Ольга Лисюченко
Ведьмовской гримуар. Книга первая. Начало

Глава первая. «Одно безумное утро»

«Чтобы серьезно изменить свою жизнь, необходимо испытать либо вдохновение, либо отчаяние».

Энтони Роббинс

POV Мелисандра

Сырость. Мерзкая противная сырость, казалось бы, просачивается тонкими нитями через плотно задвинутые оконные ставни. Подобно тысячам слизких змей, она ползет по полу, оставляя за собой влажный след. Ненавижу. Терпеть не могу это отвратительное, я бы сказала, пятое время года, которое забирает остатки теплой, яркой осени, оставляя взамен лишь сырость. Гнилость, дождь и грязь.

А вот и звонок будильника, словно колоколом по голове. Черт! Мог бы так не стараться, ведь мое «отличное» утро началось еще минут 10 назад, когда ноги окончательно околели под пропитанным влагой одеялом. В этот адский механизм я швырнула первым, что попалось под руку. Кажется, это была книга.

Нет, не подумайте – я далеко не книжный червь. Более того, на дух не переношу эти пыльные, пожелтевшие от времени и наполненные никому не нужной информацией, коробки. Но я студентка, и этим сказано все. Да, кажется, именно учебник по социологии только что оперился и принял участие в своем первом полете.

– Раз… Два… Три…

Поднять мешок с кровью и костями, именуемый моим телом, с кровати оказывается, как и всегда, не очень-то просто.

«Так… Ладно… На счет пять».

– Четыре… Пять, – отрывая голову от подушки, принимаю вертикальное положение.

– Да чтоб меня! – слова срываются сами собой, в ответ на прилив внезапной головной боли. Боли, силу, характер или локацию которой, наверно, не получилось бы описать словами, будь здесь требующий сего квалифицированный специалист. Я даже c бодуна никогда не чувствовала себя так паршиво. Мой мыслительный ящик трещал по швам, казалось, еще секунда – другая, и он взорвется.

Уже встав с кровати, я было направилась в ванную комнату на поиски аспирина, как вдруг истязания мои прекратились так же быстро, как и начались.

– Что за хрень?!

Так и не дойдя до пункта назначения, я застыла посреди комнаты. Подобное явление было, бесспорно, чем-то новым и странным, заставляя меня даже прибегнуть к утренней разминке в виде наклонных и круговых движений головой. Но очевидным было то, что недуг прошел, а посему зацикливаться на нем я не стала и, достав из шкафа кофту, направилась на балкон.

Да, как-то исторически так сложилось, что я и здоровый образ жизни, увы, не сошлись характерами. И вообще, меня смело можно назвать истинным наказанием для отца и матери, за все их не совершенные грехи. Но я это к чему вообще, да: у кого-то день начинается с кофе – у меня же с сигареты. Но сегодняшний день явно был не моим. Сделав пару затяжек, я поняла одно – ничего кроме отвращения сие деяние у меня не вызывает. Да и что говорить об отвращении, это еще мягко сказано. Такого отвратительного действия не оказывал даже очередной препарат, созданный для борьбы с этой вредной привычкой. К слову, их мы с подругой интереса-ради испробовали не мало, наверно с целью доказать, что без реального желания все эти штуковины просто фуфло.

Делать оставалось нечего, кроме как, откашлявшись, потушить сигарету и приступить еще к одному пункту моего стандартного утра – пойти в душ. В принципе там-то меня и настиг новый приступ. И боль эта была уже на порядок сильнее предыдущей. Под её давлением я лишь беспомощно сползла по стенке душевой кабины.

– Да что, черт возьми, происходит, – с трудом поднявшись с холодной акриловой поверхности, я все же стала искать в тумбочке болеутоляющее, но оно опять-таки не понадобилось. Все снова прошло, оставляя меня в шоковом состоянии, да в чем мать родила, тупо таращится на свое отражение в зеркале, попутно пытаясь собрать мысли в своей многострадальной голове.

«Может, первые признаки какой-нибудь болезни?» – мысленно поинтересовалась я у зеркальной поверхности, открывая кран, да набирая горсть холодной воды. Ответа благо не последовало, а потому, плеснув водой в лицо, вторую порцию я отправила прямиком в свое отражение:

– Ну, что уставилась?! Шикарно день начинается, правда? Хэппи пЁздЭй ту Ю!

Пытать счастье и попробовать завершить водные процедуры я не стала, вместо этого быстро оделась и спустилась вниз.

В гостиной царила гробовая тишина, которую нарушал лишь шум часовой стрелки.

– Эй, есть кто живой? – а в ответ лишь «Тик-тик-тик…»

«Ну а чего ты еще ожидала? Криков: „С днем рождения, доченька“, конфетти и праздничный торт?! Смирись, Мели, детство кончилось, и дед Мороз уже никогда не придёт!» – ухмыльнувшись своей мысли, я пошкандыбала в кухню, где вместо всего выше перечисленного, меня ждали только остывшие бутерброды и не до конца выдавленный апельсиновый сок – ну и на том спасибо.

А вы, наверно, уже задаетесь вопросом относительно размера того пофига, который на меня положили родители? Нет. Что вы, с ними у меня хорошие отношения, не смотря на все мои недостатки. Просто на сегодняшний день у них есть более важные дела, чем день рождения дочери. Да, звучит ужасно, но это так. У матери, спустя 18 лет, наконец, вновь получилось забеременеть, и они с отцом на радостях забывают обо всем. В том числе и обо мне. Ну, ничего. Я девочка взрослая и все понимаю. Наверное…

Прикончив свой «шикарный» завтрак и прихватив рюкзак, я отправилась в места получения высшего блага – знаний. Ну да, ученье – свет и бла-бла-бла. Брать машину, конечно, не стала, боясь очередного крыше-сноса, поэтому времени на дорогу понадобилось немного больше, чем обычно. Это, собственно, не могло не обернуться бурей эмоций подруги, которой меня накрыло, стоило лишь доволокти свою тушку к нашему месту «Х» неподалеку от лицея.

– О, великие Боги, это все же случилось, – с сарказмом тараторила девушка, – Бишоп наконец-то притащила свой унылый зад.

– И тебе доброе утро, Бриана, – выдохнула я, ставя ногу на лавку с целью вытереть чужие следы со своего кроссовка, – как же я обожаю общественный транспорт… Спасибо, что хоть нога в размере не увеличилась, вот же жирный му…

– А ты чего это? К обычным смертным решила примкнуть? – перебила мою возмущенную тираду подруга, провожая взглядом уходящий автобус.

– Да вот, захотелось разнообразить жизнь свою, ибо скучна она и пресна, а кто знает, сколько мне еще осталось, – отправляя грязную салфетку в урну, прибегла к сарказму и я, – Адовое место. Не знаю, как ты через это ежедневно проходишь и при этом остаешься настолько… – я окинула младшую Маккадамс беглым взглядом: светлые волосы ее, цвета пшеницы, как всегда были идеально уложены, брови подведены, макияж как положено – с акцентом на бездонно-синие глаза…

«Пакость какая! Как можно быть настолько идеальной? А я ведь про обычную-то тушь вспомнила уже у самого выхода»

– Настолько, что?.. – скрещивая руки на груди, Бриана подготовилась принять от меня очередную словесную пощечину, и правильно:

– Настолько наглаженной, – хрена с два я признаю её превосходство вслух.

– Ты как всегда… Хоть бы раз сказала что-то хорошее, – прицыкнув, возмутилась местная красавица.

– Неужто упал уровень комплиментов за день?

– Пф, да иди ты… Вот… – протягивает она мне маленькую коробочку и тут же заключает в свои тесные, цветочные объятья, – С Днем рождения тебя, засранка!

– Ну, хоть кто-то об этом помнит… – только озвучив, я расслышала досаду в своем голосе, и принялась выбираться из дружеских обнимашек.

– Что, даже сегодня? – Бри мгновенно уловила ход моих мыслей.

– Поздняя беременность, это вроде как… – не успела я договорить, как ко мне вновь вернулась моя непрошенная гостья. Боль… Безграничная, всепоглощающая… Что я там говорила? Прошлый приступ был невыносим? Так вот – это были только цветочки. Мою голову стали надувать, словно воздушный шар, а после выкручивать, подобно тюбику зубной пасты, в надежде выдавить из него остатки.

– Эй! Ты в порядке? – словно сквозь вакуум доносятся слова Брианы.

– Да. Сейчас должно попустить, – облокачиваясь о ближайшую стену, скулю я, а давление все нарастает и становится просто невыносимым. На мгновенье закрадывается мысль о том, что легче наверно сдохнуть, чем вот сейчас это перетерпеть. Да и гарантий, что все снова пройдет само собой, тоже никто не давал. И я уже была близка к тому, чтобы начать кричать, но садистка-визитерша таки сжалилась и отступила, впуская облегченье, а вместе с ним началось и самое интересное:

– Что, очередной способ привлечь внимание к своей звездной персоне?! Родители бедолагу не замечают. Пожалейте же меня хоть кто-нибудь… – послышался едкий, словно шипение змеи, голос наперсницы, приклеивая к ней мой ошарашенный взгляд:

– Что ты сказала? – брови сами собой сошлись на переносице, тон голоса стал немного выше нормы, и я ждала ответа, а та, как ни в чем небывало, смотрела на меня с, не менее озадаченным, и… Что?! Таким же удивленным взглядом!?

– Я спросила, не стоит ли позвать кого-нибудь? – Бриана явно не понимала моей злости, хотя если она действительно говорила именно это, то оно-то и не мудрено.

«Вот только что это тогда было!?» – вспыхнуло подсознание, и я лишь продолжала буравить подругу взглядом в поисках подвоха.

– Нет. Не нужно. Уже попустило, – констатировала через пару минут игры в гляделки, понимая, что больше мне ответить нечего.

– Чего это с тобой происходит? – отойдя на пару шагов, девушка принялась копошиться в своей сумочке, дабы явить свету слимсованую пачку, – Отходняк? – отманикюренными пальчиками она изящно вытащила из неё сигарету в виде зубочистки… Или зубочистку в виде сигареты – не важно.

– Подыхаю, наверно, – найдя в себе силы, я оторвала, наконец, взгляд от Маккадам, умостила свою филейную часть на лавку и решила последовать её примеру, совершенно забыв об утреннем отвращении к этому нашему традиционному, в это время суток, делу. Но стоило мне подкурить, да затянуться, как едкий никотиновый смог больно обжог все возможные слизистые оболочки. Создавалось ощущение, что по носоглотке кто-то умело орудует наждачной бумагой, разрывая мягкие ткани, в ответ на что я в очередной раз закашлялась. Да, я со своим то стажем около пяти лет, задохнулась дымом, как зеленый первопроходец. Понимание того, что это гиблое дело пришло довольно быстро, заставляя меня утоптать на земле очередной недокурок.

– А это что за явление? – удивление застыло во взгляде Брианы.

– Понятия не имею.

– Слуша-ай… – заговорщически протянула наперсница, выпуская в воздух сизое облако дыма, – Мигрень, никотиновая непереносимость… Тебя по утрам не тошнит? Может, ты того…? – ну да, на серьезность ее монолога я понадеялась зря, – Может, Двэйн совсем скоро станет папой?

– Очень остроумно, Бри! – выдохнув, я принялась утусовывать свою вредную привычку в дальний карман рюкзака, – Ты же знаешь, что мы с ним еще не настолько близки!

– Я просто предположила, – подмигнула девушка, – ну и мало ли – может, ты от меня что-то скрываешь… Хотя, о чем это я. Ты же у нас святая девственница. Бедный Фаррэл. И надо же было связаться с фригидной дурой!

Я смотрела во все два на подругу и медленно сходила с ума, ведь судя по тому, что транслировали мои глаза мозгу – 50 процентов того, что сказала Бриана, было произнесено с закрытым ртом.

– Эй, земля вызывает Бишоп! – замаячила перед моими глазами её ладонь, – Ты никак в ступор впала? Не волнуйся, от святого духа еще никто не залетал.

Пару раз сморгнув, да подняв с пола постукивающую нижнюю челюсть, я помотала головой, в надежде развеять этот бред, и даже ущипнула себя – ну мало ли, может, это лишь тупейший сон. Не помогло.

– Бри, я… Пожалуй, пойду… На пару, – фразы рвались на слова, разобраться в хаотичном потоке мыслей в собственной голове не получалось, поэтому свалить по-тихому стало единственным, что я смогла сейчас придумать. Хотя, и ежу было понятно, что назревает конкретная проблема, бежать от которой я начинала уже в её зародыше.

– Ну, давай. Я тебя позже догоню. Если что, предупредишь фрица?

– Не вопрос, – развернувшись на пятках, я направилась в сторону лицея.

– Твою ж мать, как она меня кумарит! И что Двэйн в ней нашел? – прилетело в спину, но перспектива оборачиваться и переспрашивать меня совсем не грела, поэтому, проглотив еще одну порцию дерьма молча, я продолжила свой путь.

«Так!.. Что же это получается!? Я что, слышу мысли!? Бред! Ванну с феном я вчера точно не принимала, но тогда что за чертовщина со мной происходит?!»

– Мэл! – послышался со стороны знакомый голос, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Да, запутавшись в пучине своих помыслов и догадок, я даже не заметила, как вперлась на аккуратно остриженный газон территории лицея.

– Смотрю, тебе жить надоело? – рассеянным взглядом я отыскала своего новоявленного наставника на путь истинный. Им оказался никто иной, а именно тот несостоявшийся отец, а вернее парень мой, да. Двэйн стоял в нескольких шагах от меня на мощенной камнем дорожке, и, в отличие от некоторых полуслепых куриц, ему ничего не грозило.

– Ты реально соскучилась по мистеру «пошли, порочь с газона, тупые студиозы»?

Ах да, наш Эдвард руки-ножницы, супер-Эдя на страже чистоты и порядка, или говоря простым языком – дворник. Любим мы его очень, и чувство это более чем взаимно. Прозвища за бедолагой мистером Глиссом закрепились, конечно же, неспроста. Работа его – безусловная страсть. Он реально постоянно бродит с секатором для стрижки кустов, подравнивая живую изгородь ежедневно, бдит за порядком аки преданный пес матушки чистоты, а газоны – это вообще святейшее место, и не дай тебе Господь коснуться их своим грешным ботинком.

– Чертовы дети! Глаза тебе, что ли с затылка вырезать и вставить их в нужное место?! – не заставил себя долго ждать упомянутый черт. Вот ведь, в нормальных учебных заведениях на газонах и сидят и жрут, и вообще делают все чего душе пожелается, а здесь…

«Все у тебя сегодня не как у людей» – отозвалось подсознание. Где-то у задней стенки мозга заиграла поздравительная песенка, сопровождающая приближение ко мне щупленького старикашки с веником в руке, вот только мотив её больше на похоронный марш смахивал. Про себя я лишь отметила, что дедок, по крайне мере, однозначно говорит то, что думает, и готова была уже принять свою участь, но тут явился рыцарь, чей белый конь, я знаю, был припаркован у выезда, на автостоянке.

Двэйн в мгновение ока перекинул меня через каменное ограждение, схватил за руку и под команду «бежим», потянул в противоположную от Глисса сторону. Обогнув здание лицея, мы, наконец, остановились недалеко от спортивного стадиона, где с десяток студентов, заботящихся о своем здоровье и формах, уже активно занимались. Я же согнулась, упираясь руками в колени, и готовилась выплюнуть свои легкие.

– Малыш, пора бросать курить, вставать на лыжи, – подначил Фаррэл, для которого пройденная нами дистанция была не более чем приятной прогулкой.

– Ага! И вместо рака будет грыжа, – делая очередной выдох, откинула я, а после-таки нашла в себе силы поднять глаза на своего спасителя. Яркие солнечные лучи запутались в его каштановых волосах, создавая не иначе как ангельский ореол над головой. Зеленые глазюки сузились, а губы растянулись в хитрую улыбку, знаменуя, что сейчас этот лис выдаст чего-нибудь еще подчеркивающего мою спортивную несостоятельность.

– Наверно, нужно было тебя понести…

– И на том спасибо! – прошипела я в ответ и готова была снова вперить свой взгляд в землю, но потом подумала, что в случае чего мне нужно знать, на какую часть двэйновского изречения не нужно будет отвечать. Посему, приковав свое внимания к той части тела, что отвечает непосредственно за речь, а именно к его не по-мужски пухлым губам, я принялась ждать.

Но магия однозначно не происходила. Вместо этого, видимо расценив пристальный взгляд мой не иначе как приглашение, Двэйн подошёл ближе, чтобы, заключив меня в кольцо своих крепких рук, коснуться губ легким, нежным поцелуем.

– С днем рождения, крошка! – шепчет он и вроде бы все как обычно, ничего не ново, вот только я так и не могу расслабиться, не могу отдаться моменту целиком и лишь улыбаюсь в ответ, все еще мониторя его речь.

– Тебе если в следующий раз адреналина будет не хватать, лучше мне говори. Знаешь ведь, машина-зверь – прокачу с ветерком.

– Я пока не готова на тот свет, и все еще не верю, в подлинность твоих водительских прав, – грудь парня содрогается от смеха:

– Мой отец – инспектор дорожной полиции, – изрекает он. Каждое слово Фаррэла по-прежнему находит ответ в движении его губ, и это все больше наталкивать на мысль о том, что мне пора в маленький домик с мягкими белыми стеночками. Вариант того, что Двэйн всегда говорит то, что думает, был весьма маловероятен. Хотя, кто знает? С момента, как его выбрали капитаном нашей команды по баскетболу, он все больше начинал походить на недалекого качка.

– Вот-вот… Именно это меня и смущает.

Парень улыбается и заправляет прядь волос мне за ухо. Ведет пальцем вдоль линии подбородка к губам, и дарит новый, более настойчивый поцелуй. Это действует. Я таки начинаю расслабляться, и уже готова принять все произошедшее ранее с Брианой лишь за плод своего воображения. Наши языки переплетаются в танце. Его руки медленно скользят по моей талии, спускаются на бедра, а после ниже. Вот он сжимает мою пятую точку, и я понимаю, что рано радовалась.

Для меня, конечно, не была секретом вся пошлость моего бойфренда, но, когда целуя тебя, мысленно раздевают и представляют как, где и в какой позе – это уже перебор. Глаза мои мгновенно распахиваются. Желание продолжать сие действо, что уже не вызывает ничего кроме отвращения, мгновенно пропадает. Мысли мечутся в голове в поисках мягкого выхода из этой грубой ситуации, и вот, точно манна небесная, в этот момент в голову Двэйна прилетает мяч.

– Извращуги, прекращайте слюнообмен! – звучит родной голос моего, не иначе как, посланника небес, – И капитан, тебя уже на площадке ждут, а ты еще даже не в форме.

– Уолтерс, для таких как ты в аду должен быть отдельный котел! – шипит Двэйн в мои губы, а я тем временем взглядом уже ищу кучерявую макушку цвета темной ржи.

Конопатое чудо задорно смеется, подмигивая мне.

– С Днем рождения, Мэл! – кричит Дарэн с расстояния футов тридцати от нас, что, собственно, делает его избавительный бросок трёхочковым.

– Обломщик! – Двэйн картинно делает виртуальный поджопник в сторону друга, который победно салютует в ответ и удаляется в сторону баскетбольной площадки.

– Я пойду… – боясь упустить подаренный небом шанс на спасение, стремительно увеличиваю расстояние между нами.

– Погоди! – ловит он мою руку, – Мы с парнями решили пати замутить… Ты как?

– Как всегда у тебя? – Фаррэл довольно кивает.

– Двэйн, вы это практически каждый день делаете, с момента, когда ты стал жить отдельно. Так что это уже не пати, а ежедневная спиртомойка…

– Ой, не бухти, малыш, сегодня же Хэллоуин… Плюс твой день рождения – грех не отметить. Я не дам тебе отсидеться дома, ведь восемнадцать лет исполняется лишь раз в жизни…

– Будет видно, – я добавляю к нашей дистанции еще пару шагов, опасаясь его лучших способов моего убеждения.

– Ну… – с мольбой тянет парень, начиная шаг за шагом нагло пожирать то выигранное мною не большое расстояние между нами:

– Скажи – да! – шаг.

– Скажи – да! – еще один.

– Скажи – да!

– Да! – сдалась я под страхом смертной казни через поцелуй.

– Вот, это моя девочка! – Фаррэл смотрит на часы и, видимо, понимает, что Дарэн вмешался не только подлости ради, – Черт! А я ведь правда опаздываю.

– Вали уже, капитан!

– Заеду за тобой в шесть, – поспешно задкует парень в сторону раздевалок, давая понять, что сегодня мы еще вряд ли увидимся, и что тренировка является единственным его планом на насущный учебный день. Я лишь скрутила пальцы в согласном жесте «ок» и, проводив взглядом уже бегущего со всех ног Двэйна, сама повернула в сторону учебного корпуса, стены которого за считанные секунды превратился для меня в ад.

Вы когда-нибудь слушали радио? Знаете, что это такое, когда, перебирая волны, попадаешь между двух очень сильных сигналов? Так вот представьте себе, что на одной волне шум, гул двух с лишним сотен студентов, а на второй беспрерывный поток их же мыслей… Ну, чем вам не ад?

От резко обрушившегося мысленного водопада голова пошла кругом, в ушах зазвенело, а глаза готовы были выскочить из орбит. Я, в принципе, и раньше страдала мизантропией[1] в легкой форме, но сейчас и вовсе захотелось прокричать знаменитое: «Аста ла виста, бейбис»[2], и расстрелять всех к чертовой матери, только бы прекратилась эта мысленная пытка.

О, если бы вы только знали, сколько битой, бессмысленной, опошленной информации хранит в своей голове каждый третий человек. Наверно, кабы каждая пустая мысль, приходящая к нам в голову, материализовалась в один доллар, то во всем мире не осталось бы ни единого нуждающегося человека. Да что говорить о человеке – наверно и бездомные животные канули бы в пучину истории, и были бы занесены в красную книгу, как исчезающий вид.

Закрывая уши руками, я стала напролом продвигаться в сторону ближайшего WS, в надежде, что там смогу укрыться от этой, леденящей мозг, лавины. И это сработало. Должно быть, у моего нового «мега» дара имелся радиус действия. Взгромоздив свою филейную часть тела на подоконник и уставившись в окно, я в очередной раз принялась задаваясь вопросом относительно причин мысленного апокалипсиса, происходящего в моей жизни.

«Интересно, если сходить к нашему штатному психологу, через сколько приблизительно за мной приедет машинка с мигалками и доброжелательными человечками в спец-форме местного дурдома?»

В своем, так названном, укрытии я сидела до тех пор, пока не прозвенел звонок, и коридоры лицея не опустели. Собственно, не знаю, где был мой мозг, должно быть, решил сходить на завтрак, когда мною было принято решение пойти на пару. Но, увы, по стечению обстоятельств – еще один прогул мог бы стать для меня не малой проблемой, посему и вариантов было не так-то и много.

– Ну, что ж, говорят, не так страшен черт, как его рисуют… – пробубнила себе под нос и решительно постучала в дверь, прежде чем войти в аудиторию.

– Прошу прощение за опоздание, мисс Рихтенгден, разрешите войти?

Широко открыв дверь кабинета, отрапортовала крепко заученную фразу и зажмурилась в ожидании очередного, неконтролируемого потока чужого подсознания. А в ответ тишина. Такая сладкая, звенящая, ласкающая слух тишина.

«Неужели ошиблась аудиторией?»

С этой мыслью я открыла глаза, чтобы убедиться в наличии живых существ в помещении. Но все оказалось не более чем маленькой шалостью человеческого разума, которому просто понадобилось чуть больше времени на переваривание свеже-поступившей информации. И вот очередная лавина уже начала свой забег по моим барабанным перепонкам. Гул был настолько сильным, что разобрать в нем хотя бы одно слово было весьма проблематично. Однако, фразу преподавателя о том, что я могу пройти к своему месту, различить-таки удалось, как и все её же мысли касательно моей скромной персоны. И вот в жизни не подумала бы, что эта замечательная старушка-божий-одуванчик знает столько гнилых, унизительных слов. Могу даже сказать смело, что погоняло свое она получила весьма заслужено. Хотя, тогда мы опирались чисто на страну её происхождения, и создавали его только лишь с целью поберечь свой язык да сэкономить время в попытках выговорить часть ее отцовского наследства. Ну и в принципе, если извлечь из её мысленного высказывания всю ненормативную лексику, то с уверенностью можно констатировать, что она абсолютно ничего обо мне не подумала.

Умерив злость, что мгновенно вспыхнула внутри меня в ответ на все пестрые и, порой, не понятные в силу того, что являлись, видимо, частью германского диалекта, сравнения старухи, я отнесла свою бренную тушу и усадила её за излюбленную последнюю парту. Время тянулось катастрофически медленно. Каждая секунда мне казалась часом, а каждая минута – вечностью. Ну и выдержала я в этом мысленном аду всего 20 таких вечностей. Особенно рвали мозг в клочья мысли недалеких модниц относительно того, как они выглядят, пахнут, и сколько стоят шмотки, которые скрывают их девственные прелести.

Короче, я не помню, какая бредовая мысль стала для меня финальным свистком, заставляющим разорвать томный монолог фрица своим неистовым воплем:

– Да ЗАТКНИТЕСЬ вы уже!

И подействовало. Пусть даже ненадолго. Пусть даже меня попросили покинуть аудиторию, и вроде как без письменного разрешения директора в неё не возвращаться (здесь я не очень уверенна, что из всего потока брани было словами, а что мыслями). Но главное то, что крик моей души подарил мне ту, подобную раю, тишину, в которой я нуждалась как в глотке свежего воздуха после длительных часов пребывания в противогазе.

Оставшийся час до конца пары я провела на все той же излюбленной лавочке, в «месте встречи, что изменить нельзя», хотя и понимала, что встречаться здесь больше не с кем. Все это время, то и дело крутя в руках пачку сигарет, да щелкая дружеским подарком, я пыталась уже ни столько понять этиологию внезапного появления паршивой способности заглядывать в человеческие души, сколько справиться с ее последствиями. Да, правда в своем истинном обличии оказалась поистине ужасной. И не так задевала похоть Двэйна, не так оскорбляло мнение преподавателя на мой счет – я даже готова и вправду стать местной шалавой, что определилась уже со своим способом заработка на будущее, коей меня уже считает фриц, только верните мне, пожалуйста, подругу.

Бриана в свое время стала для меня первым и единственным другом женского пола. Еще в средней школе девчонки сторонились меня, называли мужиком в юбке, да и я не горела желанием попасть в их девичью стайку. Мне всегда было легче и интересней в компании парней, до того случая, когда женская природа решила взять верх, и опозорила перед друзьями. Думаю, вы все поняли, что конкретно я имею в виду. Как сейчас помню этот жуткий день и кровавое пятно на светлых джинсах. Помню, словно это было вчера, как Маккадам сняла свитер и повязала его на мои бедра. В реалии сегодняшнего дня это смешно, но тогда, да и после, её участие в моей жизни было безумно важным, до сегодняшнего дня… Дня, когда выяснилось, что она меня на дух не переносит.

В очередной раз тяжело выдохнув, я вытянула новую сигарету, для новой попытки закурить и для нового приступа истошного кашля.

– Бесит! – еще один недокурок полетел прочь, и, дабы отвлечься от гнетущих мыслей, я нагнулась с целью сосчитать количество уже павших в этом бою.

– Один… Два…

– Ты совсем рехнулась? – раздалось где-то над головой, переворачивая все мои внутренности вверх дном. Кто-то настолько глубоко ушел в себя, что даже не заметил постороннего присутствия.

«Легка на помине!»

– Нельзя так подкрадываться к людям! Меня ведь мог и Кондратий хватить… – на какой-то миг забывая суть проблемы, обыденно отзываюсь я, уже мысленно продолжая счет переведенных в пустую сигарет.

– Что ты делаешь? Шиза косит наши ряды! – тут я вспоминаю, что нужно ведь знать, что из этого было реально произнесено, для чего и поднимаю на подругу взгляд. Она озадачено смотрит на устроенный мною табачный срач:

– Да что с тобой сегодня такое? – девушка принимается за поиски своей дозы для убиения пары лошадей, – Проблем в жизни не хватает? Чего на безобидной-то бабульке срываешься?

И вот же страшная сила – привычки. Глядя в её глаза, я даже хотела в какой-то степени поделиться своим недомоганием, а именно раскрыть ей насколько мы ошибаемся в белесости да пушистости учителя, но свежий поток бриановских мыслей меня вовремя остановил:

– Хотя, чего тебе станется?! Предки-то при бабле, можно и такой херней пострадать… – тормозится мыслительный поток щелчком зажигалки.

«Интересно, с каких пор она меня настолько ненавидит?» – задаюсь я мысленным вопросом, а тем временем её презрение, в своем чистом виде, продолжает изливаться:

– Папулька, наверно, головой лишь покачает, да пальчиком погрозит, а потом очередной взнос отвалит и все, как всегда, в шоколаде.

«Вот же мразь!»

Сверля змеюку взглядом, я уже мучилась лишь одним вопросом: на которую часть её монолога мне ответить – на то, что она вслух сказала, или на то, о чем она «промолчала».

– Эй! – выпуская очередную порцию никотинового смога, Бриана щелкает перед моим лицом пальцами, – Что за системный сбой? Может, поделишься хоть, чего добро переводишь? – указывает она взглядом на землю.

– Бросаю курить. И достала она своей социологией! – нехотя откликаюсь на все разом и возвращаюсь к кручению полупустой пачки.

– Весомый аргумент, ничего не скажешь. Болезнь звездная – страшная вещь. А дальше что делать будешь? Старуха-то наверняка похлопочет, чтобы тебя и на другие пары не пускали…

– Хрен с ним! Домой пойду, День рождения как-никак. Могу же я устроить себе праздник?

– Ну да! А то он у тебя не ежедневно… – необходимость смотреть на двуликую гадюку, дабы понять, что именно она озвучивает, теряется, а потому внимание свое сосредотачиваю на куске формированного картона, вымещая на нем бурлящую у самого горла злость.

– А предки что? Они же тебя с землей сравняют…

– Да брось! – саркастически протягиваю, поднимаясь на ноги, – Папулька может головой лишь покачает, иль пальчиком погрозит. А потом очередной взнос отвалит, и все как всегда будет в шоколаде, – процитировав «подругу» и подмигнув ей, я направилась в сторону дома, попутно выбрасывая изнасилованную пачку в мусорный бак вместе с подаренной мне утром беспламенной зажигалкой. Была ли между нами когда-нибудь дружба, или нет, уже не имело значения.

Дорога к отчему дому оказалась не простой, а самое главное очень длинной. Признаться, раньше я и представить себе не могла, что лицей находится настолько далеко. Хотя, оно-то и не мудрено. Поначалу меня туда доставлял отец, а с получением прав я и вовсе не расставалась со своим четырёхколёсным другом, до сегодняшнего дня.

Да, о количестве дерьма, что принес с собой сегодняшний день, я основательно задумалась, лишь только сев в автобус. Дар мой в пределах замкнутого небольшого пространства, и с учетом, как и полагается, забытых дома наушников, окончательно утвердился в ранге проклятия. Он заставил покинуть транспорт и оставшийся путь до дома проделать на своих двух, ведь где-то вместе с музыкальными берушами остался и кошелёк.

В номинации мисс «Удача всегда не со мной» Оскар заполучает несравнимая Мелисандра Бишоп. Аплодисменты!

– Спасибо! Благодарю! – ответила я на свой же мысленный сарказм, спустя сорок минут перебирания задними конечностями, наконец, ухнув в мягкое кресло. Руки мои тут же потянулись к ноутбуку, с целью приступить к изнасилованию поисковой системы запросами из разряда «Телепатия и как с ней бороться».

Информации, конечно, вылилось уйма. Было дано и точное определение, и теоретические основы, пара ссылок на фантастические историйки воодушевленных писак и десяток предложений примкнуть к великому культу, дабы раскрыть свое третье око и научиться слышать жопой. В общем, самым вменяемым из всего, что реально удалось найти, это была запись к частному психотерапевту с перспективой последующих незабываемых свиданий. Посему, осознав всю глупость затеянного мной дела, я решила и вовсе отшвырнуть в дальний угол свою личностную проблему и забить её сложностями Ника Маршала 16-ти летней давности[3]. И, собственно на тридцать четвертой минуте непревзойденной игры почти тезки Гибсона, я начала ощущать легкую потерю реальности. Мир начинал медленно расплываться.

– Чувак, мне бы твои проблемы! Ты всего-то баб слышать стал, а я – весь этот долбаный мир, – сонно бубня себе под нос, я откинулась на подушку и стала обдумывать навеянный, весьма теоретический, способ вернуть все на круги своя.

Надену, значит, отцовские боксерки, оголю, как полагается, торс, сбрею несуществующую щетину… Потом, стало быть, пошлепаю по щекам, намазюкав ладони гелем после бритья и все это с бутылочкой хорошего виски в руке… А потом ванна с машинкой для стрижки, и…

«И если тебе-таки не удастся себя укокошить, то дело закончит папа, ведь мало того, что в лицее ты хамло, так еще и на вискарь его посягнуть посмеешь» – с этой мыслью я окончательно покинула реальный мир, проваливаясь в царство сна.

Глава вторая. «Если друг оказался вдруг…»

«…So I could take the back road
But your eyes will lead me straight back home
And if you know me like I know you
You should love me, you should know
That friends just sleep in another bed
And friends don't treat me like you do…»

/«…Так что я мог бы выбрать обходную дорогу,
Но твой взгляд возвратит меня прямиком домой.
И если ты изучила меня так же, как я тебя,
Должно быть, ты любишь меня, должно быть, ты понимаешь,
Что друзья спят в разных постелях,
И у друзей другие отношения…»/

Ed Sheeran – Friends

Сигаретный дым стелился по комнате подобно предрассветному туману, обволакивая все вокруг, впитываясь в волосы, одежду, в легкие. Из-за этого раз от разу мне приходилось откашливаться и заливать никотиновую горечь алкогольной. Яркие лучи светомузыки то и дело разрезали полумрак и окрашивали дымовую пелену в разные цвета. Все вокруг гудело: чужие слова путались с такими же чужими мыслями, а на фоне всего этого Псай в очередной предлагал не думать дважды и стать карри в его рисе. После он переходил на свой родной язык, и я уже начинала всерьез задумываться, а не чухнуть ли мне в Корею, ведь там мой новоявленный телекинез будет не так страшен – один хрен ничего не пойму.

– А ты чего думаешь по этому поводу? – обратилась я к скелету, что был влеплен в стену за моей спиной и тянул ко мне свои костлявые руки, – Молчишь? Ну, хотя бы ты молчишь, но вот на бухлишко, чур, не посягать, – отворачиваясь от собеседника, я снова прокашлялась и сделала очередной глоток виски, – тут самой не хватает.

«Нда… С кем бы ты еще поговорила Бишоп…» – отозвался в голове свой собственный, такой родной мысленный термит. Но стоит отметить, что костлявый друг был как раз то что нужно: не испытывал ни ненависти ни страсти, а это уже много для моих-то скромных запросов. Я всего лишь хотела тишины.

«И черт меня дернул-таки пойти на эту дыбу. Нужно было сразу притвориться мертвой».

К слову телипаюсь я здесь наверно уже около часа, но все же стоит отметить, что поглощенная мною уже приличная доза алкоголя, постепенно начинала вносить свою красочную лепту в этот вечер. Тайные изречения стали немного тише, атмосфера Хэллоуина уже не вызывала такого отвращения, как по началу – короче не зря говорят, что мир прекрасен и удивителен, если выпить предварительно. Самое время было оторвать свою пятую точку от дивана и выдвигаться на поиски приключений для нее же, ведь как-никак, а я сегодня была жертвой. Ну, вернее, олицетворяла жертву вампира.

Вообще изначально я не планировала менять прошлогодний концепт, в котором мы с Двэйном были парочкой: он эдакий Эрик Нортман[4], а я его горячая, ненасытная штучка. Но в этот раз с образом у меня не сложилось. Во-первых, красный, кожаный топ тогда был лептой, привнесенной из гардероба Брианы, а во-вторых – с так названым «трамплинчиком для блох» тоже не срослось. Волосы отказывались укладываться, да и кислая мина, что отражалась в зеркале, никак не вязалась с амплуа сексуальной вампирши. Ну а чувствовать себя частью своего костюма очень важно! Потому я откопала в шкафу легкое платье, что было куплено мамой, но так и не удостоено чести быть надетым, поверх натянула мимишный джемпер в сердечках из той же оперы, провела пару аля-кровавых потеков и как говорится в продакшэн.

Клыкастик мой прикид заценил. Заявил, что я очень аппетитная. А после походу смылся нагуливать тот самый аппетит, оставив бедолагу на истязания беспощадному Джеку, который Дениелс.

– Красная шапочка готова растерзать своего волка! – пропыхтела я, подымаясь с насиженного места, и уверенно двинулась вперед. Ну а чего? Чужие мысли дня рождения не отменяли, как и я не отменяла запланированного мной на сегодня взросления.

Ну, к слову об уверенности своего движения – здесь я, мягко говоря, себя переоценила. Ушатало мою координацию знатно: мир перед глазами терял фокус, ноги то и дело заплетались в сырную косичку. Мне даже показалось, что волшебным образом дом превратился в корабль и даже умудрился попасть в шторм.

– А-ууу! – завыло что-то по левому флангу. Кое-как настроив приборы виденья, я смогла различить надвигающуюся в мою сторону скалу в облике волка: – Виновница торжества собственной персоной! Может, пойдем, задуем пару свечек, Бишоп? – разошелся вусмерть пьяный Андерсон, раскрывая мне свои лохматые объятья.

– Пойди, протрезвей Хэйм! Ты вампира моего не видел?

– Курит. – Коротко ответил новоиспечённый оборотень, картинно отступая от меня и указывая на второй этаж.

«Ух! Теперь еще и взлет… Уровень сложности явно растет»

Но благо развивать в себе еще и навыки пилота мне не пришлось, ведь, как говориться, на ловца и зверь бежит… Хотя зверь здесь по идее я… Но не суть.

– Двэйн! Ты подлец! – начала я, едва завидев маячащую на верхних ступенях кожаную куртку, и перешла в наступление, подымаясь на пару ступеней вверх, игнорируя новое саркастичное подвывание Андерсена где-то позади.

– Как ты мог?.. – сформулировать претензию дальше не успела. Вместо этого, зацепившись за свою же ногу, совершила судорожный вздох и принялась махать руками, в надежде наверно рассечь силу гравитации и таки взлететь. Фееричным конечно был бы финал сегодняшнего вечера, если бы не мой зеленоглазый клыкастик. Фаррэл глядел на меня удивленно, точно вообще не был уверен, свою ли девушку он удерживает за секунду до, скажем, топкого конфузного слияния оной с паркетом там в низу.

– Малыш, когда успела так…

– Я стекла как трезвышко! – перебила я парня на полуслове, – пострадала только координация, поэтому спаси меня пока не поздно!

Не дожидаясь от хищника ответной реакции я, как и подобает порядочной добыче, сама кинулась в котел, обвивая шею Двэйна руками и пытаясь донести через поцелуй весь скрытый смысл совершённого мною подвига. Хотя вернее это будет назвать подготовкой к подвигу, ибо все самое сложное было впереди. Парню понадобилась пара секунд, чтоб сориентироваться и ответить на поцелуй, а затем еще немного, чтоб, оценив мой неожиданный напор, немного отстраниться:

– Ты чего делаешь? – шепчет он мне в ухо, а я повторно обездвиживаю его губы своими.

– Ты уверена? – дыхание парня становилось рваным – все эти рыцарские штучки явно давались с трудом. Я же не став уточнять того факта, что трезвой бы на это точно не пошла, лишь снова прильнула к его губам, окончательно срывая Фаррела с ручника.

Вжимая меня в стену, он перевел наш «диалог» на французский. Сильные руки скользнули вдоль талии, сжали бедра, приподнимая меня. И я честно старалась отвечать. Обвивала ногами, помогая донести себя до спальни, запускала пальцы в волосы, и даже сняла кожанку с широких плеч. Я отчаянно пыталась разбудить в себе так званую страсть, но просыпался только страх.

Однако, я все продолжала ждать момента, когда же, наконец, скрутит низ живота, когда запорхают там обещанные бабочки, вот только этого не происходило. Наоборот. Гас даже тот искусственно-созданный запал. Оседал и лёгкий всплеск вот тех вот эстрогенов, что вроде как отвечают за долбаное либидо.

– Двэйн… – зашептала тихо, когда на пол полетел мой романтичный джемпер, а меня саму повалили на кровать, заставляя ощутить всю тяжесть мужского тела. Но парень не отвечал. Он попросту не слышал, увлеченно изучая каждый сантиметр моего тела, покрывая поцелуями шею.

Тогда я начала успокаивать себя лживостью мыльных фильмов, мол, ересь это все и нужно просто стиснуть зубы и переждать. Нужно просто потерпеть. Только не останавливать его. Снова.

И я почти смирилась. Даже зажмурилась, когда руке парня стало мешать мое нижнее белье, но это не помогло.

– Двэйн… – уперлась рукою в, казалось бы, окаменевшую грудь, а в ответ немая битва за мое тело, – Двэйн, пожалуйста… остановись!

На какой-то момент мне показалось, что он не отступит. Остатки воздуха словно вырвали из груди. Меня бросило в панический жар, а глаза застила соленая пелена. Захотелось даже закричать, но в следующий миг Фаррэл отпрянул и рухнул на кровать рядом, тяжело дыша. Понимание того, что все опять повторилось, пришло довольно быстро. Я в очередной раз все испортила.

– Прости меня, пожалуйста… – запричитала, поднимаясь на локтях, – Я… я просто…

– Просто не готова. Снова! – Перебил меня Двэйн. Его трясло, и я не знаю от чего больше от возбуждения или от злости, которую я так отчётливо слышала в его мыслях.

Сделав ещё пару тяжёлых вдохов он, молча как физически, так и мысленно встал и направился к выходу.

– Двэйн…

– Мне нужен воздух. После поговорим.

Раздался хлопок двери, а я в свою очередь откинулась на спину и закрыла глаза руками. Конечно легкое чувство вины за свое причастие к клубу «Возбудим и не дадим» тихонечко подвывало где-то на задворках разума. Но вот от мысли, что Фаррэл мог не остановиться одолевал прямо таки животный страх. Да, моя девственность это, пожалуй, единственное, чем я могла гордиться в свои-то 18 лет. И как бы часто этот момент не подымался на смех, двинутыми на этой теме девицами в женских местах уединения, сколько бы раз это не называла глупостью Бриана, некогда являющаяся моей подругой, разменять ее на галочку в своем досье взрослой девочки, у меня попросту не получалось. Это было сильнее меня, и, по сути, являлось единственным, благодаря чему я, не смотря на все свои выходки, вредные привычки и другие недостатки, оставалась хорошей, не окончательно испорченной.

Последней же каплей в настойке под названием «Поехать мозгом» стала одна единственная мысль: ПОЧЕМУ? Ведь не с первым же встречным, а со своим парнем я собиралась-таки превратиться в девушку. С парнем, который собственно не первый месяц держит свою позицию в моей личной жизни, а вот уже как второй год. Так почему же все мое яство этому так противится? Более того, сейчас даже его прикосновения, его поцелуи вдруг стали вызывать просто вселенское отвращение.

Не знаю, сколько времени я вот так провалялась, предаваясь думам своим тяжким, но в какой-то момент желание прямо сейчас найти Двэйна стало буквально физически ощутимым. Я должна была с ним поговорить, должна была в очередной раз объясниться, попытаться понять его, и сделать все возможное, чтоб он понял меня. Да, маленькая наивная девочка внутри просто отказывалась верить, в то, что это явно финал нашей с Фаррэлом влюблённости. Поэтому, взвесив все за и против, я решилась. Пулей натянула обратно джемпер и, выскочив из комнаты, побежала в низ, в разгар всеобщего праздника, на поиски еще пока своего парня, на ходу поправляя растрёпанные волосы.

На удивление чужие мысли уже не настолько резали слух, они будто превратились в фон, в томное гудение. Быть может я стала привыкать, ну или для того, чтоб не слышать чужого бреда, нужно забить голову своим. В гостиной царил хаос в прямом смысле этого слова: клубы сигаретного дыма, приторный запах алкоголя, развратное поведение каждого третьего опьяневшего подростка. Даже создавалось ощущение, что еще секунда-другая и некоторые начнут сношаться прямо здесь. И во всем этом я пыталась найти Двэйна, пока не влетела на всей своей решительности в чью-то грудину.

Ощупывая свой много страдательный орган, как правило, отвечающий за потрошение не своих дел, я подняла взгляд на не иначе как каменную преграду.

– Уолтерс, ты чего кирпичей в сиськи накачал? – опознав в разноцветной дымке родную моську, с сарказмом отозвалась я, перекрикивая музыку.

– А у тебя не иначе как тракторный бур вместо носа? – приняв мой пас приветствия, отбросил в ответку друг, так же крича и изображая не иначе как простреленного насквозь страдальца, – Сверло то хоть не сломала? – кучерявое недоразумение принялось осматривать пострадавшее место столкновения, – Масло вроде не подтекает…

– Бессовестный гаденыш! – пнула я в плечо остроумного виновника кчп(комнатно-человеческого происшествия) уже не сдерживая улыбку.

– Куда хоть летишь, фурия?

– Ты Двэйна не видел?

– Неа! – однозначно выкрикнул друг и даже головой покачал, вот только прежде я услышала его мысли, которые говорили об одном – он лжет, но… Зачем?

Выяснять причины да следствия я не планировала. Хватит на сегодня великих открытий! Дарэн должен остаться Дарэном! И я уже собиралась обойти друга, как тот вмиг подхватил меня под руку. А затем принялся буксировать в сторону, говоря уже на ухо, видимо, чтоб не рвать лишний раз глотку:

– Ты в курсе, что за скрытие с места ДТП тебе как минимум грозит штраф, а могут и прав лишить? Паркуйся давай. Никуда твой Двэйн не денется – сам найдется, – игривый тон парня, под конец мини монолога сменился на серьезный. И не дожидаясь ответной реплики, Уолтерс увлек меня к только что освободившейся нише под лестницей – в своеобразный укромный уголок, скрытый от посторонних глаз. Видимо жарких поцелуев нашим предшественникам стало мало, и они решили уединиться в так званой английской комнате. Я же тем временем таки оказалась у своеобразной мозговой развилки. Эдакий момент из разряда «быть или не быть», а вернее потрошить или нет мыслительные процессы лучшего друга.

– Странная ты сегодня… – уже не крича, но говоря достаточно громко, кучерявый поставил свой диагноз, усаживаясь на каменный уступ.

«Да ладно? А сам-то?» – отозвалась я про себя – вслух не успела, ведь отследив взгляд парня, поняла, что речь не о моей коммуникации:

– Как-то совсем не празднично, что не в твоем стиле… Не припомню, чтоб ты хоть раз упускала возможность приодеться в какую-нибудь нечисть. Неужели повзрослела? – темные глазюки на миг скрылись в характерном для сыщика прищуре, а после парень улыбнулся, похлопывая рядом с собой мол, садись-давай, в ногах правды нет.

– Пф… Да ладно? А сам-то, – всё-таки озвучила, – в костюме кого? – подгибая одну ногу под себя, я умостилась между Дарэном и огромной светящейся тыквой.

– Вообще-то я был Виктором Франкенштейном, но кто-то упер мой халат, а с ним очочки и расчесочку в платочке.

– Франкенштейн значит… Ну короче в образе самого себя.

– В смысле, по-твоему, я тоже чокнутый безумец?

– Безумие и гениальность – две крайности одной и той же сущности.

– Ну, со мной разобрались, а что насчет тебя?

– А что я? Я должна была быть девушкой вампира, а в итоге стала жертвой… Вот только не его, а обстоятельств…

– В общем типичная Мелисандра Бишоп.

– Эй! Я значит, тут ему дифирамбы пою, словно ты их еще от своего фан-клуба не наслушался, а я значит типичная жертва обстоятельств?

Я натянула качественно обиженную моську, на лице Дарэна отобразилось реалистично настроенное замешательство, и между нами на пару секунд повисла тишина, хотя вернее будет сказать, что это была музыка, ну а после… После мы в один голос рассмеялись, и на душе стало немного теплее. С Уолтерсом всегда так. Он как маленький огонек в холодной, темной лесной чаще и пока его не погасило даже мое сегодняшнее недомогание. Возможно, просто родной кудряш говорил только то, что думает, а может я просто отказывалась слышать что-то другое. Оказывалась и в нем открывать для себя что-то новое.

– Кстати о Бишоп – у нее сегодня вроде как знаменательный день, – с этими словами парень начал шарить в карманах, – так вот это ей, – и в мою сторону была протянута маленькая картонная коробочка, украшенная незамысловатым растительным узором на несколько тонов темнее основной бумаги.

– Неужто ты решил мне таким образом сделать предложение? – совсем расслабилась я значит – подшутить решила.

– Я? Предложение? Тебе? – глаза Уолтерса всего на какой-то миг устремились к ботинкам, на лице отразилась какая-то кривая улыбка, рука сжалась в кулаке. А мой мир в этот момент перевернулся верх дном от нескольких его слов, таки оброненных лишь в мыслях: «Тут хоть бы из френдзоны выйти…» А вслух… В слух было совсем другое, с трудом пробивающееся сквозь толстую пелену того ахера, в коим я находилась:

– Да я же придушу тебя в первую брачную ночь.

Не дождавшись от меня какой-либо ответной колкой фразочки, которая обязательно последовала бы, если бы не одно «маленькое» недоразумение – новообразовавшаяся супер геройская способность, Уолтерс тут же выложил все карты на стол, наверно чтоб я с распаковыванием не заморачивалась:

– А там всего лишь флэшка – замена твоей утопленнице. И… ты чего подвисла?

Да и правда, а с чего бы это я? Мне же вот каждый день доводится сталкиваться лицом к лицу с явным фактом того, что человек, которого ты считаешь другом с незапамятных времен, в тебе такового по ходу дела – совсем не видит. Наверно это неотъемлемая часть человеческой натуры: складывая для себя мнение о человеке и определяя его статус в нашей жизни, мы от чего-то ждем, что нам отведут такую же роль. А я всегда видела в Дарэне друга. Такого вот – самого-самого. Эдакий «братан мой родной от мамы другой», с которым не страшен ни огонь не вода не даже соседский пес. Если когда-либо и посещала меня мысль о том, чтоб стать миссис Уолтерс, то тогда мне было шесть и я, очевидно, была ребенком. Оливер – тот, что младший из Уолтерсов. И по совместительству любитель спускать чужие флэшки в унитаз. Так вот, он своей же маме в вечной любви клялся. Замуж обещался ее взять. Короче в детстве всяко бывает, а сейчас… Сейчас было нужно подавать признаки жизни и по возможности еще больше не вляпаться в чужую голову.

– Обдумываю участь старой девы… – изображая выход из недр глубоких дум своих философских, а вернее и правда с трудом из них выползая, отозвалась я, – обзаведусь котами…

– Лучше собаками.

«Отлично, поговорим о животных!».

– До сих пор злишься на Графа? – ковыряя пальцем подарочную упаковку и мысленно напевая гимн, принялась менять русло нашего диалога. Во-первых, я, как и полагается истинному дятлу, не до конца верила уже услышанному. Потому активно выстраивала вот это вот извечное объяснение: «просто не правильно поняла». Во вторых же, понимать правильно я пока была не готова. По сути у меня вообще не получалось вывести какую-либо единую эмоцию на вновь поступившую информацию, а по сему лучшим вариантом было вырвать время.

– Шерстяная тряпка! – прямо таки сразу «извинился» ярый обожатель моего несчастного, утерянного прикроватного коврика. Даже нос скривил. Но на тех самых складочках, что на миг украсили конопатую физию, я старалась взгляд не задерживать. Ведь там, рядом глаза, что по определению зеркало души, а душа бывает слишком прямолинейна.

– Эй, ты вообще-то о моем почившем любимце сейчас говоришь.

– Ну и, слава Богу.

– Фу, Дарэн! – с патриотичного псалма сбилась довольно быстро. Уже «среди огненных полос и слепящих звёзд» принялась цепляться за окружающую реальность, хотя всего несколько минут назад наоборот всячески старалась от неё абстрагироваться.

– Слушай, я бы посмотрел на твое отношение к гаденышу, который регулярно впивается тебе в ноги всеми имеющимися комплектами когтей, да и зубами приложиться не стесняется.

– Он просто знал, какой ты бесчувственный чурбан, – отозвалась с легкой улыбкой, ведь без нее вспоминать те моменты, в которых Уолтерс активно трясет ногой, в лучшем случае тихо шипя, а в худшем изливая весь свой матерный запас, просто невозможно. Вообще котофей мой в целом недолюбливал левых мужиков приходящих в дом. Даже с отцом у него были весьма напряженные отношения, ибо хозяин в доме должен быть один и морда его должна быть непременно пушистой. Но об этом я Дарэну решила не рассказывать. Пусть и дальше считает, что такой любовью Граф пылал только к нему.

Дальше мой родной кудряш снова притих, активировав мыслительную детальность, и я согретая теплом нашего диалога «не о чем» уже даже была готова бросить свою затею и услышать правду Уолтерской души целиком. Да вот только не сложилось. Мыслительный радар мой, все это время настроенный на окружающую среду, уловил то, что окончательно сломало всю мою прежнюю жизнь.

– «Двэйн и Бриана в английской комнате! Черт! Кому скажу – не поверят!» – внезапно прилетело из бушующего моря человеческих тел. Дыхание сперло, словно мне только что ударили под дых, в висках запульсировало. В попытке отогнать чужой мыслительный бред я резко покачала головой. И здесь видимо сказался недостаток кислорода и внушительная доза выпитого – пред глазами все поплыло, заставляя выронить свой подарок в подол юбки и сильней вцепиться пальцами в каменную поверхность, на которой я собственно восседала.

– Ты в порядке? – конопатая моська, заглянула мне в глаза, предварительно отодвинув упавшую шторку из волос, – Пойдем, выйдем на воздух?

«Он не мог! Он не мог!» – принялась повторять себе как мантру, в попытках унять обволакивающее волнение. На друга смотрела не видящим взглядом и, по сути, не в силах выдавить из себя ни единого слова.

– Давай вставай! – принял за меня решение Уолтерс.

– Да ты гонишь! Фаррэл? – раздалось совсем рядом – недолго видимо обладатель мысленной информации искал уши, в которые оную можно было бы слить.

– Своими глазами видела. Мы с Майком собирались уединиться, а там… – я лишь ухватилась за протянутую дружескую пятерню и что было силы её сжала, во все глаза таращась на двух сплетниц.

– Да у него же девушка есть…

– Либо это в прошедшем времени, либо ее можно поздравить с приобретением двух… – в этот момент одна из девиц таки заметила меня, и пнула свою подругу, дабы та попридержала язык. Далее же на меня уставилась пара жалостливых глаз, словно бы они сейчас Хатико увидели, а Дарэн зашипел видимо от боли. Ведь силу сжатия его ладони я уже никак не контролировала. Приготовившись убивать, я вскочила словно ужаленная, заставляя болтливых птичек мигом упорхнуть.

– Куда собралась? – Уолтерс перехватил мою руку и дернул на себя, всем своим видом давая понять, что он меня так просто не отпустит.

– А то ты не слышал…

– И что? Вы с ним не супруги Мэл, а во всех остальных версиях отношений, верность лишь мини дополнение, устанавливающееся по желанию, чисто на личное усмотрение. Поэтому не ходи. Не унижайся!

Сказано было достаточно для того чтоб, будучи в здравом уме, принять все как должное и с высоко поднятой головой. Просто развернуться и покинуть к чертовой бабушке этот обитель похоти и лжи. Ну а если порции для мозга стало бы не достаточно, то мысленного «Ты всегда выбирала его. Хоть сейчас останься!» должно было хватить, чтоб приглушить клокочущее в обиде сердце. В конце концов, тот пыл, с коим прожигала мою душу пара обсидиановых бусин, должен был вколотить железобетонное «НЕТ» на пути моей затеи, но… Да, всегда есть это коварное, жестокое «но» превращающее в дерьмо, все то, что до него. И вот когда я уже почти приняла сторону друга, в его качестве выступил издевательский вой, что раздался буквально у самого уха:

– Развлекаешься, Бишоп? – закончив со своей звуковой фишкой, саркастически протянул вновь нарисовавшийся Андерсон, который к слову всегда скептически относился к нашим с Двэйном отношениям:

– Твой дружок тоже развлекается, вот только без тебя! – а после это омохначенное существо подняло над моей головой руку, держа пальцы в характерном жесте. Наглядно, в общем-то, изображая то, что до этого пара девиц пророчила мне лишь на словах.

– Катился бы ты, Хэйм! – скрепя зубами отозвалась я и в качестве защиты от горькой правды вытянула средний палец.

– Всенепременно, – ухмыльнулся парень, а после добавил, склоняясь к моему уху, – такой крупнорогатый скот не каждому волку по зубам.

Это стало последней каплей, что напрочь затопила тот самый здравый смысл.

– Знаешь, Дарэн, – обратилась я к другу, параллельно обрывая его крепкую хватку на своем предплечье, – если бы было, куда еще ниже. Когда твой парень имеет твою же подругу и об этом уже знают даже подвальные крысы…

Договаривать не стала, да и не требовалось. Уолтерс сжал кулаки, но смиренно потупил взгляд, «благословив» мой путь возмездия лишь коротким «Делай, как знаешь!». А я уже знала. Все чувства и эмоции, поставленные на раскаленную плиту предательства, выкипели, заволакивая едким дымом гари все вокруг. И лишь вырванные патли и отбитое достоинство могли активировать систему принятия этой действительности.

Множество эпитетов в адрес своего возлюбленного посещали мою голову, пока я степенно продвигалась в сторону знаменитой английской комнаты. Основным ее достоинством было то, что, по сути, она являлась второй в доме, что вмещала в себе некую горизонтальную поверхность, и единственной в статусе общей доступности. Остальной интерьер в ней был весьма скудный в виде комода и пары стульев. Главной достопримечательностью, конечно же, был зеркальный пол и потолок – важная деталь так сказать, для особых эстетов. Столь громкое же название закрепилось засим помещением лишь потому, что происходящее в нем, как показывает даже сегодняшняя практика, не всегда являлось легальным и зачастую люди, достигнувшие в нем желаемого, расходились не прощаясь. Или если другими словами – по-английски.

Ну и оно все бы ничего, да вот только с каждым новым шагом, каждым сокращенным дюймом до желаемого возмездия решительность моя таяла. Словно пломбир в жаркий августовский полдень, она стекала по рукам. Конечности становились липкими и влажными, а к моменту, когда я вплотную подошла к заветной двери и вовсе тряслись как у законченного алкоголика. Та красочная сцена, в лучших традициях мелодраматических разборок, где я снимаю блондинистый скальп и в то же время коленом делаю омлет, отчего-то уже не казалась мне качественно составленным руководством к действию.

– Долбаные сказочники! – прошипела я себе поднос, раз за разом сжимая похолодевшие пальцы, с надеждой таки унять дрожь в руке, что так и застыла в нескольких сантиметрах от дверной ручки.

Да, в современном синематографе явно не учли, что в самый ответственный момент, в независимости от уровня твоей озлобленности, за горло может схватить банальный страх. Как не крути, а слышать и видеть – две совершенно разные вещи. А еще при написании тех мыльненьких сценариев в расчёт, однозначно, не брались банальные человеческие чувства. На деле ведь за этой проклятой дверью находились люди, что играли в жизни моей отнюдь не последнюю роль.

Не знаю, сколько времени ушло на придание твердости своим намереньям. Как для меня – прошла вечность, а за ней еще одна, прежде чем таки, сделав глубокий вдох и усилие над своей атрофированной конечностью, я потянула дверной механизм вниз, открывая для себя ящик Пандоры.

Спертый воздух, пропитанный похотью, пеньковым галстуком обвился вокруг шеи, вызывая легкий рвотный позыв.

«Фу ты! Пакость какая!» – завопила внутри меня маленькая девочка, закрывая руками разом органы обоняния и осязания. А после продолжила, бухтя уже в ладони: «Как знала, что это жуть как мерзко!» На деле же я лишь инстинктивно прикрыла рукой нос, жалея, что ранее не удалось расшибить его о дружескую скалу, и таки рискнула оценить обстановку.

Застать за непосредственным процессом благо не удалось, ибо тогда однозначно пришлось бы делиться содержимым своего желудка, а оно не хорошо даже при такой паскудной ситуации. Втиснулась же я аккурат в тот момент, когда герои-любовники уже пытались сгладить свой потрёпанный вид. Майка как раз заскользила в обратном направлении по двэйновской спине, когда тот обернулся на звук уже захлопнувшейся за мной двери.

– Мэл… – констатировал парень очевидное.

– Наверно у тебя в роду все же были лифтеры, и способность закрывать двери отсутствует на генетическом уровне, – отозвалась я, отчаянно стараясь придать голосу на деле отсутствующую уверенность, и сотворить налет пофигизма поверх бушующего пламени обиды.

А дальше повисла тишина. Ну, вернее для них это было тишиной, я же успела уловить взгляд своего уже почти бывшего парня в сторону Брианы. И его мысли о том, что та «вроде как закрывала эту гребаную дверь». Следующее же прозрение нас с Двэйном посетило где-то одновременно. Все было изначально спланировано! Измена Фаррэла изначально должна была стать всеобщим достоянием, а лично для меня подруга потрудилась оставить свою роспись на спине парня. Но все сложилось еще более феерично. И вопрос у меня оставался только один – за что?

«Что, черт подери, я тебе сделала такого?!» – с этой мыслью я повернулась к Бриане, что пустым взглядом буравила пол. Даже в голове ее было пусто, но лишь до того момента, где её бездонные глаза, нашли мои. И вот это наше зрительное столкновение для меня стало почти физически ощутимым ножом, воткнутым мне где-то в районе солнечного сплетения.

«Больно?» – прилетел мысленный вопрос. Ответ на него девушка видимо нашла в моих глазах и, прервав нашу оптическую коммуникацию, с таким же мысленным «Вот и отлично!», не иначе как планировала просто уйти.

– Куда собралась? – мгновенно вспыхнула я. В попытке остановить побег любовницы, ухватила оную за что успела, а может, дело было в подсознательном гневе. Так или иначе, но натуральный блонд, в лучших традициях, пошел в расход.

– Серьезно собираешься вот так молча уйти?!

Разлучница тихо зашипела – злость брала свое и силу своего захвата я не контролировала. Хотя трясущимися руками открывая эту страшную дверь во взрослую жизнь, больше всего хотела сохранить достоинство и благоразумие. Но эмоции требовали выхода. Я вошла в раж и потянула на себя упругую, налакированную «дульку».

– Волос-с-сы отпус-с-сти! – в стиле истиной змеи едва слышно отозвалась Бриана, перехватывая мою руку и впиваясь в нее ногтями. Ну да, истерично кричать и просить о помощи это не в ее стиле – эта будет отбиваться до последнего. Но звать защитника и не потребовалось. Аки рыцарь, исполосованный сияющими доспехами, тот подскочил на удовлетворенном коне, и перехватил мою вторую руку, которую я готовилась пустить в ход.

– Мэл, хватит. Остынь.

– Остынь!? Ты себя вообще слышишь, Двэйн!? Черт возьми, за этой дверью каждый второй пытается найти 10 отличий между мной и рогатым парнокопытным, а я должна остыть!? – остатки логического мышления окончательно были вытиснуты. Планы на то, чтоб оставаться выше всего этого, полетели ко всем чертям, и на последних словах я даже сорвалась на крик.

– А с каких пор тебя стало заботить мнение окружающих? – вторая рука парня болезненно впилась в мое предплечье и он, встряхивая, потянул меня на себя, заставляя выпустить бриановский скальп:

– Пока я был евнухом-импотентом, все вроде было нормально, – на какой-то миг вновь воцарилась относительная тишина. В ней, мысленно напевая что-то о любви до ненависти, прыжках до сломанности и о том, что все мы падаем вниз[5], главная виновница сего торжества таки осуществила задуманное и смылась. Последние же слова Фаррэла еще какое-то время пытались найти отклик в моем разуме, но в итоге их смыло волной презрения:

– Так это для поддержания своего имиджа ты решил отыметь мою подругу?

– Значит, слушай сюда! – меня снова встряхнули, видимо не такой реакции на свои слова ожидал Двэйн, – чхать я хотел на чужое мнение и около двух лет именно этим и занимался. А здесь и сейчас, мы находимся только по твоей вине, Бишоп! – крепкие руки оставили мои плечи, зеленые зенки гневно сузились, после чего в мою грудь больно уперся указательный палец, как дополнительное уточнение кто конкретно здесь та самая Бишоп: – Да, прости, но я уже не маленький мальчик для вот этих твоих садистских игр! Я мужчина и у меня есть, знаешь, весьма физиологические потребности. Что же о подруге твоей – так она ко мне сама пришла, даже момент подходящий подобрала. Нет у тебя подруги, и я тебе давно об этом говорил.

– Парня у меня тоже нет! – От злости сводило зубы, и я не знала, что конкретно меня раздражало больше: факт измены, из-за которого мы все здесь сегодня собрались, или двэйновская правда, настолько чистая, что даже телекинетические способности мои отключились.

– Выходит что так, – Фаррэл пожал плечами, словно речь сейчас шла о каких-то незначительных изменениях в прогнозе погоды, – нам давно пора было вырасти. Между нами давно что-то не так.

Легкость, с которой Двэйн принял акт о капитуляции, стала для меня довольно гадкой неожиданностью. В ушах зазвенело, тело бросило в жар, а вдох застрял где-то между ребер зияющей пустотой. Да, сказать оказалось намного проще, чем принять новую действительность. Внутри замешивался убойный коктейль из боли, отчаянья, ненависти и злости. Одинокая лампа вновь замигала и, не выдержав напряжения, сдалась, издавая гулкий хлопок. В то же время, вторя звуковому финалу жизни несчастного светила, раздался хлесткий, звенящий звук, после чего комната погрузилась в темноту. Отсутствие света меня совсем не смутило, ведь я прекрасно знала, где находится выход – к нему и направилась, сжимая ладонь, что слегка покалывала от короткого взаимодействия с фаррэловской наглой мордой.

Оставив за спиной дверь и миновав гостиную, я вышла на террасу. Ночная прохлада приняла меня в свои объятия, сотней мурашек разливаясь по коже. Где-то вдалеке мерцали огни ночного города, в котором, как и в покинутом мною доме, продолжала бурлить жизнь. Ну да, не остановиться же целому миру из-за мини трагедии одной маленькой наивной девочки. Но что характерно – мне от чего-то было совершенно плевать. На все. Внутри была пустота. Пустота и больше ничего. Ничего из того, что описывают другие дамочки: никакой боли разрывающей душу и сердце, никаких не контролируемых слез. Лишь пустота… Ах да, еще тошнило, но не физически, а морально. Хотелось всунуть два пальца в рот и выблевать все то, что произошло за сегодняшний день. Каждое услышанное и сказанное слово, каждое проделанное действие, каждый жест, каждую свою и чужую мысль, приходящую в голову.

Взгляд мой довольно быстро зацепился за пачку сигарет, оставленную кем-то не иначе как по доброте душевной. Чисто автоматически пальцы подцепили картонный козырек. Обнаружив внутри говна еще и ложку – непосредственно прикуривательное средство, я на том же автомате реквизировала слимсованную сигарету и подкурила ее. Приступ кашля не заставил себя долго ждать, но я отчаянно противостояла, делая следующую затяжку. Казалось, что мне в горло льют раскаленное железо, и что вместе с кашлем я сейчас выплюну свои легкие, однако я продолжала. Я ждала пока придёт столь привычное, гребанное облегченье. Ждала, но напрасно.

– Опять куришь? А как же железобетонные намерения бросить? – раздался позади голос Дарэна, вырывая меня из вакуума самобичевания и отрывая от навязчивого желания укуриться вусмерть.

– «Каждый день я бросаю курить,
Покурю пять минут, да и брошу…»

– с ухмылкой протянула я, глядя на тлеющий инструмент самоистязания.

– «Перестань постоянно хандрить,
Погуляй со мной, я же хороший…»[6]

– вздохнув, закончило четверостишье мое кучерявое чудо, подходя ближе.

«Хороший эгоист!» – прилетело следом, заставляя оглянуться, дабы понять действительно ли он произнес это или лишь подумал.

– Прости меня! – легкая улыбка испарилась с лица парня, как утренняя роса исчезает, стоит лишь солнцу подняться выше. На ее же место нагло взгромоздилась какая-то мучительная гримаса. Уголки дарэновских губ слегка опустились, словно бы он раздавленного жука увидел, которых и в целом то виде терпеть не мог, а между бровей пролегла глубокая складка.

– За что? – не удержала я свое недоумение.

– Я… – Уолтерс замялся, уводя взгляд в сторону, на скулах заиграли желваки, и дальше его речь потекла в двойном направлении, где его правдивые мысли превращались в весьма обманные слова:

«Мог» – подумал он, а вслух – …хотел это остановить, но… «допустил мысль, что ты, наконец, обуешься и вернешься ко мне» – …но столкнувшись с тобой, решил, что это не самый лучший подарок ко дню рождения и надеялся отсрочить неизбежное.

– Брось, Дарэн! – я запнулась, совершая очередной акт самоистязания, тем самым давая себе время хоть немного переварить услышанное, – Сам же сказал, что дополнение «верность» устанавливается по желанию. Так что ты никак не можешь нести ответственность за программное оснащение другого девайса! – ответила-таки на то, что парень озвучил, хотя на деле меня куда больше интересовали его мысли. В особенности те, что как-то странно касались обуви, но нужно было продолжать оставаться обычным человеком:

– Так что забери свои извинения! – Смотреть на кислую моську друга было просто не выносимо и щеки мои как-то на чисто инстинктивном уровне наполнились воздухом, брови сошлись к переносице. Именно так я в детстве изображала свое недовольство:

– Не то обижусь! – В довершении картины «малышка Мэли» я уперла свободную руку в бок и вся эта клоунада таки возымела эффект, поселяя на конопатых щеках ямочки.

Ровно в этот же момент я познала еще одну сторону моего новоявленного дара. Подарив свою улыбку, Уолтерс снова отвернулся, устремляя свой взгляд куда-то вдаль, и его душа заговорила совсем иначе. Он не думал – он вспоминал. Слова превратились в картинки, погружая меня в дарэновскую память. Тем самым позволяя увидеть 15-ти летнюю себя, что с такими же надутыми щеками уныло рассматривает разорванный пляжный тапочек в руке друга.

И это было весьма не обычно – видеть себя со стороны. Более того, видеть себя его глазами стало как-то даже неловко. Потому я оторвала свой взгляд от Уолтерса и, следуя его же примеру, уставилась на мерцающие огни полуночного города. Трансляция чужой памяти мгновенно прекратилась, но теплый след, оставленный увиденным, все же погрузил меня в воспоминания, вот только свои собственные.

Около двух лет назад

– Все! – констатирую на выдохе, – Все, что нажито непосильным трудом! Все погибло!

– Ага, три магнитофона и два портсигара отечественных[7]… Но погоди, ты наверно хотела сказать «выклянчено»? – отзывается друг, наблюдая за тем, как вновь вылетает ремешок вьетнамка при очередной попытке вернуть его на исконное место, откуда оный был вырван.

– Ты! – беру гаденыша на прицел указательного пальца, – Ты убил их! Мои новенькие вьетнамочки… – наводка моя сбивается и вместе с взглядом опускается к почившему смертью храбрых фирменному тапочку, а щеки раздуваются от обиды. Он ведь понятия не имеет, как же это сложно убедить несговорчивого родителя в просто катастрофической необходимости приобрести еще одну пару пляжной обуви.

– И у тебя еще хватает наглости использовать сарказм? – Поднимаю на конопатого засранца взгляд, который как минимум должен был прошибить его молнией, а как максимум – утопить в цунами моего великого горя. Но Уолтерса столь качественно раздуваемый мною из мухи слон лишь заставил широко улыбнуться.

– Я понял, что торчу тебе новые шлепки, – убирая прядь волос с моего лица, наконец, отозвался он.

– Эй, ты даже не прочувствовал всю горечь моей утраты! Ну да ладно… – я принялась растирать щеки, что порядком свело от наигранного горя, – главная цель достигнута. А теперь шнуруй за моими новыми шлепками!

– Всенепременно… – поднимаясь на свои две, парень принялся отрушивать седалище от налипшего песка, – вот только сперва закончу начатое! – На последнем слове теплая, словно майское солнышко, уютная как шерстяной плед в холодную зимнюю ночь… А к чертям сравнения! Улыбка просто слиняла с дружеского лица, словно после неудачной стирки, и вместо нее отразился ехидный оскал, позволяя мне на своей шкуре ощутить всю суть взгляда удава на кролика.

– Нет! – пятясь, зашипела я, в то время как Уолтерс уже нависал надомной тенью смерти.

– Нет! Ты не можешь со мной так постУПИТЬ! – последнее слово я уже кричала, свисая с мужского плеча, отчаянно барабаня кулаками по дарэновской спине.

И к слову о том с чего все началось – да именно в попытке избежать не желаемого купания я уже потеряла обувь, а сейчас испарялись и последние крупицы надежды остаться сегодня сухой.

– НЕ СМЕЙ!

– Двэйн, лови первую! – перекрикивая мой предсмертный вопль, Уолтерс стал готовиться к победному броску.

– НЕТ! ОНА ЖЕ-ЕЕЕЕ…. – договорить не дал с начала резкий порыв воздуха, а после смыкающаяся над моей головой водная гладь.

Отчаянно барахтаясь в попытках выбраться на поверхность, в голове я прокручивала тысячу способов убиения лучшего друга и последующего сокрытия тела. Так же попутно мне нужно было склепать план спасения подруги от моей же участи, и вот как-то совсем было до лампочки, то, что вода вовсе не холодная и все мои сопротивления не иначе как детская глупость. Здесь уже дело принципа. Да и, в конце концов, все, что свершается против воли человека – насилие, а ему нужно противостоять!

– Дарэн! – завопила я вместе с первым вдохом, – Говнюк! Прокляну!

Но меня врядли кто услышал – уж шибко заняты были зазыванием в воду той, кого я собиралась спасать.

– Бриана, давай в воду! Давай! В воду! – сканировали парни, сопровождая это дружными хлопками, на что девушка в свою очередь неуверенно медленно плыла вдоль причала к его краю.

«Значит меня силой, а её упрашиваем» – насупившись своей мысли, я скрестила руки на груди.

– Вода теплая! Прыгай уже! – крикнула я подруге, которая получив зеленый свет, тут же набрала скорость и с разбегу ухнула в воду.

– Учись! – подмигнув, отсалютовал мне мой палач. На что я в свою очередь провела большим пальцем поперек своей шеи, давая понять, что просто так ему эта казнь с рук не сойдет.

* * *

В ответ мое кучерявое солнце широко улыбнулось, растягивая и мои губы в улыбку, но уже в текущей реальности. В реальности, где наша «фантастическая четверка» давно уже не была столь сплочённой, а сегодня и вовсе распалась навсегда.

«А таки прокляла…» – окончательно заткнул и погасил мои болезненно-позитивные воспоминания голос Уолтерса – значит, все-таки, меня тогда услышали.

«Несводимой татуировкой впечатала этот день в память…»

Искоса глянув на друга, я поняла, что изречения эти мысленные, но вот заткнуть свои вторые уши просто не смогла. Если уж познавать правду – то целиком:

«Зря бросил тебя в воду. За новыми шлепками нужно было идти вместе».

Ах да! Все ведь началось именно в тот день. Тогда я любила саму мысль о любви, а посему Двэйну не составило огромного труда сорвать печать «нецелованности» с моих губ и заполучить великий, мать его, статус моего первого парня. Помню, счастья было полные плавки, что можно было последние, подбрасывая к потолку, приклеивать. Сейчас же, увидев великий миг сей глазами Дарэна, захотелось где-то по-тихому самоубиться. И дело было отнюдь не в разрыве отношений, чье начало мне давали созерцать. Особой непереносимости сему памятному действу прибавляло наличие, как оказалось, свидетеля в лице лучшего друга, о таком статусе которого я (твою же мать!) даже не подозревала.

«А вообще лучше было морду еще тогда набить. Кретин!»

Глаза мои мгновенно от чего-то застелила пелена, и дабы оборвать ненавистные чужие воспоминания я вперила взгляд в потертые перила. Туда же следом впились ногти одной руки, а вторая автоматически поднесла ко рту яд. Следом последовала затяжка и новый приступ кашля, после чего сигарету из моих рук просто вырвали:

– Брось гадость! – Уолтерс оказался совсем близко. Теплая ладонь, на которой были в кровь сбиты костяшки, лежала на моем сжатом кулаке, разжимая пальцы. А после коротким движением он потянул меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Брось! – совершенно не правильно интерпретировал мои реакции друг, немного отступая назад, держа ненавистную для него же дистанцию, – Он того не стоит!

Продолжил друг не нужные по сути утешения. А я в то время смотрела ему в глаза, что в темноте и вовсе казались бездонно-черными, и видела те самые новые вьетнамки, что, как оказалось, он действительно купил.

«Ты, наконец, обуешься и вернешься ко мне!» – понимание загудело в голове подобно воздушной тревоге, а с глаз хлынули горячие потоки, таких долгожданных слез.

– Черт подери! Мэл! – Уолтерс лишь немного подался вперед и протянул руку к моему лицу, видимо с целью собрать распустившиеся бишопские нюни. Про себя кучеряш клял Двэйна на чем свет стоит. Наверное, если б мысль могла убивать, то от несчастного Фаррэла и мокрого места не осталось бы. И при этом всем, парень даже не предполагал, что на самом деле именно он является причиной моих слез.

То, что произошло дальше, стало неожиданностью даже для меня. Еще с детства я слышала от матери одну и ту же затасканную до дыр фразу: «Мэли, когда же ты будешь думать, прежде чем делать? Голова вообще на что?». Кстати, что вообще есть «голова»? Как раз в существовании той самой кочерыжки на моих плечах сейчас однозначно можно было усомниться. Да! Делая шаг вперед, тем самым стирая напрочь дистанцию между мной и другом, поднимаясь на носочки, и кладя ладони на дарэновские щеки, я не думала от слова вообще. Мыслительные процессы не активировались и когда, солеными от слез губами, я прикоснулась к его губам. Хотя оно и не удивительно, ведь, по сути, смена декораций произошла настолько быстро, что вот Уолтерс, например, казалось, вошел в состояние перезагрузки. Так что первые пару секунд я вообще словно бы статую целовала.

Ожить же эта жертва моих горгоновских чар толком и не успела. Уста Дарэна совершили лишь одно ответное движение, медленно притягивая в свои объятья мою нижнюю губу, прежде чем жаркий вихрь происходящего безумия сорвал палантин моего эгоизма. Отстранилась я так же быстро, хотя вернее наверно будет сказать, что меня шарахнуло аки черта от ладана.

– Дарэн прости я… – запнулась, прикрывая свой бесстыжий рот рукой.

– Вот это тебя штормит! – ведя отчаянную внутреннюю борьбу, отозвался друг, пряча свои руки в карманы, а боль и разочарование под маску сочувствия: – Сегодня было слишком тяжелым – тебе нужен отдых. Я проведу тебя домой.

– Не нужно… Что я… сама не дойду? – теребя подол платья, заикалась я, выбрав самый омерзительный и низкий выход из данной ситуации – побег.

– Так… – мой родной кучеряш запрокинул голову назад и тяжело выдохнул, выдерживая паузу, – У нас есть два варианта, – продолжил, вглядываясь в звездное небо, – первый, и весьма логичный – я иду с тобой, а второй, – еще один вдох и мне в самую душу впивается пара обсидиановых бисерин, – чего уж, я просто снова тебя поцелую…

В доказательство своих слов, Уолтерс в один широкий шаг опять оказался слишком близко и снова за подбородок приподнял мое лицо. Вот только в этот раз от его прикосновения орда перепуганных столь внезапным наступлением мурашек зашагала вдоль моего позвоночника, дыхание сбилось, а морда моя и вовсе оказалась прижатой ко фритюру стыда.

– Один хрен эффект будет равносилен тому, если ты сейчас уйдешь. Так что выбирай! – выдохнул Дарэн в мои губы.

Сердце перепуганной птицей колотилось в грудной клетке, конечности холодели, дышать становилось все тяжелей. Я чувствовала себя сапером на покрытом минами поле, когда каждое твое движение, каждый твой вдох может стать последним. А тем временем мозг мой активно искал выход из этой пикантной ситуации:

«Окей, Гугл, чего делать, когда сдуру поцеловала лучшего друга?»

А может и не сдуру? Может это все петли судьбы и вся сегодняшняя эпопея с чтением мыслей, как в многобюджетной киношке, создана ради того, чтоб я таки открыла для себя искренность чувств одного жестоко зафрендзоненого парня?

«Ну да, Бишоп, самое время представить себя главной героиней нашумевшего мыльца».

Не найдя ничего путного в своей голове и приглушив саркастичного таракана я сосредоточилась на мыслях моего конопатого безумия, что нависало сверху. В конце концов, в данной ситуации жизненно важно было отключить в себе эгоиста и думать не только о своих чувствах.

В кучерявой же головешке напротив шла остервенелая борьба между здравым смыслом и безумным желанием, заставляя меня оторваться от подсчета веснушек на родном лице и взглянуть в бездну темных глаз, что изучали изгибы моих губ.

«Пять…» – начал мысленный отсчет Дарен, и его хватка на моем подбородке стала ощутимей.

«Четыре…» – оглушенная происходящим, и находясь в некой прострации, я от чего-то обратила внимание на запутавшийся в ржаной шевелюре лунный свет: «Эти волосы взял я у ржи – если хочешь на палец вяжи…»[8] побрели уже мои мысли в совершенно другом направлении, но в это момент Уолтерс подался еще немного вперёд:

«Три…» – до меня, наконец, стало доходить, что это не просто отсчет времени, до секунды, где мы окончательно потеряем голову. Нет! Это отсчет последних секунд нашей дружбы.

«Два…» – взгляд моего еще пока друга, встречается с моим, и я вижу его страх, что захлебывается в пучине желания. А после, схватившись за мое внимание, словно за спасательный круг, он мгновенно завладевает и мной:

«Пути назад не будет, Мэл!» – вторит мыслям Уолтерса здравый смысл, которому все же удалось взобраться на вершину и моего подсознания.

– Тогда пойдем! – дрожащим голосом я таки выбрасываю белый флаг для сохранения целостности главных ворот в крепость под названием «Дружба».

Уолтерс на миг замер, на скулах его проступили желваки, но совладать с клокочущим разочарованием ему все же удалось в кратчайшие сроки:

– Вот это другое дело, а то распустилась тут со своей самостоятельностью, – отстраняясь, парень стукнул мне по носу и принялся вновь прятать руки в карманы вместе с истинными эмоциями, накрывая последние ситцем беззаботности:

– Шевели булками! У меня завтра утренняя тренировка – и я хочу выспаться.

Продвигаясь в сторону выхода, Дарэн подхватил мой рюкзак, что все это время покоился на садовой качели. Перекочевали сюда мои пожитки не иначе как его же стараниями ведь я, благодаря столь веселому, праздничному вечеру, о существовании личной собственности напрочь забыла.

В целом, случайно смятый лист наших взаимоотношений как-то очень быстро разровнялся. Будто и не было ничего. Чисто визуально это был все тот же Дарэн, и навскидку чуЙств он ко мне испытывал ровно столько, сколько их испытывают к старому дивану: ну потрепался маленько, но удобный ведь. Портило все только мое новоявленное проклятие, ведь ничто не выдавало Уолтерса, кроме его мыслей, закрыться от которых у меня слабо получалось.

Дальнейшее же перемещение в сторону моего дома и вовсе от чего-то напоминало похоронную процессию: друг шествовал впереди, я на несколько шагов отставала, шли неспешно и что характерно – в тишине. Звенящей такой. Давящей на не закалённую психику, и похоронным маршем отзывающейся в моей голове. Она действовала на нервы подобно сломанному крану, из которого постоянно капает вода, заставляя меня перебирать и поочередно заламывать пальцы до легкого хруста. Но, что характерно, подобное явление не было чем-то новым. То есть: ни молчание, ни жест доброй воли по доставке одного мешка с кровью и костями до дверей родных – не были чем-то новым. Так было всегда. Он и раньше провожал меня, и раньше слова для нас не имели какого-то колоссального смысла. Вот только как не старайся, а сегодня все было иначе. Молчание точно превратилось примус, что подогревал чувство неловкости, и разрушить его было страшно, ведь сила взрывной волны, как правило, разрушительна, а порой и вовсе смертельна.

В общем, моменту, когда на горизонте замаячили стены родного дома, я возрадовалась аки оазису, разместившемуся посреди пустыни. И в какой-то упущенный миг даже ускорилась, чтоб второй раз за этот вечер впечататься в дружескую грудь. Подымать глаза было страшно, но необходимо. И вот визуальная картинка не сломалась – Уолтерс с достоинством продолжал относить себя к классу «Дарэн обыкновенный». И только мысленно замялся, как фольга при не аккуратном использовании:

«Ну и чего там еще в списке „у нас все как обычно“? Что мы там, как правило, говорим напоследок?»

– До завтра? – подсказала я, неуместно переводя утверждение в вопрос. Да, немного осеклась, что явно восприняли, как яркий показатель моей неуверенности в том самом завтрашнем дне. Оно-то конечно и не мудрено. За свое «завтра» я бы однозначно не поручилась. Однако на это было множество причин, и наш с Дарэном поцелуй пока отнюдь не был первым номером в этом списке.

– А есть другие варианты? Смирись – от грядущего не убежать, – начал конопатик издалека, утешительно хлопая меня по плечу, заставляя внутренне подпрыгивать, – и при любых раскладах твоему отцу все же придётся наведаться в школу.

«Точно, слона то ты и не заметила!» – вновь прогруженная мозгом информация отвлекла от проблем насущных, открывая трудности более глобального масштаба:

«Черт! Этот уровень определенно нужно переиграть. Мне нужен рэсэт!»

– Так что… – тем временем продолжал Уолтерс и видимо для возвращения меня на орбиту «реальность», щелкнул указательным пальцем по моей оттопырившейся в негодовании нижней губе. Дело это приобрело характерный булькающий звук, заставляя поджать тот самый вареник:

– Эй!

– Приводи свои мысли в порядок и… До завтра!

Не дожидаясь последующих моих возмущений, кучеряш развернулся на пятках и принялся наращивать расстояние между нами, продвигаясь в сторону своего дома. Смотря в спину удаляющемуся другу, я тяжело выдохнула, начиная подсчет ущерба, что нанес сегодняшний день моей, казалось бы, идеальной жизни.

И так, что мы имеем? Подруга – самоликвидировалась, бойфренд приобрел частичку «экс», родителям грозит промывание мозга настойкой «Вы плохо ее воспитали» и в довершение всего безобразия – я умудрилась поцеловать лучшего друга.

Первые два пункта были не поправимыми, третий – неизбежный…

«А о последнем я просто отказываюсь думать!»

На темном ноябрьском небе восходила полная луна. Воздух становился легче, свежее и сквозь машинную вязь под кофту пробирался мороз поселяя в голове мысль, что пора бы юркнуть в тёплую обитель родного дома. За этой светлой идеей и последовала, но чувство того, что сейчас я намеренно упускаю что-то важное, жгучей змеей извивалось внутри. Сдавливая грудную клетку, мешая дышать, оно заставило остановиться у самого входа и оглядеться по сторонам.

Толстяк Вайс, как всегда, коротал время в одиночестве у тусклого экрана телевизора, а в окне дома напротив соседи ужинали за большим столом в полном составе семьи. Кое-где еще виднелись силуэты разодетых детишек, которые традиционно в этот день требовали сладости угрожая гадостью, а в конце улицы еще маячила знакомая макушка.

«Нет! С четвертым пунктом нужно что-то делать… Вот только что?»

В безысходности я сделала еще один вдох и решила в лучших традициях Скарлет подумать об этом в то самое завтра, а сейчас радоваться уже хотя бы тому, что к концу подходит это безумное «сегодня». Ах, если бы я тогда только знала, что наше с Дарэном завтра так и не наступит, а в моем личном «дне ужаса» – сейчас только начало светать.

Глава третья. «Маленькая тайна длиной в 18 лет»

«Солгать чуть-чуть – невозможно; тот, кто лжёт, лжёт до конца…»

Виктор Гюго

– Вот так нормально?

– Чуть выше подними… еще немного, – доносились из гостиной голоса родителей, пока на правах домушника, я старалась не заметно проникнуть в собственный дом и размеренно, миллиметр за миллиметром притягивала полотно входной двери к лудке.

– Вот так хорошо. Но шаров всё-таки мало.

– Сейчас еще надуем! – спустившись на пол, отец подхватил стремянку и переставил её немного дальше, с целью закрепить вторую сторону поздравительной надписи. На лицах родителей в синхронном тандеме отплясывали радость и предвкушение, в то время как я, наблюдая за их подготовкой, жалась ближе к стене, в надежде обмануть датчик движения в коридорном светиле.

Как там обычно говорится в случае запоздалого поздравления? «Лучше поздно, чем никогда»? Так вот нет! Чушь все это! Здесь куда больше подходит «мечты сбываются, когда это уже никому на хер не нужно». А все потому что человек – непостоянная в своих желаниях, мразь. Сейчас на моих глазах происходило именно то, чего я так ждала этим утром. Праздничная сказка шла и вела с собой за руку детство, и пахло от всего этого свежей выпечкой, а именно любимой шарлоткой с восемью(надцатью) свечками. Но ведь вместо собаки то меня свиньями дружескими обложили, и больше всего мое рожденное днем этим величие сейчас занимала одна мысль:

«Как остаться не замеченной и степенно слинять в недра своей комнаты». Я даже начала жалеть, что изначально не воспользовалась по старинке садовой лестницей и карнизом.

Сосредоточено взирая во тьму широкой лестницы, ведущей на второй этаж и сильнее вжимаясь в стену я мысленно начала распадаться на молекулы, чтоб после собраться где-то у заветной двери. Но один мой слишком глубокий вдох начисто разрушил всю конспирацию. В общем вдохнула я знатно, цепляясь мизинцем за ножку металлической подставки для зонтов. Где-то в это же время, умная лампа осознала свою вину и помогла оповестить о моем наличии не только звуком, но и светом.

Родители замерли в неком счастливом удивлении на один короткий миг, в который я отчаянно искала важный элемент дресс-кода в виде такой же широкой, довольной улыбки, как и те, что не сходили с их лиц.

– С днём рождения, доченька! – воскликнули они в унисон. Отец на скорую руку закончил со своей задачей по декору, а мама, отпустив связку шаров к потолку, тут же торопливо, насколько это позволяло ее положение, двинулась к столу, где ждал пирог с ещё не зажжёнными свечами. Попутно Софи прихватила у плиты зажигалку, а из недр кухонной тумбы выхватила традиционную для этого дня экипировку, в которую начала облачаться так же на ходу. Да, этот вечный праздничный колпак на голове и язычок-свистулька во рту были неотъемлемой частью ее образа сколько я себя помню, а детский фотоальбом и вовсе доказывает, что так было заведено еще с первого моего дня рождения. Обычно это вызывало во мне уйму позитивных эмоций, в свои 10 я то и день рождение ждала именно, чтоб увидеть маму такой, но толи этот день во мне сломал что-то, толи я повзрослела, а может просто устала…

Да я просто устала.

Именно!

Когда ощущение, что у тебя в душе свою нужду справила сотня дохлых кошек, именно дохлых, ведь после они еще в этой кучке закопались и откинулись – так вот это амбре никакая свистулька отбить не сможет.

Устала…

– Спасибо мам. Спасибо пап… – начала тянуть, медленно дезертируя к лестнице. Со стороны я наверно выглядела как кошак, которому удалось уцелеть, так как нагадил он не в душу, а в тапки. Вот только и в них хозяин всунул ноги.

– Но давайте отложим все почести, как минимум, до завтра? Я… безумно УСТАЛА… – позитивная маска казалось переставала быть иллюзорной, превращаясь в тяжелый каменный слепок, удерживать который становилось все сложней.

Не дождавшись ответа от родителей, я как можно быстрее постаралась преодолеть расстояние, отделяющее меня от столь необходимого сейчас – горячего душа, пары никотиновых гвоздей в крышку этого дня и мягкой кровати. Ведь только так можно, хотя бы на некоторое время, избавится от жестокой реальности, а сегодня она была ко мне сурова, как никогда.

Но вот курьез – эта нахалка даже не собиралась останавливаться. В качестве очередной горькой пилюли, едва я вышла из душа, и натянула джинсы, дабы выйти на балкон и перед сном пройти еще один этап само-экзекуции, как в комнату постучали. В принципе даже без телекинетического явления в моей жизни, а мысленный радар мой уже улавливал все душевное треволнение, сочащиеся из-за двери, но и без этой дополнительной функции угадать, что это именно Софи, мне не составило бы великого труда. Да, ненавязчивость никогда не входила в список качеств моей матери.

– Мели, доченька, я войду? – послышался вопрос приглушаемый дверным полотном, словно бы у меня и в правду был выбор.

– Да, мам… – межкомнатная преграда устало заскрипела, впуская мощнейшего расхитителя моей души. С материнского лица все не спадала теплая улыбка, а в омуте темных глаз плескалась необъятная любовь.

– Милая, что-то случилось? – с порога перешла в наступление старшая Бишоп, внося ясность того, что все мои ранешние попытки, оставаться невозмутимой были заведомо провальными. Слегка прогнувшись в спине и, придерживая живот, что из-за хрупкого телосложения даже на сроке всего в 5 с половиной месяцев казался огромным, она неспешно прошла вглубь комнаты и присела на край кровати.

В этом была вся Софи. Она видела меня насквозь. Этакий мини-материнский рентген вечно срабатывал безошибочно.

– Ма… Просто… устала… – запинаясь, снова повторила я, присаживаясь рядом. Внутри горела надежда, что она поймет какого рода эта изможденность. Возможно, даже догадается, о том, как мне насточертела вся подлость, предательство… Как воротит от лжи… Да и вообще почувствует, как разрывает в клочья несовершенство этого мира. Да она поймет. Я знаю.

Теплая ладонь накрыла мою руку, слегла сжимая, а после мать молча кивнула, а я облегченно выдохнула. Да, это значило, что чаяния мои оправдались хотя бы на половину и допросов не будет. Мысленно Софи все же понадеялась, что в определенный момент ее нерадивая дочь сама созреет и расскажет ей обо всем, но раскрывать в себе свойственную матери проницательность я не горела желанием.

А даже если бы и снизойти до откровений – что я могла ей рассказать? Боюсь, подобное повествование спокойно, может выслушать только специалист психиатрической больницы.

– А знаешь, что! Надо лечить твою усталость! Пойдем, поднимем гормон счастья сладеньким? – на этом не приличном предложении старшая Бишоп задорно подмигнула и до меня дошло, что в этом изначально и был ее план. Хитрая. Любящая. Идеальная.

Да, моя мать казалась мне превосходной во всем. Эдакий яркий пример для подражания и наследования, но для меня заведомо провальный. Это тот случай, когда созерцаешь жизнь человека и просто не понимаешь, как так у неё получается: влюбиться еще девочкой-подростком, бросить все ради этой любви, в том числе и родную страну, выйти замуж, что характерно все за того же человека, который смог первым всколыхнуть ее сердце, получить приличное образование, создать семью. У меня все не складывалось сразу же на первой стадии – я уже успела разочароваться в этом все-наслышанном чувстве любви, а сегодня и вовсе познала горесть предательства.

– Давай попробуем… – выдохнула я. Мало верилось в успех подобного лечения, но хотелось отблагодарить Софи за проявленное понимание и просто за то, что она есть, если не собственноручным вскрытием своей грудной клетки во благо успокоения её материнских волнений, то хотя бы задутием свечей и поеданием ее выпечки.

И я уже было собиралась встать с насиженного места, готовясь крестовому походу во благо лишних калорий, как заметила в лице матери некое замешательство.

Она словно вошла в транс, глядя в одну точку.

«Шевелиться… надо же… шевелится…» – пронеслось в ее голове, прежде чем подобное состояние успело меня напугать.

Улыбка на лице Софи стала ярче, свободная рука стала блуждать по животу, а после к этому делу приобщили и меня:

– Послушай, как толкается… – зачарованно отозвалась она, приложив мою ладонь в определенном месте этой обители новой жизни.

– Ого, – накрыло искренне удивление, когда меня пнули где-то под подушечкой указательного пальца. Это была первая частично позитивная эмоция, которой удалось пробиться сквозь вакуум отчуждения и разочарования.

– Тебе не больно?

– Нет, что ты… Это удивительные чувства. Не передаваемые.

«Наконец-то я это почувствовала… Впервые в своей жизни…»

– Впервые? – уточнила, не задумываясь, чисто для поддержания диалога. Уголки губ начинали ползти вверх, от очередного толчка прямо в середину ладони, но на зарождение подлинной улыбки на моем лице сегодня было явно поставлено табу. Стоило поднять глаза на, от чего-то не спешащую отвечать Софи, как меня завернуло в тяжелый, пыльный ковер понимания. Да. Завороженная таким странным и противоречивым явлением, как крепнущая новая жизнь, я откинула осторожность и вовсе перестала бороться с потоком тайных материнских изречений. Это и сыграло со мной злую шутку.

В темных глазах напротив зарождался неподдельный ужас, а пыль страшной догадки забивала легкие не давая сделать полноценный вдох.

– Мам… – полнейшая тишина, что решила вздернутся именно сейчас, выбила из меня толи стон то ли хрип смешивая его с тремя простыми буквами, несущими глубочайший смысл в жизни каждого человека.

«Господи…» – хрупкая рука родительницы резко дернулась в верх, прикрывая рот.

– Ма-а-м… в каком смысле впервые? – тряслась в предсмертной агонии надежда на недопонимания, заставляя голос дрожать. Да, черт подери, я до последнего отказывалась принимать очевидное, продолжая уповать на то, что старшая Бишоп просто неправильно сформулировала мысль, в силу своего рассеянного положения.

«Неужели я действительно это вслух сказала?» – пронеслась в голове родительницы шальная пуля, попадая мне прямиков в и без того израненную душу.

Увы. Моя мать не обладала способностью выкручиваться из любой ситуации и выходить сухой из воды. Хотя в текущем телекинетическом положении дел и это бы не спасло ситуацию. Но Софи и не пыталась, она лишь молча смотрела на меня, совершенно не зная, что сказать. А по сути, говорить то больше было и нечего.

– Могу успокоить тебя, – я отвернулась, сжимая похолодевшими пальцами одеяло и пытаясь вычленить хотя бы одну понятную мне эмоцию, из того месива, нарубленного в груди, – ты не сказала это вслух, но это не помешало мне тебя услышать.

И без того перепуганные мысли в голове Софи, начали бить сумасшедшую тревогу и из всех спутанных, скомканных изречений я смогла отчетливо услышать только одно:

«Началось…» – на этой мысли, она резко встала с кровати, с целью покинуть мою комнату.

Несколько мгновений я смотрела ей в след, а после резко подскочила на ноги. Сделала пару шагов следом. Снова замерла. Произошедшее никак не укладывалась в голове. Истина, по сути лежащая на поверхности, не впитывалась сознанием. Мысли рассыпались. Чувства путались, а ощущение реальности и вовсе терялось. И было что-то ещё, что позволяло ощутить вертикальность положения – меня трясло. Трясло с такой амплитудой, что сделать вдох удавалось лишь через раз.

Так же колотилось и окружающее меня пространство. Воздух вокруг словно пульсировал. И очередное дребезжание лампы на прикроватной тумбе тонко так заставляло пропустить мысль, что это ни черта не случайное совпадение и сие явление как-то однозначно так же связано с моими сегодняшними изменениями.

«Началось»… – сознание уцепилось за мысль матери, как за спасательный круг.

Все прочее было моментально отброшено в сторону. Старшей Бишоп определенно что-то было известно о накрывшем меня сегодня мысленном оползне. На этом я и решила сконцентрироваться, бросаясь вдогонку, вколачивая ритм своего сердца ступнями в лестницу.

– МАМА! Что началось? – нагнав родительницу уже у порога в гостиную, я сорвалась на крик.

Наша гонка отозвалась изумлением на лице отца, что замер в процессе поджигания свечей на пироге.

– Джош! – лихорадочно на своем родном языке воскликнула беглянка.

– Что у вас стряслось? – отложив зажигалку, глава семьи сделал уверенный шаг на встречу.

– Я… Мэли… Я… Она… – срывались местоимения с уст Софи, когда она вцепившись в руку, нервно теребила ткань отцовской рубашки.

– Сонь, успокойся… – хрупкое, дрожащее тело одним уверенным движением было прижато к себе, второй рукой папа стал поглаживать материнские, короткостриженые волосы в успокаивающем жесте.

– То, о чем нас предупреждали… Началось… Мысли… Она их слышит. – Словам вторили частые всхлипы, а от волнения тараторила родительница на чисто русском, но это не мешало мне её понимать.

От услышанного старший бишоп в миг напрягся всем телом и потупил взгляд. Между бровей у него пролегла глубокая складка.

– Что здесь происходит?! – не выдержала я сей сентиментальнейшей картины отчетливо начиная ощущать свою непричастность к семейному полотну, – Вы можете мне, наконец, объяснить?!

– Мэли, дочка, – замялся отец, отодвигая для Софи стул, на который впоследствии силой усадил ее сопротивляющееся тело.

«С чего ж начать» – насупился родитель еще сильнее, массируя лобную долю напряженными пальцами.

– Ну, пожалуй, начни с того, как она, – я указала рукой на судя по всему не совсем мать, которая продолжала всхлипывать и отрицательно качать головой каким-то своим мыслям, – смогла выносить меня девять с лишним месяцев и при этом ни разу не чувствовать моего шевеления у себя в животе.

Честно я сама не ожидала именно этого требования, ведь вела себя к этой точке исключительно в надежде узнать хоть что-то о причинах телекинетического сдвига в соей голове. А по факту под конец голос мой даже слегка фальцетировал, ведь именно это открытие стало самой важной достопримечательностью сего безумного дня. Стоило мне произнести вслух, самые что ни на есть логичные доводы своего рассудка, как кровь вновь отхлынула от конечностей, возвращая мандраж. А у окна послышались многочисленные хлопки, которыми заканчивали свой полет воздушные шары.

– Видишь ли, Мелисандра…

– НЕТ! – взвизгнула Софи, вскакивая на ноги, но порыв ее отец осадил одной рукой, что легла на субтильное плечо, вбивая ее назад в поверхность стула словно гвоздь. Некую грубость свою он тут же компенсировал, утирая со щек протестующей беззвучные слезы.

«Иначе, увы, никак…» – выдохнул для самого себя мой рупор правды и продолжил:

– Знаешь дочка, возможно в расплату, но порой жизнь лишает нас самого важного. Я не вспомню точное количество наших попыток обзавестись детьми. Не назову количества так и не зашевелившихся. Мы в штаты то переехали только в надежде на здешнюю медицину и на финансовую оснащенность для решения этой проблемы. Но и здесь картина оставалась той же, видом только с боку…

Старший Бишоп обошел стол и выдвинул еще один стул, жестом приглашая меня сесть напротив совсем отчаявшейся матери. Но сил в себе, чтоб подойти ближе я так и не нашла, продолжая растеряно стоять посреди гостиной.

– А я, пожалуй, присяду. – Коротким кивком, принимая мой афонический отказ, Джош занял свое главствующее по центру стола место, только с разворотом ко мне лицом.

– Это был день очередной чистки. К нам в палату зашла акушерка, та самая что, была рядом после каждой неудачи, и пусть не чувствовала, но по крайней мере понимала всю тягость отчаяния и боли.

В этом моменте отец очень глубоко ушел в свои мысли. Так, что я вновь увидела пробоину в чужой памяти, что позволяла мне взглянуть на момент своими глазами. И если в случае с лучшим другом мне хватило моральной ответственности и такта, чтоб не воспользоваться подобной возможностью, то сейчас я отчаянно хотела не только слышать, но и видеть.

18 лет назад

Мужские ладони сжимали в своих объятьях хрупкую, бледную, точно фарфоровую женскую кисть, отчаянно разгоняя кровь в тонких пальцах. Крохкая рука была сплошь покрыта ковром синюшных вен, в одну из которых безжалостно вонзался катетер, через который по силиконовой трубке в кровь отправлялась какая-то бесцветная жидкость.

– Мне очень жаль. – Послышался позади женский голос, но взгляд Джоша был точно прикован к болезненной картине, не позволяя мне полноценно воспринимать все происходящее вокруг.

– Мы попытаемся снова! – уверенно отозвалась Софи, вот только решительность сию отец явно не собирался поддерживать:

– Соня, ты врача слышала? И речи не может… – крепко сжимая руку супруги, начал он, но был оборван на полуслове:

– Я восстановлюсь, и мы попробуем еще раз! – упорствовала мать. В омутах ее почти черных глаз плескалась боль и отчаяние, проливаясь через край горячими слезами. Взгляд её устремился куда-то в сторону лишь бы разорвать связь глаза в глаза. Тому же примеру последовал и старший Бишоп, зрительно упираясь в пустующую детскую кроватку.

– Повторюсь – об этом не может идти и речи! – отцовский голос дрожал, но это не лишало его той самой непреклонной нотки, что всю мою сознательную жизнь свидетельствовала об одном – иначе не будет.

– Но… – не сдавалась Софи.

– Никаких, но! Мы потеряли много еще не родившихся детей, но терять в очередной попытке тебя я не хочу! И не буду! – В ответ послышался лишь гулкий всхлип, а отец, оторвав взгляд от мебели с фиксированным назначением, вернулся к своему цикличному действу.

– Знаете… – вновь раздался не знакомый женский голос, разящий легкой неуверенностью. Обладательница его видимо доселе слушала разразившийся супружеский спор, молча выполняя свою работу, – а ведь в мире множество малюток, напрочь лишенных того родительского тепла, которое вы так отчаянно хотите дарить.

Открытость девушки, что не побоялась отозваться в такой тяжелый момент, наконец, привлекла к себе внимание моего отца, позволяя лицезреть третьего человека в помещении.

– О чем вы? – рассеяно отозвался Джош, наблюдая за русоволосой миловидной девушкой, что в этот момент регулировала капельницу. Округлое лицо ее пестрило россыпью веснушек на пухленьких щеках и вздернутом носе, синие, бездонные глаза в обрамлении очков казались просто огромными, а поднятые в пучок волосы открывали обзор на тонкую белесую ниточку в районе виска – очень старый, возможно еще времен ее детства, шрам.

– Зачать и родить – ещё не значит стать родителями, – синеглазая говорила не спеша, наверно тщательно подбирая слова, – пусть даже в русском языке эти понятия и имеют общий корень, – обратилась она больше к матери, что начала утирать слезы, внимая каждому следующему слову, впитывая его как губка:

– Вот, к примеру, даже сегодня. Всего каких-то несколько часов назад роженица отказалась от своего ребенка. Эта маленькая, хрупкая девочка, осталась совсем одна в этом мире, – не видя препятствий в виде осуждения и полнейшего отторжения её взгляда на действительность, девушка стала уже совсем прямо подводить итог всему сказанному, поправляя подушку, за плечами Софи:

– Может быть, именно вам удастся скрасить её одиночество, поделившись своей материнской любовью, которой у вас в таком избытке и которой её так рано лишили.

Акушерку эту с её даром убеждения представители многих сомнительных организаций, чья главная задача обобрать до нитки честного, но наивного гражданина, разобрали бы с руками ногами и конопатым носом. Софья вмиг изменилась, её лицо озарила улыбка, а в глазах воспламенилась надежда. Возможно, последняя надежда стать для кого-то матерью.

– Да! – практически выкрикнула она, даже не дав своему мужу полноценно взвесить сложившуюся ситуацию, – Джош, я хочу стать матерью для этого ребенка.

– Я могу вас познакомить… – с вопросом она взглянула на родителя, беззвучно говоря мол, что не навязывает, а лишь предлагает для них реальное решение проблемы.

Но если мужчину и одолевали какие-либо сомнения, то они улетучились ровно в тот момент, когда слабая женская рука, все это время согреваемая его теплом, отчаянно сжалась. А далее короткий миг немого диалога и уверенное «познакомьте».

Девушка покинула палату, а через время вернулась в неё, неся на руках маленький комочек, недавно зародившейся человеческой жизни.

– Мы назвали её Мелисандра, но…

– Здравствуй Мелисандра… – оборвала акушерку Софи, – прекрасное имя, и очень ей подходит… – она улыбнулась и в нетерпении протянула руки. И я видела эту любовь в её глазах, которую наблюдаю, и по сей день. По сути, любовь к чужому человеку, но такую пылкую, такую безграничную, на которую возможно способна даже не каждая женщина по отношению к своему кровному дитю.

* * *

– Чуть позже она предупредила нас, что ты особенная, – донесся, словно сквозь вакуум, голос отца, воспоминание же свернулось подобно вееру, выталкивая меня в просвет реальности, – и мы обязательно разберемся, в чем именно и насколько, потому что ты наш ребенок, Мелисандра. Нет даже документального опровержения этому.

Мозги плавились под воздействием мыслей, а внутренняя бездна отчаянья становилась все обширней, и я все больше прижималась к стене самообладания, стараясь крепче уцепиться за хлипкие полки здравого рассудка. Умом я понимала, правильность сказанных акушеркой слов. Никогда за все свои 18 лет я не чувствовала себя лишней или чужой. Никогда не была чем-либо обделена, но…

– Ты наша дочь! – продолжает настаивать отец и встав со стула делает шаг в мою сторону.

«Но это ложь! Вранье длиною в жизнь!» – скребётся у дальней стенки разума злость, вторя родителю, а под моими ногами слышится хруст. Опустив глаза, вижу, как поддевается тонкой паутиной поверхность зеркального пола.

«Я не Бишоп. Я не их дочь!» – пульсирует в висках одна мысль и окна в комнате начинают дребезжать, словно по ту сторону разразилась буря, и они являются последней преградой, что сдерживает и не пускает её вовнутрь. На деле я уже понимала, что все ненастье сконцентрировано только в моей груди, и медленно начинала пятиться назад, наблюдая, как разрастается ковер из трещин под моими босыми ногами.

– Мэли… – врывается сквозь шум крови, что застит полноценный слух, в мой разум полушёпот матери, и в тот же миг я нахожу её испуганные глаза, с которых то и дело срываются немые слезы.

Софи так же принимает вертикальное положение, а отец делает еще один шаг ко мне. Мысли их, разящие болью и страхом за меня, а также страхом перед неизведанным во мне, переплетаются в тугую веревку на моей шее, лишая возможности сделать полноценный вдох. В конце концов, не выдержав подобной асфиксии, я сорвалась с места, уже принимая за обычай не решать проблемы, а сбегать от них. Тяжело дыша, буквально влетела в комнату, гулко захлопывая дверь и подпирая ее своей спиной. Наощупь, трясущимися руками принялась искать щеколду дверного замка и даже уже готова была спустить ползунок, как взгляд зацепился за мобильный телефон, оставленный ранее на прикроватной тумбе.

– Дарэн… – мысль превратилась в звук и прежде чем осознать свои действия, я уже держала девайс в руках, зажимая кнопку быстрого набора.

«Серьезно?» – взорвалась память, бросая в лицо компрометирующие снимки и заставляя отбить вызов. Но лишить себя последнего лекарства от тянущей боли в груди эгоист во мне так просто не мог, запуская личный аукцион. Беспрестанно вертя в руках мобильный и нарезая круги по комнате, я все пыталась убедить себя, что это нормально в текущем положении вещей позвонить лучшему другу и потребовать столь необходимую сейчас жилетку для впитывания всех своих горестей. Нормально, даже не смотря на то, что менее четверти часа назад я самолично обвела нашу дружбу тесными объятьями, взгромождая над ней жирный такой знак вопроса в виде поцелуя.

«К черту! Он мне нужен! Сейчас!» – устав от торгов я присела на кровать, и уже занесла большой палец над номером последнего исходящего:

«– Звонок другу – раз,

– Звонок Дарэну – два,

– Звонок, черт подери, самому дорогому человеку – три!

– Совесть продана!» – вызов пошел, но финальному третьему удару аукционного молота так не судилось прозвучать:

– Мели, доченька… – без стука миновав так и не запертую мной дверь, Софи вошла в комнату, заставляя сбросить вызов.

– Давай поговорим?

В моих доверительных отношениях с матерью что-то существенно надломилось, когда года полтора назад я захотела сделать татуировку и перекрасить волосы в смоляной цвет. Софи восприняла это с ужасом, говорила что-то о тлетворном влиянии общества Уолтерса на меня и о своем трупе. Впоследствии конечно с краской для волос так и не сложилась, но тату было набито, а родительнице все чаще приходилось прибегать к попытке понять меня молча. Ведь мне стало куда проще делить накопившийся негатив с Брианой или припадать на уши к, скатившемуся в немилость, Дарэну с каким-нибудь очередным катаклизмом из разряда «не хочу жить, ибо все слишком хорошо».

Да, я уже начинала отдавать отчет тому, что все те микроскопические проблемки, с которыми я сталкивалась раньше, по сути, и рядом не лежали с полным пиздецом, в который меня добротно окунул день насущный. Но сегодня в омутах материнских глаз было столько боли и немой мольбы, что, немного остыв в своих торгах и слегка приняв реальность, я решила попробовать плыть самостоятельно, откидывая в сторону свой спасательный круг. Телефон ухнул где-то за спиной, все еще продолжая светится.

– Только при условии, что ты не будешь называть меня так, – подразумевался режущий слух, и стискивающий грудную клетку семейный ранг к коему меня приобщала Софи, – Не сейчас!

Я видела и слышала, насколько безжалостно калечили материнское нутро мои слова. Но условие было принято. Пройдя вглубь комнаты, Софья присела на край стула, что стоял у стола напротив меня.

– Скажи, когда вы собирались мне об этом рассказать? – выпалила я на данном этапе самый важный вопрос, делая глубокие вдохи, дабы подавить вновь накатывающее чувство терпкого предательства. Оное заставляло все мое нутро сжиматься в пульсации, разносясь жаром по спине, вгоняя острые колья обиды в каждый позвонок.

– Никогда! – уверенность и пыл с коим было произнесено это страшное слово, впечатали его спазмом в гортань, высасывая по крупице воздух из легких. Лампа что была включена матерью при входе в комнату начала свой пляс, выдавая, что стабилизация моих эмоций выходит из-под контроля.

– Мы никогда не собирались тебе этого рассказывать. – С этими словами Бишоп взглянула мне прямо в глаза, видимо стараясь дотянуться до души. Но с этим не сложилось. Свои зеркала, прокладывающие путь к нутру, я обернула к полу, выстраивая защитный домик из подрагивающих рук. Сердце ритмичными толчками гнало по венам отравленную злобой кровь. Вдох снова давался крайне сложно, а мысли, точно превращались в загустевший сироп. Они текли медленно на столько, что я принялась озвучивать их на ходу, перебивая свою не совсем мать, дабы банально не потерять суть, того что я обязана сказать:

– Как думаешь, какого это, понять, что мир вокруг тебя лишь лживая иллюзия? Все… Абсолютно ВСЕ – один сплошной обман. Псевдоподруга! Псевдопарень! Псевдодруг! Псевдородители…

А дальше я замолчала. Вернее, отключилась звуковая трансляция, но изнутри меня продолжали пожирать боль, отчаяние, злость. Не находя для себя выхода, они дробили грудную клетку, вгоняли яд под кожу, кромсали мысли:

«Нет у тебя ничего настоящего! Ни подруги, ни парня… И верного друга ты просрала! И настоящие родители тебя бросили!»

– Мэли, доченька! – донеслось сквозь вновь возросший шум в ушах.

«ДОЧЕНЬКА» вгрызлось перекоробленное эхо у задней стенки разума. Голос матери точно превратился в пленку, которую старый касетник зажевал. В какой-то потерянный для меня миг я подняла на Софи взгляд, обнаруживая её совсем рядом. Одна ее рука как всегда покоилась на животе, вторая же тянулась ко мне, но так и замерла в нерешительности окаченная ледяным ужасом, что застыл в черных глазах.

– Я просила не называть меня ТАК! – прохрипела я, выпуская так сложно раздобытые капли кислорода.

В ответ же Софи мгновенно побелела, и, часто моргая, начала пятится, попутно отмахивая от себя нечто зримое только ей. После руки её обхватили голову, на лице отразилась мука, а из носа хлынула кровь. Происходящее в один миг потушило во мне бушующее пламя негодования, выкручивая душу до слезной пелены, что застила глаза:

– Мама… – только и успела произнести я, подскакивая с насиженного места, как Софья, поддев кончиками пальцев фонтанирующую кровь, вдруг с криком согнулась пополам. Руки её переместились на живот, оставляя кровавые отпечатки, но это было мелочью по сравнению с тем, как быстро окрашивался в алый цвет, прижатый к низу живота подол туники.

«Нет! Пожалуйста! Нет!» – вспыхнула в ее голове мысль, и тут же погасла вместе с сознанием.

Я взвизгнула, вторя глухому звуку падения материнского тела, и следом так же осела на пол. С головы до ног меня всю сковало оцепенение. Я должна была делать хоть что-то: подойти, стереть эти жуткие следы крови с материнского лица, в конце-концов вызвать долбаную скорую, но не могла. Я словно вросла в пол, уповая на нереальность развернувшейся пред моими глазами картины. Хотелось верить, что это всего лишь дурной сон и сейчас я проснусь там, где у моих ног не будет лежать тела матери, не будет гулкого открытия двери, и испуганного отцовского взгляда. Проснусь. Должна проснуться.

Но секунды шли, по щекам катились беззвучные слезы, а Джош размещал на руках бессознательное тело любимой женщины.

«Это ведь я?» пальцы вцепись в волосы, грудная клетка начала содрогаться в спазмах истерики и, подтянув к себе колени, я спрятала в них лицо.

– Это все я!.. Это сделала я! – твержу, уже захлебываясь в слезах, – Я чудовище!

– Мелисандра успокойся! – раздаётся уверенный голос родителя, но я-то знаю, какие внутренние терзания скрываются за все этой напускной решительностью. Слышу, как он мечется между двух огней, как страшно ему на самом деле.

– Посмотри на меня! – успешно давит панику и встает, наглядным примером заставляя сделать над собой усилие, поднять глаза, утереть слезы, глубоко вдохнуть.

– Я отвезу мать в больницу и вернусь, – крепче прижимая к себе Софи, отец делает несколько шагов в сторону выхода, – пожалуйста, дождись меня и, прошу тебя, не делай глупостей.

Соображается крайне туго, в груди все продолжает сотрясаться, сбивая дыхание, но видя запертую дверь к которой направляется родитель, нахожу в себе силы встать. Дальше действую больше по наитию, не думая, не чувствуя. Убираю одну преграду на пути отца, затем следующую что, отделяет его от машины и кое-как, не смотря на тремор в конечностях, справляюсь с более сложным устройством автомобильной ручки.

Наблюдать за тем, как Джош укладывает мать на заднее сиденье, попросту нет мощи, поэтому поспешно возвращаюсь в дом. Уже в гостиной слышу, как отъезжает папин Вольво, шурша гравием. Там же, собственно, эмоционально и спотыкаясь об стол. На оном все стоит праздничный пирог с полностью расплавленными свечами, что складывали поздравительную надпись. Рядом лежит материнский колпак со свистулькой, от созерцания которого с груди рвется очередной спазматический всхлип. Одной рукой прикрываю рот, чтоб подавить рвущуюся на свободу апатию, банально лишив ее кислорода, вторая же конечность тянется за ножом с целью разрезать любимую с самого детства выпечку.

Отдать дальнейшим действиям своим какой-либо логический отчет попросту не удается. Может, это какая-то защитная реакция. Может, просто дань вложенным материнским силам, или всего-навсего яркий признак повреждения рассудка. Одним словом, я понятия не имею что движило мной, заставляя через «не хочу» и «не могу» кусать, жевать, давиться пирогом, в вперемешку с собственными слезами. И повторять это до тех пор, пока традиционный первый кусок именинницы не оказывается полностью съеден.

В памяти то и дело вспыхивают картинки счастливых родительских лиц, освещенных пламенем свечи. От кадра к кадру менялась форма светил: 7, 11, 16… Уголки глаз матери поддевала возрастная паутина, отцовские скулы становились жестче, виски била седина, а горящие фитильки со временем отражались не только в глазах, но и на линзах очков. Неизменной была только эмоция полного счастья, что дарили все эти моменты, топкая любовь, которой полнились их взгляды и шарлотка.

Еще один взгляд, брошенный на то, во что превратился этот вечный пирог теперь. Судорожный вдох и бьющий эхом крик матери, что словно вклеился в барабанную перепонку – все это клубиться тупой, жгучей болью в солнечном сплетении. Живот скручивает, а гортань сковывает рвотный спазм.

Подавляя первый позыв к опустошению желудка, в отчаянии хватаю пирог и отправляю его в мусорное ведро. Туда же летит и смятая картонка, что некогда была важным праздничным украшением.

«Это все я! Все из-за меня!» Бьет наотмашь мысль, и снова прикрывая рукой рот, я вновь бегу вот только не от реальности, а на встречу с фаянсовым конем.

Опустошив и без того не шибко полный то желудок, открываю кран, помещая под ледяную воду трясущиеся конечности. В надежде на хоть какое-то облегчение отправляю пару всплесков в лицо, но тщетно, как и все попытки подавить нарастающие всхлипы.

Возвращается назад, в гостиную – боюсь: там слишком много не сбывшегося счастья на одну разбитую меня. А посему направляюсь комнату. Прикрыв дверь, склоняюсь в бессилии. Складывая руки в замок сжимаю их между коленями в надежде подавить дрожь. Взгляд цепляется за кровавое пятно на ковре, и я вторично осыпаюсь на пол, уже не в силах сдерживать рыдания. Опять плачу. Долго. Истошно. Пока, в конце концов, все эмоции не покидают меня, оставляя лишь пустоту. А с ней одну отчетливую мысль о том, что я должна уйти, что нет мне места в этом доме.

В борьбу с ней на первых парах вступает призыв о не совершении глупостей, оставленный отцом, но крайне быстро сдает свои позиции под натиском очевидного факта. Да, самой глобальной глупостью будет, как раз-таки остаться, и продолжить подвергать опасности жизни дорогих людей. А в том, что я потенциально опасна, сомнений уже не оставалось.

На сборы много времени не ушло. Босые ноги быстро облачились в носки, и были впихнуты в кеды. Поверх домашней футболки натянута теплая толстовка. В ее карманы всунуто немного наличности и пластиковая карта, где на счету еще должны были быть средства на запланированную покупку нового телефона. Что касается действующего средства связи – его я лишь окинула взглядом, прежде чем покинуть комнату, а после и дом.

Глава четвертая. «Дар или проклятье»

«Все, что видим мы, видимость только одна.
Далеко от поверхности моря до дна»

Омар Хайям

Начинало светать. Яркое, но в тоже время холодное осеннее солнце, раз за разом выбрасывало свои верные лучи, пробивая тонкое полотно тяжелых ноябрьских облаков, тем самым даря последние капли тепла, на которое было способно. А я все так же брела по заспанным улицам города. Не зная куда, не зная зачем. Сменился разве что темп. Былая скорость сдалась количеству проделанных поворотов, спусков и подъёмов, уступая первенство легкой сонливости и усталости.

Но я продолжала движение. Шла просто для того, чтоб идти. Моментами даже казалось, что стоит остановиться, и я окончательно свихнусь. Хотя, пожалуй, это был бы не самый худший вариант. Потерять связь с этой в край обезумевшей реальностью, провалиться в мир где все гораздо проще, где меня бы не гложило это чудовищное чувство вины. Вины за всю ту исполинскую боль, что умудрилась причинить дорогим людям за какую-то четверть часа при этом даже не ставя подобный садизм за цель.

Знакомые, истоптанные вдоль и поперек улицы, где, казалось бы, известен каждый камешек, каждая кочка, никогда еще не были соль чуждыми для меня. Как-то в одно мгновение я стала чужой в этом огромном мире. Он попросту выбросил меня на обочину, а сам продолжил свое повседневное движение. Город начинал просыпаться от глубокого сна. Все чаще мелькали машины. Заспанные людишки медленно начинали заполнять некогда пустынные переулки. Кутаясь в вороты, пряча глаза в телефоны, согревая руки об стаканчики с кофе, они неслись в бурном потоке, преследуя какие-то свои цели, путаясь в вереницах, все таких же странных для постороннего разума, мыслей. Казалось, что даже птиц стало больше – они словно зрители спешили к нашумевшей премьере, мостясь на ветках деревьев, промерзших лавках, чистили перья, запасаясь колой и попкорном.

– Прошу прощения. – Отзываюсь машинально, когда в силу усталости меня ведет в сторону, от чего цепляю плечом случайного прохожего. Старбаксовский стаканчик вылетает из его рук и катится мне под ноги.

– Что б тебя! Глаза разуй! – ругается мужчина автоматически, уныло прослеживая траекторию полета утраченной дозы кофеина. Взгляд, скрываемый завесой ресниц, на какой-то миг фиксируется у меня под ногами, а после начинает ступенчатый подъем телом. Щиколотки, колени, живот, грудь, подбородок, нос… Момент столкновения наших так званых зеркал души решающим ударом вышибает зародившуюся мысль вступить в прямую конфронтацию, дабы отстоять свое чисто человеческое право на оплошную случайность и анатомическую правильность строения своего тела, в котором обувь априори не может быть где-то на глазах. Но под стальным весом чужого взора мне напротив хочется иметь возможность «обуться» обратно. Внутренне все скручивается в позу эмбриона, от удивленного омерзения, что сочится в мою сторону, заставляя трусливо вдавливать голову в плечи и таки прятать глаза в свои конверсы.

– Прошу прощения! Я могу возместить… – сиплю, повторно удивляясь самой себе, ведь засовывать язык в жопу отнюдь не мой метод. Но от чего-то не могу и пары слов связать под тяжестью немого отвращения. Серьезно. Так обычно смотрят на экскременты, в которые вляпываются по случайности. Сконфужено начинаю шарить по карманам в поисках откупа. Да пусть возьмёт деньги пусть, черт подери, заберет гребаную душу только не продолжает вот так на меня пялиться. В конце-концов я НЕ ГОВНО!

Чувство собственного достоинства заставляет расправить плечи и снова поднять глаза, протягивая пострадавшей стороне бумажного Эндрю Джексона[9], который, по моим подсчетам, должен восполнить потерю минимум в тройном эквиваленте. Обиженный же какое-то время продолжает варить меня все в том же ледяном презрении, лишь еще немного приправив его удивлением и молчать. При том молчать во всех доступных мне направлениях.

«Интересно бывает ли так, чтоб человек мог попросту не о чем не думать», – снова возникает в моей голове вопрос, а с ним попутно наклевывается и подозрение в умственной отсталости стоящего напротив. И я неволей начинаю его разглядывать. Мгновенно приходит понимание, что я явно поторопилась, приобщив некоторых индивидов к званию мужчины. Нет, дело вовсе не в визуальном расхождении, да и не в позиционировании себя великого – тоже нет. Не об этом… Он высокий, я бы даже сказала статный. Широченные плечи облачены в черное пальто свободного кроя, которое вовсе как-то не по сезону расстегнуто. Выше волевой подбородок, высокие скулы, тонкий нос, не большие, но выразительные глаза, в которых плещется холодное серебро.

«Красив говнюк!» – откликается подсознание на очевидный факт, но все же он не мужчина, нет. Парень. Парень, который, навскидку, может года на три-четыре старше меня, а значит…

«Какого хрена спрашивается, я должна тут распадаться на простишечки!?»

Короче окончательно воспрянув духом, я набираю в легкие воздуха и собираюсь отомстить за надругательство над своей гордостью. Но не успеваю и рта открыть, как старбаксик полностью теряет интерес к происходящему. Внезапно делает разворот на 180 градусов и… Уходит! Просто уходит!

«Козел!» – пыхтит ущемленное самолюбие, и я потупляю взгляд, внимая лужице черной жидкости, что вытекала из недр брошенного формированного картона.

«Двойной эспрессо. Фу, какая гадость!» – проносится в голове, и я все более отчетливо начинаю ощущать себя выбившимся пазлом, который наспех всунули в чужую коробку и сейчас сборщик активно пытается влепить меня в инородную картинку.

На какое-то время даже погружаюсь в великие размышления о том, что ж за дичайший сюжетец был в моей родной головоломке. И в очередной раз натыкаясь на все тот же вопрос, добивающий своей неизвестностью – кто я?

– Тупица! – гремит теоретический ответ, – Для тебя одной что ль улица!? – и в следующий миг меня сметает строну грудастым тайфуном.

– Да твою же мать! Я вообще-то тоже человек! Не дерьмо, чтоб на меня так смотреть! И не пустая баклажка, чтоб просто отбрасывать в сторону! – не выдерживаю и едва ли не срываюсь на крик. Но проносящееся, пыхтящее существо из разряда «я и лошадь я и бык я и баба, и мужик», мой эмоциональный всплеск мало заботит:

– Поговори мне еще! – отбрасывает оно мне, и, обернувшись на миг, грозит кулаком. Однако, не на этом фиксируется мое внимание. Взгляд цепляется за маленького мальчика, что стоит у огромной витрины левее и все прежние эмоции моментально гаснут. Он с нескрываемым восторгом рассматривает её содержимое, и в нем я ощущаю нечто болезненно родное. Мы с ним одинокого не вписываемся в эту картинку суетного мира, пусть и имеем совершенно разный оттиск.

Это был отнюдь не в край избалованный ребенок, который узрел очередную яркую игрушку и уже складывал план о том, как выпросить её у безотказной матери. Здесь было скорее наоборот – этого малыша и вовсе нельзя было отнести к счастливчикам, которым удалось появиться на свет в обеспеченной, ни в чем не нуждающейся, семье. Растрёпанные, местами спутанные волосы. Светлая кофта под горло, что очень давно утратила свой явно когда-то белый цвет. Поверх нее надет вязаный кардиган с геометрическим узором, под названием «привет мое детство», в котором местами топорщатся выбившиеся из вязи нити. Потертые штаны с заплаткой на колене и заношенные кеды. Все в нем говорило о том, что за столь короткий отрезок жизни, а это, на мой взгляд, от силы лет десять, эта живодерка уже изрядно успела его потрепать. И не было у него безотказной матери. Возможно, её и не было вовсе, как и не было огромного склада игрушек. Да и не игрушки его интересовали. Мальчуган вожделенно рассматривал банальное пирожное в витрине «Сладкого мира». И мне не нужен был мой «дар» чтения мыслей, для того чтоб понять, насколько этот ребенок обделен. Для него эта небольшая сладость была желанней всего. Она была для него недостижимой мечтой.

– Опять ты!? – выскочил из магазина, я бы сказала, чересчур плотно сложенный мужчинка. Белый передник, перетягивающий наеденное пузо, и бэйдж, приколотый к груди, выдавали в нем продавца. Своими сардельчатыми пальцами он ухватил мальца за грудки, растягивая трещащий по швам кардиган:

– Сколько раз мне тебе говорить, чтоб ты не залапывал витрину, и вообще даже не приближался сюда!?

Понятия не имею, зачем в очереди стоял этот монстр, когда людям выдавали душу и банальное сострадание. Теоретически это мог быть свиной ошеек, которым он на радостях даже заменил свой кадык. Очевидно, было лишь одно: теория о том, что хорошего человека должно быть много, а худощавые людишки, заведомо злые – туфта на постном масле.

– Дяденька, пожалуйста, всего одно пирожное. Я вас очень-очень прошу. У меня нет денег, но я могу мыть пол, выносить мусор… – на такую речь ребенка мужчина лишь громко рассмеялся:

– Да и неужто ты думаешь, что в таком виде я могу позволить тебе делать хоть какую-то работу!? Меня же прикроют за несоблюдение санитарно-гигиеничных норм. Давай проваливай отсюда подобру-поздорову!

Губы ребенка предательски задрожали, а на глазах начали наворачиваться слезы.

– Кусок дерьма! – мыслю с вслух и видимо достаточно громко, чтоб быть услышанной. Ведь человекоподобная свинюшка тут же вопросительно оборачивается в мою сторону с мысленным «Малолетка! Это ты мне?!», но озвучить не успевает:

– Для тебя вообще есть хоть что-то святое?! Это же ребенок! – скопившееся негодование находит заветный ключ, дабы открыть для себя выход, и я подхожу ближе, интуитивно немного прикрывая собой мальчонку.

– Защитниками обзавелся, жеребёнок? – саркастически протягивает мужчина, а после обращается ко мне:

– Слушай, сюда дорогуша! – толстый палец появляется перед моим носом, зарождая внутри знакомую пульсацию, а в ушах снова начинает шуметь кровь, в которой бурлит вскипающая злость, – Не тебе меня учить жизни – молоко еще на губах не обсохло! Проваливайте оба! Терпеть не могу попрошаек!

– А разве он попрошайка?! – делаю глубокий вдох, чувствуя, как воздух вокруг становиться физически ощутимым, приобретает некую плотность, набирает температуру, – Он готов работать за свое желание, а тебе мразь, не знакомо даже такое простое понятие, как снисходительность.

– За языком следи малолетка! У меня нет проблем с обслуживающим персоналом. Так что если денег нет – катитесь отсюда, к чертям собачим!

Странно, но сейчас, все внутренне знакомые ощущения не находили ответа ни в свете ламп, что еще не успели потухнуть с приходом утра, ни в физическом состоянии рыжеволосого отброса общества (а жаль). Не отразились они и на стеклянной витрине. Возможно, причиной стало то, что на данный момент мною была поставлена определенная цель. И достичь её я собиралась любым путем. При любом раскладе этот недо-мужчина отдаст ребенку злосчастное пирожное.

– Болта тебе с левой резьбой, а не денег, – эмоции и ощущения испаряются, словно предрассветный туман, оставляя холодность разума и нерушимую уверенность, – ты просто так отдашь это пирожное! – произношу тихо, четко, как приказ.

Мысленно пучеглазый вспыхивает:

«И что же ты мне сделаешь мелочь пузатая!»

Происходящее его явно веселит, он даже запрокидывает голову и выбрасывает в воздух пару «ха-ха», от чего его брюхо сотрясается подобно желе. Возвращая внимание ко мне, продавец готовиться озвучить комкующиеся в злобе мысли, но на пересечении наших взглядов все они в момент исчезают. Гаснут и все эмоции. Взгляд его становится стеклянным. И прежде чем я успеваю озвучить подобранные доводы о том, что готова в противном случае засвидетельствовать в полицейском участке о физическом насилии над ребенком, как вдруг, словно под гипнозом, мужчина молча направляется в магазин. А возвращается, держа в руках пакет. Он протягивает его ребенку, но взор мальчика прикован ко мне и в нем читается лишь страх.

– Ну что же ты? – слегка улыбаясь, склоняясь ближе, от чего мальчишка пятится, – Видишь, дядя передумал…

– Глаза… – шепчет едва слышно, – ваши глаза… – не находя больше слов, малец тычет пальцев сторону витрины, где в следующий момент я сталкиваюсь со своим отражение и мою душу заполняет тот же ужас. А заключается он в том, что глазное яблоко у меня словно вовсе исчезло. Разрез глаз затопила болотная зелень, поглотив все, не позволяя увидеть даже зрачка.

Я двинулась ближе к стеклу, дабы убедится, что это не иллюзия, в то время как мальчишки и след простыл. Он убежал, совершенно забыв о своей сладкой мечте в руках продавца. Убежал от меня. Ребенок безумно боялся, до дрожащих колен, до похолодевших конечностей, но не жестокого, злого дяденьку, а меня.

* * *

Небесное светило, что, казалось бы, вот только что воскресло, уже начинало клониться к горизонту. Заканчивая свой очередной цикл, оно щедро заляпывало яркими красками небосводный холст, пропитывало светом перистые облака.

Устало отвожу взгляд от неба, что весьма красноречиво вещает мне об уходе еще одного дня, и закрываю глаза. Яркие блики поддевают привычную тьму сомкнутых век, голова снова немного кружится и я, прогнувшись в спине, упираюсь руками в гудящие ноги. Наверно, за все 18 лет я не выходила на своих двух столько, сколько было вытоптано мною за одни эти сумасшедшие сутки.

После случая у кондитерской, личный транспорт под номером «11» сам нес меня прочь. Направление ему задавали глаза. Главным их критерием было потенциальное количество людей, с коими я могу столкнуться. Местами, где все же приходилось соприкасаться с кипящим социумом, я опускала голову ниже. Порой даже прикрывала тот самый навигатор ладонью. По сути, задача не дать еще кому-либо узреть пугающую мглу в очах моих, заняла все мысли, отметая все прочее, выключая даже часть первостепенных потребностей. Банально – я даже не ела. Ведь покупка той же «горячей собаки» в уличном фаст-фуд-фургончике требовала непосредственного контакта с людьми, а больше чем его я боялась разве что саму себя. В конечном итоге, установка «вон там народу меньше» и привела меня к данной точке.

«Кстати, где я? Почему так тихо и холодно?» – с этой мыслью с трудом размыкаю, точно склеившиеся, ресницы. Делаю глубокий вдох, наполняя легкие свежим, я бы даже сказала, слегка морозным воздухом. А после, выпустив изо рта мягкое облака пара и обняв себя руками, приступаю к ориентации на местности.

Стоит отметить, что с задачей убежать туда, где нет никого, я справилась настолько качественно, что это даже пугает. Вокруг нет ни единой живой души, да и окрестность для меня вообще не знакомая. Хотя оно и не мудрено. По правую сторону обнаруживаю стремящиеся ввысь каменные пики, местами припорошённые снегом, а в горной части Денвера мне крайне редко приходилось бывать. Собственно, наличие мерзлых осадков тут же объясняет пробирающий меня до кости холод.

Обернувшись в противоположную сторону, взором натыкаюсь на вымощенный досками, уступ, огражденный по краю не высоким старым забором. Вообще, я не великий ценитель прекрасного, но то в следующий момент внутри зарождается странная, острая необходимость пройти вперед. Растирая плечи в попытке отогнать озноб, я поднимаюсь на террасу явно давно заброшенной смотровой площадки. И там все же открываю для себя просто ошеломляющий вид на родной город, тонущий в пурпурном цвете заката. Это завораживает, это заставляет делать еще шаг вперед.

«Ладно, Бишоп… а вернее не совсем Бишоп, от людей убежала, а дальше-то что?» – опершись о перекладину, глубоко вдыхаю. Точно налитые свинцом веки смежаются, вызывая легкое жжение, и ненадолго я таки разрешаю себе думать.

«Дальше жрать хочу!» – вырывается на передний план нагло попранная базовая потребность, живот протяжно бурчит в знак согласия, а вестибулярный аппарат и вовсе подымается на митинг. Глова кружится с новой силой, темнота взрывается сотней ярких вспышек, и я, чувствуя, как меня начинает вести в сторону. Крепче хватаюсь за деревянный поручень.

В ушах подымается шум, но в этот раз он никак не связан ритмом крови в моем организме – нет! Это больше походит на глушенный, некачественный, как вещание старого приемника, гул множества голосов. Они кричат в разной тональности, переплетаются до неразборчивости. Но в какое-то мгновение мне все же удается выхватить одно четкое слово:

«Падай!»

После же ощущается толчок в спину, но он точно не материальный. Это не прикосновение чьих-то рук, скорее больше похоже на резкий порыв ветра, устремленный в одну точку. А дальше земля под ногами теряется, все переворачивается, и…

Я кране херово учила физику. Посему наверняка не знаю, по каким там законам динамики, инерции все происходит. Чхать! Ведь по факту важно только то, что в следующую секунду я испуганно открываю глаза, оказываясь уже по другую сторону ограждения. И в мире живых меня удерживает разве что ржавая опора, цепко выхваченная инстинктом самосохранения.

Будет, пожалуй, глупо кривить душой и говорить, что в мою голову, за эти садистские 24 часа, ни разу не закралась мысль о том, как сложна эта жизнь и о том, что она явно не имеет смысла продолжаться. Но сейчас, когда усталость повторно сыграла со мной злую шутку, вляпывая на сей раз в нечто гораздо более серьезное, чем плечо надменного старбакса… Так вот, сейчас я отчётливо осознавала только одно – я хочу жить. Несмотря ни на что, хочу жить! Желание мое в следующий же миг обрело звуковое проявление. Оно сорвалось криком с губ в момент, когда пальцы одной руки начали соскальзывать, а второй я все никак не могла дотянуться до ограды. Звук отчаянья будто ударился о проржавевшие прутья, отзываясь в них дребезжанием, и это окончательно свело на «нет» мою попытку остаться в теле своем бренном. Визжа, я зажмурилась, уже готовясь принять неизбежное, и таки сорвалась.

Но в ту же секунду конечность мою перехватила чья-то другая. Теплая, крепкая, мужская:

– Держу! – послышалось сверху, – Я держу!

– Пожалуйста! Пожалуйста, помогите мне! – взмолилась я, сквозь пелену застывших в глазах слез, толком и не разобрав к кому взываю. В размытом пятне я видела лишь то, что одето на благодетеле моем нечто коричневое, и волосы у него светлые.

– Ограждение низкое, нет хорошей точки опоры, – мое предплечье перехватывает вторая рука спасителя, – сам не вытяну, так что давай, попробуй ухватиться за перила. И не барахтайся так, не тонешь ведь!

Собрав все свои эмоции в кулак, что было крайне сложно с учетом накрывающей оторопи, я сосредоточилась лишь на четко озвученном условии к возможному таки сохранению своей жизни.

«Ухватиться! Нужно ухватиться!»

Но ни первая, ни вторая моя попытка не увенчались успехом, ибо страх перед смертью был настолько велик, что буквально парализовал все тело. Что там говорят: выброс адреналина в кровь и человек способен на многое? К чертям все это! Единственное, на что я была способна, так это продолжать телепаться в воздухе, словно тряпка на ветру.

– Только не отпускай, пожалуйста… – под прессом отчаяния, вывалила я в слух, делая еще один рывок. Да, блондин был моим последним якорем. В его руках совсем не фигурально находилась если не моя жизнь, то ее полноценность однозначно. И возможность пренебрежения этим не могла не пугать.

– Дура, что ли?! Соберись! И ни в коем случае не смотри в низ! – ответ полился на душу елеем легкого умиротворения, синхронно чему моя новая попытка таки увенчалась частичным успехом. Мне удалось ухватить один из прутьев, но ладонь была настолько влажная, что рука мгновенно соскользнула. А вместе с ней скользнул и взор в тот самый оговоренный ранее низ. Вместе с пониманием, что вот там меня и по частям не соберут, и что в широкой ладони, отнюдь без преувеличения, покоится моя биография, в груди холодеет, а с губ срывается неистовый вопль.

Если до этого мне было просто страшно, то сейчас и вовсе смело тайфуном всепоглощающего ужаса. Мир вокруг, казалось, задрожал, ограждение томно заскрипело, а ощущение высказывания второй конечности из рук спасителя окончательно спихнуло меня еще и в пропасть истеричной безысходности.

– Так, все понятно… – донеслось многозначительное сверху, когда грудину мою уже распирало от подступающей горечи исступления. Потупив взгляд в теоретическое место моей финальной дислокации, я уже начала примерять себя с самым реалистичным исходом всей этой постановки. Картина маслом, так сказать. И это более, чем логично – отпустить. Ведь в противном случае гранитный утес украсят две кровавые лепешки. И винить себя человеку, рискнувшему прийти на помощь, в целом-то, будет и не в чем. Он пытался, и это именно я не смогла. В голову закралась мысль, что все это нужно успеть озвучить, но перейти к её реализации я не успела:

– Посмотри на меня! – слова прозвучали, словно приказ и даже заставили слегка вздрогнуть.

– Что? – смысл сказанного как-то шёл врознь с происходящим.

– Просто посмотри мне в глаза!

Решение делать то, что просит этот человек, пришло само собой. И, запрокинув голову, я снова на него взглянула. Понадобилось сморгнуть пару раз, чтобы найти в туманной, засвеченной закатным солнцем, кляксе бездонно-синие глаза, которые тут же стало заволакивать темно-лазурной дымкой. И я уже подобное где-то видела. Видела это в своем отражении. Парень, коим, собственно, оказался мой спаситель, тем временем что-то говорил, вот только я напрочь утратила способность слышать. Пустующее пространство наново загудело как пчелиный улей, а за спиной моего личного помазанника начинало клубиться нечто, не имеющее формы или оболочки. В неверии собственным глазам, я зажмурилась, а когда услышала знакомое «падай», в очередной раз сорвалась на крик.

Хотя, если называть все своими именами, то это был скорее кликушеский[10] вой, что продолжался даже после того, как исчезло состояние невесомости, а под собой я начала чувствовать твердую землю. Наличие, кстати, почвы под филейной частью тела, кою я не переставала ощупывать, сделали мои стенания еще на пару октав выше. Открыть глаза я попросту боялась. Даже когда воздух в легких окончательно иссяк, глуша мое вытье, я продолжала действовать наощупь, зарываясь пальцами в прохладный гравий и тяжело дыша.

– Ума не приложу, какого черта ты делала в этом месте… – раздался знакомый голос все так же где-то над моей головой, заставляя выйти из зоны мнимого комфорта и взглянуть на текущую реальность. Первое, что открылось с доступного угла зрения, это то, что земля подо мной была отнюдь не иллюзией. А руки мои, в своих тактильных восприятиях, уже были на подходе к соприкосновению с массивными мужскими ботинками.

– Я не… – вперившись в желтые шнурки, предприняла я попытку к весьма неуместному, наверно, оправданию, роняя с запинкой, – не собиралась… Нет!

– Этого я и не подразумевал. Эмоционально нестабильных девочек, как правило, слишком заботит вид их возможной мертвенной бледности, а для окончательно принятого решения, ты очень крепко держалась за жизнь. Но и при других раскладах – сие у тебя, не получилось бы…

По сути, парень вещал о построенных им логических цепочках, в которых я сейчас мало нуждалась. Совесть-то моя была чиста, а скованный потрясением разум зажигал куда более важные вопросы. Оцепенение спало, и я холерически принялась озираться по сторонам, ища на них ответы.

– Что за…?! – изумление сорвалось в момент, когда взор мой прилип к смотровой площадке, что находилась метров на 20 выше текущего местоположения.

– Ты?.. – взгляд пустился в короткий забег по поиску моего спасителя, – Я?.. – воткнувшись в ноги, вскарабкался выше и сбросился в бездонные океаны глаз напротив:

– Как? – удалось, наконец, сформировать пусть и простейший, но столь волнующий меня сейчас вопрос.

Светловолосый глядел на меня с высоты своего роста с неподдельным удивлением, словно я сейчас призналась в том, что не смотрела ни единой серии «Игры престолов», а после опустился на корточки. Наши лица поравнялись друг с другом, позволяя мне полноценно разглядеть человека, спасшего мою тушку от превращения в кровавую отбивную. Главной достопримечательностью слегка квадратообразного лица, с четко очерченной линией челюсти и высокими, слабовыраженными скулами, были, разумеется, огромные бездонные глаза. А если спуститься ниже прямой переносицей, можно было столкнуться с не менее примечательными пухлыми, но обветренными губами. Такими во все времена просто бредят большинство девушек, накусывая их, прибегая к перцовым блескам, а тут подарок природы и такое пренебрежение. Финальной изюминкой блондинистого торта была мягкая впадинка на широком подбородке. Пока я занималась изучением новой визуальной картинки, брови парня, что были немного темнее белесой шевелюры, сошлись на переносице, образуя характерную складку, а голова его склонилась на бок. Рука потянулась ко мне, после чего тонкие пальцы откинули в сторону прядь волос, что, оказывается, все это время застила полноценный обзор:

– Что с тобой не так, ведьмочка? – наши взгляды крепко врезались в самые души друг друга. У себя я подозревала расстройство слуха, но попутно все же искала шуточную подоплёку, в явно риторическом вопросе собеседника. Что же искал он, можно лишь предполагать. Казалось, шторм в его глазах разбивал меня на молекулы, вычленял атомы в поиске того самого изъяна.

– Кто? – не разрывая наш зрительный контакт, решила уточнить я – ну, мало ли, может неправильно разобрала. Голос на выходе оказался совсем тихим, хриплым, с лихвой выдавая внутреннее волнение. Потрошащий прищур снова перешел в удивление, а уголок губ с одной стороны приподнялся, образуя кривую улыбку:

– Серьезно не знаешь? Родители ничего не рассказывали? – рванул по наболевшему не задумываясь, вновь распиная материнский крик на периферии слуховой памяти. Отвернулась я в ту же минуту, переводя взгляд на пролегающую рядом узкую серпантиновую дорогу. К ответу волокти себя приходилось силком, напоминая о той мгновенной схожести, что я видела в наших глазах.

– Какие именно? – тело начинало потряхивать, от чего я сильнее сжала в кулаке прохладные камешки. Понимая, что ответ мой недостаточно точен и даже груб, добавила пространственное, переводя взгляд ближе к собеседнику, – Меня бросили еще в роддоме…

– Странно… – боковым зрением улавливаю движение личного мессии, возвращающегося в вертикальное положение, – Становится все чудесатее и чудесатее…

За сим многозначительным цитированием, повисает пауза, в которой я так же пытаюсь встать, но тело словно ватное и все заканчивается повторным впечатыванием зада обратно в насиженное место. Парень же продолжал препарировать меня синеоким скальпелем – это я чувствовала интуитивно. И лишь спустя пару десятков секунд, опосля филейного фиаско, склонился и протянул мне руку помощи:

– Давай руку, Алиса. Судя по теме, я буду твоим гидом в кроличьей норе[11].

* * *

– Куда мы идем? – спустя минут десять немого ковыляния позади нового знакомого, осведомилась я, перебивая шуршание гравия под ногами. Неровность почвы крайне усложняла движение, что в силу морального, да и физического истощения, было и без того не легким. Я то и дело спотыкалась, оступалась, лавируя на грани падения, в то время как поступь спутника, напротив, была легка и уверенная. Засунув руки в карманы, парень шествовал впереди этак на десяток шагов, периодически оборачиваясь, но отнюдь не с целью проверить, не сдохла ли я от тяжести нового шага. Его хмурый взгляд точно вгрызался в горизонт, и, судя по всему, не находя там ожидаемого, возвращался своему обладателю под ноги.

– К черте города. – Откинул он, вновь повторив свой ритуал, даже не удостоив меня внимания.

– Пешком? – сорвалось в ужасе.

– Если повезет, поймаем попутку.

В моменте стало предельно ясно, что именно, раз за разом, ищут синие глаза. Также в голове я довольно быстро соотнесла обратную дорогу с собственным путем в горы, что занял едва ли не целый день, и с трудом переборола протест гудящего усталостью 11-го транспорта.

– Почему не вызвать такси? – нащупывая в кармане чудом не потерянную пластиковую карту, я принялась искать более приемлемые варианты дальнейшего передвижения.

– Ну, если у тебя имеется средство связи, – продолжал вести беззрительно-контактный диалог спутник, – в чем я глубоко сомневаюсь, но буду только за, ведь мой мобильный пал жертвой твоего спасения.

Хоть камень и летел в мой огород, молотящая кости усталость заставила от него нагло увернуться, фактически без чувства угрызения совести. Оная была не менее обессиленной.

– А… – я занялась поиском в архивах словарного запаса того самого необходимого слова, попутно душа в момент из последних сил воспрянувшую моральную ответственность, – телепортироваться… – поверженная совесть залепила себе фейспалм, и, признав полную капитуляцию, ушла восстанавливать силы, лишь вскользь намекая, что отнюдь не прощается, – или как это там правильно называется? – допытывалась я, – Никак?

В поиске реакции на свою вопиющую наглость, возвожу взгляд, и вздрагиваю всем телом от неожиданного столкновения с повторным пристальным изучением нюансов моей личности.

– Перемещение требует много силы… – вопреки ожиданию, что сейчас меня непременно пошлют далеко и надолго, ответил блондин, не прерывая своего зрительного тестирования. Я же, не выдержав сего оптического гнета, спряталась за пологом собственных ресниц.

– Как, в принципе, и любая магия, – продолжает вещать парень, – А тем более ещё и довес где-то в мешок цемента…

– Магия… Цемент… – обходя спасителя, я нехотя продолжаю движение вперёд, – так ты колдун или строитель?

– Нет у понятия «ведьма» приличного мужского рода, – судя по дислокации звука, собеседник мой так же не остаётся на месте и идёт уже рядом, – но «ведьмак» звучит поприятнее колтуна.

Повторная информация о том, чем я, судя по теме, являюсь, будоражит сознание. Претит восприятию, отзывается лёгкой головной болью и головокружением. Хотя, последние два пункта могут быть и результатом измождения, но, как бы там ни было, это заставляет резко остановиться и снова погрузиться в бескрайнюю синюю пучину чужих глаз:

– То есть, это реально существует? – понятие «ведьма» я не решаюсь озвучить, так же как и факт того, что являюсь приемным ребенком, попросту из-за нелепого страха.

– Я лишь уточню, что под оборотом «это» ты подразумеваешь себя, ну и лично мне приятней относить себя к реальности, нежели к чему-то иллюзорному.

Парень замолкает и несколько секунд опять ищет что-то в моих глазах, а после добавляет, видимо, наталкиваясь на мое полнейшее замешательство:

– Ну, для достоверности можешь потыкать, кажется, я достаточно материален, – протягивает мне раскрытую ладонь, но не встретив никакого энтузиазма, в ответ на подобие издёвки, по-отечески кладет мне руку на голову, – пока просто прими это как данность, поверить сможешь со временем.

Не дожидаясь от меня чего-то в ответ, блондин делает новый шаг вперёд, а затем ещё один, восстанавливая прежнюю дистанцию между нами. Он опять идет впереди, а я покорно плетусь следом.

– Расскажи что-нибудь о себе, Алиса… – прилетает внезапно.

Калькуляция того, что я могу о себе рассказать, происходит мгновенно по нарастанию: просрала парня и друзей, едва не убила свою мать, принудила продавца отдать ребенку пирожное, до чертиков напугав второго этим… Ничего из этого я попросту не готова была вскрыть хоть кому-либо, а потому остановилась на весьма пространственном:

– До вчерашнего дня я была обычным человеком.

– Весьма многозначительно, но не о чем… – парень оборачивается, но не останавливаясь продолжает идти чисто интуитивно, спиной вперёд.

– Ну, знаешь, рассказывать всю свою подноготную невесть кому, которого вижу первый раз в жизни и даже имени-то не знаю – из этого возраста я давно вышла.

– Логично, – в уголках губ ведьмака зарождается лёгкая улыбка, – но откуда столько скепсиса? Я вон жизнь тебе спас, а ты мало того, что даже спасибо не сказала, так еще грубо так к «невесям» всяким относишь…

Чувство вины кольнуло резко больно – я-то ведь действительно даже не отблагодарила:

– Прости…

– Вот это уже хоть что-то… – перебивает, не дожидаясь выпрошенной благодарности, – ну а зовут меня Джастин. А тебя, я так понимаю, Алиса, или просто имя по вкусу пришлось?

– Нет, я Мелисандра…

– Мэл, значит… Ну и Мэл, которая не доверчивый ребенок, это хорошо. Ведь, скажу тебе, в этом мире сожрать не задумываясь, может быть чревато отравлением.

И на вот такую фразу парня должна была быть другая реакция. Когда я стала ее разбирать, где-то у дальней стенки разума даже зародилась мысль, что такой взгляд на действительность может много рассказать о длительных, томительных и будоражащих рассматриваниях меня, возможно, на предмет той самой отравленности. Но сильней всего было слово «жрать». Оно моментально заткнуло всю здравость мышления. Во рту мгновенно повысилось слюноотделение, заставляя громко сглотнуть, а желудок, что в результате суточного голодания крепко обнимал позвоночник, боясь потерять сознание, протяжно застонал.

– Ты голодна?

«Нет, блядь, от чрезмерного переедания тут завываю!» – вспыхнул не иначе как инстинкт самосохранения, и хоть я и отрицательно мотала головой, пустующий орган пищеварения повторно издал подыхающий звук из разряда:

«Чувак, может, хоть ты обо мне позаботишься? Ты ведь хороший, не то, что нерадивая хозяйка»

Джастин же, словно бы разобрав в этом призыве абсолютно каждую ноту, многозначительно кивнул, переводя взгляд куда-то за мое плечо.

– Тогда на удачу тебе стоит уповать с двойным энтузиазмом. – Рука его, сжимаемая в кулак с поднятым большим пальцем, была отставлена в сторону, а спустя ещё мгновение мой слух уловил звук двигателя.

«Черт! Только бы повезло!»

* * *

Когда-то один мудрый человек сказал, что любовь, деньги, семья, религия, искусство, патриотизм – ничто иное, как тени слов, когда человек начинает голодать. Разумеется, в высказывании этом был заложен куда более глубокий смысл, нежели какая-то первостепенная потребность одного индивида набить себе брюхо. Однако никогда я ещё не была так близка к осознанию истинности этих слов, как сейчас. Голод, пожалуй, и в правду самое сильное, разрушительное чувство, которое может одолевать человека. Он способен свести на «нет» великие понятия, в масштабах целого мира, что уже говорить о какой-то там одинокой, незначительной личности, как я, что за последние пять минут поглощает вот уже третий кусок пиццы.

– Господи, а ее не разорвет? – слышится постороннее, и сейчас отнюдь не важно, слова это или мысли. Сейчас вообще не имело значения, человек ли я, ведьма ли, да пускай хоть Минотавром явилась бы окружающему обществу, что безжалостно потрошит очередную овечку из приблудившегося в лабиринте стада – главным была я и, казалось бы, неиссякаемое желание жрать.

Конечно, когда наша безмолвная поездка на таки остановившейся попутке, завершилась высадкой возле пиццерии, а Джастин, предложив мне выбрать стол, сам отправился делать заказ – тогда я ещё думала о многом. Важно было и место занять максимально отдаленное от посторонних глаз и ушей, и в обязательном порядке самостоятельно оплатить будущий заказ. Я даже прикидывала в голове самые значимые вопросы, что непременно задам в первую очередь своему самопровозглашенному гиду, но все это ухнуло на самое низменное место мох душевных треволнений, стоило лишь уловить запах спешно предоставленной официантом еды.

Салат я смела моментально, по сути, не уловив толком и вкуса его составляющих, и затруднюсь даже предположить, как именно он мог бы именоваться в меню. Дальше переключилась на главное блюдо. Пиццу поглощала жадно, и, что характерно, руками, отбросив к чертям собачьим вилку и ножик, предоставленные нормами этикета.

Мысль о том, как моя, явно сбежавшая из голодающего Поволжья, тушка смотрится конкретно в глазах моего спасителя, закралась в голову лишь когда, потянувшись за новым куском, на деревянном кругляше оный мною бы обнаружен в гордом одиночестве. Взгляд тут же метнулся в тарелку напротив, и, узрев там аккуратно нарезанный, явно лишь единожды, ломтик, я лишь судорожно вдохнула, одергивая свою загребущую руку.

Передвигаться зрительным прибором своим выше было страшно. Но мазохистская необходимость лицезреть реакцию ведьмака превозмогала в численности. Она давила по всем флангам оборону чувства собственного достоинства, заставляя, закусив губу, выглянуть из-под палантина ресниц.

От осязания недоумения, что застыло на лице блондина, образовывая на лбу несколько глубоких складок, дыхание, передавленное навалившимся чувством стыда, оборвалось с характерным икающим звуком.

– Можешь доедать. – Отозвался Джастин, столкнувшись с моим стыдливым подглядыванием, попутно механически сметая свои эмоции, посредством разглаживания пальцами одной руки тех самых изумленных морщинок.

Отчаянно замотав головой, я задержала дыхание, силясь подавить судорожную волну, что грозилась повторно накрыть диафрагму.

– Спасибо, – вымолвила бездыханно, но попытка была тщетной, и уже в следующий момент из груди вырвался повторный «Ик», – я наелась. – Рука поспешно дернулась прикрывать рот, словно это могло бы предотвратить новые физиологические бульканья. Не могло. Очередной «Ик» сорвался звучно, сбрасывая взор мой на стол, что тут же бешенной ланью поскакал в поисках того, чем можно было бы запить позор. Но уже через мгновение ему было суждено утопиться в горечи разочарования на дне пустующего стакана.

«Черт, и когда же выдудлить-то успела, а?» – откликнулось приниженное чувство собственного достоинства, а после поспешно наложило на себя руки, когда в мою сторону был продвинут чужой стакан сока. Жест колТунской[12] милости был сопровожден очередным звучным спазмом моей грудной клетки.

«Твою ж мать!»

Принимая во внимание тот факт, что избавиться от икоты сейчас будет куда резонней, чем раз за разом постыдно вздрагивать, напоминая и себе и окружающим о том, что кто-то обжорливая свинья, я таки воспользовалась протянутой мне жидкой помощью.

– Я сама оплачу счет, – силясь заткнуть клокочущую совесть, отозвалась я спустя несколько минут, когда дыхание пришло в норму. Джастин же все это время продолжал изучать меня, с пристальностью психотерапевта, затапливая штормовой волной мою душу, попутно крутя в пальцах вилку.

– Оплачено уже все. – Прилетело совершенно без смены эмоций, вонзаясь четырьмя зубцами той самой вилки в мою самодостаточность.

– Тогда я верну деньги.

– Это уж как тебе угодно.

– Почему ты так смотришь? – не выдерживаю.

– Как?

– Словно я подопытный кролик, которому только что ввели испытуемый препарат, – парень таки отводит взгляд, в уголке его губ зарождается новая кривая улыбка, образующая небольшую впадину на щеке, что делает линию его скул жёстче. В то же время складочки меж бровей исчезают, а накрывшая меня повторно волна его взора уже не кажется такой ледяной. Понимание, чем вызвана подобная эмоция, и насколько точно описывало мое сравнение сложившуюся ситуацию в моей жизни в целом, приходит не многим раньше, чем звучит его ответ:

– Я просто жду…

– Чего?

– Когда ты начнешь задавать вопросы. Мне бы на твоем месте уже крышу от любопытства снесло, а ты спокойно ешь. Странный кролик.

– Я просто не знаю, с чего начать. – Почти честно ответила я, ведь если отбросить первостепенную потребность в еде, вопросов в моей голове было слишком много.

– Могу дать совет – решай проблемы по мере их поступления. И попробуй сосредоточиться на самых ярких впечатлениях сегодняшнего дня.

– Там… На смотровой площадке… – срывается молниеносно, от возродившихся в памяти самых странных и ярко-жутких воспоминаний, – за твоей спиной… Там… Был кто-то…

– Ну, до образования кого-то там еще далеко, но всему свое время. Пока это лишь темная энергетика, которая едва нас обоих не прихлопнула.

– То есть? Я могу видеть энергетику?

– Видеть, чувствовать…

– И много такой фигни реально существует? Ну, ведьмы там, энергетика… Есть еще что-то?

– Я бы, конечно, не отнес это к твоим насущным проблемам, но, если это так важно – ОК, Гугл тебе в помощь. Все, что он найдет тебе по запросу «Сверхъестественные создания» – так или иначе, имеют свое место в этом мире.

По мере того, как до меня доходил смысл слов собеседника, мои глаза расширялись.

«Бред какой!»

– Серьезно думала, что вся сверхъестественная ересь – всего лишь плод чьего-то больного воображения? Поверь, не было бы ни одного упоминания о подобном, если бы периодически людям не приходилось сталкиваться с этим лицом к лицу.

Казалось бы, гранитный постамент моего существования, что еще вчера превратился в песочную бутафорию, сейчас и вовсе рассыпался фракциями ошибочных убеждений, ложных мировоззрений.

Работниками архива мозга от чего-то были подняты фото-мемуары прошлогодней подготовки к Хэллоуину. Вот мы с Брианой у зеркала, размышляем о правильности расположения вампирских клыков во рту, в то время как она делает начес мне на голове.

«– Ну, если это так важно, Мэл, можем пойти попросить консультации у ближайшего вампира, живущего по улице. Пускай покажет правильное расположение клыков во рту. Все ради того, чтобы твой образ был реалистичней, бэйб!»

Звучат отголоски слов бывшей подруги и наш заразительный смех, а сейчас вот мне говорят, что, оказывается, дельного консультанта в нашей давнишней теме реально можно было бы найти.

«Да ну, фигня! Параноидальный бред!» – вступает в борьбу некогда здравый смысл. Этого просто не может быть! Все происходящее – не более, чем вымышленная постановка, и вот сейчас один из посетителей подойдет, чтобы сказать – «улыбнитесь, вас снимает скрытая камера».

– Ваш кофе! – доносится вопреки моим ожиданиям, окончательно разрушая хрупкую надежду, и наново доказывая, что не важно, какой силы будет мое желание. Существование обыденного мира для меня более просто невозможно.

Внезапность слов официанта действует не иначе, как электрошок. Я со всхлипом вздрагиваю всем телом, едва ли не подпрыгнув на месте, и в тот же момент на мое плечо выливается, видимо, тот самый подающийся им, горячий кофе. Из груди неожиданность происходящего выбивает тихий вскрик, а мир вокруг гаснет.

И лучше бы это было следствием потери сознания, вместо, не иначе как, очередного удара под дых от вселенной.

– Прошу прощения! – сыплются сожаления из парнишки-официанта. В полумраке зала второго этажа, что освещается только тусклым светом, льющим из лестничного проема и огнями ночного города, что пылают за огромными окнами. А затем слышится звук расправляемой плотной ткани. Взор, еще не привыкший к резкому световому перепаду, улавливает пока только тень движения со стороны, а после к моему плечу прикладывается льняная салфетка.

– Видимо, перепад напряжения, – промакивая испачканную кофту, официант принялся пояснять возможные причины внезапного погружения во мрак, – сейчас все стабилизируется. И мне правда очень жаль, – обращается уже именно ко мне, – это моя первая смена…

– Ничего, – перехватив у Райли, как гласит бэйдж на груди парня, вымакательное тканевое приспособление, я делаю еще пару бессмысленных прикладываний, – всякое бывает…

«И нет, дружок, кина не будет, пока вы все лампочки не поменяете» – заключаю, мысленно отдавая полный отчет случившемуся затмению. Ведь то, что этажом ниже по-прежнему светло, служило более чем вязким доказательством, что сие скорее перепад моих эмоций, нежели электричества.

– Я сейчас заново подам заказ… – официант делает шаг в сторону, а я отдаю ему, по сути, безнадобную тряпицу.

– Не нужно. – Отзывается Джастин, и, переведя на него взгляд, я снова окунаюсь в леденящий океан. И кажется, он даже коркой льда покрылся, которая мерцает в полосе света уличного фонаря, что аккурат освещает именно глаза спутника. Одной рукой он подпирает голову, склонив ее немного на бок. Брови его опять в раздумьях сдвинулись к переносице. Новым же открытием для меня стали взыгравшие на скулах желваки, что не иначе как выдавали напряжение парня.

– Мы уже уходим. – Добавляет, резко принимая вертикальное положение, и начинает движение в сторону лестницы. Это не оставляет мне других вариантов, как натянуто-нервно улыбнувшись парнишке Райли, поспешно примкнуть к внезапному отступлению ведьмака.

– Скажи, что тебе есть куда идти… – прилетает следом за перезвоном колокольчиков, что резко оборвала закрывшаяся за моей спиной дверь.

Джастин стоит впереди, спиной ко мне, и смотрит куда-то вдаль. В его словах я слышу не присущую прежде резкость, что заставляет задуматься о явной смене его намерений быть моим гидом. Дать объяснение столь внезапному перепаду его настроения у меня не получается. Хотя, в конце концов, он совершенно чужой для меня человек, таким же и я являюсь для него. Он абсолютно ничем мне не обязан, но все же хочется хотя бы немного прояснить, что конкретно пошло не так, от чего вместо ответа, я задаю встречный вопрос:

– Я… Это произошло из-за меня?

– Что именно?

– Свет, что же еще… – продолжаю я диалог со спиной.

– Разумеется… – парень делает резкий разворот, вколачивая в меня холодность своего взгляда, – и кофе на себя ты тоже сама пролила.

– Это настолько страшно? – с трудом проглатывая образовавшийся в гортани ком непонимания, отзываюсь я, старательно удерживая на себе сапфировую тяжесть.

Ведьмак зависает на несколько мучительных секунд, а после так же быстро отводит глаза.

– Это обычное явление. Эмоциональный отклик магии, которую ты не умеешь контролировать, – не смотря на явное отсутствие вдохновения к взваленным на себя обязанностям, таки проводит краткий разъяснительный экскурс блондин, – но ты не ответила на мой вопрос.

– Не знаю… Повторюсь – вчера я была человеком, как и все те, кто меня окружал… Они… Обычные люди…

Джастин делает глубокий вдох и выдерживает еще одну небольшую паузу, словно бы взвешивая неведомые мне аргументы. В голову закрадывается мысль о том, что было бы неплохо знать, что конкретно сейчас творится в его голове, и тут же следом меня накрывает озарение – я его не слышу! Ни сейчас, ни в кафе, ни часом ранее. Это кажется странным: и то, что молчат его мысли, и то, что я только сейчас это заметила. Хотя, наверно, в последнем-то и нет ничего удивительного. Ведь не слышать душевных скитаний человека, что стоит рядом – сие более, чем нормально. По крайней мере, было таким на протяжении всех моих 18 лет. Первый действительно важный вопрос напрашивался сам собой, но озвучить я его не успела, ведь его снесло следующей фразой моего спасителя:

– Нет! К людям тебе нельзя! – отозвался он уверенно, возвращая мне слегка оттаявший взгляд, – Давай руку.

И здесь в пору бы раздражиться столь внезапным изменениям от «катись, давай куда-нибудь подальше» до «ок, я все же попробую тебе помочь», но сил на это попросту не было. Да и варианты, чего дальше делать со своей жизнью, если мой новый знакомый вновь вернется к первому агрегатному состоянию, также отсутствовали. Посему, руку я таки вложила. В качестве протеста хотела только разорвать осязательную связь, опуская темную завесу ресниц, да стискивая зубы на тяжелом выдохе. Но теплые пальцы легли на подбородок, заставляя возобновить момент «глаза в глаза».

– Зрительный контакт всегда важен. – Поясняет парень свое действие, а дальше тон его понижается до совершено неразборчивого шёпота. Голова начинает кружиться, мир вокруг сливается в сплошное световое пятно, в котором не теряют четкость лишь глаза напротив. Нижние конечности атрофируются, превращаются в желе, заставляя в следующее мгновенье повиснуть на широких мужских плечах.

«Походу, это будут новые телепорташки» – подмечает тормозящий разум, и я в неком страхе смыкаю веки, чувствуя, как исчезает почва из-под ног.

Глава пятая. «Под расстрелом реальности»

«…Когда мы кричим: „…мы с тобой не марионетки“ —
Значит, терпения нити на ручках и ножках лопнули.
Порой мы ужасно боимся попасться в клетку —
Не понимая, что дверцы за нами уже захлопнулись…»

Саша Бест

Морозный воздух обнимает за плечи, пронизывая толстовку зябкими иглами. От резкого перепада температуры кожа становится гусиной, тело пробирает мандраж. Где-то одновременно с новыми тепловосприятиями, я вновь начинаю чувствовать под ногами землю, исчезает ощущение центрифужного вращения. А еще меня тошнит. Это заставляет крепче сжимать в руке лацкан нубуковой куртки, и делать множество частых, глубоких вдохов. Да, сейчас не хватало еще дополнить радужную картинку икающей троглодитки, что уминает пиццу за троих, еще и новыми кадрами, где все ею съеденное обратно вываливается наружу.

В планы ведьмака же не входит давать мне время на сборы оставшейся горстки сил. Уже со следующим моим вдохом свежего цитрусового аромата с пряной перечной нотой, он резко отстраняется. Это вынуждает согнуться пополам и, съехав руками вдоль бедер, упереться в колени. Относясь к себе более снисходительно, я жду полного отступления тошноты, восстанавливаю дыхание, и, лишь спустя несколько минут, подымаю взгляд на поиски гребанного телепортатора.

Обнаруживается Джастин подпирающим фонарный столб, который собственно является последним по улице и явно одним из не многих, что еще функционируют. Брови его привычно насуплены, на скулах играют желваки и только глаза, что в мутном свете уличного светила кажутся темнее, с немой болью смотрят в сторону. Отследив траекторию взгляда, немного правее парня, я нахожу едва различимые темные очертания старого дома, утопающего в жухлой листве осеннего сада. Ветхое строение смотрит на мир пустующими черными окнами, из которых, фактически осязаемо, сочиться тоска. И кажется, что даже, окутывающий меня мерзлым одеялом холод так же исходит именно от четырехстенного убежища.

– Оклемалась? – звучит отчужденно, заставляя вздрогнуть и приняв полностью вертикальное положение, обнять себя руками.

– Где мы? – голос хрипит как с преисподней, а блондин отталкивается от своей опоры и идет к небольшой калитке. Оная с трудом различается за, обвившим низкий заборчик, диким виноградом. Преклонившись через нее, он открывает проход, попутно обрывая несколько свившихся воедино виноградных усиков.

– Дом моей матери. – Отзывается на выдохе, проходя во двор.

– Она здесь не живет? – спрашиваю, наверно, чисто для поддержания какого-то диалога, чтоб не позволить, странно-зарождающемуся в душе страху взять верх над собой. Да, находится в этом месте, от чего-то не хочется от слова совсем. Оно, вроде бы, визуально далеко от типичных дислокаций для съемки фильмов ужаса. Ни тебе старых высохших деревьев, пугающих своими корявыми ветвями, ни жутких статуй горгулий, взгляды которых высасывают твою душу. Но все же в каждом шорохе опавшего листа, в томном постанывании запутавшегося в живой изгороди ветра, в скрипе половиц на маленьком крыльце – во всем этом есть что-то отталкивающее.

– Не живет. – Летит коротко. Ни о чем. И вообще, что действия, что слова ведьмака явно оживают без желания, через силу. И, кажется, что присесть на корточки у нескольких старых горшков, растительные обитатели которых давно закончили свой жизненный цикл, так же стоит ему титанических усилий над собой. Но все это лишь предположения, ведь мысли Джастина по-прежнему закрыты от меня. Повторно зародившаяся оторопь, толкает найти в себе силы спросить о наболевшем:

– Почему я не слышу тебя? – бросаю в спину, когда блондин, достав спрятанный в земле ключ, делает шаг к входной двери.

В этот момент гид мой замирает, словно встретившись взглядом с самой Горгоной. Несколько секунд, кажется, даже не дышит и, наверно, коснись я сейчас его пальцем, то непременно силуэт парня покроется трещинами безразличности.

– Тебе шестнадцать? – сваливается ледяная глыба его встречного вопроса:

– Что? – сиплю в растерянности от очередной смены его эмоционального фона, пусть и не настолько резкой, как в прошлый раз.

– Сколько тебе лет!? – внезапный разворот в мою сторону и финальное вколачивание холодного монолита презрения в потерянную душу.

– Восемнадцать… Исполнилось… Вчера… – отвечаю рвано, почти шепотом, словно на допросе пытаясь оправдаться перед следаком, что обвиняет меня в многочисленных серийных убийствах, исполненных, что характерно, с крайней жестокостью. В тот же момент взгляд ведьмака снова немного смягчается, тушуется в очередном замешательстве, от чего я не выдерживаю:

– Да какого черта!? Меня скоро Кондратий хватит от твоих перепадов! Нахрена вообще помогать, когда испытываешь столько ненависти!? – не дожидаясь ответа на свои обвинения, делаю разворот к выходу, но не успеваю ступить и шагу, как меня перехватывают за запястье:

– Постой… Прости. – Очередной звучно-тяжелый выдох, на котором я оборачиваюсь, утопая в сапфировой печали и сожалении.

– Все крайне сложно…

– Почему ты помогаешь?

– Потому что должен. Большего пока ты все равно не поймешь. – Джастин отпускает мою руку, и делает шаг в противоположную сторону, вставляя ключ в замочную скважину. Слышится двойной щелчок, после чего он распахивает дверь, жестом приглашая войти:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мизантропия – отчуждение от людей, ненависть к ним; нелюдимость.

Вернуться

2

«Аста ла виста, бейбис» – известная фраза сказанная героем Арнольда Шварцнеггера в кинофильме «Терминатор 2. Судный день» (1991 г.).

Вернуться

3

Фильм режиссёра Нэнси Мейерс. «Чего хотят женщины» (2000).

Вернуться

4

Эрик Нортман – один из героев «Настоящая кровь» американского драматического телесериала с элементами фильма ужасов и чёрного юмора, основанного на серии романов «Вампирские тайны».

Вернуться

5

Финальные несколько строк OneRepublic «All fall down», в оригинале девушкой пелось: «Love till you hate, jump till you break, know that we all fall down».

Вернуться

6

Упоминается фрагмент стиха автора Саша Бест «Погуляй со мной я же хороший».

Вернуться

7

Цитата из советского кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию».

Вернуться

8

Фрагмент стиха Сергея Есенина «Шаганэ ты моя, Шаганэ!».

Вернуться

9

Подразумевается купюра номиналом в 20 долларов, на которой изображен 7-ой президент США Эндрю Джексон.

Вернуться

10

Кликуши – люди, подверженные истерическим припадкам, во время которых они издают неистовые крики.

Вернуться

11

Цитируется выражение, а так же упоминаются герои кинофильма «Алиса в стране чудес (2010)».

Вернуться

12

Не опечатка. Авторское прозвище героя.

Вернуться