт, что с Элис было интересно, а ещё она всегда заступалась за слабых, особенно за Кирилла.

Катерина выглядела тихой и неприметной, почти незаметной среди остальных. Но стоило ей заговорить, как становилось ясно – перед тобой настоящий разум, хрупкий, но глубокий. Она читала взахлёб, всегда таскала с собой потрёпанную книгу, как будто пряталась за ней от мира. На вечерах она не смеялась громко, не вступала в шумные обсуждения, но, если кто-то начинал разговор по-настоящему важный, Катя вступала точно, метко, без лишнего пафоса. Её уважали. А ещё у неё была привычка уединяться в библиотеке на втором этаже – там, где старые, забытые тома пахли пылью и манили своей таинственностью.

Костян был любимцем всех. Его энергия, шутки, выдумки – это был настоящий живой двигатель. Он мог с утра бегать по коридорам, потом вести разминку для младших, а вечером рассказывать такие байки, что половина ребят не могла уснуть, представляя оборотней в кладовке или привидений в подвале. Костя был тем, кто сглаживал конфликты, смеялся первым, дрался последним. Он умел дружить и чувствовать момент, когда лучше промолчать.

Марк… Марк был другим. Он не лез за словом в карман, мог врезать за косой взгляд, а еще любил покурить сигареты за углом кухни, думая, что никто не замечает. Многие побаивались его. Но за грубостью и бравадой те, кто знал его ближе, чувствовали другое – в нём кипело что-то неутихшее, вечное. Иногда он просто исчезал: уходил в лес, на задворки, на крышу и сидел там молча, словно пытался что-то вспомнить, вырвать из себя. Его никто ни о чем не спрашивал, потому что Марк не любил вопросы.

А Кирилл… Кирилл был один. Всегда. Он жил в комнате с Марком и Костей, но почти не разговаривал. Он редко выходил во двор, часто подолгу смотрел в окно. Его мучили сны, о которых он не говорил. В последнее время ночью он стал вскакивать в холодном поту, с зажатыми кулаками и диким взглядом, а утром снова был как тень.

Его не понимали и не особо старались. Почти никто не общался с ним по-настоящему. Он мог целыми днями молчать, рисовать что-то в блокноте или смотреть в окно, пытаясь найти в ветвях деревьев ответы. Воспитатели давно махнули на него рукой; он тихий, спокойный, и это всех вполне устраивало. Ребята сторонились его и шептались за спиной. Марк откровенно задирал его.

— Эй, Кощей, опять привидение увидел? — смеялся он, проходя мимо. — Ты чего как зомби, живой вообще?

Он нёсся на него, как на раздражающий глюк в системе. Как будто Кирилл просто не имел права быть таким. Марк обзывался, толкал его в коридоре, прятал его тетради, а однажды даже выбросил тёмный, вырезанный из бумаги силуэт, который Кирилл вырезал почти всю ночь.

— Бред какой-то, — бросил Марк. — Тебе бы в психушку.

Кирилл никогда не отвечал. Он просто смотрел. Долго. Пронзительно. Он видел в Марке то, что сам Марк не хотел замечать.

Костя пытался пару раз усмирить напряжение:

— Хватит, Марик, ну серьёзно, оставь уже пацана. Он же нам ничего плохого не делает.

Но Марк отмахивался:

— Он просто бесит. Своим молчанием. Своим взглядом. Всем.

Катерина держалась от всего этого в стороне. Она не вмешивалась, но однажды оставила у Кирилла под подушкой маленькую записку: «Ты не один». Подписи не было. Но Кирилл знал, от кого она.

Элис… Она защищала. По-своему. Не словами – делами. Могла резко встать между ними, крикнуть Марку в лицо:

— Отвали, ясно? Он наш. Хоть и странный. Но наш, детдомовский!

Марк тогда буркнул что-то и ушёл, хлопнув дверью.

У Марка было явное презрение к Кириллу. Оно было в каждом взгляде, в каждом фыркнутом смешке, в каждом «да он чокнутый». Между ними была огромная пропасть.

Больше двенадцати лет они прожили в детском доме. Скоро ребята разъедутся кто куда. Но пока они жили в одном доме. Между собой они хоть плотно и не дружили, но связь меж ними была: пятеро ребят, пять разных миров и одна давно забытая история...

Ночь опустилась на дом незаметно, как всегда, тихо, крадясь. За окнами всё стихло: даже деревья затаили дыхание, лишь редкий ветер шелестел листвой. В комнате было душно, старая батарея гудела, как улей, и даже сквозняк из приоткрытого окна не спасал. Кирилл лежал с закрытыми глазами, стараясь не дышать глубоко, внутри всё сжималось, ощущение присутствия кого-то или чего-то не покидало его.

Когда тьма забрала его в сон, он сразу оказался среди деревьев. Это был тот самый лес, в котором он никогда не чувствовал себя живым. Под ногами трещали сухие ветки, но эхо этих звуков не достигало ушей. Всё, как и прежде, было приглушённым, искаженным. Воздух был плотный, вязкий, с привкусом гнили и чего-то железного. Он знал этот запах. Хотя не мог вспомнить откуда.

Он шагал вперёд, почти на ощупь. Сначала осторожно, потом быстрее, тёмные силуэты деревьев то приближались, то отступали, как будто жили своей жизнью, наблюдая за ним. Он хотел выбраться, но, сколько бы ни шёл, вновь и вновь оказывался у той самой ели – высокой, с толстыми сучьями. Она была словно живая, у корней виднеслось что-то чёрное, сгоревшее, и на этом пепле – следы. Детские следы. Он замер, сердце колотилось в груди, как загнанная птица.

Внезапно за спиной послышался крик. Детский, пронзительный, разрывающий. Кирилл оглянулся, и всё исчезло. Он стоял в пустоте. Ни деревьев, ни крика. Только тишина и одиночество. И вдруг — голос. Тихий, почти ласковый, шепчущий прямо в ухо: «Они забыли. Но ты нет. Ты помнишь. Ты видел. Не притворяйся…».

Он закричал, но собственного голоса не услышал. А затем проснулся.

Кирилл резко сел на кровати, едва не ударившись головой о стену. Дыхание было сбивчивым, грудь вздымалась тяжело, словно он только что пробежал марафон. Всё тело покрылось потом, пальцы дрожали. Он провёл рукой по лицу, оно было мокрым, но не от слёз. Он давно не плакал.

Он опустил ноги на пол, коснулся холодных досок и закрыл лицо ладонями. Он больше не был уверен, где заканчивается сон и начинается реальность. Всё перепуталось. Фразы, образы, вспышки – они приходили не только во сне. И что-то внутри него подсказывало: это не просто фантазии. Это – его память. Его жизнь. Или её обломки.

Кирилл вышел из комнаты босиком, тихо прикрыв за собой скрипучую дверь. Коридор был тёмным, лишь тусклая лампа у лестницы мерцала. Он знал каждый скрип половиц, каждый изгиб этих стен. Этот дом был клеткой, и в ней он знал каждую решётку, но сейчас, казалось, что стены будто сдвинулись. Что-то было не так. Всё казалось чужим.

Он прошёл к умывальнику. Вода из крана текла слабо, с металлическим звуком. Он подставил руки, брызнул в лицо, пытаясь прогнать остатки сна, но ощущение тревоги не исчезало. В отражении тусклого зеркала он не сразу узнал себя. Щёки впали, глаза потемнели, взгляд стал чужим, почти волчьим. Он провёл пальцами по коже – живой. Однако внутри всё было не так.

«Ты помнишь», — снова прошептал голос где-то в глубине сознания.

Он опёрся на раковину, стиснув зубы. Почему именно сейчас? Почему именно он?

Ему хотелось поговорить с кем-то. Не для того, чтобы его пожалели – этого он ненавидел, – а просто, чтобы кто-то выслушал и подтвердил, что он не сходит с ума. Он хотел верить, что это не безумие, а правда. Частицы правды, забытой, вытесненной. Но где искать подтверждение, если сам себе не веришь?

Он знал, что Костя его не поймёт. Тот всегда был уравновешенным – почти как взрослый. Катерина может быть прислушается. Она умная, всё замечает. А Элис… Нет, ей сейчас не до этого. Он видел, как она ускользает по вечерам, как смотрит в телефон с тревогой и нетерпением. В её жизни что-то происходит, но никто не спрашивает. Марк… Его вспыльчивость и агрессивность ни к чему хорошему не приведет, его лучше не трогать лишний раз. Но всё равно ему нужно было попробовать. Он не мог больше оставаться один на один с этим.

Кирилл вернулся в спальню и лег, не прикрываясь одеялом. Потолок казался ближе, чем обычно. Он смотрел на трещину, которая тянулась от лампочки к стене и вдруг понял: она напоминает линию, изломанную, как путь на старой карте. Как будто кто-то пытался что-то нарисовать, но руки дрожали.

Он снова закрыл глаза. Вспышка. Чей-то окрик. Взвизг тормозов. Шум. Плач ребёнка. Его собственный голос, захлёбывающийся от крика: «Мне страшно». Он сразу же открыл глаза, и всё исчезло.

Кирилл не спал до самого утра. Каждый раз, как только глаза закрывались, его тянуло туда – в лес, к голосу, который шептал прямо в ухо и знал его лучше, чем он сам. И всё это было не просто сном. У него не было доказательств, но он знал, что был там. Он видел и помнил это.

Утром детский дом жил своей привычной жизнью. Гул голосов в столовой, звон посуды, ворчание дежурной, которая третий день жаловалась на спину и то, что никто ничего за собой не убирает. Кирилл сидел в углу, ковыряя ложкой манную кашу, в которой не было ни вкуса, ни смысла. Рядом сидел Марк, подперев щеку рукой. Он хмуро зевал и смотрел куда-то в окно, где дождь лениво скреб стекло.

— Ты чего такой? — спросил он, не поворачивая головы.

Кирилл молчал. Он и не ожидал, что Марк заговорит первым. Обычно тот либо подкалывал, либо молчал, если не было публики.

— Говорю, сдох что ли ночью? — повторил Марк чуть громче, ткнув его в бок локтем.

— Не спал, — тихо ответил Кирилл.

Марк фыркнул и ухмыльнулся:

— Ну, тебе-то это не в новинку. Ты у нас как привидение. Спишь наяву и живёшь во сне.

Кирилл хотел что-то сказать, но перед глазами снова вспыхнуло – лицо. Мелькнуло в один миг: бледное, с царапиной на щеке, в листьях. Мальчик. Только имя никак не вспоминалось. Он сжал кулаки, и ложка дрогнула в руке.

— Слушай, Марк… — он вдруг почувствовал, что должен сказать, пусть даже над ним снова посмеются. — Мне снится одно и то же. Уже неделю. И не просто снится. Это как будто… было. Понимаешь?

Марк повернулся к нему, наконец заинтересовавшись:

— Тебе снова привидения мерещатся?

— Не привидения. Места. Люди. Кровь. Крики. Тьма. Это… как будто я там был. Хотя не должен. Я не помню, но… как будто кто-то хочет, чтобы я вспомнил.

Наступила пауза. Марк смотрел на него пристально, не моргая. Затем вдруг захохотал, громко, резко, до слёз.

— Братан, ты бы завязывал с этой хренью. А то тебя скоро в психушку увезут. Или в церковь сгоняй, может изгонят нечисть.

Кирилл отвёл взгляд. Он не ожидал, что ему поверят, но смеяться… всё-таки было обидно. Даже больно.

С другого конца столовой Катя наблюдала за ними. Она не слышала, о чём шёл разговор, но по выражению лица Кирилла поняла – что-то было не так. Она отложила свою чашку, подперев подбородок рукой, и чуть наклонилась, надеясь услышать хотя бы одно слово. Рядом с ней сидела Элис. Та ярко улыбалась кому-то в телефоне и строчила сообщение с такой скоростью, как будто боялась упустить что-то драгоценное.

— Элис, — негромко сказала Катя, — ты ничего странного не замечала за Кириллом?

— А? — Та даже не подняла головы. — Что?

— Он странный. Точнее, ещё страннее. Последние дни – совсем. Смотри на него.

Элис всё-таки взглянула. Кирилл встал из-за стола и медленно вышел, не дождавшись окончания завтрака. Марк что-то буркнул ему вслед.

— Да брось, — сказала Элис, отмахиваясь. —Кирилл всегда был... ну, особенный.

Катерина задумалась. Слова Элис не убедили её. Она больше доверяла своей интуиции.

Она продолжала смотреть в ту сторону, куда ушёл Кирилл. Мысли стучали тревожно, как капли дождя по стеклу. Она знала этот отстраненный взгляд, когда человек смотрит сквозь тебя, а не на тебя. Как будто его держит что-то изнутри, то, чего никто не видит.

— Я всё равно с ним поговорю, — тихо сказала она, больше себе, чем Элис.

Элис снова уткнулась в экран, пожала плечами:

— Как хочешь. Только не жди, что он тебе всё выложит. Кирилл – это… Ну, ты сама знаешь.

Катя не ответила. В глубине души она чувствовала, что здесь что-то неладное. Любопытство разрывало ее, она хотела поговорить с ним прямо сейчас.

Кирилл сидел в библиотечной нише, забившись между полками. Он не хотел идти на улицу, не хотел возвращаться в спальню, не хотел ни с кем говорить. Пространство здесь было тесным, как капсула, что давало ему облегчение. Стены были близко, они его держали. Как в утробе.

Он закрыл глаза. Сон навалился сразу, без предупреждения. Ни мыслей, ни образов – просто провал.

Кирилл оказался в коридоре. Он был очень знаком ему. Здесь пахло пылью и йодом. Бело-голубая плитка под ногами вызывала щемящее ощущение дежавю. Где-то гудел вентилятор. И вдруг он услышал женский нежный голос:

— Кирюша…

Он обернулся и увидел фигуру в белом халате. У неё были мягкие глаза и высокий голос. Она стояла в дверях, держала плюшевого мишку и улыбалась.

— Ты не бойся, — сказала она. — Все закончилось. Ты в безопасности. Я не желаю тебе зла.

После сказанных слов она начала исчезать, растворяться, как дым, а за её спиной начали мигать лампы, одна за другой. Вдруг из неоткуда послышался манящий шёпот: «Илирия…».

Кирилл закрыл глаза — и проснулся.

Он не закричал. Только тяжело дышал, прижавшись спиной к деревянной стенке. Лоб был мокрым.

Катя стояла у входа в библиотеку. Она искала его почти полчаса. И когда увидела, как он медленно выходит из-за стеллажей – бледный, с пустым взглядом, – она поняла: сейчас нельзя молчать.

— Кирилл, — позвала она. — Подожди. Я хочу поговорить с тобой.

Он остановился. Посмотрел на неё. И впервые за долгое время не отвёл глаз.

— Я тоже… хотел поговорить, — сказал он хриплым голосом. — Но не знаю, с чего начать.

Катерина взяла его за руку.

— Начни с того, что не даёт тебе спать.

Кирилл кивнул.

Они сидели в читальном зале, в углу, у окна. Пахло старой бумагой, клеем и пылью. Катерина терпеливо ждала. Она не спрашивала, не торопила. Только смотрела на Кирилла – внимательно, по-настоящему.

Он сидел, опершись локтями о колени, сжав пальцы в замок. Долго молчал. Потом начал – тихо, словно боялся, что слова сорвутся и кто-то ещё услышит:

— Всё началось… ну, не сейчас. Я видел странные сны и раньше. Но теперь они другие. У меня впечатление, что я вспоминаю. Я не могу назвать это кошмарами в буквальном смысле.

Кирилл глубоко вдохнул и продолжил, голос его стал едва слышным.

— Мне снится лес. Не такой, как наяву, а другой – тёмный, как из фильма ужасов. В этом лесу нет ни птиц, ни ветра. Только тишина, которая давит. Над ним нависает огромная красная луна – облезлая и кровавая. Она не светит, а давит своим взглядом.

— Я бегу, а лес вокруг меня меняет направления. Ты идёшь прямо, не сворачивая, а оказываешься на том же месте. Стволы деревьев растут как живая стена, и я не могу выбраться. Что-то преследует меня, но я не могу понять, что. Это не тень и не зверь. Это какая-то темная субстанция, поглощающая всё вокруг.

Глаза Кирилла метались из стороны в сторону, мысленно он всё ещё бежал по тому лесу.

— Иногда я слышу шёпот – это слово… Илирия. Он ползёт по коже, зовёт, пугает и манит одновременно.

Он опустил взгляд и тихо добавил:

— Я просыпаюсь, и сердце сильно колотится. Утром это чувство не уходит. Оно остаётся во мне. Этот лес не отпускает меня и сейчас.

Катерина слушала, не перебивая. В её глазах загорелся холодный огонёк – знание, что эти сны – не просто кошмары, а ключ к чему-то большему, что связывает их всех.

— А еще я вижу вас, только намного младше, мы все были в том лесу… — добавил Кирилл. – Наиболее четко я запомнил лицо мальчика, бледное с царапинами, мне кажется, что это был Марк.

Катя вскинула голову, её взгляд стал сосредоточенным и напряжённым.

— Ты говоришь, что видел нас всех, — тихо произнесла она, боясь, что слова прозвучат слишком громко, — и в том лесу мы были вместе? Это многое объясняет, ведь никто из нас не помнит, как попал в детдом.

Кирилл чуть вздохнул, он пытался собрать воедино разрозненные фрагменты.

Катерина сжала губы от тревоги, но голос её был твёрдым:

— Может наши воспоминания скрыты глубже, чем мы думаем. Если ты видишь нас вместе там, значит, мы связаны не просто так. Мы должны найти смысл в этих снах. Хотя бы для того, чтобы узнать свою историю.

Кирилл кивнул, тяжело опускаясь на стул.

— Я и говорю, что это больше похоже на воспоминания. Мы должны что-то вспомнить, иначе…

— Иначе что? — спросила Катерина, наклонившись вперёд, заинтересованная и встревоженная.

— Не знаю…

— Я всегда задумывалась о том, как попала сюда, как мы все попали сюда. Эта мысль мне не давала покоя все годы, что я живу здесь. Кирилл, я считаю, что мы должны выяснить, что это все значит, узнать о нашем происхождении. Я почему-то уверена, что твои сны – это ключ к нашему прошлому, ведь кроме детдома мы ничего не помним.

— Возможно…

Кирилл посмотрел на неё и впервые за долгое время в его глазах появилось что-то похожее на надежду.

— Спасибо, Катя. Ты единственная, кто меня понял.

Они молча сидели ещё несколько минут, ощущая, что между ними родилась невидимая связь, крепче любых слов. Они не знали, куда их приведут эти сны, но теперь были готовы идти вперёд вместе.

Детский дом засыпал медленно, как зверь, устало закрывающий глаза. Окна гаснули одно за другим, только в комнате воспитателя ещё мерцал синий экран телевизора. Элис ждала, пока за стеной стихнет ворчание тёти Люды, которая всегда засыпала на кресле с пультом в одной руке и бутылкой «Боржоми» в другой.

Она прислушалась к дыханию соседок по спальне. Катя, как всегда, дремала, уткнувшись в книгу, сейчас её лицо было скрыто за страницами. Марк и Костя уже храпели в соседней комнате. Кирилл… его не было видно, но Элис знала, что он либо сидит у окна, либо бродит по коридорам, как призрак.

— Опять на подвиги? — прошептала Катя, не отрываясь от книги.

Голос Кати прозвучал так неожиданно, что Элис едва не вскрикнула. Она резко обернулась. Катя сидела на своей кровати, обхватив колени руками. Лунный свет скользил по ее скулам, делая лицо похожим на маску из бледного фарфора.

— Ты что, не спишь? — прошептала Элис, чувствуя, как учащается ее пульс.

— А ты? — Катя наклонила голову, и ее глаза блеснули в темноте. — Это уже четвертый раз за неделю.

Элис сжала зубы. Она не ожидала, что кто-то следит за ней.

— Не твое дело, — резко бросила она, натягивая ветровку.

Катя медленно опустила ноги с кровати. Ее движения были плавными, почти кошачьими.

— Если тебя поймают, — прошептала она, — нас всех накажут. Опять. Помнишь, как было в прошлый раз?

Элис вспомнила. Месяц без выходных, дополнительные дежурства на кухне, унизительные беседы с психологом. Это было полгода назад.

— Не поймают, — она уже стояла у окна, пальцы скользнули по холодной ручке.

Форточка открылась с тихим скрипом. Ночной воздух пахнул сыростью и прелыми листьями. Где-то вдалеке ухал филин – странный, нездешний звук для этих мест.

Элис огляделась. Ни души. Только луна, холодная и равнодушная, освещала ей путь.

Она перелезла через подоконник, ноги коснулись мокрой от росы земли.

— Элис... — Катя дотянулась до нее, но было уже поздно.

— Я быстро, — усмехнулась Элис и растворилась в темноте.

Каждый ее шаг отдавался в висках учащенным сердцебиением. Элис прижалась к стене, сливаясь с тенями, пока не достигла забора.

Старая ограда детдома местами была неустойчива и хлипка. Она знала каждую дыру, каждый слабый участок. Пальцы нащупали знакомые выбоины, что вели на свободу. Через мгновение она уже была по ту сторону.

В пяти минутах ходьбы, за поворотом у старой дубовой аллеи, ее ждал автомобиль «Лада» цвета мокрого асфальта. Фары были выключены, а в салоне светился тусклый огонек сигареты.

Элис замедлила шаг. Внезапно ее охватила странная дрожь – не от холода, а от чего-то другого. Но она отогнала это чувство.

Дверь машины бесшумно приоткрылась.

— Ну наконец-то, — мужской голос прозвучал тепло, но в нем угадывалось нетерпение. — Я начал волноваться.

Элис улыбнулась и шагнула вперед, в темноту салона.

Салон «Лады» пах кожей, дорогим табаком и чем-то чуть горьковатым – мужским парфюмом, который щекотал ноздри. Элис втянула этот запах, чувствуя, как теплая волна разливается по животу.

— Замерзла? — Его пальцы коснулись ее запястья, скользнули вверх по рукаву кофты.

Она не ответила, только прикусила губу. Его прикосновения всегда были такими – нежными, но с оттенком собственности, будто он проверял: на месте ли она, его вещь.

— Для тебя, — он протянул маленькую коробочку, обернутую в шелковистую бумагу.

Элис развернула подарок с дрожью в пальцах. Внутри лежали серебряные серьги-кольца — тонкие, почти невесомые.

— Это… настоящее серебро? — Она осторожно провела пальцем по гладкому металлу.

Он рассмеялся, и его смех наполнил салон, как густой мед:

— Ты смешная. Конечно, настоящее. Разве я могу подарить тебе фальшивку?

Его рука опустилась ей на колено, согревая сквозь тонкую ткань леггинсов.

— Ты знаешь, почему я выбрал именно тебя?

Элис покачала головой, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Потому что в тебе есть огонь. Они там, — он кивнул в сторону детдома, — уже смирились. А ты – нет. Ты борешься.

Он говорил, а она ловила каждое слово, как голодный зверек. Никто раньше не говорил с ней так. Не видел в ней личность.

— Когда тебе исполнится восемнадцать, — его губы коснулись ее уха, — мы уедем. Далеко. Где тепло и море.

Она закрыла глаза, представляя: песок, солнце, его рука на ее талии. Никаких воспитателей, никаких ночных проверок.

Временами его телефон взрывался сообщениями, когда они были вместе. Он отворачивался, лицо становилось каменным.

— Кто это? — осмелилась спросить она однажды.

— Дела, — он резко убрал телефон в карман. — Ты же не хочешь, чтобы я был бедным?

А потом, чтобы загладить резкость, дарил ей новую помаду или билет в кино.

Порой его пальцы сжимались на ее руке слишком сильно. Однажды даже остались синяки.

— Ой, прости. — Он целовал ушибленное место. — Я забываю, какая ты хрупкая.

Элис отмахивалась, смеялась. В детдоме синяки – обычное дело.

Однажды она увидела в его машине пачку фотографий. Других девочек.

— Кто это? — Потянулась она к снимкам.

Словно хлопок хлыста – он выхватил фотографии.

— Прошлое, — его голос вдруг стал скользким, как лед. — Ты же не хочешь знать о моем прошлом, правда?

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но тогда он достал маленькую коробочку. В ней блеснуло золотое кольцо.

— Для тебя. Только не носи его в детдоме, ладно?

И страх растворился, как сахар в горячем чае.

Сейчас они приехали в кафе «Туман», которое было его любимым местом – полуподвальное помещение с липкими столиками и вечно запотевшими окнами. Элис ёрзала на кожаном сиденье, чувствуя, как потные ладони прилипают к холодной поверхности стола. На ней были легинсы с выцветшими коленями и чёрная кофта с капюшоном – ничего особенного, но он как-то раз сказал, что ей идёт.

— Сегодня я хочу тебе кое-что показать. — Он улыбнулся, доставая телефон. — Ты ведь мне доверяешь, да?

Элис кивнула, но в горле уже стоял ком. В последние дни он стал нервным, часто проверял сообщения, а вчера впервые крикнул на неё, когда она случайно задела его портфель.

Он протянул ей телефон. На экране – фотография какой-то девушки в больничном халате.

— Это Настя. Она теперь в Турции, работает в шикарном спа-салоне. Зарабатывает в пять раз больше, чем я.

Элис почувствовала, как по спине пробежали мурашки. На фотографии девушка не улыбалась. Её глаза были пустыми, как у рыбы на прилавке.

— Я... не понимаю, — прошептала Элис, но он уже листал дальше.

— А это Лера. Вот её новая квартира в Дубае. Видишь?

Внезапно его пальцы впились ей в запястье.

— Ты ведь хочешь такую же жизнь, да? — его голос стал низким, почти шёпотом. — Красивую. Особенную.

Элис попыталась отодвинуться, но его хватка стала железной.

— Я... мне надо в туалет, — выдохнула она.

Он засмеялся и отпустил её руку, но его глаза бегали из стороны в сторону, он словно был взбешён.

— Конечно, малышка.

Когда дверь туалета захлопнулась за ней, Элис поняла, что угодила в ловушку. Она нервно начала набирать сообщение Кате в мессенджере: «Кать, кафе Туман, если вдруг что… не могу объяснить все, но это пипец я попала». Сообщение ушло. Она тут же удалила переписку у себя, глубоко вдохнула и открыла кран. Ледяная вода обожгла запястья. В зеркале перед ней стояла незнакомая девушка – бледная, с тёмными кругами под глазами.

Когда она вышла, он продолжал сидеть у столика, её стакан с колой стоял нетронутым.

— Что-то случилось? – Его глаза скользнули к её карману, где лежал телефон.

— Просто... плохо стало.

— А теперь пойду я галстук поправлю, — сказал он, слишком сладко, слишком неестественно.

— Галстук…!? – прошептала Элис и сморщилась.

Мужчина отправился в уборную. Пользуясь моментом, Элис вскакивает изо стола и решается бежать из этого кафе, но на входе ее задерживают охранники и требуют, чтобы та села обратно на место. Девушка вернулась обратно и вдруг обратила внимание на его портфель, из которого торчал паспорт. Элис резко наклонилась к его портфелю. Пальцы дрожали, расстегивая молнию. Внутри была стопка паспортов. Она приоткрыла первый. Незнакомая девочка, лет шестнадцати, фамилия – Смирнова. Второй. Третий. Все с фотографиями молодых девушек. Все с разрешениями на выезд в ОАЭ и Турцию. Внизу лежал билет на её имя. Рейс завтра в 6:45. Она вспомнила, как однажды давала ему свой паспорт – тогда всё выглядело буднично и безобидно. Он сказал, что нужно лишь «сфотографировать данные для бронирования отеля», когда они якобы собирались поехать на отдых за город. Кровь ударила в виски. Она судорожно застегнула портфель, оглянулась. Охранник у входа лениво переминался с ноги на ногу.

Элис вскочила, опрокинув стул. Через три секунды она была у выхода.

— Эй, куда?! — Охранник шагнул вперед, перекрывая дверь своей тушей.

— Отпустите! Мне плохо!

— А ну вернись на место, девочка. — Его лапища сдавила её плечо.

Она впилась зубами ему в руку. Охранник взревел, разжимая пальцы. Ещё мгновение — и она выскользнула на улицу.

Ночь встретила её ледяным дождем. Элис мчалась по темным переулкам, не разбирая дороги. Где-то сзади раздался гудок машины – его «Лады».

Поворот. Ещё поворот. Ноги скользили по мокрому асфальту. В груди горело. Она свернула за угол и сильный рывок за капюшон. Её отбросило к стене. Перед глазами встал он – мокрый от дождя, с перекошенным от ярости лицом.

— Глупая девочка, — прошипел он, прижимая её к кирпичной кладке. — Ты думала, я с тобой в игры играть буду!?

Его рука полезла в её карман за телефоном. Элис извивалась, но он был сильнее. Где-то вдали завыла сирена. Он отпустил её на секунду, и Элис ударила его коленом в пах.

Она бежала, не оглядываясь. Бежала, пока не увидела огни заправки. Забежала в туалет, заперлась, трясущимися руками набирая номер.

— Алло! Полиция?

Голос срывался. Вода с её одежды образовывала лужицу на полу.

— Меня... меня хотят похитить...

За дверью раздались шаги.

Катя стояла в пустом коридоре, когда телефон дрогнул в руке. Сообщение от Элис: «Кать, кафе «Туман», если вдруг что… не могу объяснить все, но это пипец я попала». Кровь стыла в жилах. Это не было похоже на Элис – ни на её шутки, ни на побеги. Явно случилось что-то очень серьёзное.

Она побежала в комнату к Косте, где он возился с проводом от наушников.

— Костя. Элис…

Он поднял голову, увидел её лицо и сразу вскочил.

— Где она?

— Кафе «Туман». Что-то не так.

Он уже натягивал куртку, лицо стало резким, взрослым.

— Идём.

— Нас же не выпустят…

— Через старую котельную. Быстро.

Катя кивнула.

— Как же мне дорого обходятся ее гулянки! Когда найдем ее, я за себя не ручаюсь! – Прошипела Катя и побежала за Костей.

Катерина и Костя выскользнули из детдома через дыру в заборе за котельной, где ржавые трубы шипели паром, предупреждая об опасности. Бежали по темным переулкам, пригнув головы от дождя, пока не увидели вывеску «Туман» – грязно-желтый свет из окон освещал мокрый асфальт. В кафе пахло пережаренным маслом и дешевым одеколоном. Пустой столик у окна, два недопитых стакана колы, смятая салфетка с помадным следом – Элис была здесь минуту назад.

— Видела девчонку рыжеволосую в черной кофте? — Костя схватил за рукав официантку, которая вздрогнула, как пойманная мышь.

Та лишь кивнула в сторону заднего выхода, глаза бегали по сторонам.

Задворки кафе утопали в лужах и мусоре. В темноте мелькнуло движение – у заправки через дорогу Элис билась в руках мужчины в кожаном пальто. Он зажимал ей рот ладонью, второй рукой открывал багажник «Лады».

— Вот же чёрт! — Костя рванул вперед, сбивая ногами лужи.

Катя замерла на секунду, увидев, как Элис бьет мужчину подошвой ботинок по голени, как он с проклятием роняет ее.

Костя врезался в мужчину плечом, сбивая с ног. Тот рухнул в грязь, кожанка распахнулась, из внутреннего кармана высыпались паспорта, все с фотографиями девочек.

— Бежим! — Катя подхватила Элис, та хватала ртом воздух, как рыба.

Мужчина уже поднимался, вытирая кровь с подбородка.

— Я вас найду, суки! — его крик разорвал ночь.

Они бежали, не оглядываясь, пока огни заправки не растворились в темноте.

Темнота забора котельной детдома встретила их холодной металлической решеткой. Дождь превратил землю у котельной в липкую грязь, оставляя четкие следы их ботинок. Костя первым пролез в дыру забора, он помог Элис, ее руки дрожали, а ноги подкашивались. Катерина проползла последней, она зацепилась рукавом за что-то острое, с хрустом порвав ткань.

Весь дом спал. Только одинокий фонарь у парадного входа мерцал, как подмигивающий сторож. Они прижались к стене, сливаясь с тенями, когда в окне второго этажа мелькнул свет – тётя Люда проверяла спальни.

— Через черный ход, — прошептал Костя, подтягивая Элис за собой.

Лестница за служебным входом скрипела под ногами. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом. Элис споткнулась, едва не упав, но Катя успела схватить ее за куртку.

Коридор был пуст, если бы не Марк. Он стоял у окна, курил, выпуская дым в форточку, когда они, мокрые и грязные, вынырнули из темноты.

— Ну и где это вы… — начал он, но увидел Элис – бледную, с синяком на запястье, – и замолчал.

— Не твое дело, — резко бросил Костя, прикрывая Элис собой.

Марк медленно затушил сигарету, глаза сузились.

— Опять ваши тайны? — голос его стал опасным, низким. — Может, мне Люде рассказать, как вы по ночам шастаете?

— Попробуй! — Катя приняла оборонительную позу. — А я расскажу, где ты прячешь свой нож, а еще расскажу, где куришь.

Тишина повисла тяжелым одеялом. Марк плюнул под ноги, плечи его напряглись.

— Идите к чёрту. — Он резко развернулся, толкнув Костю плечом. — Сдохните там в следующий раз.

Его шаги гулко разошлись по коридору.

Они разошлись по комнатам, не проронив ни слова. Элис уткнулась лицом в подушку, но не плакала, её тело мелко тряслось, как у загнанного зверька. Катя сидела на своей кровати, глядя на разорванный рукав, на грязь под ногтями.

Солнце пробивалось сквозь грязные окна спальни, рисуя на полу длинные полосы света. Кирилл сидел на подоконнике, вцепившись пальцами в раму. Всю ночь он не спал, в ушах стоял тот самый шепот: «Илирия... Илирия...».

Он видел, как Элис, Катя и Костя вернулись поздно – мокрые, с пустыми глазами. Видел, как Марк вышел за ними следом, сжав кулаки. Теперь, за завтраком, напряжение висело в воздухе гуще манной каши.

Элис ковыряла ложкой в тарелке, под глазами – фиолетовые тени. Катя и Костя перешептывались через стол. Марк сидел напротив, методично ломая хлеб на мелкие кусочки.

— Надо поговорить, — внезапно сказал Кирилл. Его голос прозвучал громче, чем он планировал.

Все подняли глаза, и Кирилл продолжил.

— Мои сны… - начал Кирилл, но был перебит Марком.

— Опять бред несёшь!

— Ты не понимаешь, — Кирилл встал, стукнув коленкой о стол. — Это не бред. Что-то происходит. Вчера...

— Вчера ты опять всю ночь шастал по коридорам. — Марк тоже поднялся. Его голос стал опасным, тихим. — Как психу положено.

— Марк... — начала Катя, но Кирилл перебил:

— Я видел сны. Видел нас в том лесу. Видел то, что идёт за нами.

Столовая затихла. Даже младшие перестали болтать.

Марк засмеялся. Резко, грубо.

— Ну всё, приехали. Нахрен нам эта информация?

— Ты должен меня выслушать! — Кирилл ударил кулаком по столу. Стаканы звякнули.

Марк двинулся быстрее, чем кто-то успел среагировать.

Один толчок – и Кирилл грохнулся на пол.

— Хватит! — Марк навис над ним, глаза сузились до щелочек. — Ты достал всех! Своим взглядом, своей бредятиной!

Кирилл попытался встать, но Марк ударил его в плечо, отбрасывая обратно.

— Ты ненормальный! — Марк кричал теперь, голос сорвался на визг. — Все это знают! Все давно поняли!

Второй удар был в живот. Кирилл скрючился, хватая ртом воздух.

— Марк, хватит! — Костя вклинился между ними, но Марк отшвырнул его локтем.

— Он доведёт нас всех до ручки!

Третий удар – в лицо. Кровь брызнула из носа Кирилла, алой ниткой растеклась по губе.

Марк тяжело дышал, сжав кулаки. Кирилл лежал на полу, прикрыв лицо руками.

— Вот и поговорили, — бросил Марк и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.

Элис помогла Кириллу сесть. Катя протянула ему салфетку.

— Ты... ты прав, — прошептала Катя. — Что-то действительно происходит.

— Происходит… Одно дерьмо в этой жизни происходит… — Взбешенная после вчерашнего, Элис вскочила и выбежала из столовой.

— Что с ней? – спросил Кирилл.

— Да, так парень бросил, ну или она его. Короче ничего особенного, – ответила Катя.

Марк сидел на крыше старого сарая за территорией детдома, сжимая в руках пачку дешёвых сигарет. Дождь давно закончился, но деревянные доски всё ещё отдавали сыростью, пробирающейся сквозь джинсы. Он затянулся, резко, до хрипоты, пытаясь заглушить тошнотворное чувство, скрутившее желудок в тугой узел.

Перед глазами снова всплыло лицо Кирилла – бледное, искажённое болью, с кровавой полосой на подбородке. «Ты ненормальный! Все это знают!» Его собственные слова звенели в ушах, как колокольный звон.

Он швырнул сигарету в лужу, где та с шипом погасла.

— Чёрт...

Голос сорвался в шёпот.

Марк закрыл глаза, и перед ним всплыли обрывки прошлого.

Тот день, когда Кирилл впервые нарисовал в блокноте странные символы – переплетённые ветви деревьев, красную луну. Как он тогда фыркнул, назвал его психом.

Ночь, когда услышал, как Кирилл кричит во сне: «Оно идёт! Оно уже здесь!» Как наутро сделал вид, что ничего не было.

И сегодня... Сегодня он ударил его. По-настоящему.

Марк сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он спустился с крыши, ноги сами понесли его к медпункту.

За дверью слышались приглушённые голоса:

— ...нужно просто отдохнуть...

— ...не надо врачей...

Марк замер, не решаясь войти. Но собрав волю в кулак, он осмелился открыть дверь в медпункт.

Кирилл сидел на койке, с пластырем на переносице. Его глаза были пустыми, смотрящие куда-то далеко.

— Ты... — начал Марк, но голос подвёл.

Кирилл поднял на него взгляд. Не злой. Не обиженный. Просто... усталый.

— Всё в порядке, — тихо сказал он.

Эти три слова ударили сильнее любой пощёчины.

Марк резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Вечером он не пошёл ужинать. Сидел в пустой комнате, глядя, как тени от деревьев за окном становятся всё длиннее.

В кармане лежала смятая пачка сигарет и серебряная цепочка – та самая, что он когда-то отобрал у Кирилла в шутку. Марк сжал её в кулаке.

— Чёрт... — прошептал он снова. Но на этот раз в голосе не было злости. Только стыд.

Катерина методично обходила спальни, ее шаги были тихими, но решительными. Сначала она нашла Костю в игровой – он чинил сломанный радиоприемник, разбросанные детали блестели на столе, как осколки зеркала.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Элис сидела на крыльце, нервно сжимая в пальцах сигарету. Горький дым щипал горло и не приносил ни облегчения, ни покоя, а лишь напоминал, как она устала. Внизу дождь рисовал узоры в лужах. Катя подошла, просто встала рядом. Элис бросила взгляд на тлеющий окурок и с тихим раздражением затушила его.

Марка вытащила из спортзала, где он бил грушу, капли пота летели на бетонный пол.

— О чем? — огрызнулся он, но пошел.

Кирилла нашла в библиотеке, он сидел в углу, и перед ним лежали листы с какими-то странными символами.

— Я собрала всех, можем попробовать поговорить…

— Спасибо, Кать.

— Не нужно «спасибо», это касается всех нас!

Они собрались в дальнем классе – там, где не было камер. Катя закрыла дверь, замок щёлкнул.

— Теперь говори, — Костя уперся руками в стол.

Кирилл поднял глаза.

— Я все вспомнил. Или почти все. Мы не случайно впятером оказались в один день в этом детдоме.

Тишина.

Элис фыркнула, но пальцы ее сжали край стула до побеления костяшек.

— Блин, Кирюша, реально не до твоих фантазий сейчас.

Костя хмурился, его взгляд скользил между Кириллом и Кате, он искал подтверждения, опровержения, что угодно.

— Если вы меня просто так отвлекли, набью морды всем! – четко заявил Марк.

— Тебе самому скоро морду набьют. Молчал бы ты, Марик. Борзеешь! – заявил Костя, пристально смотря на Марка, тот замешался.

Комната погрузилась в тяжёлое молчание, когда Кирилл разложил перед ними листы бумаги. На них были хаотичные наброски: искривлённые деревья, красная луна, пять маленьких фигурок в центре. Его пальцы дрожали, когда он начал говорить.

— В последнее время я вижу это каждую ночь. Лес, как из ужастиков. Воздух – густой, как сироп, он пахнет железом и гнилыми листьями. Над деревьями нависает кровавая луна.

Он провёл пальцем по рисунку, где чёрные ветви сплетались в странные узоры.

— Мы были там. Все пятеро. Маленькие. Не помните? — его голос сорвался. — Мы бежали. От чего-то, что шло за нами. Оно не имело формы, только звук, напоминающий падающие скалы. А еще этот шёпот... Илирия…. Он был повсюду.

Костя нахмурился, перебирая в руках маленькую отвёртку. Элис сжала кулон на шее, что подарил ей когда-то тот самый парень, который оказался сутенёром.

— А потом... — Кирилл развернул другой лист. На нём был изображён странный символ – круг с переплетёнными линиями. — Мы встали в круг, и появился свет. Он спас нас тогда. Но потом что-то пошло не так. Мы забыли…

Марк резко встал, стул с грохотом упал на пол.

— Хватит! — его голос дрожал от ярости. — Ты достал всех своими психоделическими бреднями! Лес, луна, какой-то хренов шёпот! — Он ударил кулаком по стене. Штукатурка посыпалась, как пепел. — Ты больной, Кирилл. И вы все – такие же, если верите в эту хрень.

Он бросил взгляд на остальных – на Катю, которая всё ещё смотрела на символ, на Костю, который перестал вертеть отвёртку, на Элис, чьи пальцы сжали кулон так сильно, что кожа побелела.

— Поздравляю! Вы основали секту. — Марк повернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что дрогнули стёкла.

— Прости, чувак, но нужны реальные доказательства, это все лишь сны, кошмары, – спокойно высказался Костя и вышел вслед за Марком.

Тишина повисла, как туман. Кирилл смотрел на оставшихся, на их лица.

— Ребятулички, это все очень интересно, но я плохо себя сегодня чувствую, вчера день насыщенный вышел, давайте позже поговорим об этом, — торопливо сказала Элис и выбежала из класса.

— Я с тобой, Кирилл, мы выясним и узнаем наше происхождение. Обязательно, – положив руку на его плечо, спокойно сказала Катя.

Глава 2 Книжные черви

Тот, кто ищет в пыли — либо дурак, либо тот, кто знает, где правда зарыта.

Элис больше не красила губы яркой помадой и не смеялась громко в столовой, теперь она сидела в углу, обхватив колени, и смотрела в окно, ожидая, что за стеклом появится чья-то тень. По ночам она просыпалась с криком, вцепляясь в подушку, но, когда к ней подходили воспитатели, лишь отмахивалась, ссылаясь на «просто кошмар». На запястье у нее остался сине-желтый синяк в форме пальцев, и она прятала его под длинным рукавом кофты, для нее это было как клеймо позора.

Марк стал тенью – он исчезал на весь день, возвращаясь лишь к отбою, пахнущий дымом и чем-то горьким, вроде дешевого портвейна. Он больше не задирал Кирилла, но и не извинялся, просто смотрел сквозь него, как если бы тот стал невидимкой. Страннее всего было то, что он начал замечать символы – те самые, что рисовал Кирилл: они проявлялись на стенах душевой, будто проступали сквозь краску, или на асфальте во дворе, словно их кто-то выцарапывал ночью. Однажды он даже разбил зеркало в раздевалке, когда увидел в отражении, как за его спиной медленно чернеет стена, покрываясь знакомыми узорами.

Костя тренировался до изнеможения, его мяч гулко стучал по полу спортзала даже после того, как все расходились по спальням. Он должен был выиграть областные соревнования, должен был доказать, что он лучший, но что-то грызло его изнутри, как назойливый голос: «Ты что-то забыл». Во время матча зрители вдруг замолкали на секунду, и ему казалось, что их лица на миг искажались, становясь чужими, а трибуны погружались во тьму, как если бы кто-то выключил свет. Потом все возвращалось на свои места, а тренер кричал: «Соберись, Серов!»

Кирилл и Катя теперь были неразлучны, они сидели в библиотеке до самого закрытия, перебирая старые книги, шепчась в углу, боясь, что их подслушают стены. Катя, всегда такая рациональная, скептически поднимавшая бровь при любом намёке на мистику, теперь ловила каждое его слово, как будто в них был спрятан ключ к чему-то важному. Она видела, как он вздрагивал от каждого шороха, как его глаза темнели, когда он смотрел в окно, ожидая увидеть там не двор детдома, а тот самый лес из своих кошмаров. И самое странное – она начала по-настоящему верить во что-то сверхъестественное.

Трава за старыми сараями была вытоптана до предела, а воздух пах ржавым железом и прелым сеном. Элис сидела на перевернутом ящике, поджав ноги, и тупо смотрела вдаль, где за забором темнел лес — не тот, кошмарный, из снов Кирилла, а обычный, с березами и вороньими гнездами. Она достала смятую сигарету, зажала ее между губами, щелкнула зажигалкой раз, другой, но ветер гасил огонь, а пальцы дрожали так, что она едва не выронила и сигарету, и зажигалку.

В трех метрах от нее, прислонившись к стене сарая, сидел Марк. Он не смотрел на нее, его глаза были прикованы к чему-то в пустоте перед собой, по всей видимости, он был весь в себе. Но когда Элис в ярости швырнула зажигалку в траву, он вздрогнул, порылся в кармане и бросил ей свою.

— На, — сказал он глухо.

Элис поймала зажигалку на лету, закурила, затянулась так, что в глазах потемнело.

— Красивые девочки не должны курить, — добавил он вдруг, все так же глядя в никуда.

Элис фыркнула, но не стала отвечать. Они сидели так еще минут десять, она курила, он молчал. Марк первым встал, отряхнул штаны и ушел, не попрощавшись. Элис так и не бросила сигарету, но когда докурила, то вдруг осознала, что это первое, что он сказал ей за последние две недели. И почему-то это выглядело страшнее, чем все его агрессивные проявления.

Марк шагал по вытоптанной дорожке к детдому, засунув руки в карманы и глядя под ноги. Ветер трепал его темно-русые волосы, а в ушах стоял назойливый звон: кто-то звал его издалека, шепотом повторяя то самое слово: Илирия.

— Бляха-муха, этот черт походу заразил меня, я схожу с ума, — прошептал Марк и продолжил путь.

Внезапно мимо него промчались две фигуры – Катерина и Кирилл. Они бежали так стремительно, что даже не заметили его. Катя, обычно такая сдержанная, прижимала к груди потрёпанную папку с бумагами, а Кирилл что-то взволнованно говорил, размахивая руками. Их глаза горели странным возбуждением.

Элис, всё ещё сидевшая у сарая, резко подняла голову:

— Эй! Куда вы так несётесь?

Катя затормозила, обернулась. Её щёки порозовели от бега, а дыхание сбилось:

— В городскую библиотеку.

Кирилл нервно переминался с ноги на ногу, бросая тревожные взгляды по сторонам.

— Нам нужно срочно проверить одну вещь. Там могут быть ответы.

Элис медленно поднялась, смахнув с джинсов травинки. В её глазах мелькнуло что-то между скепсисом и любопытством:

— Какие ещё ответы? Вы что, всерьёз занялись этой фигней?

Она не договорила. Кирилл вдруг побледнел и схватил Катю за руку:

— Нам нужно идти. Сейчас.

Марк, наблюдавший эту сцену в нескольких шагах, хмыкнул. Его голос прозвучал нарочито грубо, но в нём слышалась странная, почти ревнивая горечь:

— Ну да, конечно. Срочно в библиотеку. Дебилы!

Он намеренно громко зашаркал ногами, проходя мимо них. Кирилл вздрогнул, но не ответил. Катя лишь покачала головой:

— Марк, если бы ты знал...

— Да мне плевать, — буркнул он, уже отходя. — Не нужно всех зазывать в свою секту!

Элис смотрела то на удаляющегося Марка, то на взволнованных друзей. В её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес – или, может быть, на надежду, что наконец-то появился способ отвлечься от собственных мыслей.

— Ладно. Я с вами.

Она сделала паузу и добавила, стараясь звучать равнодушно:

— Но только потому, что мне больше нечем заняться.

Троица быстро зашагала к воротам, оставив Марка одного. Он остановился, обернулся и вдруг заметил: на земле, где только что стоял Кирилл, чётко отпечатался странный знак. Тот самый.

— Тьфу, — плюнул он в это место. — Как меня задолбали эти глюки. Все скоро в психушке окажемся с этими ненормальными…

Городская библиотека встретила их тяжелым запахом старых книг и пыли. Катерина сразу направилась к каталожным ящикам, ее пальцы быстро перебирали пожелтевшие карточки, а другой рукой она что-то искала в телефоне – электронные архивы, старые публикации, любые упоминания нужной информации. Кирилл нервно озирался по сторонам, время от времени замирая у темных проходов между стеллажами. Элис, скрестив руки на груди, медленно шла за ними, все еще сомневаясь, стоило ли соглашаться на эту авантюру.

Катя нашла упоминания в сборнике славянских мифов:

— «Когда Месяц кровав, врата между мирами истончаются...» — прочитала она вслух. — «В разных культурах красная луна – предвестник беды. У майя – знак гнева богов, в скандинавских сагах – предвестие Рагнарёка».

Она перелистнула страницу и ее глаза задержались на другом отрывке.

— Вот еще... тут говорится о самой сути Равновесия – о Покое. «Покой есть состояние устойчивого равновесия, прекращение внешнего движения. Но познаются в нем две бездны: Жизненный покой — обретение силы через внутреннюю наполненность и баланс, обуздание суеты и страха; и Покой смертный – окаменение, замирание, консервация силы и прекращение всякой деятельности». Жутковатое противопоставление...

— А зачем вам эта информация вообще нужна? — удивлено, приподняв брови, спросила Элис.

Ребята проигнорировали ее вопрос, так как полностью погрузились в поиски.

Кирилл побледнел:

— Касаемо луны, она всегда красная. И... как будто живая. Она смотрит на нас.

Несколько часов поисков не принесли ответов. Историческая область Иллирия (с двумя «л») оказалась всего лишь древним балканским регионом, не имеющим ничего общего с их загадкой. В оккультных интернет-справочниках – ни единого упоминания этого слова.

— Может, мы не там ищем? — Элис нервно крутила в пальцах прядь волос. — Это может быть не место. Не имя. Может... состояние? Болезнь?

Катя вдруг замерла, листая пыльный том славянских мифов:

— Здесь... почти ничего. Только вот здесь кто-то карандашом написал «Илирия пала».

— Ну-ка, — взбудоражился Кирилл.

— Как символично было написать такое на странице про апокалипсис и войну богов, — добавила Элис. — Может это все-таки фигня всё, а ребят?

Кирилл разложил свои рисунки на столе. В свете настольной лампы линии казались неестественно живыми.

— Эти знаки... — он провел дрожащим пальцем по бумаге, — они должны защищать. Но посмотрите – здесь, в центре, линии разорваны. Впечатление, что кто-то специально сломал печать.

Элис невольно отодвинулась:

— Похоже на те ритуальные знаки, которыми... закрывают двери. Чтобы что-то не вышло.

— Откуда такие познания? – удивилась Катерина.

— В кино видела, это руны вроде или как их там…

Катя вдруг резко подняла голову:

— А если это действительно не просто символы? Нужно будет в интернете поискать про них.

В архиве местной прессы Катя нашла и зачитала крошечную заметку: «Вчера в Калужской области в лесу обнаружены дети в состоянии эмоционального и физического истощения».

— А вам не кажется странным, что такое событие освещено лишь на одну строчку? Зачем им это было скрывать? Если эти дети – мы, то нам нужно получить доступ к своим личным делам, там явно прикреплены все протоколы следственных действий, а может даже и фотографии. Вот бы в кабинет директора попасть…

— Оу, это без меня, я к нему в кабинет не полезу, он и так на меня зуб точит, – выдала Элис.

— Да, кто тебя посылает, надо будет подумать об этом.

На заброшенном форуме они нашли ветку обсуждений про какой-то шепчущий лес: «Там, где растут черные выгнутые деревья, воздух звенит как разбитое стекло… Моя бабка говорила, что в том лесу время течет иначе…»

Последнее сообщение было оставлено неделю назад и состояло из одной фразы: «ОНИ ПРОСЫПАЮТСЯ».

В этот момент лампы в библиотеке мигнули. Из темного угла за стеллажами донесся шепот:

— Или-и-ирия...

Элис резко выпрямилась.

— Очень смешно, — сказала она, бросая взгляд на Кирилла и Катю. — Вы специально?

Катя побледнела:

— Это не мы...

— Да бросьте, — Элис фыркнула, хватая со стола сумку. — Я не знаю, как вы это сделали, но это дешевый трюк.

Кирилл попытался ее остановить:

— Подожди, это не шутка...

— Ага, конечно. — Она уже шла к выходу, резко дернув дверь. — Надоело слушать этот бред. Ищите свою Илирию сами.

Дверь захлопнулась.

Элис устроилась за столиком в кафе напротив городской библиотеки у окна, заказала двойной эспрессо, воду и достала телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение Кате: «Ты серьезно веришь в эти детские страшилки? Мне хватило этого по горло». Она передумала отправлять это сообщение и сразу же удалила его. После чего взяла чашку с кофе, который оказался достаточно горьким.

Напротив, у входа в библиотеку, мелькнули знакомые силуэты – Катя и Кирилл вышли на улицу. Катя что-то горячо объясняла, размахивая руками, а Кирилл стоял, ссутулившись, какая-то невидимая тяжесть явно давила ему на плечи. Они озирались по сторонам, ожидая увидеть что-то важное в этом сером дождливом дне.

Элис отвернулась, нервно постукивая ногтями по фарфоровой чашке. В кафе было тепло и уютно, что не было похоже на ту мрачную библиотеку с ее пыльными книгами. Здесь звучала тихая джазовая мелодия, люди смеялись, жили нормальной жизнью. Настоящей жизнью.

Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться, но перед глазами снова всплывали те странные символы из рисунков Кирилла, они были выжжены в ее сознании. И снова этот шёпот... Элис резко открыла глаза. Достала телефон, снова открыла переписку с Катей. Пальцы замерли над экраном.

За окном дождь усиливался. Катя и Кирилл уже скрылись из виду, растворившись в серой пелене.

Официантка подошла предложить десерт, но Элис лишь покачала головой. Она взяла чашку, сделала еще один глоток горького кофе. Сегодня он казался ей особенно противным: в нём явно растворился вкус страха и чего-то очень странного. Отодвинув от себя чашу, Элис посмотрела на свое отражение в окне. Глаза показались ей чужими, слишком большими, полными необъяснимого ужаса.

— Это просто усталость, — убеждала себя Элис. — Просто нервы. Ничего больше.

Но когда она встала, чтобы уйти, ее рука сама собой потянулась к горлу. И вдруг стало трудно дышать. За окном, в потоке дождя, на мгновение показалось что-то красное. Как глаз. Элис моргнула, и там уже ничего не было.

— Или мне что-то подсыпали в кофе, или я схожу с ума… таааак… харе… пора возвращаться, что-то мне нехорошо… – прошептала про себя Элис.

Темнота опустилась на детдом, когда Катя и Кирилл вернулись из библиотеки. Коридор тянулся пустой и гулкий, лампы тускло мерцали, отбрасывая длинные тени. В руках у Кати была потрепанная папка с выписками – все, что удалось достать после долгих уговоров.

Заведующий библиотекой сначала отказывался называть имя читателя, ссылаясь на правила. Катя не отступала: спокойно, но настойчиво объясняла, что это нужно для исследования, что речь идёт не о разглашении, а о восстановлении старой истории. Мужчина долго молчал, потом всё-таки вынул журнал, провёл пальцем по строкам и тихо произнёс:

— Мефодий Ярославович Митрофанов.

Теперь это имя лежало перед ними, написанное на бумажке. Кирилл разложил записи на столе, пытаясь уловить связь между обрывками заметок и этим человеком. Пальцы дрожали, но он не отводил взгляда от последней строчки.

— Он брал ту самую книгу тринадцать лет назад, — тихо сказал Кирилл. — Там, где написано: «Илирия пала».

Он медленно откинулся на спинку стула. В комнате стояла тишина, пахло пылью и бумагой.

— Это не совпадение, — сказал он тихо. — Он знал. Знает.

Катя закрыла тетрадь, но не смогла скрыть дрожь в голосе:

— Нам нужно найти его. Если он еще жив, конечно.

За окном завыл ветер, как будто в ответ.

Дверь с скрипом распахнулась, заставив Катю и Кирилла вздрогнуть, как провинившихся школьников. В проеме стоял Костя, опираясь о косяк, его обычно бодрое лицо было серым от усталости, а мокрая от пота футболка прилипла к спине. Он щурился от света: даже слабая лампочка резала ему глаза.

— У кого-нибудь есть обезболивающее? — его голос звучал хрипло. — Голова раскалывается.

Катя резко вскочила, смахнув со стола записи о Митрофанове под учебник. Ее брови сдвинулись в строгой складке, когда она разглядела Костю – его трясущиеся руки, запавшие глаза, синеву под веками.

— Опять до изнеможения гонял мяч вместо того, чтобы отдыхать? — в ее голосе звенело раздражение, приправленное тревогой. — Ты себя совсем не бережёшь!

Кирилл молча копался в тумбочке, доставая блистер с таблетками. Его пальцы слегка дрожали – то ли от усталости, то ли от адреналина, все еще бурлящего в крови после их открытий.

— На, — он протянул Косте таблетку и стакан воды.

— О чем вы тут шепчетесь? — Костя проглотил таблетку, брезгливо поморщившись, и окинул их подозрительным взглядом. Стопка книг по мифологии, исписанные листы, их загадочные лица – все кричало о том, что они снова погрузились в свои странные игры. — Опять ваша секта сновидений заседает?

Катя сверкнула глазами:

— Тебя Марк в коридоре покусал? Если бы ты хоть раз попытался понять, вместо того чтобы...

— Ладно–ладно. — Костя поднял руки в защитном жесте, тут же пожалев о резком движении – боль пронзила виски. — Мне это неинтересно. Спасибо за таблетку.

Он развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. В коридоре его шаги почти сразу смешались с другими звуками, где-то смеялись младшие, хлопала дверь кабинета воспитателя. В доме кипела обычная нормальная жизнь.

Катя и Кирилл переглянулись. На столе, из-под учебника, торчал уголок листа с именем Мефодий Ярославович Митрофанов. За окном скользила между облаков бледная луна, а в глубине леса что-то шевельнулось – едва слышно, но достаточно, чтобы стало не по себе.

Странности начались с мелочей. Воспитатели первыми заметили, как младшие дети стали приносить с занятий по ИЗО одинаковые рисунки – кривые деревья с черными стволами, кроваво-красный диск луны, пять маленьких фигурок в центре.

— Массовая истерия, — отмахивалась заведующая, но ее руки дрожали, когда она складывала эти рисунки в шкаф, запирая на ключ.

По ночам в коридорах стало неспокойно. Дежурные слышали шепот – неясный, доносящийся сквозь стены. В три часа пятнадцать минут ровно просыпалась вся младшая группа, утверждая, что кто-то звал их по именам. Даже скептически настроенные воспитатели начали креститься, проверяя темные углы.

Марк изменился первым. Он перестал хамить, перестал драться. Теперь он исчезал по ночам, возвращаясь под утро с грязью под ногтями и диким блеском в глазах. Костя случайно увидел его за старым сараем, тот рыл яму, бросая через плечо нервные взгляды. В яме лежал нож, но не тот, которым он раньше угрожал – это был ломанный клин, сделанный в форме молнии.

— Ты что, совсем ахренел? — спросил Костя, но Марк лишь прошептал что-то о металле, который «оно не берет», и убежал.

Странности множились. В столовой на окнах появлялись узоры из конденсата – те же самые, что рисовал Кирилл. В библиотеке книги сами открывались на страницах, где упоминалась «Илирия». По ночам из динамиков выключенных телевизоров доносился шепот.

И только Кирилл видел закономерность. Только он замечал, как все эти знаки складываются в единую картину. Но когда он пытался рассказать другим, Катя лишь крепче сжимала его руку, а в глазах Элис читался немой вопрос: «Ты уверен, что это не твои фантазии?»

Последней каплей стал дневник, который Кирилл нашел под своей подушкой. Старая потрепанная тетрадь с датой тринадцатилетней давности. На первой странице было написано: «Вы смогли выжить в том лесу, но это еще не конец…». И подпись – «М. Я. М.».

Кирилл очнулся с ощущением того, что его мозг вывернули наизнанку. Первые лучи солнца уже липли к стенам спальни, превращая знакомую комнату в подобие того леса из снов – тени слишком длинные, очертания предметов дрожат, как марево. Одним движением руки он вытер холодный пот со лба.

На тумбочке лежал блокнот, открытый на странице, где был детальный набросок детдомовского двора, где Марк закапывает странной формы нож. Тот самый, который Кирилл только что видел во сне. Но вот загвоздка – он не помнил, чтобы рисовал это.

Глава 3 Гнев как панцирь

За громким голосом часто прячется тот, кто боится услышать самого себя.

Марк проснулся с ощущением того, что кто-то несколько часов бил его по голове. Глаза слипались, во рту стоял противный привкус, а в висках пульсировала тупая боль. Он приподнялся на локте, морщась от яркого утреннего света, пробивавшегося через грязные окна спальни. «Опять перебрал вчера», - мелькнула мысль, но тут же он вспомнил, что вчера не пил. Тогда откуда это состояние?

Он резко сел на кровати, и в этот момент в голове всплыл обрывок сна. Всего миг – он бежал по какому-то лесу, за ним гналось что-то необъяснимое, а в ушах стоял навязчивый шепот: «Илирия... Илирия...». Марк замер, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Что за черт? Он никогда не страдал от кошмаров. Вообще не помнил, чтобы ему что-то снилось. «Это тот психоделик», – вдруг осенило его. «Этот чертов Кирилл. Он своими рассказами мне мозги запудрил».

Марк с силой сжал кулаки, чувствуя, как привычная злость наполняет его, вытесняя непонятный страх. Да, это точно его рук дело. С тех пор как этот тип начал свои бредни рассказывать про какие-то сны и воспоминания, все пошло наперекосяк. «Достучался, гаденыш», – мысленно процедил Марк, натягивая футболку. «Ну погоди же...».

Он вышел в коридор, намеренно громко хлопнув дверью. Пусть все знают – он проснулся, и лучше ему сегодня не попадаться под горячую руку. В умывальнике Марк с силой тер лицо холодной водой, пытаясь смыть остатки того странного состояния. В зеркале отразилось его привычное хмурое лицо с налитыми кровью глазами. «Все нормально», - убеждал он себя. «Просто переутомился. Никаких снов нет. Это все бред того психа».

Но когда он отвернулся от зеркала, ему на мгновение показалось, что отражение задержалось, глядя ему вслед. Марк резко обернулся – обычное зеркало, обычное отражение. «Черт, да я и правда начинаю сходить с ума», – с раздражением подумал он, вытирая лицо.

Столовая детдома встретила Марка привычным гулом голосов и звоном ложек о тарелки. Воздух был густым от запаха пережаренного масла и сладковатого компота, который здесь подавали каждое утро. Он прошел между столами, чувствуя на себе взгляды – быстрые, украдкой, тут же отведенные в сторону. Младшие мальчишки, сидевшие у окна, затихли на секунду, когда он проходил мимо, а потом зашептались, переглядываясь. Один из них, коренастый парнишка лет десяти, даже выпрямился, стараясь выглядеть взрослее, когда Марк бросил на него взгляд.

— Марк, привет! — крикнул кто-то с другого конца зала.

Он не ответил, только кивнул, сохраняя привычную маску безразличия. Они все так делали – здоровались, улыбались, но садились подальше. Боялись? Уважали? Или просто не знали, как с ним разговаривать? Неважно. Так было удобнее.

Он взял поднос, на котором лежала порция манной каши с комками и кусок черствого хлеба, и направился к своему обычному месту у стены. Но не успел он сделать и пары шагов, как услышал резкий голос:

— Якушин! Опять в неподобающем виде на завтрак вышел?

Марк обернулся. В дверях стояла Людмила Петровна, воспитательница с лицом вечно недовольной совы. Ее тонкие губы были плотно сжаты, а брови сдвинуты в строгую складку.

— Забыл, — буркнул он, стараясь говорить ровно, без вызова.

— Это не ответ! — Она сделала шаг вперед, и несколько пар глаз тут же уставились на них. — Правила существуют для всех. Или ты считаешь себя исключением?

Грудь Марка резко сжалась от знакомого жжения – злости, которая всегда поднималась в такие моменты. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он вовремя опустил руки за спину. Не сейчас. Не при всех.

— Извините, — сквозь зубы выдавил он. — Больше не повторится.

Людмила Петровна на секунду замерла, словно ждала продолжения – может, грубости, может, дерзости. Но Марк стоял, уставившись в пол, сжав челюсти так сильно, что у него заболели виски.

— Смотри у меня, — наконец сказала она и, развернувшись, ушла прочь.

Марк медленно выдохнул и поднял глаза. Несколько младших перешептывались, бросая на него взгляды. Один даже ухмыльнулся – мол, «Якушин струсил».

Он швырнул поднос на стол так, что ложка со звоном отскочила на пол, и сел, уставившись в тарелку. Внутри все кипело. Он знал правила этой игры. Сильные не огрызаются по мелочам. Сильные выбирают момент. А сегодня у него был повод для настоящего гнева.

Марк только успел оттолкнуть тарелку с недоеденной кашей, когда к его столу подошли двое – Санёк и Димка, вечно вертевшиеся рядом, но никогда не рисковавшие по-настоящему. Санёк, тощий, с вечно жирными волосами, заговорщицки наклонился, озираясь по сторонам, а Димка, коренастый и угловатый, нервно теребил край своей кофты.

— Марк, слушай, у сторожа опять та пачка в ящике лежит, — прошептал Санёк, блестя глазами. — Вчера видел, как он клал ее туда. Давай возьмём?

Марк медленно поднял взгляд, изучая их жалкие, оживлённые лица. Они всегда так – хотят, но боятся, и потому идут к нему, зная, что он не откажется. Не потому, что ему нужны эти сигареты, а потому что они не смогут без него. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомое презрение – к их трусости, к их восторженным взглядам, к тому, как они тут же разбегутся, если что-то пойдёт не так.

— Ну что, Марик? — Димка подёргивал плечом. — Идёшь?

Марк встал, не удостоив их ответом, и направился к выходу. Они тут же засеменили следом, как щенки, готовые на всё, кроме риска.

Сторожевую обходили быстро, Марк знал расписание, знал, что старик Геннадий в это время всегда уходил на обход дальних корпусов. Дверь в его каморку была прикрыта, но не заперта – глупая самонадеянность. Санёк и Димка замерли у порога, дыша ему в спину, а Марк без лишних раздумий вошёл, сразу найдя взглядом тот самый ящик в столе.

— Стоим на шухере, — бросил он через плечо, и они тут же кивнули, прилипнув к дверному проёму.

Ящик открылся со скрипом. Там лежала почти полная пачка «Беломора», завёрнутая в газету. Марк сунул её в карман, даже не скрывая усмешки. Слишком просто.

— Всё, пошли, — сказал он, выходя, но в этот момент снаружи раздался кашель – глухой, старческий.

Санёк и Димка метнулись в сторону, как ошпаренные, а Димка даже пискнул от страха. Марк закатил глаза, но шагнул вперёд, прикрывая их спиной.

— Ты чего здесь? — раздался хриплый голос.

Геннадий, сгорбленный, с вечно недовольным лицом, стоял в конце коридора, щурясь в их сторону.

— В туалет иду, — спокойно ответил Марк, даже не замедляя шага.

— А эти? — сторож ткнул пальцем в сторону Санька и Димки, которые уже пятились к выходу.

— Не знаю, не с ними.

Геннадий что-то пробурчал себе под нос, но не стал их останавливать.

Во дворе, за углом котельной, «друзья» наконец перевели дух.

— Офигеть, чуть не попались! — засмеялся Санёк, вытирая пот со лба.

— Да ладно, Геннадий и так полуслепой, — фыркнул Марк, доставая пачку.

Они тут же протянули руки, но он не спешил делиться.

— Вы вообще ничего не сделали, — сказал он холодно. — Только под ногами путались.

— Ну Марик, мы же… — начал Димка, но Марк уже развернулся к ним спиной.

— Валите.

Они постояли секунду, переглянулись, а потом, не решаясь спорить, пошли прочь, бормоча что-то под нос. Марк даже не обернулся. Он знал, что они будут злиться, шептаться за его спиной, но и знал то, что в следующий раз, когда им что-то понадобится, они снова приползут к нему. Он развернул пачку, достал одну сигарету, закурил и выпустил дым в холодный воздух. Один. Как всегда.

Тени уже удлинялись, когда Марк отошёл от основного корпуса, направляясь к старым сараям за территорией детдома. Солнце клонилось к закату, окрашивая кирпичные стены в ржавый оттенок, а под ногами хрустел сухой бурьян, пробивающийся сквозь трещины в асфальте. Он знал, что его уже ждут – Лена, та самая девчонка из параллельного класса, которая уже неделю поглядывала на него со смесью интереса и осторожности, как обычно смотрят на опасное, но заманчивое животное.

Она стояла, прислонившись к прогнившей стене сарая, курила украденную сигарету и ухмылялась, когда он подошёл ближе.

— Ну наконец-то, — протянула она, выпуская дым колечком. — Я уж думала, передумал.

Марк молча взял у неё сигарету, затянулся и вернул обратно. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и он почувствовал, как её кожа чуть теплее, чем холодный вечерний воздух.

— Передумывать не в моих правилах, — пробормотал он.

Лена рассмеялась, и этот звук – чуть насмешливый – почему-то заставил его напрячься.

— Вот поэтому с тобой и интересно, — сказала она, притягивая его за ремень к себе.

Потом были губы, чуть липкие от дешёвой помады, её руки, запутавшиеся в его волосах, и её дыхание, сбивчивое, но не торопливое, как будто она делала это в сотый раз и знала каждый следующий шаг. Марк не сопротивлялся, но и не торопился, он целовал её так, словно проверял, сможет ли она испугаться, оттолкнуть его, попросить остановиться. Но Лена лишь прикусила его нижнюю губу, заставив вздрогнуть, а потом отстранилась, всё так же ухмыляясь.

— Ну что, Якушин, — прошептала она. — Теперь ты мой герой?

Марк не ответил. Он смотрел на неё, на её насмешливый взгляд, на то, как она поправляет растрёпанные волосы.

— Ты же не всерьёз? — добавила она, и в её голосе внезапно прозвучало что-то снисходительное. — Мы просто развлекаемся.

Он замер.

Потом медленно отступил на шаг, чувствуя, как что-то внутри него резко сжимается – не злость, не обида, а что-то более острое.

— Конечно, — сказал он, и его голос прозвучал спокойно, слишком спокойно. — Просто развлекаемся.

Лена фыркнула, потушила сигарету и уже собиралась что-то сказать, но Марк резко развернулся и ударил кулаком в стену сарая.

Стена чуть прогнулась с глухим треском, и на мгновение воцарилась тишина.

Потом Лена ахнула:

— Ты совсем рехнулся?

Марк не ответил. Он смотрел на свои костяшки, кожа на них порвалась, и по доскам уже стекала тонкая красная полоска.

— Вали отсюда, — сказал он, не глядя на неё.

Лена заколебалась, она явно хотела что-то добавить, но в итоге лишь покачала головой и ушла, оставив его одного с разбитыми суставами и странным ощущением, как если бы он только что проиграл, даже не успев понять правила.

Марк сжал кулак, чувствуя, как кровь прилипает к ладони.

— Просто развлекаемся, – прошептал он про себя.

В его голове сразу вспыхнули депрессивные мысли: «Как будто я вообще способен на что-то большее, как будто кто-то всерьёз мог захотеть остаться». Он плюнул на землю и ушёл прочь, оставив после себя кровавый след на стене.

Марк проснулся от собственного крика, вскочив на кровати с таким ощущением, как если его грудь разрывали изнутри. В ушах стоял оглушительный звон, а по спине струился ледяной пот, пропитывая простыню. Он судорожно схватился за матрас, пытаясь отдышаться, пока глаза привыкали к темноте спальни, где кроме него никто даже не шевельнулся – ни Костя на соседней койке, ни Кирилл в дальнем углу. Он кричал, но никто не услышал.

Сон ещё плыл перед глазами, как масляное пятно: тот самый лес с чёрными, скрюченными деревьями, с небом, затянутым багровой пеленой, и с тенью, которая шла за ним по пятам, неотступно, как его собственное дыхание. Он видел себя маленького, испуганного, бегущего по мху, который хлюпал под ногами, как гниющая плоть. А потом она зашептала, эта тень, без лица, без формы, но с голосом, который проникал прямо в череп: «Ты слабый. Все бросят тебя».

Марк резко встал, чуть не споткнувшись о брошенные на пол ботинки, и шагнул к двери. Коридор был пуст, освещён лишь тусклым ночником у входа в туалет. Он шёл, стиснув зубы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в висках пульсирует та же фраза: «Слабый. Слабый. Слабый».

В умывальнике он с силой ударил по крану, и ледяная вода хлынула с такой резкостью, что брызги попали ему в лицо. Он наклонился, плеснул воду на глаза, на затылок, пытаясь смыть остатки этого чертового сна, но, когда поднял голову и взглянул в зеркало – в отражении был не он один.

На секунду, всего на одну проклятую секунду, в потрескавшемся стекле смотрел Кирилл. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с тем же выражением.

Марк отпрянул, ударившись спиной о противоположную стену. Когда он снова посмотрел – в зеркале был только он сам, с мокрым лицом и с расширенными зрачками.

— Ты… — он хрипло выдохнул, сжимая раковину так сильно, что пальцы побелели.

Тишина. Только капает вода. Он резко развернулся и вышел, даже не вытираясь.

Весь день Марк чувствовал себя отвратительно. После того ночного кошмара он не мог избавиться от ощущения, что за ним кто-то наблюдает – из-за угла, из-за спины, из темноты зеркал, мимо которых он проходил. Каждый шорох заставлял его напрягаться, каждый взгляд казался чужим и оценивающим. Даже привычные вещи – голоса ребят в столовой, скрип половиц под ногами, возгласы воспитателей – теперь звучали приглушённо, как сквозь толстый слой воды.

Он пытался заглушить это состояние привычной злостью. Наорал на младших, когда те слишком громко смеялись возле его комнаты. Швырнул тарелку в мойку после обеда, так что осколки разлетелись по всей кухне. Но чем больше он злился, тем сильнее ощущал, как что-то внутри него трещит по швам, словно его собственная ярость – это всего лишь тонкий лёд, а под ним находится что-то чёрное, холодное и очень пугающее.

И вот, когда он шёл по коридору после ужина, уставившись в пол и пытаясь не думать ни о чём, это случилось.

Кто-то резко вывернул за угол и задел его плечом. Марк даже не успел поднять голову – его тело среагировало раньше мысли. Он резко толкнул обидчика в грудь, отшвырнув его к стене, и только потом разглядел, кто это был. Кирилл. Тот самый человек, из-за которого всё началось.

— Смотри под ноги, психоделик! — прошипел Марк, чувствуя, как голос дрожит от ярости.

Кирилл не упал. Он лишь слегка отклонился, упёршись ладонью в стену, и поднял на Марка спокойный, почти жалобный взгляд.

— Тебе необязательно так злиться, — тихо сказал он. — Я не твой враг.

Такие простые и безобидные слова подожгли что-то в груди у Марка.

— Заткнись! — Он шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Ты вообще не понимаешь, что творишь!

Кирилл не отступил. Он просто смотрел, не испуганно, не зло, а с каким-то пониманием, которое бесило Марка больше, чем любая насмешка.

— Я знаю, что тебе тоже снятся сны, — тихо сказал Кирилл.

В этот момент у Марка всё внутри перевернулось. Он не знал, что страшнее – то, что Кирилл прав, или то, что он знает.

Прошло три дня с той стычки в коридоре. Три дня, в течение которых Марк почти не спал, избегал общих помещений и чувствовал, как тревога в его груди превращается в нечто плотное и невыносимое. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникал тот лес – чёрные искривленные деревья, багровое небо, тень, шепчущая ему в самое ухо. А когда он просыпался, то первым делом искал взглядом Кирилла, он винил его во всём, что творилось у него в голове.

Кирилл не лез к нему. Не пытался заговорить. Он просто смотрел – спокойно, без осуждения, и от этого Марку хотелось разбить ему лицо, чтобы наконец увидеть в его глазах хоть что-то, кроме этой проклятой жалости.

На четвертый день Марк не выдержал. После ужина, когда все разошлись по комнатам, он выбрался через открытый люк на крышу – своё единственное место, где можно было побыть одному. Здесь, среди ржавых вентиляционных труб и битого шифера, он курил, смотрел на звёзды и иногда, если злость становилась невыносимой, кричал в пустоту так громко, что горло потом болело весь день. Но сегодня крыша была занята.

Кирилл сидел на самом краю, свесив ноги в темноту, и смотрел куда-то вдаль. Он даже не обернулся, когда Марк, оцепеневший на мгновение от неожиданности, хрипло выдавил:

— Ты что, следишь за мной?

Кирилл медленно повернул голову. В свете луны его лицо казалось бледным, почти прозрачным.

— Нет, — ответил он просто. — Я просто ждал.

— Чего!? — Марк шагнул вперёд, кулаки уже сжимались сами собой.

— Что ты придёшь.

Марк замер.

— Ты… — он не нашёл слов. Вместо них в голове звенело только одно: «Он знает. Он знает. Он знает».

Кирилл вздохнул и поднялся, осторожно, боясь спугнуть его.

— Ты же не такой, каким хочешь казаться, — сказал он тихо.

И тогда что-то в Марке порвалось.

— Ты ничего не знаешь! — Он бросился вперёд, схватил Кирилла за воротник и прижал к вентиляционной трубе так сильно, что та заскрипела.

Кирилл не сопротивлялся. Не пытался вырваться. Он просто смотрел Марку в глаза, и в его взгляде не было страха – только грусть.

— Мне жаль тебя, — прошептал он. — Ты страдаешь, но не хочешь признать это.

Марк дышал так тяжело, что в ушах стоял гул. Он чувствовал, как пальцы сами разжимаются, как ярость уходит, оставляя после себя только пустоту.

Он отступил.

— Если расскажешь кому-то… — голос Марка был хриплым, чужим. — Убью.

Кирилл лишь покачал головой.

— Я никому не скажу.

Марк развернулся и пошёл к выходу, но на последней ступеньке остановился.

— Почему ты вообще лезешь ко мне? — спросил он, не оборачиваясь.

За его спиной была тишина. Потом Кирилл ответил:

— Потому что ты один из нас.

Марк никак на это не отреагировал. Он просто ушёл, оставив Кирилла одного под холодным светом луны.

Когда он спускался по лестнице, в голове звучало только одно: «Один из нас». И от этих слов ему стало ещё хуже.

Марк вернулся в свою комнату, захлопнув дверь так, что задрожали стекла в оконной раме. Он стоял посреди темноты, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как в висках пульсирует кровь, а в груди разливается странное, тягучее чувство – не ярость, не страх, а нечто неуловимое, от чего становилось трудно дышать. Кирилл знал. Он знал про сны, знал про лес, знал про тень, которая шептала в темноте.

Он швырнул куртку на кровать и потянулся к тумбочке, где хранились сигареты, но вдруг замер. На стене перед ним, в слабом свете уличного фонаря, четко проступил знак – тот самый, что он видел в снах, что рисовал Кирилл. Искривленные линии выжглись на стене, едва заметные, но неоспоримо реальные. Марк медленно подошел, протянул руку, но в тот момент, когда его пальцы должны были коснуться стены, знак исчез, словно его и не было.

— Черт... — прошептал он, отступая. — Что за херня со мной происходит!?

Он резко развернулся, намереваясь выйти и больше не возвращаться в эту проклятую комнату, но в этот момент зеркало на стене дрогнуло. Не отражение, а само стекло. Оно заколебалось, как поверхность воды, и на миг Марк увидел не себя, а лес из кошмаров. Черные деревья, багровая луна, и между стволами – фигура, слишком далекая, чтобы разглядеть, но он знал, что она смотрит прямо на него.

Марк рванулся к двери, но тут же остановился, услышав стук – тихий, но отчетливый. Кто-то постучал в стекло.

Он медленно повернул голову. За окном, в кромешной тьме, что-то шевелилось. Не ветки, не тени – оно было живым, огромным, заполняющим все пространство за стеклом. Оно наблюдало.

— Нет... — прошептал Марк, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Этого не может быть...

Тьма за окном сгустилась, и в ней проступили очертания его собственного лица, но искаженного, с неестественно растянутым ртом и пустыми глазницами. Оно улыбнулось.

— Марк... — прошептал голос, исходящий отовсюду и ниоткуда одновременно.

Он тут же выбежал из комнаты. Коридор казался бесконечно длинным, а шепот становился все громче, сливаясь в навязчивый хор: «Илирия... Илирия... Илирия...».

Марк моргнул, и видение рассыпалось, как дым от сигареты. Коридор снова стал обычным, тускло освещенным, с потрескавшейся краской на стенах. А из-за угла, аккуратно прижимая к груди стопку книг, вышла Катерина. Она шла, уткнувшись носом в верхний том, и не сразу заметила Марка.

— О, главная жрица секты вышла на променад, — ядовито бросил Марк, перегораживая ей дорогу. Его голос звучал хрипло, адреналин все еще колотился в висках после пережитого ужаса.

Катя вздрогнула, едва не уронив книги.

— Марк! Ты чего тут в темноте... – Ее взгляд скользнул по его бледному лицу, дрожащим рукам, но она лишь плотнее прижала книги.

— Я не в секте, мы расследуем важные вещи, которые также касаются и тебя, дурак!

— Да-да. — Он кружил вокруг нее, как шакал вокруг добычи. — Изучаете, как зомбировать народ своими бреднями про лес и красную луну. Готовитесь к большому шабашу?

Он намеренно тыкал пальцем в книги:

— Мифы... О, а это что? «Забытые культы»? Может, уже и жертвоприношения планируете?

Катя напряглась, ее пальцы побелели на корешках.

— Ты сам все видел в том лесу. Ты просто боишься признать... Мы начинаем вспоминать… Тебе снится то же, что и нам.

— Я ничего не видел! А сны мне вообще не снятся! — его крик эхом разнесся по коридору.

Она вдруг улыбнулась – не злорадно, а с какой-то странной уверенностью.

— Ты кричишь именно так, когда врёшь сам себе.

Марк ощутил, как ярость сменяется страхом.

— Вы с Кириллом совсем чокнулись, — прошипел он, но уже без прежней убежденности.

Катя молча открыла книгу на закладке и протянула ему. На странице был изображен древний символ – круг с переплетенными линиями, точь-в-точь как те, что он видел в своих кошмарах.

— Ты случайно нигде не видел такой символ? – с осторожностью спросила Катя.

— Впервые вижу, – четко ответил он, понимая, что врет. Катерина заметила на его лице сомнения, он сразу же сжался.

— Мы нашли это в старых записях о местных легендах, — тихо сказала Катя. — Ты можешь продолжать злиться, но это не изменит того, что происходит со всеми нами!

Марк резко захлопнул книгу.

— Хватит. Нести. Бред.

Повернувшись, он зашагал прочь, но через несколько шагов обернулся:

— И чтоб я больше не видел, как ты вместе со своим чокнутым другом свои психоделические бредни распространяете!

Катя молча смотрела ему вслед.

Выбежав на улицу, Марк жадно глотнул холодного воздуха. Над головой висела обычная луна, но, когда он бросил на нее взгляд, ему показалось на секунду, что она вспыхнула красным. Из-за спины донесся шепот: «Илирия...». Обернувшись, он никого не увидел.

Глава 4 Крепкий орешек

Даже самый твёрдый камень трескается, если стучать в сердце, а не по щеке.

Костя задержался в спортзале после всех. Мяч глухо стучал по щиту, отскакивая ровно в ладони – раз, другой, десятый. «Завтра они увидят», — мысленно повторял он, представляя, как мяч бесшумно прошибает сетку в решающий момент. Где-то за спиной хлопнула дверь.

— Костя...

Он обернулся, ещё не стирая с лица победную ухмылку. Аня стояла в дверях, но не одна. За её плечом маячил высокий парень в кожаной куртке – старше, с уже проступающей щетиной и холодными глазами.

— Нам нужно расстаться, — Аня говорила быстро, боясь, что он перебьёт. — Я... полюбила другого.

Мяч гулко ударился об пол и покатился в угол. Костя почувствовал, как что-то горячее и густое поднимается из живота к горлу.

— Это шутка? — его голос прозвучал чужим.

Парень за Аней фыркнул.

— Ты чего, пацан, не понял? — Он обнял Аню за плечи. — Она теперь со мной.

Что-то щёлкнуло. Костя со всей мощи кинул скамейку об стену – дерево треснуло с душераздирающим скрипом. В ушах стояло лишь одно: «Полюбила другого, полюбила другого». Кулаки горели, но бить было уже некого. Аня и ее новый бойфренд уже ушли.

Он опустился на корточки, стиснув голову руками. Впервые за долгие годы из глаз что-то капнуло на пол – прозрачное и жгучее. «Идиот. Ты же знал, что она никогда не воспринимала тебя всерьёз».

Где-то вдали зазвенел звонок – сигнал к ужину, но Костя даже не пошевелился. Его тело казалось чужим, тяжелым, как если было бы налито свинцом. Он сидел на корточках у стены спортзала, прижав ладони к глазам, чтобы хоть как-то остановить предательское жжение в веках. Сквозь пальцы он видел размытые очертания мяча, закатившегося в угол – такого же ненужного и брошенного, как он сам сейчас.

Мысли путались, накатывая волнами. Вот она, Аня, еще вчера смеявшаяся над его шутками и целовавшая в щеку перед каждой тренировкой. И теперь этот тип с холодными глазами, который держит ее за талию, как свою собственность. И что самое мерзкое – она не сопротивлялась. Она даже не посмотрела на Костю с сожалением – просто отвернулась, стыдясь того, что когда-то позволяла ему прикасаться к себе.

Где-то внутри все горело. Это была не просто обида, а нечто большее, ядовитое и густое, как смола. Он представлял, как врывается в столовую, опрокидывает стол с посудой, бьет кулаком в стену, пока не сотрет кожу в кровь. Но вместо этого он просто сидел, чувствуя, как гнев медленно превращается в ледяное безразличие.

Баскетбол. Еще час назад это слово заставляло его сердце биться чаще. Завтрашние соревнования, ради которых он не спал ночами, пропускал прогулки с Аней, терпел насмешки тех, кто считал его одержимым. А теперь? Теперь это была просто глупая детская игра. Что толку в победе, если за тебя никто не будет болеть? Если та, ради кого он хотел стать лучше, уже сжимает в своих руках чужую ладонь?

Он поднялся, ощущая, как ноги подкашиваются. В ушах стоит гул – то ли от подавленных слез, то ли от адреналина, все еще пульсирующего в жилах. Сквозь этот шум пробивался лишь один вопрос: «Зачем?». Зачем вообще куда-то идти, что-то делать, если в любой момент все может рухнуть вот так – за несколько секунд, без предупреждения?

Тени удлинялись, солнце клонилось к закату, но Костя этого не замечал. Он шел куда глаза глядят, даже не пытаясь свернуть к столовой. Его шаги были медленными, неуверенными, он словно боялся, что земля исчезнет под ногами.

Где-то в глубине души еще теплилась искорка – слабая, едва живая: «А если завтра выиграть? Если доказать всем, что ты можешь?». Но она тут же гасла, задавленная тяжелой, липкой мыслью: «А кому это нужно? Кто увидит?».

Остановившись, он глянул на багровое небо. Ветер дул прямо в лицо и не приносил никакого облегчения. Он хотел кричать. Хотел, чтобы кто-то вырвал эту боль из его груди, даже если вместе с ней придется отдать и сердце.

Костя брел вдоль забора, его кроссовки оставляли глубокие следы в размокшей земле. Ноги сами несли его к покосившемуся сараю за футбольным полем – месту, куда воспитатели предпочитали не заглядывать. В воздухе витал сладковато-горький запах перегоревшего табака и чего-то затхлого.

— Эй, спортсмен, потерялся? — раздался из темноты хриплый голос.

Костя замер на пороге, щурясь от дыма. В углу, развалившись на ящиках, сидел девятиклассник Серега. Его взгляд скользнул по спортивной форме Кости с явным презрением.

— Чего приперся? Баскетбольный мачо вдруг захотел с нами, отбросами, потусить?

Костя сглотнул. Горло было сухим, как после многочасовой тренировки.

— Дайте... дайте выпить.

Серега захохотал, выставив вперед желто-коричневые от табачного дыма зубы.

— Ого! Наш чемпион решил запить свое поражение? — Он швырнул в Костью полупустую бутылку дешевого пива. — На, герой, наслаждайся. Только знай – это тебе не витаминки и не протеиновые батончики из спортклуба.

Пластик был липким и теплым. Костя с отвращением поднес бутылку к губам. Первый глоток обжег горло, заставив скривиться. Второй уже пошел легче. К третьему глотку противный вкус почти не ощущался.

— Ну как, суперзвезда? — Серега подмигнул своему приятелю. — Теперь ты настоящий мужик. Хотя... — он ехидно оглядел Костю, — без своих мячиков ты и правда никто.

Костя тяжело дышал, чувствуя, как тепло разливается по телу, смывая остроту боли.

— Дайте еще.

Серега свистнул, доставая из-под куртки новую бутылку.

— Ого, да наш спортсмен быстро учится! — Он протянул пиво, нарочито вежливо, как официант в дорогом ресторане. — Пожалуйста, господин неудачник. За ваше полное поражение!

Костя схватил бутылку так яростно, что пиво расплескалось. Он пил большими глотками, не обращая внимания на стекающую по подбородку жидкость. Где-то в глубине сознания шевелилась мысль: «Завтра соревнования...», но он тут же заглушил ее новым глотком.

— Эй, полегче, — засмеялся Серега, — а то тебе еще играть завтра, звезда.

Костя резко опустил бутылку. Его глаза заблестели.

— Мне плевать на эти соревнования. Плевать на баскетбол. Плевать на всё.

Серега переглянулся с приятелем, потом пожал плечами.

— Ну что ж, — он достал пачку сигарет, — тогда добро пожаловать в наш клуб вредных привычек, друг.

— Ладно, чемпион. — Серега хлопнул Костю по плечу, оставив липкий отпечаток от пива на его футболке. — Сиди тут, размышляй о великом. А мы пойдём, дела есть.

Они вышли из сарая, громко хлопнув дверью, и их смех ещё долго раздавался снаружи, постепенно затихая в вечерней тишине.

Костя остался один. Он допивал пиво медленно, растягивая этот момент, когда он окончательно переступил черту. Бутылка была почти пуста, но он всё ещё держал её в руке, боясь, что без неё всё вернётся боль, злость и это мерзкое ощущение ненужности.

Голова уже слегка кружилась, а мысли стали вязкими, как сироп. Он прислонился к стене, чувствуя, как холод кирпичей проникает сквозь ткань футболки. Где-то за окном кричали птицы, готовясь к ночи, а он сидел в полутьме, с пустой бутылкой в руках, и думал о том, что завтра наступит этот проклятый день, которого он теперь боялся. И ему придётся решать: прийти на эти дурацкие соревнования или остаться здесь, в этом вонючем сарае.

Костя вышел из сарая, глотнув прохладного вечернего воздуха. Голова гудела, а в висках стучало, пиво оказалось крепче, чем он думал. Он хотел уже повернуть назад, к детдому, как вдруг услышал приглушенный кашель. Женский.

Он обернулся. Из щелей соседнего сарая пробивался тусклый свет – кто-то был внутри.

Костя нахмурился. Шаги его были неуверенными, но любопытство перевешивало. Он толкнул скрипучую дверь, и перед ним открылась картина: в луче фонаря, пробивавшегося через разбитое окно, сидела Элис. Она откинулась на груду старых мешков, в руке была бутылка с темной жидкостью. Это было не пиво, а что-то покрепче.

— Тоже решила сбежать от этой бытовой суеты? — хрипло спросил Костя, прислонившись к косяку.

Элис медленно подняла на него взгляд. В ее глазах не было ни злости, ни насмешки – только усталость.

— От похорон, — ответила она глухо и стукнула бутылкой по полу. — Хоронила свою наивность.

На ее запястье виднелся синяк – отчетливый, в форме пальцев.

— Синяк на руке… от того парня?

— Зачем спрашиваешь, если сам всё знаешь.

Он молча опустился рядом, спиной к холодной стене. Никаких вопросов. Никаких ненужных слов. Они сидели в тишине, и этого было достаточно.

Где-то снаружи завыл ветер, а бутылка переходила из рук в руки. Объяснять ничего не нужно было, они оба уже знали, что некоторые раны не заживают. И, возможно, никогда не заживут.

Дверь сарая с грохотом распахнулась, впуская внутрь порыв холодного ветра. Костя и Элис одновременно подняли головы. В проеме, залитый желтоватым светом уличного фонаря, стоял Марк. Его кожаная куртка была расстегнута, волосы слегка растрепаны, а в глубоко посаженных глазах читалось раздражение.

— Ну и собрание, — фыркнул он, окидывая их насмешливым взглядом. — Клуб анонимных неудачников?

Обычно в его голосе звучала язвительность, но сейчас она была приглушенной, даже Марку не хватало сил на привычную агрессию. Он швырнул на пол потрепанный рюкзак и, не дожидаясь ответа, прислонился к стене, доставая из кармана пачку сигарет.

Костя наблюдал за ним искоса. Марк двигался как-то неестественно медленно, как будто каждое движение причиняло ему боль. Когда он пытался закурить, рукав его куртки приподнялся, и Костя заметил на коже свежий шрам – длинный, красный, явно недавний. Это было странно, ведь Марк никогда не скрывал своих драк, а наоборот, любил хвастаться, размахивая синяками и царапинами как трофеями.

— Чего уставился? — Марк резко повернулся к Косте, выпуская клубы дыма через ноздри.

— Ничего, — Костя отвел взгляд.

Марк хмыкнул, но не стал развивать тему. Вместо этого он уставился в потолок, куря молча, с каменным лицом.

Повисла тишина. Она была скорее... понимающей. Будто все трое знали, что за словами здесь ничего не скрывается. Ни насмешек, ни фальшивого сочувствия.

Элис первой нарушила молчание.

— Тоже сбежал? — спросила она, протягивая Марку бутылку.

Он посмотрел на нее, потом на темную жидкость внутри, и неожиданно усмехнулся, но не злорадно, а почти по-дружески.

— От себя не убежишь, — пробормотал Марк и взял бутылку.

В этот момент, под треск старой крыши и шум ветра за стенами сарая, что-то между ними изменилось. Невидимо, но необратимо.

Элис, откинувшись на груду мешков, наблюдала, как дым от сигареты Марка клубится в луче уличного фонаря, проникающего сквозь щели в стене.

— Марк, —сказала она, голос ее звучал хрипло, но без обычной едкости, — ты похож на мокрую кошку. Что случилось?

Марк замер на секунду, его пальцы сжали сигарету так, что бумага смялась.

— Спроси у того психа Кирилла, — пробурчал он, избегая ее взгляда. — Он… — Марк резко оборвал себя, сделав глубокую затяжку. Дым вырвался из его ноздрей серыми кольцами.

Костя неожиданно фыркнул. Сначала тихо, потом громче, пока смех не вырвался наружу – горький, но искренний.

— Значит, у всех нас сегодня дерьмовый день, — прошептал он, потирая лицо ладонями.

Тень улыбки мелькнула на лице Элис.

— Ну что ж, — она подняла бутылку, — тогда давайте сделаем так… Рассказываем по очереди, кто как облажался.

Она сделала глоток и передала бутылку Косте.

— Мой «любимый парень» оказался сутенером, — начала Элис, ее голос звучал ровно, но пальцы сжимали край куртки. — Хотел продать меня в рабство. А я, дура, верила, что он меня любит.

Костя заметил, как ее ноготь впивается в ткань, оставляя маленькую дырочку.

— Я видел сон, — неожиданно выпалил Марк, его глаза были прикованы к полу. — Тот самый лес. И… — он резко встряхнул головой, — да хрен с ним.

В сарае снова повисло молчание, но теперь оно было обжигающим, как спирт на открытой ране.

— А я… — Костя закашлялся, отпивая из бутылки. — Я думал, что если буду лучшим в баскетболе, то… — Он замолчал, сжимая бутылку. — Что я кому-то буду нужен.

Марк резко поднял голову. Его глаза, обычно полные презрения, сейчас казались почти… понимающими.

— На, — он неожиданно сунул Косте сигарету, — завязывай с этим пойлом.

— Да, господин тренер, — пробормотал Костя, но затянулся с благодарностью.

Элис наблюдала за ними, и впервые за этот вечер в ее глазах появилось что-то отдаленно напоминающее надежду.

— Значит, — она подняла бутылку, — за наш дерьмовый день?

— За дерьмовый день, — хором пробурчали Марк и Костя.

И в этот момент, под треск догорающей сигареты и далекий вой ветра, что-то между ними сдвинулось. Небольшое, почти незаметное, но важное.

Бутылка уже давно опустела, валяясь в углу среди окурков и обрывков фантиков. Воздух в сарае стал густым от дыма и спертого дыхания троих невольных союзников. Костя развалился на ящиках, его лицо раскраснелось, а в глазах стоял тот самый хмельной блеск, когда мир кажется проще, а боль не такой острой.

Элис, растрепанная и с размазанной тушью, вдруг громко рассмеялась, тыча пальцем в Костю:

— Слушайте, а давайте завтра наш Костян всех сделает! Назло этой стерве Аньке, назло её новому козлу, назло всем!

Ее голос звенел с пьяной торжественностью. Она встала, покачнулась, но тут же нашла опору в виде гнилой стены.

— Представляешь, — продолжала Элис, размахивая руками, — ты выходишь на площадку, все такие: «О, это же Костя!» А ты – бац – и забиваешь! И еще раз! И еще!

Марк, сидевший в углу, хмыкнул. Его обычно острый взгляд сейчас был мутным, но в нёём было что-то дружелюбное.

— Если проспишь, — пробурчал он, закуривая очередную сигарету, — приду и добью. Лично.

В его голосе не было злобы, лишь странная, почти братская грубость.

Костя вдруг почувствовал, как что-то горячее и знакомое разливается у него в груди. Это была злость, но не та, беспомощная, что грызла его днем, а яростная, спортивная, та самая, что заставляет его выкладываться на тренировках до седьмого пота.

— О, да вы посмотрите на него! — закричала Элис, заметив изменение в его лице. — Он уже мысленно всех рвёт!

Костя вскочил, чуть не падая, но тут же выпрямился.

— Да черт возьми! — Он ударил кулаком в ладонь. — Я их всех сделаю!

— Вот это да! — Элис захлопала в ладоши, спотыкаясь и хватаясь за плечо Марка.

Марк не оттолкнул ее. Он лишь усмехнулся, стряхивая пепел с колен:

— Главное, чтобы завтра ты так же бодро орал, а не лежал в сортире, обнимаясь с унитазом.

— Да мы его в форму приведем! — Элис вдруг схватила пустую бутылку и с размаху швырнула ее в стену. Стекло разлетелось с звонким треском. — Вот так их всех!

Костя засмеялся – громко, искренне, впервые за этот долгий день.

— Ладно, герои. — Марк с трудом поднялся, пошатываясь. — Пора валить. А то завтра нашему чемпиону светить.

Они выбрались из сарая, спотыкаясь и толкая друг друга. Ночь встретила их холодным воздухом, но им было не до этого. Где-то в глубине, сквозь алкогольный туман, в каждом из них теплилось странное чувство: сегодня, в этом вонючем сарае, произошло что-то важное.

— Завтра, — начал Костя, останавливаясь и глядя на них серьезно, — вы оба придете. Смотреть.

— Обязательно, — кивнула Элис.

— Если, конечно, не передумаешь, — добавил Марк, но в его глазах читалось что-то похожее на «я буду там».

Под холодными звездами, шатаясь и смеясь, они разошлись – трое пьяных, несчастных, но вдруг ставших чуть ближе друг к другу.

Голова раскалывалась так, как если бы внутри нее били в колокола. Костя с трудом открыл глаза, и сразу же застонал – солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязные окна спальни, резал глаза как нож. Он попытался приподняться, но волна тошноты тут же пригвоздила его к подушке. Во рту стоял противный привкус меди и чего-то кислого, а язык прилип к нёбу. «Чёрт возьми...» — прохрипел он, с трудом отрывая голову от подушки. Пальцы дрожали, когда он нащупывал на тумбочке пластиковую бутылку с водой. Первый глоток вызвал новый приступ тошноты, но он заставил себя сделать еще один, и еще, пока желудок не перестал сжиматься спазмами. В зеркале напротив кровати отражалось бледное, осунувшееся лицо с красными прожилками в белках глаз и синевой под нижними веками.

Мысль о соревнованиях ударила, как обухом по голове. Костя застонал, схватившись за виски. Вчерашний вечер всплывал в памяти обрывками: вонючий сарай, липкая бутылка дешёвого алкоголя, Элис с размазанной тушью, Марк с сигаретой в зубах, их пьяные обещания и смех, которые тогда казались гениальной авантюрой.

— Ты идиот, — мысленно выругал он себя, с трудом поднимаясь с кровати. — Совсем идиот.

Но даже через похмельную боль он помнил одно: сегодня он должен выйти на эту площадку. Не ради Ани, не ради тренера, а ради самого себя и тех, кто его по-настоящему ценит.

Раздевалка встретила его непривычной тишиной. Обычно перед соревнованиями здесь стоял гул голосов, смех, стук мячей о пол, звяканье шкафчиков. Сегодня же помещение было пустым, видимо, команда уже вышла на разминку. Его кроссовки одиноко стояли в углу, а форма висела на крючке.

Костя медленно подошёл к своему шкафчику. Ржавая дверца скрипнула, когда он её открыл, и что-то маленькое и белое выпало на пол. Записка. Он поднял её дрожащими пальцами. Бумажка была смята, а почерк прыгал: «Не подведи! Э. и М.».

Костя замер, сжимая бумажку в кулаке. Где-то глубоко внутри, сквозь похмельную боль и остатки вчерашнего отчаяния, что-то дрогнуло.

Разминка давалась мучительно. Каждое движение отзывалось болью в висках, мышцы ныли, словно их накануне растянули на дыбе. Но он продолжал – механически, через силу, через тошноту. Пот липкими ручьями стекал по спине, а во рту пересохло, но он не останавливался.

Когда он наконец поднял голову, то увидел их. На почти пустых трибунах, в самом верхнем ряду, сидели двое. Элис, вся в чёрном, с растрёпанными волосами и без намёка на макияж. И Марк – мрачный, как туча, с сигаретой за ухом и привычной гримасой недовольства на лице.

— Пришли, — прошептал Костя. — Чёрт возьми, они действительно пришли.

Марк, заметив его взгляд, буркнул что-то Элис, та засмеялась, а потом они оба совершенно синхронно подняли руки с одинаковыми бумажными стаканчиками с кофе. Для Кости было важно, что они были здесь. В этот самый момент до него дошло, что сегодня он не просто будет играть. Сегодня он будет бороться.

Первая половина матча прошла в тумане. Костя двигался механически, его тело и сознание существовали отдельно друг от друга. Мяч казался невероятно тяжелым, а площадка – бесконечно большой. Каждый прыжок отзывался пульсирующей болью в висках, каждый вдох обжигал легкие. Он слышал, как тренер кричит что-то с края поля, но слова расплывались в сплошной гул, как будто кто-то накрыл его голову аквариумом.

В последнем тайме стало немного легче. Тело, вопреки всему, вспоминало привычные движения. Мышцы, натренированные сотнями часов упражнений, работали на автопилоте. Но счет оставался равным, а время неумолимо таяло.

И тогда он увидел его. В толпе болельщиков, среди размытых лиц, мелькнула знакомая тень. Высокий парень в кожаной куртке – тот самый, что стоял рядом с Аней вчера. Он смотрел прямо на Костю, и на его лице играла та же насмешливая ухмылка.

Кровь ударила в виски.

Мяч оказался в его руках сам собой. Соперник перед ним казался вдвое больше, но это не имело значения. Костя сделал стремительный рывок влево, затем резко сменил направление. Ноги горели, в глазах темнело, но он продолжал движение.

Щит. Кольцо. Три секунды до конца игры. Он прыгнул.

В этот момент время замедлилось. Мяч покинул его пальцы, описав идеальную дугу. Гул трибун стих. Даже собственное сердцебиение казалось далеким.

Свисток.

Гулкая тишина – и вдруг взрыв. Мяч чистым «свишем» прошел через сетку в тот самый момент.

Костя стоял, тяжело дыша, не веря собственным глазам. Команда окружила его, хлопая по спине, но все звуки доносились как сквозь вату. Он машинально принял бутылку с водой от тренера и сделал долгий глоток, чувствуя, как ледяная жидкость стекает по пересохшему горлу.

— Теперь ты должник, — за спиной раздался знакомый хрипловатый голос.

Костя обернулся. Марк стоял в нескольких шагах, его лицо по-прежнему выражало скептицизм, но в глазах читалось что-то новое, возможно, уважение. Он швырнул Косте свернутое полотенце прямо в лицо.

— Ты молодец! — добавила Элис, появившись рядом с Марком. —Следующий черёд мой. — Она указала на синяк на своем запястье, но в ее глазах горел не гнев, а решимость.

Костя вытер лицо полотенцем, скрывая улыбку. Голова еще болела, тело ныло, но где-то глубоко внутри поселилось новое чувство, это была не радость победы, а нечто более важное.

Он кивнул им обоим, сжимая в руке мокрое полотенце.

— Договорились.

Трибуны постепенно пустели, но эти двое оставались на своих местах, наблюдая, как команда поздравляет своего героя. Костя понял, что теперь у него появилась причина бороться не только за себя.

Глава 5 Выпускной бал

С последним танцем не заканчивается музыка – просто слышат её не все.

Последние листы экзаменационных работ давно сданы, чернила на подписях директора высохли, а коридоры детского дома, еще вчера наполненные нервным шепотом и скрипом стульев, теперь звенели непривычной тишиной. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльные окна, золотили выцветшие плакаты с надписями «В добрый путь!», наспех приклеенные к стенам кривыми полосами скотча. В классных кабинетах, где обычно пахло мелом и старыми учебниками, теперь витал сладковатый аромат гладиолусов – букеты, приготовленные для выпускников, стояли в ведрах с водой, ожидая торжественного момента. Даже воздух казался другим – густым, как сироп, пропитанным смесью радости, страха и той особой грусти, что возникает, когда заканчивается что-то важное.

Двор, обычно серый и унылый с его вытоптанной футбольной площадкой и ржавыми качелями, сегодня преобразился до неузнаваемости. Между березками натянули гирлянды из бумажных флажков, выцветших с годами, а на крыльце соорудили импровизированную арку из воздушных шаров, которые уже начинали сдуваться под напором капризного ветра. Столы для угощения, накрытые клеенкой с желтыми ромашками, ломились от ваз с магазинными пирожными и самовара, позаимствованного у соседнего дома культуры, его медный бок тускло поблескивал в лучах солнца. Даже старая скульптура пионера у ворот, обычно вызывавшая у ребят лишь усмешки, сегодня казалась менее облупленной, будто и она решила принарядиться для прощания.

В спальнях царил хаос – чемоданы, разорванные пакеты, кучи одежды, которую решили оставить младшим. На одной из коек валялся потрепанный медвежонок с оторванной лапой – подарок выпускнице от малышей, – а на подоконнике оставили фотоальбом с криво подписанными снимками: «На память от 7-Б». Из открытых дверей доносились обрывки разговоров: «Ты куда после?», «Слышал, у Сереги уже билет в Москву…», «А мне сказали, общежитие дадут только в октябре…». Где-то плакали, где-то смеялись слишком громко, а кто-то просто сидел на полу, обхватив колени, и смотрел в стену, пытаясь запомнить каждую трещину в штукатурке.

В учительской, куда обычно без стука не заходили, сегодня толпились воспитатели – Людмила Петровна разливала в стаканы что-то крепкое, приговаривая: «Ну хоть эти отвяжутся», но глаза у нее были красными. На столе, между папками с делами, лежала открытка от ребят – коллективный рисунок с подписями и сердечками. Даже жесткая тетя Галя из канцелярии, вечно ворчавшая на «бестолковых подкидышей», сегодня достала из шкафа заветную пачку импортного чая и пакет конфет «Белочка» со словами: «Чтобы не говорили, что мы вас не любили…».

В самом сердце этого вихря – в актовом зале, где когда-то проводили «огоньки» и смотрели советские фильмы о дружбе, – уже звучали первые аккорды вальса. Гирлянды мигали разноцветными огнями, отражаясь в потрескавшемся паркете, а из динамиков лилась слегка хрипящая из-за старых колонок мелодия. Сегодня здесь не будет строгих речей о морали – только смех, первые робкие танцы и, возможно, последние искренние разговоры перед тем, как жизнь разбросает их по разным углам мира. Но для пятерых – тех, кто когда-то вышел из леса, держась за руки, – этот вечер станет не концом, а началом куда более странного путешествия.

Солнечный луч, бледный и робкий, пробивался сквозь слой пыли на запотевшем окне спальни, превращая миллионы пылинок в золотистые звёздочки, медленно танцующие в утреннем воздухе. Луч скользил по потрёпанному одеялу Элис, цеплялся за её рыжие пряди, рассыпанные по подушке, словно языки пламени на бледной ткани. Она моргнула, ощущая, как веки слипаются от недосыпа, и потянулась, услышав тихий хруст позвонков – вчерашние танцы на репетиции выпускного давали о себе знать. Рядом Катя спала, прижав к груди потрёпанный томик «Преступления и наказания», её тонкие пальцы судорожно сжимали книгу даже во сне, боясь, что кто-то отнимет последнее утешение.

Элис приподнялась на локте, оглядывая комнату – три койки, три тумбочки, три судьбы, которые буквально завтра уже разлетятся по разные стороны.

В спальне, где спали мальчики, в углу комнаты, на самой дальней койке, Кирилл уже сидел, склонившись над своим блокнотом, его бледные пальцы нервно перебирали исписанные странными символами страницы. Тёмные круги под его глазами казались почти фиолетовыми в утреннем свете, а вьющиеся чёрные волосы торчали в разные стороны, что явно указывало на бессонную ночь. За соседней койкой ворочался Марк, его рука свисала на пол, пальцы иногда дёргались во сне.

— Ты опять не спал? — раздался из дверного проёма звонкий голос.

Элис стояла на пороге, её рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, светились в солнечных лучах, как медный шлем. В руках она держала свёрток, от которого пахло свежим хлебом и колбасой – явно позаимствованный с кухни праздничный завтрак. Она переступила порог, её зелёные глаза с любопытством скользнули по комнате, остановившись на Кирилле.

— Я принесла вам гостинец от повара Сереги, — шепотом объявила она, бросая свёрток на кровать Кости.

Марк мгновенно проснулся от шороха бумаги, его рука рефлекторно потянулась под подушку, где всегда лежал перочинный нож. Увидев Элис, он расслабился, но тут же нахмурился, прикрывая голый торс одеялом.

— Рыжая, ты вообще понимаешь, что заходишь в мужское логово? — проворчал он, но уже тянулся к свёртку, разворачивая его с явным интересом.

Костя на соседней койке застонал и потянулся, его спортивное телосложение едва умещалось на узкой кровати. Мяч, который он обычно держал во сне, покатился по полу с глухим стуком. Кирилл так и не оторвался от своего блокнота, его тонкие губы шевелились, он что-то беззвучно повторял. Элис подошла ближе, заглядывая через его плечо.

— Что ты там опять рисуешь? — спросила она, пытаясь разглядеть странные символы.

Кирилл резко захлопнул блокнот, его тёмные глаза на мгновение встретились с её взглядом, в них мелькнуло что-то дикое, почти животное.

— Ничего важного, — пробормотал он, пряча блокнот под подушку.

За окном раздался скрип тачки, дворник Сергеич начал свои утренние дела, расставляя скамейки для сегодняшнего праздника. Где-то вдали запел петух, его крик разорвал утреннюю тишину, словно напоминая, что сегодня тот самый день, который изменит всё.

Актовый зал с утра гудел, как разбуженный улей. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие пыльные окна, рисовали на полу бледные узоры, как призрачные декорации к грядущему спектаклю. На стенах висели недорезанные гирлянды из цветной бумаги, кое-где болтались обрывки скотча и забытые степлеры, а по полу были рассыпаны клочки картона, ленты, конфетти. Всё вокруг кипело: кто-то что-то тащил, кто-то спорил, кто-то просто стоял с раскрытым ртом, не зная, за что взяться. В воздухе витал запах клея, пота и праздника, он был тяжёлым, липким, но и одновременно по-детски волнующим.

На сцене под руководством тёти Люды младшие воспитанники колдовали над гирляндами. Девочка лет семи, с рыжеватыми косичками и веснушками на носу, тянулась изо всех сил вверх, стараясь дотянуться до верхнего яруса декораций. Её язык был прикушен от усердия, а пальцы липли к бумажной звезде, которую она держала обеими руками, словно это было нечто волшебное, способное изменить весь праздник.

— Тёть Люд, а можно я звёздочку приклею? — спросила она, покачиваясь на цыпочках.

Тётя Люда, утирая платком пот со лба, кивнула с уставшей, но тёплой улыбкой:

— Конечно, Леночка, только осторожно! Не навернись мне тут со сцены, а то праздник раньше времени начнём, с гипсом и сиренами.

Девочка хихикнула, сосредоточенно приложила звезду к гвоздику, и, прищурившись, прижала её ладонью, неровно, но с любовью. В этом жесте было больше искренности, чем во всех заранее напечатанных поздравительных речах, что позже прозвучат со сцены.

Тем временем в углу зала, за тяжёлым бархатным занавесом бордового цвета, куда не добивал свет и не долетал детский гвалт, происходило нечто совсем иное. Катя, присев на корточки, рылась в кармане своей юбки, извлекая оттуда небольшой металлический предмет – самодельную отмычку, которую она когда-то сделала из старой шпильки и стержня от авторучки. Пальцы у неё дрожали, хоть лицо оставалось спокойным. Её взгляд был сосредоточен так, что складывалось впечатление, что она в какой-то дешёвой киношной драме про шпионов и заговоры. Но только это была не игра.

Кирилл стоял рядом, прижавшись спиной к стене, словно пытался стать невидимым. Его рубашка была застёгнута на верхнюю пуговицу, хотя от жары пот выступил у него на висках. Кирилл молча кивнул, глаза его скользили по шнурам за сценой, по прожекторам и чердачным перекрытиям над головами. Его пальцы машинально перебирали край подола рубашки.

И тут, с внезапной уверенностью хищника, за занавес просунулась рыжая голова – глаза искрились, губы тронула довольная ухмылка. Элис. На ней была черная майка и короткие джинсовые шорты, а волосы, как всегда, были растрепаны так, как будто она только что слезла с мотоцикла.

— Ага, так я и знала! Вы опять со своим заговором? — воскликнула она, с явным удовольствием выговаривая последнее слово.

Её голос прозвучал слишком громко. Из зала донеслись смешки, кто-то уронил коробку с мишурой, в которую тут же с глухим стуком врезалась упавшая гирлянда. Катя, не раздумывая, метнулась к Элис и зажала ей рот ладонью, вцепившись, как клещ. Элис замерла, но в её глазах продолжал плясать бес. Она пыталась что-то сказать, но звук превращался в глухой булькающий протест под рукой Кати.

— Тихо ты, ненормальная, — прошипела Катя сквозь зубы. — Нам ещё не хватало, чтобы весь зал сбежался.

Кирилл молча смотрел на них. На мгновение на его лице мелькнула едва заметная улыбка, что было редкость. В этот момент он почувствовал что-то тёплое, живое, настоящее. Даже сквозь свои страхи и напряжение.

— Ладно, живите с вашей шпиономанией. — Элис повернулась, поправляя волосы. — Но, если вы нарветесь на неприятности, я вас вытаскивать не буду. Хотя… — Она прищурилась и бросила взгляд на Кирилла. — Разве что ради вот этого чуда в ботинках.

— Главное, чтобы нам тебя опять спасать не пришлось, Алиса! – пробубнила Катя.

— Алиса!? Да ты серьезно настроена, подруга, — усмехнулась Элис.

Катя фыркнула. Кирилл потупил взгляд.

Снаружи кто-то начал включать музыку для репетиции. По залу разнёсся скрипучий голос Валерии из старого караоке-сборника, и тётя Люда взвизгнула, пытаясь выключить колонки, которые заорали на полной громкости.

— Я вас всех убью, если не выключите это немедленно! — донеслось до сцены, и кто-то заржал в ответ.

Катя спрятала отмычку обратно в карман. Кирилл тихо выдохнул. Элис уже исчезла, как ветер, разгоняя за собой пыль и напряжение. Бархатный занавес задрожал – от звука, от движения и от чего-то невидимого, что витало между ними.

Это было только утро, но тени грядущего уже скользили по углам зала. Выпускной бал – это праздник и прощание одновременно, его можно назвать неким рубежом, за которым всегда начинается что-то новое.

Столовая гудела, как растревоженный улей. Над рядами столов висел густой пар от горячих кастрюль, в воздухе пахло перловкой, укропом и чем-то удивительно домашним, еда сегодня была приготовлена не по казённому рецепту, а по-настоящему, с душой. Из кухни доносился громкий скрип тележки и голос поварихи Анны Ивановны, которая щедро распоряжалась порциями, в этот день – почти торжественно. На ней был безупречно белый фартук и колпак, чуть съехавший на бок, она явно сама спешила стать частью этого праздника.

Рядом с раздаточной витали запахи жареного лука и тушёной капусты. Даже котлеты, вечные резиновые спутницы детдомовского меню, в этот раз выглядели иначе, они были плотными, румяными, с настоящей мясной начинкой и золотистой корочкой. Анна Ивановна расставляла тарелки по столам с таким видом, словно вручала детям ордена за выслугу лет.

Шум стоял как на базаре. Где-то в углу кто-то расплескал компот, и над этим вознеслось коллективное «ууу» и торопливое шуршание салфеток.

За дальним столом, чуть в стороне от общей суеты, сидели пятеро. Их объединяло нечто большее, чем детдомовское прошлое. Они молчали, словно чувствовали, что день ещё не выложил все карты.

Марк, откинувшись на спинку стула, ковырял вилкой варёную картошку. На нём была тёмно-серая футболка с едва различимым принтом – потёртый череп от частых стирок. Волосы торчали в разные стороны, а под глазами залегли синеватые тени – он не спал полночи, но, конечно, виду не подавал.

— Ну что, принцессы, — проговорил он с ленцой, тыкая вилкой в котлету, — готовы к «прощанию с детством»?

Он вытянул последнее слово с издёвкой.

Костя, сидевший напротив, усмехнулся, подхватывая ложкой картошку:

— Тебе бы, Марк, хоть раз в жизни без сарказма сказать что-то. Хоть ради приличия. Последний же день.

— Вот именно, что последний. Так зачем начинать с фальши? — Марк ухмыльнулся и сделал вид, что рассматривает потолок.

Костя покачал головой, но на лице его всё ещё держалась полуулыбка. Он был в светлой рубашке, расстёгнутой на вороте, и с виду казался расслабленным, но на запястье правой руки красовалась свежая царапина – память об утренней зарядки для малышей, где кто-то с разбега впечатался в дверь. Ему как обычно было не до себя.

Элис молча ела, но время от времени бросала взгляды на Кирилла. Она выглядела как всегда эффектно – на ней была простая чёрная майка с тонкими лямками и короткие джинсовые шорты, всё это сидело на ней особенно по-взрослому. Волосы она чуть пригладила, но несколько прядей всё равно торчали, придавая ей озорной вид. Она держала в руке вилку, но явно ела из чувства приличия, её мысли в этот момент были где-то далеко.

Кирилл сидел с краю, слегка отодвинув тарелку. Котлета осталась нетронутой, картошка была изрезана на мелкие кусочки, но так и не съедена. Его спина была прямой, глаза опущены, губы плотно сжаты. Он казался вырезанным из другого мира, как тень, забытая среди живых.

Элис вдруг заметила, как его рука дрожит. Не сильно, но отчётливо – мелкая, сдержанная дрожь, как если бы тело сопротивлялось чему-то, что не нельзя было объяснить словами. Она наклонилась чуть вперёд, касаясь пальцами края стола.

— Кирилл… — произнесла она тихо, почти неслышно. — Ты в порядке?

Он не ответил. Только поднял взгляд – мутный, тяжёлый, как после бессонной ночи. В его глазах была тревога. Складывалось ощущение, что то, что терзает его было всюду – в отражении ложки, в тени под столом, в гуле голосов.

Катерина, сидевшая рядом, сделала вид, что продолжает есть, но её рука чуть дрогнула, когда она подняла стакан с компотом. Она собиралась что-то сказать, как вдруг Марк, не оборачиваясь, буркнул:

— Опять что ли в астрал вышел!?

Кирилл не ответил и даже не моргнул.

За окнами тем временем день набирал высоту. Жара стягивала небо, как натянутую кожу. В актовом зале уже готовили сцену, а ощущение приближающейся развязки только усиливалось. А за этим столом, в гуще голосов и смеха, пятеро ребят словно ждали чего-то большего, чем выпускной. Они как будто знали: всё только начинается.

Зал был полон до предела. Под потолком, украшенным серпантином и бумажными шарами, царила полусонная торжественность, в которой перемешались жаркий летний воздух, запах лака для волос, мятных конфет и дешёвого одеколона. Скамейки, сдвинутые в ряды, скрипели под весом ожидания. Младшие шептались, не в силах сидеть спокойно, воспитатели переглядывались с усталой нежностью, а в первом ряду сидели они – выпускники.

Каждый был в парадной форме: рубашки, брюки и платья, у кого-то – бабочки, галстуки и старые, натёртые до блеска туфли. На некоторых виднелись ленты «Выпускник», надетые как-то неуверенно.

Катя сидела прямо, как по линейке. Её волосы были заплетены в нетипичную косу – одну, тонкую, прядь за прядью, впечатление, что каждая мысль тоже была вплетена в неё. Она держала руки на коленях, но взгляд то и дело соскальзывал вбок – туда, где сидел Кирилл. Он, в чёрной рубашке и тёмных брюках, растворялся на фоне остальных. Лицо его было мраморно бледным, губы плотно сжаты. Он не смотрел на сцену, не смотрел ни на кого, словно ждал, когда всё это закончится. Или начнётся.

На сцену вышел он – директор. Михаил Петрович. Невысокий, плотный мужчина с рыхлым лицом и постоянно сдвинутыми очками, он карабкался на подиум, цепляясь за перила, как за последнюю опору. На нём был костюм цвета мокрого асфальта, пиджак чуть не сходился на животе, а галстук в горошек напоминал реквизит из школьного театра. Зал замер, каждый ждал этой ежегодной пусть и одинаковой речи.

Он подошёл к микрофону, прокашлялся – громко, со свистом, будто выдыхал не воздух, а весь накопленный за годы педагогической практики пепел.

— Дорогие наши… — он сделал паузу, — дети.

Его голос дрогнул, затем снова окреп, вкрадчивый, с оттенком чего-то бумажного и формального. Он говорил, как всегда, не глядя в зал, а чуть выше – как будто обращался не к детям, а к потолку.

— Сегодня… особенный день.

Словно в ответ, где-то в последних рядах раздался едва уловимый всхлип. Кто-то из младших не сдержал эмоций – то ли от волнения, то ли от того, что сегодня уйдёт тот, кто был частью их большой семьи.

Катя чуть повернулась, уловив звук, но тут же вернула взгляд на Кирилла. Он сидел неподвижно, но его рука выдавала всё. Тонкие пальцы дрожали, как если бы под кожей ползали мелкие токи. Катя медленно, почти незаметно, коснулась его ладони. Он вздрогнул — и не от неожиданности, а как будто это прикосновение разбудило что-то внутри.

Её пальцы легли поверх его, мягко, без слов. Она не сжала его руку, не потянула к себе, а просто дала понять: она рядом. Он не посмотрел на неё, но не отнял руки. Катя почувствовала, что его кожа была холодной и влажной.

На сцене тем временем директор продолжал:

— Вы были нашими детьми… вы останетесь в наших сердцах…

Где-то кто-то снова закашлялся. Младшие от скуки начали ёрзать. А в первом ряду, посреди аплодисментов и дежурных улыбок, сидели пятеро, у которых в груди стучало нечто иное, гораздо громче слов с трибуны.

Фоновая музыка – невыносимо нежная, как из заставки к дешёвому телешоу, тихо струилась из колонок, расплываясь по залу, как пар от слишком горячего чая. Сцена блестела неоновыми буквами «Выпуск 2023», приклеенными криво, с неумолимым детдомовским старанием. Ленты на стенах колыхались от сквозняка, а директор Михаил Петрович уже выстроился у микрофона, в его руках находился список и пачка новеньких, пахнущих типографией аттестатов.

— Ну что ж, — начал он, поправляя очки и чуть улыбаясь в зал. — Переходим к самой торжественной части нашего праздника.

Он говорил эти слова каждый год, но в этот раз его голос выдавал глубинную усталость. Чувствовалось, что завершается не просто очередной год, а безвозвратно уходит действительно что-то важное.

— Серов… Константин.

Костя поднялся неторопливо, даже чуть лениво. На его лице играла привычная полуухмылка, но в глазах был легкий, предательский блеск. Он шагал по проходу, словно по спортивной площадке – свободно, сдержанно. Из зала ему махали несколько малышей, один крикнул: «Коооостя!» – за что тут же получил локтем от соседа.

На сцене директор пожал ему руку, вручил документ и, улыбнувшись чуть теплее, чем обычно, сказал:

— Желаю тебе достичь огромных высот в спорте. И, надеюсь, баскетбол не единственное, что у тебя будет в жизни. Удачи, Константин.

Костя кивнул, чуть прикусив щёку, и спрыгнул с подиума лёгким шагом.

— Иванова Екатерина.

Катя встала, выныривая из собственных мыслей. Платье на ней было скромным, но чистым и выглаженным, она сама старательно гладила его всё утро. Книга – томик «Идиота», конечно же, лежала на её стуле, как напоминание, что она не просто выпускница, а тихий хранитель смыслов.

Директор посмотрел на неё с долей уважения, с которой редко смотрят на детей:

— Ты одна из самых… умных, кого я знал. Надеюсь, ты не забудешь, кто ты есть. И не дашь этому миру тебя сломать. Удачи тебе в твоих начинаниях!

Катя едва заметно кивнула. Сцена чуть дрожала под её шагами, но голос остался твёрдым, когда она прошептала «спасибо».

— Ларионова Алиса.

Элис поднялась резко, как будто готова была прыгнуть, а не идти. Платье на ней было не новое, зато со вкусом – чёрное с короткими рукавами, подчёркивающее хрупкость и силу одновременно. Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей всё равно выбивались и блестели в свете ламп, как огонь.

Пока она шла, несколько мальчишек тихо присвистнули – по привычке, за которой стояла не пошлость, а восхищение. Она улыбнулась – чуть дерзко и прощающе одновременно.

На сцене директор, смутившись, выпрямился и протянул аттестат:

— Ты… не похожа ни на кого. Не теряй это. Это дар, и, пожалуй, испытание. Я уверен, Алиса, что ты не пропадешь!

— Не собираюсь, — бросила она с озорством и сошла вниз под шум аплодисментов.

— Якушин Марк.

Пауза. Марк поднялся медленно. Он шёл тяжело, с чуть заметной неохотой, словно идёт на суд, а не за аттестатом. Его рубашка была расстёгнута на пару пуговиц, в руке виднелась скомканная лента, которую он даже не пытался надеть. Волосы растрёпаны, шаг уверенный, взгляд – вызывающе спокойный.

Он поднялся на сцену, остановился у края, бросил взгляд в зал. Когда директор протянул ему аттестат, тот сжал его резко, почти с нажимом. Михаил Петрович замер, затем тихо сказал:

— Марк, ты… непростой. Будь осторожен с тем, что носишь внутри. И научись… держать удар.

— Я и есть удар, — хмыкнул Марк. — Но спасибо.

Он спрыгнул со сцены, не оглядываясь.

— Данчевский Кирилл.

Тишина. Зал замер. Даже шепотки стихли. Кирилл встал. Его движения были резкими, но неуверенными. Он шагал вперёд, стараясь не смотреть по сторонам. В зале было душно, и свет вдруг стал слишком ярким.

Он шёл – и вдруг это случилось. Мгновенный гул прошёл по залу. Не громкий, но отчётливый – высокие, прозрачные голоса запели в унисон где-то далеко, под потолком. Они неслись, как звон стеклянных нитей, трогая кожу, задевая сердце. У нескольких человек по спине пробежал холодок. Анна Ивановна уронила ручку, а одна из воспитательниц прикрыла рот рукой.

Гул исчез так же быстро, как и появился. Оставив после себя пустоту.

Кирилл замер у подножия сцены, он слышал это лучше всех.

Он поднялся. Директор смотрел на него пристально. В этот момент всё лишнее ушло – зал, свет, аплодисменты. Остались только двое. Михаил Петрович держал в руках аттестат, как крест.

— Кирилл Данчевский… — произнёс он вновь и сделал паузу.

И только потом, хрипло, почти сдавленно:

— Будь счастлив, сынок.

В его глазах дрожала странная смесь жалости и страха, какая бывает у человека, который на мгновение заглянул за завесу. Кирилл это заметил и поморщился – не от боли, а от понимания.

Он взял аттестат, медленно повернулся и поплёлся обратно, всем своим видом выдавая крайнюю осторожность и напряжённость. Когда тот вернулся, Катя снова взяла его за руку. На этот раз – крепче. В зале стояла обычная для такого момента рутинная овация.

В актовом зале, преобразившемся к вечеру в подобие банкетного зала, гудело и пахло как на настоящем празднике. Длинные деревянные столы, покрытые скомканными белыми скатертями, ломились от угощений. На каждом – по вазе с компотом, по паре мисок с картошкой по-деревенски, по блюду с холодной нарезкой, где ломтики колбасы соседствовали с консервированными огурцами. В воздухе стоял стойкий запах жареного и сладкого, чего-то щедрого и очень редкого.

Лампы под потолком светили мягче обычного; воздух в зале сгустился от тепла еды, переплетения голосов, смеха и того безмолвного чувства, которое никто не решался назвать, но что витало над всеми, — прощания с детством. Еще один рубеж пройден.

В дальнем углу, подальше от младших и от слишком наблюдательных воспитателей, за самым последним столом собрались они – впятером. Их тарелки были почти нетронуты, но компоты ополовинены, а рядом с одной из бутылок стоял небольшой, неотмеченный на «схеме» флакон из тёмного стекла. Элис держала его двумя пальцами, словно передавала древний артефакт.

— Настоящее грузинское, от Серёги с кухни, — с улыбкой прошептала она, разливая янтарную жидкость по стаканам. — Сказал: «Если умрёте – не обижайтесь, сам не пробовал».

Она действовала быстро, точно, с отточенной ловкостью – сноровка, явно обретенная на подобных праздниках не впервые. Её глаза блестели, губы были прикусаны от возбуждения, а плечи расслаблены, как у человека, который вот-вот скажет: «Ну, поехали!»

Марк первым схватил стакан. Его пальцы были в шрамах и чернильных следах, и когда он поднял стекло, взгляд стал насмешливо серьёзен.

— Наконец-то что-то нормальное! — провозгласил он и залпом опрокинул содержимое в рот.

Он моргнул, выдохнул и поморщился, но мужественно удержался от комментариев. Щёки его слегка порозовели, и в глазах заиграли искры – не от алкоголя, а от чего-то более опасного: от ощущения свободы.

Костя взял свой стакан, оценивающе проверяя его вес. Он глянул на Элис, затем на Марка – и только потом, с театральным вздохом, сделал глоток.

— Господи, — выдохнул он, закрывая рот рукой. — Ну и барматуха. Вы что, меня травануть решили?

Он кашлянул, зажал нос и вылил остатки в компот.

— Я этим потом обувь чистить буду, — пробормотал он.

Элис рассмеялась. Смех у неё был звонкий, щекочущий, как мимолётный ветер, пробежавший по нагретой коже. Но в нём уже чувствовалось что-то надломленное – она понимала, что этот вечер нельзя прожить просто весело. Он должен запомниться на всю жизнь.

Катя держала стакан в пальцах, но не подносила ко рту. Она посмотрела на жидкость, как на яд и искушение одновременно. Потом – на Элис, затем на Кирилла. Губы её сжались в одну чёткую линию.

— Мне нужно трезвой остаться… для дела, — тихо сказала она, и её голос прозвучал твёрдо.

Марк хотел было отшутиться, но промолчал. Он знал: если Катя говорит это «для дела», значит, она не шутит.

Они переглянулись с Кириллом. Тот не пил. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, слушая даже не их, а что-то внутри себя. Он не смеялся, не отвечал – только смотрел на Элис, на Костю, на Марка и Катю, как будто пытался вписать их в память, вырезать из реальности. И в этой тишине между ними было больше слов, чем в любой тостовой речи.

К девяти вечера веселье в зале достигло апогея. Музыка звучала громче, смех стал надрывнее, а компот в стаканах вдруг начал напоминать вино – не потому, что градус, а потому что настроение. По залу гуляла усталость, завернутая в праздничную фольгу: кто-то уже разулся под столом, кто-то плясал с тем, с кем раньше не разговаривал месяцами, кто-то запнулся о провод гирлянды и обнял колонку, смеясь. Атмосфера была уютной по-настоящему домашней.

Среди этого безудержного и немного грустного веселья Кирилл сидел почти неподвижно. Его лицо было спокойным, почти отрешённым, но глаза были острыми, наблюдательными, как у шахматиста перед последним ходом. Он смотрел не на сцену, не на танцующих, а чуть в сторону – туда, где за пёстрыми шторами начинался коридор.

Катя сидела рядом, спина прямая, пальцы сложены на коленях. Они не говорили. Не смеялись. Даже не подыгрывали общему настроению. Между ними висело молчание – такое, в котором слышно гораздо больше, чем в любом диалоге.

Элис болтала с какой-то воспитательницей, Марк спорил с младшими о музыке, Костя доказывал кому-то, что может отжаться прямо сейчас сто раз. Всё было по-настоящему, с хриплой радостью и подсознательным ощущением, что за ней непременно придёт расплата.

И тут это случилось.

Кирилл вдруг резко вздохнул, как будто вдохнул не воздух, а нож. Его рука рванулась к груди – не театрально, не нарочито, а по-настоящему. Его тело чуть выгнулось, глаза расширились, и в следующий миг он рухнул с лавки, сбив коленом край стола. Стакан с лимонадом, стоявший рядом, полетел в воздух и с хрустальным звоном разбился о пол. Жидкость растеклась алым пятном, как кровь в свете гирлянд.

— Дышать… не могу… — хрипло выдавил он, лёжа на боку, сжимая рубашку у сердца.

Моментально в зале воцарилась паника. За секунду до этого кто-то пел, кто-то смеялся, но теперь все обернулись. Кто-то вскрикнул, кто-то закрыл рот руками. Стулья загремели, посуда задрожала, аплодисменты стихли.

— Врача! Наталью Владимировну позовите! — раздался голос из толпы.

— Он что, умирает? Что с ним!? — крикнула девочка, едва не плача.

Люди бросились к нему, и почти сразу в толпе появилась высокая, статная женщина в строгом медицинском халате. Её волосы были собраны в пучок, лицо сосредоточенное, глаза острые, как у хирурга перед надрезом.

— Дайте пройти! — громко и чётко приказала Наталья Владимировна. — Все отойдите немедленно!

Толпа расступалась нехотя, как густой туман. Кто-то попытался что-то сказать, но она уже стояла рядом с Кириллом на коленях, вытаскивая из кармана фонарик и одновременно проверяя пульс.

— Кирилл, слышишь меня? — её голос был твёрдым, профессиональным, без паники. — Посмотри на меня. Где болит?

Кирилл слабо шевельнулся, издал ещё один хрип. Его взгляд не фокусировался на враче. Он смотрел куда-то мимо – в сторону сцены, а затем – в левый угол зала. Туда, где ещё несколько секунд стояла Катя, но она исчезла.

В момент, когда все ринулись к Кириллу, она встала – тихо, без резких движений и скользнула вдоль стены, растворяясь в шорохах, в криках, в столпотворении. Ни одного поворота головы, ни тени сомнения. Только шаг – ещё шаг – и дверь, закрывшаяся за её спиной беззвучно.

Катя двигалась быстро, но без суеты – точно и по плану. Дверь в кабинет директора была не заперта, как она и предполагала. Михаил Петрович в это время находился в зале. Она толкнула дверь и нырнула внутрь, тут же прикрыв её за собой.

Кабинет утопал в полумраке. Единственный свет лился с улицы из-за старого фонаря, стоящего возле клумбы. Его оранжевое свечение разбивалось на полосы через жалюзи и рваными тенями ложилось на пол, на письменный стол, на портреты висящих на стене директоров прошлых лет. Пыль плавала в воздухе, как крошечные светлячки, зависшие между мирами.

Катя сделала шаг вперёд. Сердце колотилось как бешеное, руки дрожали – это был не столько страх, сколько острота момента, как волнение перед прыжком. Она подошла к шкафу, высокий деревянный монолит, на котором висела латунная табличка с надписью: «Архив». Ключа не было. Катя достала из кармана отмычку – ту самую, что приготовила заранее. Крошечный, криво спиленный кусочек меди с закруглённым кончиком. Она вставила его в замок и с легкостью повернула. Щелчок. Едва слышный, но отчётливый, как сердцебиение в полной тишине.

Шкаф скрипнул нехотя, словно сопротивляясь. Внутри пахло старыми бумагами, чернилами и сыростью. Катя пригнулась, пробежалась взглядом по папкам: всё аккуратно, по годам. 2003. 2004. 2005. 2006…

Катерина вначале проверила папку «2005», но там их личных дел не оказалось, она продолжила рыскать в шкафу. «Где же ты…» — мысленно прошептала она.

На самой нижней полке, в отдалении от остальных, лежала папка. Широкая, пухлая, обтёртая по углам. На ней — выцветшие буквы, выведенные от руки красным маркером: «2005. Никитское». Это была отдельная ото всех папка. А посередине – красная лента, перевязанная крест-накрест, как рана, стянутая ниткой.

Катя осторожно потянула папку на себя. Лента затрещала в пальцах, оказывая упрямое сопротивление. Она развязала узел и начала разворачивать свёрток, с той же осторожностью, с какой извлекают из ножен клинок. Бумаги внутри были плотные, тяжёлые. Первым слоем – служебные записки, закрытые постановления, листы с печатями «копия», «служебно». А под ними – фотографии.

Катя затаила дыхание. Лампы в кабинете не было, но свет фонаря падал как раз на страницы. На первой фотографии – круг выжженной травы, словно кто-то поджег костёр и оставил его гореть дольше, чем положено. В центре круга лежали пятеро детей. Лиц почти не видно, но силуэты вполне узнаваемы. Катя затаила дыхание. Она знала, что это они.

Ещё одно фото. Те же дети, только ближе. Камера запечатлела момент: кто-то держит чью-то руку, кто-то сжимает глаза, как от боли. Катя перевернула снимок. На обороте – чёткая печать: «Архивный снимок» и подпись: «Лес в нескольких километрах от с. Никитское».

Её пальцы задрожали. Лист почти выпал. Горло сжалось. Что-то внутри – то, что она пыталась удержать с самого утра – вырвалось наружу ледяным пониманием. Не теория. Не домысел. Всё было. Это в действительности было с ними. И эта история до сих пор остается загадкой.

Катя медленно подняла голову. В кабинете всё так же царила тишина, но теперь она чувствовалась иначе – как предвестие. За окном, где-то вдали, по асфальту прошёлся одинокий порыв ветра, шевельнув ветки деревьев.

Девушка быстро огляделась, нащупала в углу кабинета старенький ксерокс, знакомый по редким поручениям от тёти Люды, и, дрожащими руками вставив первые фотографии, нажала кнопку копирования. Аппарат зажужжал, осветив комнату резким холодным светом. Она работала быстро, почти машинально, но внимательно следила за тем, чтобы снимки не повредились. Через пару минут у неё в руках были свежие копии – тусклее, чем оригиналы, но достаточно чёткие: круг, дети, подписи. Она аккуратно сложила их в заготовленную заранее тетрадь с выдранными листами, спрятала в рюкзак под платьем и только тогда глубоко выдохнула. Катя аккуратно вернула фотографии в папку. Завязывать ленту не стала.

Пора было возвращаться. Время шло.

Катерина вернулась в зал, а праздник продолжался, словно недавняя пауза и не случалась. Музыка вновь лилась из колонок, шарлотка благополучно разошлась по тарелкам, а воспитатели, безмолвно переглянувшись, решили не придавать случившемуся особого значения. Кирилла только что проводили в спальню – двое ребят отвели его под руки, с почтительным опасением, как если бы он был сделан из хрусталя. Его лицо оставалось бледным, но абсолютно спокойным, даже отрешенным. Он не сопротивлялся, не проронил ни слова, лишь в последний момент кому-то кивнул и растворился в дверном проеме.

Катя стояла у стены, прижавшись к прохладной панели, и выискивала глазами Элис. Та вышла из круга младших, с которыми только что плясала, и направилась к выходу вытереть пот со лба или просто отдышаться. Катя тут же выскользнула за ней, бесшумно, как тень.

Элис едва успела вдохнуть, как Катя уже была рядом. Не сказав ни слова, она резко схватила её за рукав, взгляд был твёрдым, ледяным и отчаянно сосредоточенным. Элис вздрогнула, но не от страха, а от той энергии, что исходила от Кати.

— Нашла, — прошептала Катя, глядя ей прямо в глаза. — Нужно собрать всех. Теплица. Через двадцать минут.

Голос был почти неслышен, но в нём чувствовалась некая тяжесть и глубина понимания. Элис сначала хотела спросить, что именно, как, зачем, но замерла. В глазах Кати плескалось нечто, чего она не видела раньше: не просто решимость, а знание. Как будто она держит в руках то, что может всё перевернуть. Элис лишь посмотрела в ответ и просто кивнула. Одного взгляда было достаточно.

Праздник продолжался. Но за пределами торжества начало происходить уже что-то совершенно другое: очень важное.

Сумерки ложились на двор сиреневым налётом, расползаясь по стенам, ограде и клумбам. Детдом постепенно затихал: голоса утихали, музыка стихала, гирлянды на стенах теряли яркость. За огородом, за старыми вишнями, где днём ещё играли младшие, стояла теплица – забытая, треснутая, косо наклонившаяся в сторону кривого тополя.

Стекло на ней держалось из последних сил: паутины трещин, пыль, следы когтей птиц. Внутри пахло землёй, ржавчиной и прошлым. Когда-то здесь выращивали овощи, теперь же остались только сорняки и эхо.

Катя пришла первой. Потом Элис, тихо ступая, с фонариком в руке. Кирилл вырос словно из воздуха, молча, в тени. Костя был насупленным, с сомнением в глазах, но без вопросов. Они вошли внутрь, как в храм или на чужую территорию. Каждый – с чем-то внутри, о чём пока не говорил.

Дверь со скрипом отворилась в последний раз. На пороге появился Марк.

— Ну и где мы теперь? — проворчал он, отряхивая куртку. — В вашем клубе психов?

Он прошёл внутрь, не спрашивая, зачем. Ему сказали, что кто-то из младших потерялся за огородом, и Элис просила срочно помочь с фонариком. Ничего особенного, просто очередной хаос после праздника – так он решил. Но по глазам Марка было видно: он уже по дороге заподозрил подвох. Однако всё равно пришёл.

Он остановился чуть поодаль, скрестив руки на груди.

— Давайте быстрее, а? У меня ещё план был – бухнуть остатки и забыться. Не с вами тут в мракобесие играть.

Катя не ответила. Она достала из рюкзака аккуратно сложенный конверт и разложила его содержимое на старом ржавом столе, покрытом пятнами и паутиной. Лист за листом – фотографии. Бумага хрустела в тишине, как сухая кожа.

Они сгрудились вокруг. Пятеро. Как по команде.

Снимки были чёрно-белые, зернистые. На них – дети. Пятеро. Лежат в кругу выжженной травы. Один с зажмуренными глазами. Девочка с распущенными рыжими волосами. Мальчик с прижатой к груди рукой. Лица размыты, но узнаваемы.

— Это… — Элис прошептала, как боясь, что голос нарушит хрупкое равновесие. — Боже. Это же мы...

Никто не ответил. Только Костя судорожно сглотнул. Кирилл вытянул руку, взял центральную фотографию. Долго смотрел. Пальцы его дрожали. Он провёл подушечкой пальца по силуэту, замер… И вдруг – вскрик. Короткий, острый, вырвавшийся, как судорога. Он отдёрнул руку. Фото выпало на пол. Стекло теплицы зазвенело – тонко, как будто его коснулся ветер, которого сейчас не было. Всё замерло.

— Что это было? — Марк шагнул назад, но взгляд удерживал на Кирилле. — Что ты, чёрт побери, творишь?

— Оно... оно живое, — выдохнул Кирилл, глядя не на них, а куда-то сквозь, в темноту теплицы.

— Вот именно, — скривился Марк. — Полный чердак. И ты, и ты, — он кивнул на Катю и Кирилла. — Вы двое уже давно поехали. А теперь и остальных за собой тянете. Красиво, конечно. Фотки, спецэффекты, истерики. Но я не в цирке.

Он отвернулся. Было видно: он хочет уйти. Сказать «всё, хватит», хлопнуть дверью, вычеркнуть себя из этого вечера. Но не сделал ни шага. Стоял. В напряжении. В гневе. И в ожидании.

Катя тихо подняла фото с пола. Протянула его Марку.

— Посмотри. Просто посмотри. Ты можешь продолжать не верить. Но ты тоже был там. Мы все были там!

Он взял снимок – резко, с раздражением. Взглянул мельком, потом – чуть дольше. Лицо его не изменилось. Только пальцы слегка побелели от давления.

— Ладно, — буркнул он. — Допустим. Допустим, это мы. И что? Хотите устроить спиритический сеанс на картошке?

— Мы хотим понять, — тихо начал Кирилл, — что с нами случилось в том лесу.

Марк опустил глаза на секунду, а затем поднял их и снова нахмурился, но голос уже был тише:

— Я остаюсь. Но если снова выкинешь какую-нибудь херню, Кирюха, – я тебе врежу.

Катя кивнула. Элис чуть улыбнулась – грустно, но с облегчением. Костя выдохнул. Кирилл посмотрел на всех сразу.

Внутри теплицы стало темнее. Сумерки окончательно заглотили остатки света, и только приглушённый свет фонаря с улицы пробивался сквозь трещины в стекле, бросая на пол блеклые полосы.

Кирилл стоял в центре. Его лицо побелело, словно и без того хрупкая грань между ним и чем-то иным соскользнула. Он двигался не как человек, а как тот, кто знает: «вот сейчас», «только так», «иначе не получится». Он глядел на них с напряжением, но без страха.

— В круг, — коротко сказал он. — Нам нужно выстроиться, как тогда.

— Ты серьёзно? — хмыкнул Марк, отступая на шаг. — Да вы все чокнулись тут что ли!? Мне вот интересно, вы чем с Катькой гаситесь?

Он развернулся было к выходу, но Элис остановила его – взглядом, не касанием. Не умоляла, не просила. Просто смотрела, словно говорила: «Останься. Всего один раз».

Костя шагнул вперёд, плечи его дрожали, но в лице не было растерянности. Катя уже стояла рядом с Кириллом. Она первой протянула руку. Элис – второй.

Марк выругался себе под нос. Снова посмотрел на фотографии, лежащие рядом. Потом – на Костю, на Катю, на Элис. И, как будто отрывая от себя кусок воли, медленно подошёл, бросив:

— Ладно. Один раз. Один, мать его, раз!

Они сомкнули круг.

Пять рук, пять звеньев. Теплица стала тесной, воздух сгустился. Кирилл закрыл глаза. Остальные, пусть и с сомнением, последовали примеру. И тогда – это случилось.

Вспышка. Не яркая, не ослепляющая. Не электрическая. А внутренняя. Как если бы мир провалился внутрь сам себя, и вместе с ним они.

В глазах мелькнул лес. Зелень, размытая в панике. Ветки царапают лицо. Кто-то кричит. Детский плач. Хриплый голос – не человеческий. Звон. Все вокруг чернеет. Пепел в носу. Чёрная тень между стволами.

Элис вскрикнула. Катя резко вдохнула, «утопая» и сразу же «вынырнула». Костя пошатнулся и упал на колени, как подкошенный.

— Я помню... — прошептал он, вжавшись в землю. — Мы бежали… Оно было за нами…

Его губы дрожали, глаза расширились. Он говорил это не им, а себе. Тому мальчику, которого вытеснил.

В тот же миг все фонари в детдоме — внутри, на дворе, даже в административной части – разом погасли. Мир погрузился в чернильную темень. Внутри теплицы не осталось ничего, кроме непроглядного мрака. Но между их ладоней, в точке соприкосновения кожи, тлел слабый, молочный свет – призрачное сияние, похожее на тепло угасшего костра, на память, ставшую физической реальностью.

Свет вернулся внезапно – хрупкий, резкий, словно кто-то вколотил лампу обратно в реальность. Фонари за окном теплицы вспыхнули один за другим, тускло, с перебоями, как сердцебиение после долгого обморока. Электричество гудело в проводах. Но внутри всё было неподвижно.

Пятеро сидели на холодной, запылённой земле, сбившиеся в круг, как после падения. Никто не говорил. Их лица были мертвенно бледные, в глазах – не страх, а тишина. Та, которая остаётся, когда ураган прошёл сквозь тебя. Их руки всё ещё соприкасались, хотя уже не нужно было. Никто не хотел разжимать пальцы первым.

Катя молча смотрела в одну точку – на след от своей ладони в пыли. Костя тяжело дышал, будто только что вылез из-под воды. Кирилл, сжав зубы, переводил взгляд с лица на лицо, сверяя: «Вы тоже это видели? Или только я?», Элис медленно подняла глаза на потолок, где трещины складывались в паутину, и вдруг тихо – почти исповедально сказала:

— Мы обязательно должны съездить в это место. В это… Никитское.

Марк сидел, опершись локтями о колени, руки сплел в замок. Его лицо всё ещё хранило след раздражения, но уже без злости. Он не смотрел на остальных, не задавал вопросов. Просто кивнул. Один раз. Тихо. С короткой тяжестью признания. В его глазах больше не было бегства. Только понимание, что отрицать бесполезно. Оно всё равно придёт за ними.

За стеклом, за мутными стенами теплицы, что-то шевельнулось. Сначала – как тень. Потом – плотнее. Как будто сама ночь решила выйти из зарослей. Очертания колыхнулись и на мгновение обрели форму. Пять силуэтов. Маленьких. Детских. Стояли в стороне от двери, не двигаясь. Точно отражение.

Никто не встал, никто не закричал. Все видели. Все понимали.

Тени не двинулись, а лишь застыли в неподвижности. Затем, медленно теряя очертания, они начали таять в темноте, подобно дыму на безысходном ветру. Теплица вновь осталась в одиночестве — со скрипящим металлом, со стёклами, на которых отпечатки ладоней внезапно стали видны как никогда отчётливо. С пятью людьми, что отныне знали правду, хотя всё равно не понимали её.

Внутри всё изменилось. Необратимо.

Глава 6 Кто куда

Пути расходятся легко, но тени всё равно идут следом.

Оно ждало. Не спало, не таилось – именно ждало. Терпеливо, как зверь в засаде, знающий: рано или поздно они вернутся. Потому что всё, что когда-то попало в его обозрение, уходит лишь на время. И всё, что было вырвано, просится назад.

В глубине леса, где трава не шевелится даже при ветре, где деревья растут не вверх, а внутрь – друг в друга, — пульсировала пустота. Воронка, невидимая для глаз, но ощутимая, как судорога где-то в самом сердце. Над ней клубился туман – не белый, не серый, а темная субстанция, плотно свернувшаяся в кольцо. Там не было звуков. Даже птицы, пролетая над этим местом, меняли траекторию.

Пять голосов продолжали звучать тонкими нитями, сплетёнными в давнем прошлом. Их имена были написаны в земле, в пепле, в древних шорохах корней, пробивших ту самую выжженную траву.

Теперь их разбросало по разные стороны – по городам, дорогам, новым жизням. Но связь не исчезла, она лишь ослабла, как канат, выеденный временем. А когда канат рвётся, всегда звучит щелчок – тот самый, который слышала тьма и улыбалась.

Тени впервые пошевелились, когда один из них начал злоупотреблять алкоголем, чтобы забыться. Впервые сгустились, когда другая из них закричала в пустую комнату, увидев за окном клубящийся чёрный шар. Они пытались бежать, засыпать, спорить, закрываться учебниками, спортом, сигаретами, таблетками, бессмысленными вечеринками. Бежать от прошлого, но всё бесполезно, так как это лишь усугубляет проблему, как солёная вода, которая только усиливает жажду.

Лес знал: они вернутся. Он видел их лица тогда и сохранил следы – под корнями, в гнилых пнях, в каплях влаги, что по ночам срываются с паутины. Пятеро. Связанные той ночью, что случилась, и той тенью, что из неё вышла.

Теперь, когда связь снова дёрнулась, и страх перешёл в решение, – тьма дрогнула. Протянула руку. И приготовилась встречать.

Костя Серов, некогда душа компании и главный баскетболист детдома, теперь жил в режиме бесконечных тренировок, матчей и изнуряющих сборов. Его приняли в полупрофессиональную команду "Темп", и он рвался вперед, как всегда – с азартом, с верой в победу, с тем самым упрямством, которое когда-то заставляло его подниматься после каждого падения. Но теперь что-то было не так. Мяч, который раньше летел в кольцо с идеальной точностью, вдруг начал отклоняться в самый последний момент, будто невидимая рука отталкивала его в сторону. На площадке он стал замечать тени – не просто темные пятна в углах зала, а нечто большее: силуэты, которые двигались, когда никто не смотрел, и замирали, стоило ему обернуться. А поздно вечером, когда он оставался один в пустой раздевалке, до него доносился шепот – одинокий, настойчивый, повторяющий одно слово: «Илирия». Он тер виски, стискивал мяч до хруста пальцев, но это не помогало. Контроль ускользал, и он не понимал – сходит ли с ума, или с ним действительно происходит что-то необъяснимое.

Алиса Ларионова, всегда мечтавшая о свободе и яркой жизни, наконец сбежала из провинции в Санкт-Петербург. Она сняла крохотную комнату в старом общежитии, поступила на заочное отделение дизайна и вечерами гуляла по набережным, вдыхая ветер с Невы. Но спустя месяц началось это. Сначала – просто ощущение, что за ней следят. Потом – черные силуэты, мелькающие в переулках, в метро, в толпе. Они не приближались, просто стояли и смотрели. А ночью пришел рев – низкий, вибрирующий, как если бы где-то далеко рушилась скала. Он приходил вместе с тенями, и тогда Элис вжималась в подушку, зажмуриваясь, пока звук не стихал. Однажды она проснулась от ощущения чужого присутствия и увидела за окном черный шар дыма, медленно вращающийся в воздухе. Он не рассеивался, не улетал – просто висел и наблюдал. На следующий день она пошла к психотерапевту. Врач, не моргнув глазом, выписал ей таблетки, но даже после месяца приема видения не исчезли. Они стали только четче.

Марк Якушин, всегда дерзкий и неуправляемый, после выпуска из детдома окончательно сломался. Он поступил в местный колледж на IT, но через месяц забросил учебу – зачем она ему, если мир и так катится в тартарары? Вместо лекций он теперь проводил ночи в подпольных барах, где свет неоновых вывесок смешивался с запахом дешевого виски и сигарет. Он пил, чтобы забыться. Потому что стоило ему закрыть глаза, и перед ним вставал тот лес: черные стволы деревьев, красная луна, давящая на глаза, и шепот, ползущий из темноты. Иногда во сне он снова был ребенком – маленьким, беспомощным, бегущим от чего-то невидимого. Он просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, и тогда наливал себе еще один стакан, дабы заглушить страх. Но даже алкоголь не помогал. Тени начали преследовать его и наяву – в отражениях витрин, в темных углах комнаты, в зеркалах общественных туалетов. Они ждали. У Марка была жуткая истерия, он не знал, как от них убежать.

Катерина Иванова и Кирилл Данчевский оказались единственными, кто не разбежался после выпуска. Они поступили в один ВУЗ, на исторический факультет, и даже попали в одну группу, как будто судьба нарочно свела их снова. Катя с головой ушла в учебу, штудируя древние мифы и летописи, а Кирилл вел тщательные записи – дневник снов, в котором фиксировал каждую деталь своих кошмаров. Их тоже преследовали тени, но они не сдавались. Катя рылась в архивах, интернете, пытаясь найти хоть что-то об Илирии, а Кирилл часами сидел в библиотеке, сверяя свои видения с древними легендами о мирах за гранью реальности. Однажды Катя наткнулась на пожелтевшую газету тринадцатилетней давности, там была заметка о пятерых детях, найденных в Калужском лесу без памяти. В статье упоминался странный круг выжженной земли. Кирилл, прочитав это, побледнел: «Это мы», – прошептал он тогда. И в тот же вечер им обоим приснился один и тот же сон: они снова стояли в лесу, держась за руки, а вокруг смыкалась тьма.

Поезд прибыл на Калугу-1 ранним утром, когда город еще спал, окутанный сизой дымкой осеннего тумана. Это была последняя неделя октября Элис вышла на перрон, сжимая в руках потрепанный рюкзак – тот самый, с которым когда-то уехала отсюда, полная надежд. Теперь он казался ей тяжелее, он особо не был наполнен вещами, скорее невидимым грузом всех этих проклятых видений. Она глубоко вдохнула знакомый запах – смесь железнодорожной гари и прелой листвы, и почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Я вернулась», – подумала она, но мысль эта не принесла облегчения.

Она сказала себе, что приехала по делам, нужно было подписать какие-то бумаги из детдома, забрать оставшиеся документы и вещи. Но это была ложь. Настоящая причина сидела у нее внутри, как заноза: она больше не могла терпеть ночные кошмары, эти тени, скользящие по стенам ее питерской комнатушки, этот противный рев, от которого кровь стыла в жилах. Последней каплей стало то, что произошло три дня назад: она проснулась от ощущения, что кто-то дышит у нее прямо над ухом, а когда открыла глаза – увидела, как черный, словно вырезанный из самой тьмы силуэт медленно растворяется в воздухе. Таблетки больше не помогали. В этот момент она поняла, что нужно возвращаться.

Первым делом она отправилась в университет – туда, где, как она знала, учились Катя и Кирилл. Кампус встретил ее шумной суетой студентов, перебегающих между корпусами, смехом, звонками телефонов. Все здесь дышало нормальной, обычной жизнью. Она стояла у входа, нервно теребя край куртки, когда в толпе мелькнуло знакомое лицо. Катя.

— Элис? – Катя остановилась как вкопанная, широко раскрыв глаза. На мгновение в них мелькнула радость, но тут же сменилась настороженностью. – Ты... что ты здесь делаешь?

Элис хотела ответить что-то бодрое, бросить шутку, как раньше, но вместо этого ее голос предательски дрогнул:

— Мне нужно поговорить с тобой и Кириллом.

Катя внимательно посмотрела на нее, потом кивнула и взяла за руку:

— Пойдем. Кирилл сейчас пошел на пару, но я сейчас сбегаю за ним, жди здесь и не уходи!

Они втроём устроились в маленьком кафе напротив университета. Элис сжимала в руках чашку, чувствуя, как тепло проникает в окоченевшие пальцы. Кирилл молча слушал ее рассказ, его темные глаза не отрывались от ее лица. Когда она закончила, в воздухе повисло тяжелое молчание.

— У нас то же самое, – наконец сказала Катя. Её голос был тихим, но твердым. – Тени. Шёпот. Этот... рёв.

Кирилл молча достал из сумки тетрадь в черной обложке и положил на стол.

— Я записываю, – сказал он. – Каждый сон. Каждое видение. Они не случайны.

Элис перелистала несколько страниц – аккуратные записи, зарисовки символов, вырезки из старых книг. На одной из страниц было крупно написано: «ИЛИРИЯ – ???».

— Мы думаем, это началось снова, – Катя обменялась взглядом с Кириллом. – То, от чего мы убегали в детстве.

Элис почувствовала, как по коже побежали мурашки. Она приехала сюда, потому что больше не могла быть одна. И теперь, глядя на этих двоих, поняла – они тоже боятся, но не сдаются.

— Нам нужно найти остальных, – сказала она. – Костю. Марка.

Катя кивнула:

— Тогда впятером, может, наконец поймем, что происходит.

Кирилл закрыл тетрадь. В его глазах читалось что-то странное – не страх, а скорее... решимость.

— Они тоже страдают, – произнес он. – Особенно Марк.

Элис вздохнула. Она знала, что самое сложное впереди. Но впервые за долгие месяцы у нее появилась надежда.

— Тогда поехали, – сказала она, отодвигая стул.

Калужский IT-колледж встретил их серым бетонным фасадом и выцветшими плакатами с призывами к учебе. Элис нервно теребила капюшон куртки, пока Катя расспрашивала в приемной о Якушине. Секретарь, женщина с усталыми глазами и тугой серой косой, даже не подняла головы:

— Якушин? А, этот... — она щелкнула клавиатурой. — Последний раз отмечался три недели назад. Если вам надо ищите в «Гаражнике». Там все эти наши «перспективные» зависают.

Дождь начался внезапно, крупные капли хлестали по асфальту, превращая его в черное зеркало. «Гаражник» оказался полуподвальным клубом за автосервисом – ржавая вывеска, заляпанная грязью, и очередь из промокших до костей подростков. Барабанная дробь и гул басов вырывались наружу каждый раз, когда открывалась дверь.

— Ты уверена, что он здесь? — Элис сжала кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Внутри пахло потом, пивом и чем-то металлическим.

Первый этаж был набит танцующими телами. Кирилл, пригнувшись, пробирался вдоль стены, всматриваясь в лица. На втором этаже, в дыму сигарет и тусклом свете неоновых ламп, они его нашли.

Марк сидел в углу, обхватив бутылку пива, как якорь спасения. Его когда-то острые скулы теперь выделялись болезненной резкостью, а темно-русые волосы слипались на лбу. Рукав кожаной куртки был порван, а на костяшках были свежие ссадины.

— Боже... — прошептала Элис.

Он поднял взгляд. Глаза – мутные, с красноватыми прожилками, узнали их, но в них не было радости.

— Ну вот, — хрипло произнес он. — Призраки из прошлого пожаловали. — Его голос был грубым.

Катя сделала шаг вперед:

— Марк, нам нужно поговорить. Ты...

— Отвалите. — Он отхлебнул пива, и капля скатилась по подбородку. — Я в ваши игры не играю.

Кирилл присел рядом, не обращая внимания на вонь перегара:

— Ты видишь их тоже. Тени. Слышишь шёпот.

Марк резко встал, опрокинув стул и схватил Кирилла за воротник:

— Я сказал – ОТСТАНЬТЕ! — Голос сорвался на крик. Несколько человек обернулись. Он резко отпустил Кирилла, смотря на них всех с какой-то враждой.

В этот момент погас свет. Тишина наступила внезапно. Музыка умолкла. В темноте кто-то захихикал, кто-то ругнулся. Но они слышали только одно – тот самый низкий, вибрирующий рев, как будто где-то в углу клуба открылась дверь в другой мир.

Элис вцепилась в Катю. Кирилл замер. Марк стоял, широко раскрыв глаза. Его дыхание стало частым, поверхностным.

— Ты... ты слышишь? — прошептала Элис.

Марк медленно кивнул. Он выглядел не пьяным, а испуганным. Как тот мальчик в лесу много лет назад.

Когда свет вернулся, он уже подбирал свою куртку. Руки дрожали.

— Ладно, — прошептал он. — Пошли.

В его глазах, впервые за долгое время, появилась ясность и одновременно ужас.

Спортивный комплекс «Темп» гудел от криков болельщиков, когда они вошли в зал. Костя был в центре площадки – его мощная фигура выделялась даже среди других спортсменов. Он резко развернулся, делая передачу, и мяч со свистом врезался в кольцо. Толпа взорвалась аплодисментами, но он даже не улыбнулся, его лицо было сосредоточенным. Элис заметила, как его взгляд нервно скользит по углам зала, словно он видит то, чего не видят другие.

Они дождались окончания матча и подошли к нему у раздевалки. Костя вытирал лицо полотенцем, когда увидел их. На секунду в его глазах мелькнуло что-то теплое – старый огонек, знакомый еще по детдому, – но тут же погасло.

— Ну, вот это сюрприз, – хрипло сказал он. – Всех чертей собрали.

— Костя, нам нужно поговорить. – Катя сделала шаг вперед. – Ты тоже их видишь, да? Тени.

Он замер, сжав полотенце в кулаках. Потом резко рассмеялся – слишком громко, слишком нервно.

— Вы все с ума сошли? Какие тени? – Он ткнул пальцем в Марка. – Ты, похоже, вообще не просыхаешь, братан. Может пора в рехаб?

Марк стиснул зубы, но не ответил. Кирилл молча наблюдал, его темные глаза неотрывно следили за Костей.

— Ты промахиваешься, – тихо сказала Элис. – Раньше такого не было. Мяч просто... не летит, куда нужно.

Лицо Кости исказилось. Он резко развернулся и швырнул полотенце в стену.

— Да заткнитесь вы все! – Его голос гулко отозвался под сводами потолка. И в этот момент раздался он – тот самый рев откуда-то из глубины. Свет в зале моргнул. Костя резко обернулся, его глаза расширились.

Из-за дальних трибун, из самой густой тени, выползло нечто. Оно не имело четкой формы – просто клубящаяся чернота, двигавшаяся против законов физики. Оно растягивалось как дым, но при этом было плотным, осязаемым. И самое страшное – у него были глаза. Две бледные точки, светящиеся в темноте.

Костя отшатнулся. Его лицо побелело.

— Ч-что это... – его голос сорвался.

Тень медленно поползла к ним, оставляя за собой черные выжженные следы на полу.

— Теперь веришь? — прошептал Марк.

Костя не ответил. Он стоял, тяжело дыша, и впервые за долгие месяцы в его глазах был чистый, неприкрытый ужас.

— Ладно, – наконец выдавил он. – Я в деле.

Тень вдруг замерла, услышав его слова. Потом медленно, нехотя начала растворяться, как чернильная капля в воде. Они прекрасно понимали: это ненадолго. Оно знало, что они собрались, и теперь будет охотиться.

Квартира Кати напоминала штаб перед решающей операцией. На столе горела лампа под зелёным абажуром, отбрасывая тревожные тени на разложенные карты, вырезки из газет и исписанные листы. За окном дождь стремительно стучал в стекло.

Кирилл положил перед всеми свою чёрную тетрадь, раскрытую на странице с зарисовками: сплетённые корни деревьев, красная луна, пять фигурок, стоящих в кругу.

— У всех одно и то же, — сказал он тихо. — Лес. Луна. Шёпот. И этот... звук.

Марк, сидевший на подоконнике с бутылкой пива (уже третьей за вечер), хрипло рассмеялся:

— А может это всё-таки всё хрень, а мы просто пятеро психов с одинаковыми галлюцинациями.

— Это не галлюцинации, — резко ответила Катя. Она развернула пожелтевшую карту области, где красным кружком было обведено место близ села Никитское. — Нас нашли здесь. Всё началось тут.

Элис обняла себя, ей стало холодно:

— Ты предлагаешь вернуться туда?

— А есть выбор? — Катя ткнула пальцем в газетную вырезку. — Нас связало тогда там. И теперь это... оно... тянет нас обратно.

Костя, до сих пор молчавший, сжал кулаки:

— Мне это не нравится.

— А кому нравится!? — с возмущением на повышенных тонах промолвил Марк.

Тени в углу комнаты шевельнулись. Все замолчали.

Чёрные, как смола, пятна на стене начали медленно растягиваться, образуя длинные, тонкие щупальца. Воздух наполнился запахом гниющих листьев и чего-то металлического, словно кровь.

— Оно здесь, — прошептала Элис.

Марк вскочил, но тени уже ползли по полу, смыкаясь вокруг его ног. Он застыл, лицо исказилось от ужаса.

— Хватит! — Катя резко встала и протянула руку. — Все, возьмитесь за руки.

Кирилл схватил Катю за ладонь, та потянула к себе Элис, та – Костю. Марк колебался, но, когда тени коснулись его запястий, он с рычанием вцепился в руку Кости.

Раздался щелчок. Тени отпрянули. Их отшвырнула невидимая сила. Воздух прочистился, запах исчез.

— Чёрт возьми... — выдохнул Костя.

— Видишь? — Катя сжала его пальцы. — Без одного из нас ничего не работает.

Марк тяжело дышал, но больше не спорил.

Кирилл решительно произнёс:

— Тогда решено. Едем в Никитское.

Тьма в лесу сгущалась. Она ползла. Тянула свои щупальца по скрюченным корням деревьев, по жухлой траве, по опавшим, гниющим листьям. Ветви шептались, склоняясь в подчинении. Всё, к чему прикасалась она, темнело, покрывалось инеем и замирало, теряя волю. Тропы, некогда петлявшие в чащу, теперь вели только в одну сторону – к сердцу, где спала бездна.

Из самой глубины раздался глухой, вибрирующий рев, обернувшийся голосом – низким, рваным и проглоченным эхом.

— В этот раз… Илирия вас не спасёт.

Глава 7 Деревня проклятых

Тропа, что ведёт к истине, не всегда знает дорогу обратно.

Октябрьское утро было тусклым и прохладным, небо низким, будто кто-то разлил серую краску прямо поверх горизонта. Ветра почти не было, но воздух стоял сырой, липкий, от него становилось зябко даже в плотной куртке. За окнами арендованного "бусика" деревья мелькали чёрными силуэтами, теряясь в лёгком утреннем тумане. Костя, сжав руль обеими руками, выглядел сосредоточенным, но в его взгляде сквозила напряжённость: права у него появились совсем недавно, дорога была незнакомой, а в салоне сидели четверо таких же взвинченных, как он сам. Никто не шутил, не включал музыку. В этом утре было что-то такое, что не позволяло расслабиться.

Они выехали ещё до рассвета, когда город только начинал зевать и просыпаться. Элис сидела рядом с Костей и тёрла ладонями колени, пытаясь согреться. Сзади, в полутемном салоне, Марк угрюмо смотрел в окно, бросая короткие взгляды на леса, которые тянулись вдоль дороги. Катерина устроилась у самого выхода, сжав в руках потёртую папку с распечатками того, что ей удалось найти. Кирилл молча сидел на последнем ряду, плечом к стенке, глаза его были закрыты, но он не спал. Он слушал. Слышал хруст шин по влажному асфальту, слышал дыхание друзей, слышал, как сердце стучит в груди – от ожидания, от страха и от того, что они возвращаются туда, где всё оборвалось и началось одновременно.

До Никитского оставалось около часа. Маршрут был проложен по глухим дорогам, асфальт местами исчезал под грязью, а указатели встречались всё реже. Водянистый свет утра только начинал пробиваться сквозь тучи, окрашивая мир в цвета старого серебра. Всё казалось неподвижным, как перед бурей. Все пятеро осознавали, что едут они не просто в лес, не просто в деревню. Они едут вглубь себя. Вглубь памяти. Той самой, что много лет спала под слоем забвения и шёпота.

Ребята остановились возле ближайшей заправки. Она казалась вынырнувшей из сна декорацией: облупленная вывеска, мигающая буква «К» на слове «Кафе», запах дешёвого кофе и подогретой еды, разлитый по воздуху. Внутри было тепло, даже слишком – печка явно работала на совесть, стараясь разбудить измученных дальнобойщиков и случайных проезжих. Марк стоял у кассы, прикладывая банковскую карточку к терминалу, оплачивая чашку американо и сосиску в тесте. Девушка за прилавком зевнула, не глядя, пробила чек, и отмахнулась. Марк забрал заказ и пошёл к столу, где остальные уже устроились с горячими напитками.

Элис сидела, подогнув ноги на сиденье и держа в руках бумажный стакан с раффом, её лицо было наполовину закрыто капюшоном, а взгляд упёрт куда-то в пол. Катя тихо перелистывала страницы старой, пожелтевшей газеты, выуженной, и, зевая, подносила к губам латте с корицей. Костя сидел прямо, с капучино в руке, но смотрел не на ребят, а в телевизор, подвешенный на стене, там крутили местные новости. Кирилл, опершись локтем о стол, держал кружку с чёрным чаем – бергамот еле заметно пах, но на его лице не отражалось ничего, кроме полного отрешения. Он просто смотрел в одну точку сквозь всех.

Марк ухмыльнулся, подходя, и, не церемонясь, плюхнулся рядом с Костей, поставив стакан на стол.

— Вот он, — сказал он с усмешкой, — наш местный психоделик. Снова бороздит просторы вселенной. Как всегда, ничего в этой жизни не меняется.

Кирилл не шелохнулся. Только моргнул.

— Зачем ты его вообще трогаешь? — устало буркнула Катя, не отрываясь от газеты. — Утро, кофе, мы едем в самое чёрт знает куда… хотя бы сейчас не нарушай тишину.

— Тишина-то у нас всегда с ним. — Марк махнул рукой на Кирилла, запивая реплику глотком горячего американо. — Вот чего не отнять – так это космического спокойствия.

Костя усмехнулся, всё ещё не отрываясь от телевизора.

— Да он просто боится с нами говорить. Вдруг скажет что-то, и мы поймём, что он заговор устраивает против нас.

Кирилл, наконец, пошевелился. Он поставил чай на стол, посмотрел на Марка с неожиданной для него прямотой.

— Я не молчу, — сказал он тихо. — Я слушаю.

— О, проснулся! — Марк поднял руки с иронией, как от неожиданности. — Ребята, фиксируйте момент. Кирилл говорит. Элис, доставай свой айфон.

— Марк… — Элис посмотрела на него исподлобья, потом перевела взгляд на Кирилла. — Он же не просто так молчит, а думает наверно. Он побольше нашего помнит.

— Да ну вас. — Марк откинулся на спинку стула. — Вы вообще понимаете, куда мы едем?

— Понимаем, — тихо ответила Катя, закрывая газету. — Туда, где начался наш путь. Мы должны с этим разобраться, поставить точку раз и навсегда.

— Романтика, — проворчал Марк. — Скажи ещё, что мы герои какого-то древнего пророчества. Прямо как в голливудском фильме. А вообще, Катюха, поменьше бы ты с ЭТИМ общалась.

— А если да? — спросил Костя, неожиданно глядя уже не в телевизор, а на всех. — Если то, что с нами произошло – не просто так! Если всё это было частью чего-то большего?

— Слишком много «если». — Марк потёр висок. — Знаешь, сколько в этом мире людей, у которых нет прошлого? У которых всё оборвано? И ты думаешь, что все они владеют какой-то силой… как там ее… магией!?

— Нет, — произнёс Кирилл, вновь поднимая взгляд. — Только у нас пятерых. Только у нас был купол.

Наступила пауза. Даже Марк ничего не сказал. Только смотрел без смеха и издёвок.

— Я тоже кажется начинаю это припоминать, — выдохнула Элис. — Только теперь, когда ты сказал. Как будто внутри что-то открылось.

— Наверно, потому что мы снова вместе, — сказал Костя. — Мы рядом, а это триггер.

Марк шумно выдохнул, допивая остатки кофе:

— Я поехал с вами, потому что мне надоело сидеть в городе. Но если я увижу хоть одно дерево, которое что-то там шепчет, я сдамся психиатрам сам.

— Ты боишься? — спокойно спросил Кирилл.

— Чувак, ты меня частенько пугаешь…

Костя решил прервать ноту мистицизма и неуверенности.

— Так, ребят, давайте спокойно допьем кофе и поедем. Ладно? Кто знает, что нас там ждет…? Хочется пока как-то сконцентрировать свое внимание на дороге, я все-таки водитель, если вы забыли.

— Тени, — сказала Катя, снова подняв газету. — И, возможно, ответы.

— Или тишина, — прошептал Кирилл. — Та, что внутри каждого из нас. Та, что шепчет по ночам.

Марк закатил глаза:

— Ну всё, хватит. Это уже уровень «Стивен Кинг отдыхает». Сели, поели, поехали.

Он встал и потянулся. Остальные неохотно последовали его примеру, собирая свои стаканы и верхнюю одежду.

На выходе Катя задержалась на секунду, уставившись на одну из фотографий на стене – старая группа туристов в лесу. Подпись: «Никитское. 2010». Там была маленькая девочка с рыжими волосами и мальчик в куртке с капюшоном. Очень знакомые лица. Слишком.

— Катя? — окликнула Элис, уже открыв дверь. — Ты идёшь?

Катя резко обернулась, кивнула.

— Да… просто показалось. Всё в порядке.

Дорога за пределами кафе быстро потеряла свою чёткую форму: асфальт становился всё более рыхлым, с редкими участками гравия, обочины были заросшие высокой пожелтевшей травой. Машина катилась неспешно, фары были включены, хотя солнце уже поднималось над горизонтом. Воздух за окнами сгустился – утренний туман медленно стягивался обратно в лес, скрывая очертания деревьев и вытягивая из них тонкие нити влаги, как дыхание. Ни одного встречного автомобиля. Ни одного дорожного знака. Только редкие вороньи карканья и мелькание силуэтов в чащобе.

В салоне никто не разговаривал. Каждый замкнулся в себе. У каждого внутри была дрожь. Элис держала телефон в руках, но экран давно погас. Костя сосредоточенно вёл, слегка поджав губы. Катя смотрела в окно на лес так, как будто читала что-то по силуэтам деревьев, как по старинному письму. Марк казался расслабленным, но всё чаще бросал взгляды на Кирилла, сидящего сзади, – тот не двигался, не говорил, и только глаза его были открыты, устремлённые вперёд, в пространство, которого никто другой, казалось, не видел.

Оставалось около десяти километров до Никитского, когда автомобиль внезапно дёрнулся – что-то резко ударило по днищу. Мотор закашлялся, обороты упали. Костя выругался и тут же нажал на тормоз. Машина вдруг сама по себе выкатилась к обочине и замерла. Вокруг была полная тишина. Даже птицы замолкли.

— Да что за… — Костя выругался негромко и попытался завести двигатель снова. — Ноль. Ни щелчка, ничего.

Он вышел из машины, захлопнув дверь с чуть большим усилием, чем было нужно. Гравий заскрипел под ногами. Открыл капот, заглянул внутрь, но поднимающийся пар тут же ударил в лицо. Что-то определённо пошло не так, но сходу он ничего не понял.

Элис, подтянув рукава кофты, обернулась к остальным с выражением легкой тревоги. В её пальцах вертелся телефон, но на экране, как и ожидалось, полоска сигнала была пуста.

— Идеально, — пробормотала она. — Без связи. Без машины. В десятке километров от местных ведьм и чертей.

— Элис… — Катя строго посмотрела на неё, хоть и не без тени согласия в голосе. — Не паникуй, пожалуйста.

Марк, сидевший в самом конце, тяжело выдохнул и поднялся, отбрасывая дверцу вбок. Он вылез наружу, прикрыв глаза от света, который теперь вдруг стал слишком белым, болезненно отражающимся от влажной травы.

— Ну всё, началось, — протянул он, зевая. — Проклятье деревенских дорог, часть первая. Кто бы сомневался.

— Можешь не ныть? — отозвался Костя. — Я и так пытаюсь понять, что с этим чудом техники.

— Это не техника. Это знамение, — Марк расправил плечи, делая шаг в сторону. — Что ж, мистер Бог автосервиса, каков план?

— План? — отозвался Костя, выпрямляясь. — Сюда даже эвакуатор не вызвать. Я не знаю. Возможно, сдох аккумулятор, возможно – коротнуло. Хрен его знает.

— Сдохло всё сразу, — тихо добавил Кирилл, выходя последним. Он обошёл машину, провёл рукой по борту, словно проверяя что-то наощупь. — Оно не сломалось. Оно… выдохлось.

Все обернулись.

— Это ещё что за поэзия? — хмыкнул Марк.

— Кирилл, ты чувствуешь что-то? — Элис подошла ближе, немного сбавив тон.

Он не ответил. Смотрел в лес, в ту сторону, где узкая тропинка убегала от дороги вглубь, петляя среди тонких, как иглы, стволов.

Катя подняла воротник куртки и шагнула к придорожному знаку. Он стоял в нескольких метрах, чуть перекошенный, с облупившейся краской. Она наклонилась, прочитала вслух.

— «Чернёво». Или… Буквы стёрты. Ну, название мне уже не нравится.

— Чернёво… — повторила Элис. — Это деревня, о которой в интернете писали. Типа заброшенная, но ещё кто-то живёт. До Никитского оттуда, кажется, меньше десятки.

— Отлично, — Марк развёл руками. — Значит, идём туда. Что, бросим бусик?

— А ты предложи другой вариант? — Костя закрыл капот, отряхнул руки. — Я не мастер-диагност, особенно без инструментов. У нас нет другого выбора: или стоим здесь до скончания веков, или ищем помощь.

— Или нас едят кабаны, — добавил Марк.

— Тебя, Марк, первого съедят! — Катя бросила на него строгий взгляд.

Кирилл первым двинулся вперёд, не говоря ни слова. Остальные переглянулись, затем один за другим направились за ним. Лес встречал их глухим шорохом. Деревья стояли близко, вплотную – кроны надвигались сверху, как свод, идущий по ним следом. Тропинка была неровной, местами вязкой. Под ногами хлюпала грязь, и только изредка попадались брошенные фантики, стекло, следы былого обитания.

— Молча идём, да? — тихо пробормотал Марк, когда они отошли уже далеко от машины. — Классно. Атмосфера как в дешёвом ужастике.

— Лучше молчать, — отозвался Костя. — Я, честно говоря, уже не очень хочу знать, что там, в Никитском.

Катя шла чуть позади, прижимая к груди рюкзак. Внутри лежали фотографии, распечатки, газета. Всё, что они собрали. Однако в голове стала крутиться навязчивая мысль: «Что, если мы не должны были возвращаться?».

Тропинка, петляя, вывела их на край деревни. Дома здесь были старые, крыши просевшие, дворы заросшие. Возле одного из домов на скамейке сидела старуха. Она сидела прямо, как столб, на старой, почти трухлявой скамейке, у обветшалого забора, скрестив руки на коленях. Платок был наброшен глубоко на лоб, глаза были серыми, тяжёлыми и смотрели прямо на них, не моргая. Она будто ждала и что-то знала. Никакой растерянности, ни удивления – только глухое, вязкое молчание, в котором, казалось, слышалось эхо чего-то далёкого и нездешнего.

Они остановились. Никто не решался подойти первым. Воздух здесь был гуще и плотнее. Вдали каркнула ворона. Старуха прищурилась, перевела взгляд с одного на другого, останавливаясь на Кирилле чуть дольше, чем на остальных. Он не отвёл глаз.

— В Никитское стало быть? — её голос был хриплый, низкий. — По собственной воле туда?

— Машина сломалась, — отозвался Костя, делая шаг ближе. — Мы просто хотим дойти, может, найти связь. Вы не знаете, есть ли тут где-то магазин, люди?

Старуха рассмеялась беззубым ртом, в её смехе было что-то очень пугающее.

— Люди… — повторила она, качая головой. — Тут остались только кости от людей. А те, кто живёт – не зовутся по имени. Не теперь.

Элис напряглась. Марк отступил на шаг, качая головой.

— Бабушка, вы что-то путаете. Мы просто проезжие, никто вам зла не желает.

— Зла мне бояться нечего, — отрезала она. — Вы не мне его несёте.

Катя осторожно подошла ближе. На её лице читалась вежливая тревога, но голос остался ровным:

— Мы ищем место. Там… давно что-то произошло.

Старуха чуть привстала, опершись на сучковатую палку, стоявшую у лавки. На её ногах были стоптанные валенки, покрытые серой пылью, как будто она шла по золе. Глаза – тусклые, но живые, с тем внутренним светом, от которого хочется отступить на шаг назад. Она посмотрела в сторону дороги, по которой они пришли, потом снова на ребят.

— Куры туда не несутся, — сказала она глухо. — Сколько лет и ни одна туда яйцо не снесла. А зверь тот край стороной обходит. Птиц вовсе не слыхать. Только тень летает, да и та без крика.

— Вы о Никитском? — осторожно спросила Катя. — Разве оно не жилое?

— Люди есть, — кивнула старуха. — Да не живут. Телом – тут, а душой... под корнями. Там ведь земля не принимает. Всё, что на ней, гниёт быстро. И дома, и мысли, и даже время.

Марк с досадой выдохнул, но не стал перебивать. Костя лишь сжал зубы, а Элис, вдруг странно замерев, чуть склонила голову, прислушиваясь к тому, что старуха не договаривала.

— Лес тот шепчет страшные вещи, — продолжила она. — Не каждый его слышит, но кто с ним заговорит – потом сам себя не узнаёт. Вроде как ты, вроде всё так… да только не ты это уже.

— Много лет назад... был день, — сказала она тише, почти для себя. — Ночь выла, как раненая. Тогда кто-то ножом по чреву неба провёл. В лесу огонь был – не красный, не жёлтый, а белый, как кость. Потом всё стихло.

Она замолчала. Веки её дрогнули. Марк сжал кулак.

— Что именно произошло?

Старуха вдруг замолчала, склонила голову набок и задумалась. На мгновение показалось, что она и вовсе забыла про них, её веки дрожали, дыхание стало поверхностным. Лишь спустя несколько мгновений, медленно подняв взгляд, она уставилась на Катю.

— Пятеро вас, — произнесла она тихо, но так, что ни одно слово не затерялось. — Пять дорог. И в каждом – пульс не людской.

Катя отступила на полшага, её рука сама собой вжалась в грудь.

— С огнём в крови вы, с замком в спине, — продолжала старуха, переводя взгляд на Кирилла. — Как соберётесь, так и откроете. А то, что дремлет – проснётся.

Повисла гробовая тишина. Даже лес, казалось, замер.

— Что откроем? — хрипло спросил Костя, но ответа не последовало.

Старуха словно не слышала. Она снова отвернулась, смотрела в землю перед собой, как будто всё сказанное уже давно не имело к ним отношения.

— Мы… не понимаем, — Элис попыталась заговорить, но голос её дрожал. — Что вы имеете в виду?

— Замки бывают не только на дверях, — глухо произнесла бабка, не глядя. — И ключ – не всегда железо. Бывает слово, бывает кровь. А бывает… вы сами. Как ключ, вложенный в ладонь тьмы. Не знающий, что он ключ.

Кирилл смотрел на неё неподвижно. В его зрачках отразилось дрожащее серое небо.

— И что будет, если… откроем?

Старуха усмехнулась, но в этой усмешке не было радости – только знание и очень древнее.

— То, что ждёт, когда вас станет пятеро. Не трое. Не четверо. Пятеро. Всё сложится. Всё щёлкнет. Ночь пойдёт по корням до самого сердца.

Она замолчала.

Марк шумно выдохнул.

— Вот и сказочке конец, — буркнул он. — И поехали мы обратно в город, чтобы срочно записаться к психотерапевту. Все вместе.

— Марк, — резко сказала Катя. — Замолчи.

Элис перевела взгляд на Кирилла, затем на Костю. Тот сжал губы, нервно глядя в ту сторону, где они оставили машину.

— Я не понимаю, — прошептала Элис.

— Понимать будете, когда поздно станет, — сказала старуха. — Когда оно из темноты в вас заговорит. А это будет. Уже началось.

Повисла небольшая пауза. Ребята переглянулись меж собой. На лице всех читалось смятение.

— Вам не туда, дети, — заключила старуха. — Не за тем вы едете. И не теми вы вернётесь, если вообще вернетесь.

С этими словами она встала. Спокойно, без резкости. Повернулась и медленно пошла к дому, растворяясь в утреннем тумане. Никто не двинулся с места, пока её силуэт окончательно не исчез за покосившейся дверью. И тут... вдалеке, на дороге, раздался короткий глухой щелчок. Потом второй. Мотор машины, оставленной неподалеку, внезапно зажужжал, и фары мигнули.

Костя медленно обернулся.

— Я ничего не трогал...

— Уезжаем, — сказала Катя.

Они молча стояли у калитки, глядя туда, где только что исчезла старуха. В воздухе повисло что-то липкое, как пыль после взрыва – не дым, не запах, а ощущение, что само пространство сдвинулось на полшага в сторону. Никто не пошевелился. Даже Марк, обычно язвительный, казался выбитым из колеи. Слова, брошенные безумной старухой, запали глубже, чем хотелось бы признать.

Когда они вернулись к машине, та стояла в том же положении, как они ее и оставили. Только дисплей на панели вновь светился мягким жёлтым светом, а мотор гудел, как будто ничего и не случилось. Костя долго не садился за руль, просто смотрел вперёд, на дорогу, ведущую к Никитскому.

Машина двинулась с места, набирая ход. За окнами поля и редкий лес снова потянулись навстречу. Теперь же всё казалось чуть иным: цвета тусклее, звуки глуше, воздух – гуще. Каждый из них это почувствовал. Что-то изменилось. Что-то пробудилось. И когда впереди, в тумане, наконец показался облупившийся знак с надписью «Никитское», внутри каждого кольнуло что-то знакомое и давно забытое… не они теперь ехали к месту, а оно само тянуло их к себе.

Глава 8 Гостеприимство

Там, где улыбаются слишком тепло, всегда держи одну руку на двери.

Никитское начиналось внезапно – после очередного поворота дорога проскальзывала сквозь завесу сырого воздуха и выводила прямо в серую тишину. Асфальт кончался, и начинался плотный, влажный гравий, по которому ехать приходилось медленно: под колёсами хрустело, как будто машина переезжала через кости. Вокруг – пустые обочины, редкие деревья, облетевшие до последнего листа, и заброшенные почтовые ящики, приколоченные к перекошенным столбам. Ни плакатов, ни баннеров, ни следов внешней жизни. Только одинокий деревянный указатель с чёрной надписью «Никитское», частично закопчённой временем.

Жизнь в селе была, но какая-то чужая, как будто не до конца настоящая. Дома стояли ровными рядами, обмазанные серой штукатуркой или побелённые когда-то давно. Стёкла в окнах были целыми, но мутными от осенней сырости. Ставни прикрыты, за шторами гуляли тени, не двигавшиеся при приближении. Люди тут ходили медленно, сгорбленно, в старых ватниках и тёплых куртках, с ведрами, с палками, с ржавыми тележками. Никто не улыбался. Никто не спешил.

У одного из дворов стояла бабка, в тяжёлом фланелевом халате и вязаной шапке, державшая в руке щипцы для белья, хотя сушить уже было нечего. Верёвка, натянутая над голым двором, болталась на ветру с одним прищепленным носком. Во дворе стоял перекошенный сарай, старый умывальник и жестяная ванна, в которую стекала дождевая вода. У соседнего дома сидел старик с палкой, он смотрел в никуда. Глаза у него были полны чего-то такого, что не объяснишь словами – не безумие и не боль, но тревожная, глухая память.

Деревня тянулась вдоль узкой просёлки, изгибающейся как змея. Между домами – лужи, впитавшие в себя серое небо. По обочинам располагались вялые кусты шиповника, сухие пеньки, срубленные деревья. Всё выглядело обитаемым, но не радушным. Здесь не махали рукой на прощание, не звали из окон, не кричали детям со двора. Всё происходило как будто внутри. В этом селе жили не для того, чтобы жить, а чтобы оставаться. Тихо, незаметно, не мешая ни себе, ни тем, кто мог бы прийти.

На углу улицы стоял старый магазин: облупившаяся надпись «Продукты», перекошенные ступеньки, мутное окно с расписанием, где цифры выцвели. У двери стояли два мужика в телогрейках, по одному на каждую сторону. Один пил что-то из пластиковой бутылки, другой курил, глядя в землю. Разговаривали тихо. Прерывали речь, когда из-за поворота появлялся кто-то новый. Потом снова начинали, но уже вполголоса. Они не были враждебны. Но и гостеприимства не было. Только... опасение.

Посреди села стояла старая церквушка, с облупившимся куполом и приоткрытой дверью. Оттуда тянуло прохладой, ладаном, воском. Крест над входом был слегка покосившимся. Колокол висел, но давно не звонил. Только сорока сидела на раме и щёлкала клювом, напоминая, что кто-то всё ещё слышит сверху.

Дворы были обустроены по-своему: у кого – кучи кирпича, у кого — разбитые велосипеды, у кого – сложенные покрышки, накрытые брезентом. Листья валялись мокрыми, прилипшими к земле, уже не жёлтые, а чёрно-коричневые, как сгнившие письма. Ни скворечников, ни флажков, ни детских игрушек. Только одна игрушка: плюшевый медведь, сидящий на подоконнике внутри дома, уставившийся прямо в улицу. Он был белым когда-то. Теперь – грязно-серый. Глаза стеклянные, с трещинкой.

Всё это не было страшным в прямом смысле. Здесь никто не махал топорами, не пялился из кустов, не выкрикивал заклинаний. Но сама деревня жила рядом с чем-то... что не называли. Как будто все местные знали, где заканчивается улица и начинается то, что лучше не трогать. Поэтому они ходили по одним и тем же тропинкам. Говорили только нужное. Смотрели как будто через тебя, а не на тебя.

Главная дорога вела вглубь деревни, извиваясь между дворов, где дома стояли плотными рядами – не то, чтобы впритык, но так, что каждый следил за соседским порогом. Машина въехала медленно, едва шурша по гравию. Сырой воздух плотно обволакивал салон, стекла начали запотевать почти сразу, и Костя, не торопясь, приоткрыл окно, чтобы стало хоть чуть свежее. Первое, что почувствовали все, – это высокая влажность, от которой холод проникал даже сквозь тёплые вещи.

Они остановились у обочины – там, где, по навигатору, начиналась улица Центральная. Костя заглушил мотор, и сразу наступила звенящая тишина. Мотор стих, двери одна за другой хлопнули, и ребята вышли, расправляя плечи после дороги. Под ногами была глина, перемешанная с мокрой хвоей и листвой и превратившаяся в коричневую кашу; старые покрышки, вросшие в землю, служили импровизированными бордюрами.

Первые шаги по улице не вызвали тревоги. Наоборот – всё казалось усталым, спокойным, немного забытым. Во дворе неподалёку копался старик с лопатой, возле лавки у калитки сидели две бабки в тёплых платках, медленно жующие семечки. Где-то скрипнула дверь. Всё было так, как должно быть в осенней деревне: сдержанно, медленно, буднично.

Буквально через минуту ребята начали чувствовать: на них смотрят. Не с враждой – нет. С интересом. С пронзительным, липким вниманием, как на выставке, где ты – экспонат. Бабки у лавки прекратили разговор, но продолжали смотреть, не отворачиваясь. Старик остановился, опёрся на лопату и не шелохнулся. Из-за забора выглянула девочка лет пяти в розовой куртке, долго смотрела, потом молча исчезла. Казалось, все село знало об их прибытии заранее.

Когда ребята пошли дальше, началось самое странное.

— Простите, вы не из центра?.. — услышали они голос женщины, которая стояла у крыльца и держала в руках веник из полыни.

Она не ждала ответа. Пока Катя машинально кивала, женщина протянула руку и осторожно провела пальцами по её рукаву. Мягко, почти ласково, но слишком лично. Без предупреждения.

— Ткань добротная… — пробормотала она и сразу же отвела взгляд.

Следом из-за соседнего дома вышел плотный мужик с каштановой бородой. Он резко подошёл к Косте, хлопнул его по плечу и щёлкнул пальцем по вороту куртки.

— Ну-ну… живой, значит, — сказал, как сам себе, с непонятной полуулыбкой. – А на вид тихий.

Он даже не остался рядом – ушёл, словно его единственной целью был этот жест. Костя нахмурился, оглянулся, но мужчина уже растворился между дворами.

Затем подошла бабка. Взгляд у неё был потухший, но пальцы работали ловко, она успела подщёлкнуть Элис по подбородку и провести ладонью по щеке, как продавщица, проверяющая спелость персика.

— Гляди, девка чистая, кровь свежая. Только усталая. Далеко ехали? — спросила она, но ответа не ждала, а пошла дальше своей дорогой.

Элис потрясённо уставилась ей вслед. Марк при этом выдохнул с нервным смехом:

— Че за херня!? Какого фига происходит.

Из соседнего двора вышли две женщины – обе молча, обе в передниках. Одна из них постаралась незаметно коснуться Кирилла за локоть, как будто случайно, и сразу же пошла мимо. Вторая успела щипнуть Марка за щеку и, улыбнувшись, проговорила:

— Гляди, какой румяный. Печку, видно, не забывает.

— Что за… — начал Марк, отступая, — она меня как батон в магазине щупает.

Смеха не было. Ни у жителей, ни у них самих. Только сжатые движения, непроизвольные вздрагивания. У всех появилось странное, липкое чувство того, что они идут сквозь плотную паутину чужого внимания. Не враждебного, но слишком личного. Как будто на рынке, где ты товар, а не гость.

Из-за угла показался старик – высокий, костлявый, в длинном чёрном пальто, которое почти касалось земли. Он подошёл неторопливо, как будто его не интересовало, дойдут ли ребята до конца улицы. Когда поравнялся с ними, он не сказал ни слова, лишь резко втянул носом воздух рядом с Кириллом, словно проверяя запах пряностей в сыром мешке. Лицо его при этом не выражало ни отвращения, ни интереса – только сосредоточенность.

Кирилл на секунду застыл, не оборачиваясь. Он смотрел вперёд, но пальцы его сжались в кулаки.

— Он… нюхал меня, — тихо сказал он, почти шёпотом, и только тогда повернулся вслед старику. — Как собака. Проверил, как дичь.

Остальные переглянулись, но сказать ничего не успели.

В этот момент к Марку подошла ещё одна местная – коренастая женщина с узкими глазами и крепкими, широкими ладонями. Она схватила его внезапно, даже не спросив разрешения, за кисть, двумя руками, и начала мять пальцы, как тесто.

— Сильные, да… но тонкие… — бормотала она. — Такие часто ломаются.

— Ты чё творишь, старая!? — взорвался Марк, выдёргивая руку и отшатываясь. — Я тебе не мясо с прилавка!

Женщина отступила всего на шаг, продолжая глядеть на него всё с тем же пустым и оценивающим взглядом.

— Всё ясно, — повернувшись к ребятам, сказал Марк, зло, тяжело дыша. — Мы походу для них не люди, а товар… Да это деревня каннибалов! Они явно хотят нами отужинать.

— Марк, тише, — шепнула Катя, быстро оглянувшись. — Ты чего так орёшь? Они всё слышат.

— Так пусть слышат! — огрызнулся он. — Меня уже третий раз лапают, как котлету на витрине. Скоро трусы проверять начнут.

— Это просто деревня, — сдержанно сказал Костя, хотя и сам говорил тише обычного. — Люди тут странные, да, но… ну, может, они так выражают гостеприимство. Вон, в глуши ведь каких только не бывает. Может традиции у них такие…

— Щипать за лицо – это гостеприимство? — Элис прижала ладонь к щеке. — Та бабка чуть не выдернула мне скулу. У неё был взгляд, как у типичного кассира в супермаркете: практичный и слегка осуждающий.

— Да, я заметил, — Кирилл говорил медленно, почти отрешённо. — Они смотрят на нас, как будто уже знают, кто мы. Не узнают, а знают.

— Как будто… ждали? — тихо спросила Катя, и в её голосе прозвучал первый намёк на страх.

Повисла пауза. Далеко впереди по улице снова показался силуэт – высокий, чёрный, с торбами в руках. Он шёл медленно, в их сторону, но потом свернул за угол, не доходя пары десятков метров.

— Я не знаю, чего они тут ждали, — снова заговорил Марк, глядя на свою покрасневшую руку, — но я не собираюсь быть частью этого… эксперимента.

Он ещё не успел договорить, как дверь одного из домов слева от них ближе к повороту, где улица слегка проседала вниз, тихо отворилась, скрипнув на холодных петлях. Дом этот они не заметили сразу: он стоял чуть в стороне от остальных, утопая в серой листве вяза и тени покосившегося сарая. Дом выглядел ухоженно, в отличие от большинства – стёкла были чистыми, крыльцо аккуратно подбито досками, а под навесом висели сухие веники из трав, сложенные с особой симметрией.

Из-за двери вышел мужчина лет пятидесяти, высокий, прямой, с короткой бородкой и ясными глазами, в которых, однако, читалась странная сдержанность. Он был одет в объёмный шерстяной свитер с высоким воротом ручного вязания, а поверх него была надета потёртая тёплая безрукавка, цвета сена. На ногах были чистые сухие валенки, как будто он не ходил по мокрой земле, а скользил по ней, не оставляя следов. Он закрыл за собой дверь, подошёл, не торопясь – ни слишком близко, ни сдержанно – ровно настолько, чтобы не показаться назойливым, но и в то же время не быть случайным прохожим.

— Дети мои, — произнёс он с мягким голосом, негромко, но как-то так, что все сразу повернулись. — Вас, я вижу, уже осмотрели. А вот угостить, пригреть не удосужились?

Он улыбнулся открыто, почти по-доброму, но без лишней теплоты. В его интонации не было фамильярности, скорее, приглашение к безопасности, как будто он здесь не жилец, а что-то вроде смотрителя. Остальные жители – те, кто недавно касался, щипал, тянулся, – замерли, отступили назад как по команде. Некоторые отвернулись и пошли прочь, неспешно, неохотно, но явно подчиняясь невидимому порядку.

— Зовут меня Иван Игнатьевич, — продолжил он, когда тишина стала особенно плотной. — Живу вот тут, под елями. Травы собираю, чай завариваю – всё по-простому. Устали вы с дороги, вижу. Холод в вас вцепился, как клещ в собаку.

Он не делал шагов ближе, не настаивал, но его слова стелились под ноги, как ковёр, мягко уговаривая сделать шаг вперёд.

— А у вас тут, — Марк резко вскинул голову, — это вообще что за… привычка? Щипать, трогать, нюхать!? Мы что – экспонаты?

— У меня до сих пор щека болит, — проворчала Элис.

— И ведь ни «здрасти», ни «разрешите», — добавила Катя. — Просто подошли и начали мять. Как в магазине: берут, потом думают, брать ли.

Иван Игнатьевич остановился, повернулся к ним лицом, сложил руки за спиной. Улыбка с его губ сошла, но взгляд остался спокойным.

— Понимаю. Неловко, да… почти оскорбительно, — произнёс он спокойно. — Но вы поймите и нас. У нас тут… своя жизнь. Свои привычки. Люди тут старой закалки, я бы сказал даже древней.

Он на мгновение замолчал, подбирая слова точнее.

— Есть у нас обычай. Называется прикоснуться к добру. Старики говорят, если чужой приходит с ясным сердцем, с добрыми намерениями, то тело его мягкое, тепло от него идёт. Если же зло на нём висит, кожа будет холодная, пульс рваный. Глаза не увидят, а вот рука всегда скажет.

— Вы серьёзно? — с недоверием фыркнул Костя. — Это у вас такая проверка? Никогда не слышал и не читал про подобное даже в самой бредовой литературе.

— А как иначе? — спокойно ответил Иван Игнатьевич. — Здесь вам не город. Здесь люди с лесом живут рядом, с землёй. Тут старые бабки и деды. У них правда простая: добро – тёплое, а зло – липкое, холодное. Ничего плохого они вам делать не желали, поверьте мне.

Он сделал паузу и кивнул в сторону своего дома:

— Но раз уж вы уже прошли и стоите тут живые, да ещё и в сознании, значит, признали вас.

Ребята переглянулись. В глазах всё ещё было недоверие, но слова его, несмотря на странность, звучали уверенно, спокойно, без нажима.

— Пойдёмте, что ли? Я вам чайку налью. Не из пакетов – всё своё. Душица, чабрец, золототысячник. Есть что и для тепла, и от мыслей тяжёлых. У меня тихо и спокойно. Вы устали, вам явно нужен отдых после дороги.

Иван Игнатьевич повернулся, не дожидаясь ответа, как будто знал, что они пойдут, и медленно пошёл к дому, не оглядываясь, оставив дверь приоткрытой.

Они ещё пару секунд колебались, не могли решить шагать ли за ним или всё-таки вернуться назад, к машине, пусть и через всю деревню. Но осенняя влага уже пробралась под одежду, пальцы онемели от сырости, и каждый шаг по земле отзывался в суставах тупой болью. К тому же, несмотря на всё странное, этот человек казался нормальным – в нём не было той прилипчивой навязчивости, с которой к ним лезли остальные. Скорее, он гасил вокруг себя всю эту странную энергетику.

Первым шагнул Костя, сдержанно кивнув. За ним – Катя и Элис, чуть поодаль – Кирилл. Марк задержался, посмотрел ещё раз в сторону дороги, где всё ещё маячил силуэт женщины у забора, но потом мотнул головой и двинулся следом.

Двор был небольшой, но аккуратный, мох между плитами уложен ровно, дрова сложены как по линейке. Под крышей висели веники из сухих трав, а над дверью висела перевязанная красной нитью ветка боярышника. В остеклённой раме стояла свеча – потускневшая от того, что зажигалась часто. Иван Игнатьевич открыл дверь, не спеша, жестом пригласил всех внутрь.

Дом внутри был тёплым, но не душным, пахло сухими травами, деревянными стенами и печной глиной. Свет был тусклый, рассеянный – не электрический, он исходил от керосиновых ламп и огня в небольшой печке, над которой сушились пучки зверобоя и мята. На полках вдоль стен стояли банки с тёмными настойками, плетёные корзины, мешочки из грубой ткани и деревянные чашки. Всё было старым, но ухоженным: ни пылинки, ни хаоса, ни резких запахов.

— Проходите, не стесняйтесь, — спокойно сказал Иван Игнатьевич, снимая безрукавку и вешая её на крючок у двери. — У меня тут всё просто, по-деревенски, с душой.

Он прошёл на кухню, откуда уже тянуло запахом настоя – терпким, с примесью полыни и мёда. Через минуту он принёс на большом деревянном подносе пять расписных кружек. У каждой был разный цвет – от малахитового до терракотового. Он расставил их перед каждым, не спрашивая, кто какую хочет. Просто поставил, и всё.

— Каждому – своё, — проговорил он, усаживаясь на табурет у стены. — Не бойтесь, травки лесные, я каждую сам собираю. Тут от холода, тут от усталости, тут для ясности, а эта… — Он кивнул на кружку, что стояла перед Кириллом, — …для тех, кто много молчит, но видит больше, чем хочет.

— А вы случайно не… колдун? — с усмешкой спросила Элис, беря кружку в ладони.

— Колдунов сейчас в телевизоре больше, чем в глуши, — хмыкнул хозяин. — А я просто человек. Лес знаю, воду чувствую, со зверями дружу, птиц понимаю.

Катя с опаской понюхала чай – пахло земляникой и чем-то дымным. Она сделала глоток, морщась, но от кружки исходило такое тепло, что пальцы не хотели отпускать её обратно. Остальные тоже начали пить – сначала неуверенно, потом уже без опаски. В теле разлилось что-то мягкое, тёплое. Усталость начала медленно отступать.

— И тишина у вас, правда, — пробормотал Костя, оборачиваясь.

— Она тут особенная, — сказал Иван Игнатьевич, глядя в огонь. — Эта тишина… не давит. Она мягко обволакивает.

Марк всё ещё держал кружку, но не пил. Он смотрел в окно. На улице не было видно ни одного человека. Деревня вымерла в момент, а может лишь замерла. С настороженностью, глядя на ребят, он сделал глоток этого травяного чая. Именно в этот момент голос Ивана Игнатьевича прозвучал снова, мягко, но точно:

— Сейчас… пейте. Отдыхайте.

Он поднял взгляд от своей кружки. Глаза у него были светлые, ясные, почти добрые, но в глубине зрачков таилась тяжёлая, неподвижная глубина, как у старого озера, которое никогда не мельчает и никогда не шевелится. От этого взгляда веяло не угрозой, а скорее, принятием неизбежного. Как от земли, что берёт всех без лишних слов.

Элис первой закрыла глаза, всё ещё держа кружку в руках. Катя уронила голову на плечо Кости и только через секунду поняла, что уже не чувствует, где заканчивается её тело. Кирилл откинулся назад, а его пальцы всё ещё сжимали деревянную ручку. У Марка всё вокруг пошло плавно, как под водой, и он сразу же вырубился.

Дыхание стало тише. Стены подались ближе, воздух сгустился, а слух начал отступать, заменяясь гулом собственного сердца.

Иван Игнатьевич медленно поднял глаза, взглянув на спящих. Ясность в его взгляде поблекла, исчезла. Теперь в них не было ни теплоты, ни покоя – только сосредоточенное напряжение. Его зрачки сузились, и черты лица потяжелели: маска доброжелательности осыпалась, обнажая что-то гораздо более твёрдое. Грозное спокойствие – вот что теперь читалось в каждом его движении.

Он неторопливо встал. Стул под ним скрипнул, но спящие не шелохнулись – кто сидел, кто уже соскользнул на бок, кто опустил голову на руки. Мужчина подошёл к двери, молча запер её на тяжёлый засов, затем задёрнул холщовую занавеску, закрыв окно. Свет в комнате стал почти сумеречным. Всё в его теле двигалось точно, без лишнего шума, словно так уже было сто раз. Он оглядел комнату и, один за другим, начал поднимать тела.

Первым был Кирилл – худой, лёгкий, он повис на плече, как мешок с сеном. Иван перенёс его через прихожую, открыл люк под половицей в дальней комнате. Внизу зияла тьма; это был не подвал, а именно погреб, старый, глубокий, с каменными стенами. Там было тихо, как в колодце. Он положил Кирилла аккуратно, но без лишней деликатности. Так, как складывают дрова или мешки с зерном.

Затем он вернулся – за Катей, Элис, Костей и Марком; последний застонал, но не проснулся. Лицо у него было побледневшим, губы разжались. Иван Игнатьевич смотрел на него чуть дольше, чем на остальных, как будто в нём было больше напряжения и сопротивления, но потом всё же поднял, не напрягаясь, и понёс вниз.

Он уложил всех рядом, в полумрак, где ни один не коснулся другого – так, будто их места были заранее отмечены. Затем он вернулся, закрыл люк, задвинул доску и поставил на неё табурет.

Иван Игнатьевич выпрямился, вытер ладони о штаны, вернулся на кухню и снова налил себе чай. Остатки пара всё ещё поднимались над чашками гостей. И только теперь он позволил себе слегка вздохнуть.

— Готово, — тихо сказал он сам себе. — Всё идёт, как должно.

На самом краю села, там, где дорога обрывалась у чернеющего леса, собирались люди. Они появлялись не сразу – по одному, как тени. Шли без слов, без фонарей, каждый из них знал путь наизусть. Темнота не мешала, а, наоборот, вела. Под ногами хрустела влажная листва, а воздух был вязким, как патока, и казался почти зримым – сгустившимся от дыхания самой земли.

Место, куда они направлялись, было невидимо с дороги. Плоский, едва заметный просвет в зарослях вёл к выжженной полянке, окружённой сухими деревьями. Их кроны не соприкасались, между ними оставалось странное кольцо пустоты, словно небо в этом месте отстранилось, не желая быть свидетелем. В центре находился круг из камней, на первый взгляд хаотично раскиданных, но приглядевшись, можно было заметить узор, древний и выверенный, как зубцы у замка. Камни были черны, с налётом золы, каждый метил границу. Кто-то, возможно, давно поставил их именно так, и с тех пор никто не тронул.

Десять человек собрались в круге. Одни – в потёртых плащах и старых куртках, другие – в выцветших балахонах, обшитых нитями и травами. Лица частично скрывали капюшоны, но глаза блестели, у каждого здесь своя цель. Один держал в руках узел из корней, другой – глиняную чашу с густым дымом, третий – кожаный мешочек, откуда слышался шорох, как от насекомых.

— Все пришли, — проговорил один, с лицом костлявым и мраморным. — Они спят.

— Уверен? — спросила женщина, её руки были черными от золы.

— Видел своими глазами. Игнатьевич сделал своё. Он знает, что на кону.

Молчание снова опустилось на поляну. Лишь пламя в чаше – бледное, без искры – шевелилось, выдыхая в небо белый пар. Один из мужчин, в длинном тёмном пальто, сделал шаг вперёд. В его руке блеснула медная цепь, а на ней знак, похожий на перекрещённый круг с точкой в центре.

— Да. Время пришло. Сила больше не держится в глубине. Оно рвётся наружу, и мы обязаны открыть ему путь.

Один из оккультистов подошёл ближе к кругу. Он держал в руках старинную книгу в кожаном переплёте. Книга была тяжёлой, на обложке знак славянской богини Мары: красные линии, будто высеченные в самой плоти, сплетались в строгий, но живой узор. В верхней части символа расходились рога, словно голые ветви зимнего дерева, а ниже линии пересекались, образуя замкнутые петли, похожие на путы для души. У основания чернел треугольник – знак могильного кургана, вместилища сна и холода. Это был символ их темного ордена. Он открыл книгу начал читать, медленно, вслух: «Один замок. Пять ключей. Пока ключи живы – дверь держится. Когда кровь ключей прольётся – печать растворится».

— Несем их в подземелье?

— Верно.

— Всех сразу?

— Нет, — отрезал старший. — Вместе они сильны. Даже сейчас, во сне. В месте пробоя сначала должен быть только один. Остальных – распределим позже по кругу, замкнём по осям. Их тела станут якорями, а кровь – проводником.

— По одному на сторону, — кивнула женщина с медной подвеской. — Север, юг, запад, восток… И пятый – в центр. Точка входа.

— Но центральный будет первым. Он и запустит механизм. Остальные уже как цепь подорвут печать.

Повисла тишина. Ветер качнул траву на краю поляны, но костёр в чаше не шелохнулся. Только пепел медленно опадал.

— Всё ли готово к переносу? — спросил старший, оглядываясь на стоящих в круге.

— Погреб закрыт, запоры держат. Травы сработали. Они не проснутся до утра.

— А Игнатьевич?

— Ушёл в лес, как договаривались. Он больше не нужен. До поры.

— А кто их будет охранять тогда в погребе? А вдруг сбегут?

— Не волнуйся, наши люди бдительны, да и в доме сидит наш человек.

— А если кто-то попытается освободить их?

— Не смогут, — с уверенностью сказал седой.

— Тогда всё решено, — подытожил старший.

Он вытащил из-под плаща длинный стержень, обмотанный красной тканью. Размотал её, обнажая костяную палку с выгравированными на ней символами. Один за другим он провёл ею по воздуху, очерчивая круг, а затем опустил в центр, прямо в пепел чаши. Дым снова поднялся, на этот раз чернея по краям.

— Да начнётся возвращение, — сказал он. — Пусть всё, что было заперто, почует кровь. Пусть то, что дышит под землёй, знает – замок трескается. Скоро мы очистим этот мир от грязи.

Глава 9 Ритуал

Путь под сводами каменных снов ведёт лишь тех, кто не боится бездны внутри себя.

Подземелье встречало мраком. Воздух здесь был особый: сырой, влажный, глухой, как будто в нём растворились обрывки древних голосов. Каменные своды не скрипели, не рушились, но каждый их изгиб давил на плечи. Вдоль коридора, по которому один за другим спускались люди в тёмных балахонах, не было ни резьбы, ни украшений – только гладкий камень, тёмный и слегка блестящий, словно в нём навеки застыл дождь.

Зал открылся внезапно, как распахнутая пасть. Пространство было круглым, идеально симметричным. Стены скрывались во мраке, и только центр ловил отблески света, медленно разгорающегося в факелах. Один из пришедших неторопливо зажигал их, проходя по окружности. Пламя не трепетало, как должно быть, оно знало, как нужно гореть, и делало это без спешки. Свет раскрывал главное – пол: широкий, гладкий, он был выложен из цельных плит, почти без швов. В самом центре находился круг, а в нем – узоры.

Пять выпуклых фигур, разнесённых равномерно по периметру, выделялись на камне, как острова в чёрной воде. Они были частью пола, но слегка приподнятыми.

Первый рельеф – солнечный диск, широкий, золотистый в отблесках. По его краю расходились резные лучи, точно струи света, застывшие в моменте вращения. Казалось, они всё ещё движутся, хоть и в камне. В центре – неглубокая впадина. От неё веяло теплом – не физическим, а душевным, каким согреваются в рассветный час.

Второй – узкий клинок молнии. Резкий, изломанный, он врезался в круг по диагонали, как если бы сам небесный удар Перуна застыл на мгновение. Камень, из которого он был высечен, отражал свет искажённо, создавая ощущение вибрации. Вокруг витала неуловимая дрожь, напряжение, сдержанная сила, готовая взорваться в любую секунду.

Третий рельеф – сложнейший, почти абстрактный. Он был построен из множества линий и завитков, напоминающих одновременно письмена и корни. Словно целый свиток свернули в узор. Приглядываясь, можно было различить: по поверхности едва заметно ползли руны, медленные и неуловимые.

Четвёртый – сфера, будто горящая изнутри. Поверхность её была шероховатой, испещрённой линиями – следами старых молотов. На краткий миг казалось, что в глубине этой каменной сферы пульсирует жар. Свет от факела отбрасывал на неё отблески, как от углей. От этого рельефа чувствовалась тяжесть, как у костра в кузне.

Пятый же был почти невидимый. Он прятался в тенях, не отражал свет, а глотал его. Это был кинжал – узкий, прямой, тёмно-алый в черноте. Его лезвие испещрено трещинами, напоминающими жилы или шрамы. Камень под ним был почти ледяным. Данный фрагмент казался не частью круга, а чужаком, пришедшим из иных слоёв реальности.

Все пять фигур обрамляли центр. Там, в самой сердцевине зала, на гладкой поверхности камня высился ещё один узор. Он был вплетён в камень тончайшими бороздами, но настолько чётко, что даже слабый свет вытягивал его очертания. Три ленты, переплетённые в кольце, образовывали вечный узел. Ни начала, ни конца. Каждая лента проходила сквозь другие, создавая узор, в котором читалась суть бытия: соединение, разделение и возвращение.

Фигура в балахоне шагнула к центру, осторожно держа на руках тело Кирилла. Его глаза были закрыты, дыхание ровное, но отрешённое, как у человека, идущего по краю между сном и чем-то более глубоким. Его уложили в самую сердцевину круга, аккуратно, с почтением. Плечи легли точно по пересечениям линий, грудь – над узлом. Всё замерло. Даже факелы стали гореть тише.

Из тьмы донеслось лёгкое шипение, кто-то продолжал зажигать огонь, обходя круг. Пространство ещё не знало, что оно просыпается, но ритуал фактически начался.

Тишину нарушил низкий голос; старший из стоящих у круга наклонился вперёд, всматриваясь в лежащего юношу:

— Спит глубоко. Сопротивления нет. Клин принял его.

Другой, худощавый, с медным обручем на лбу, сделал шаг ближе и провёл рукой над камнем.