Игорь Братчиков
Соблазн

Тем, кто в трудную минуту подставил плечо: моим родителям и дочери Анне

Felix qui nihil debet

(Счастлив тот, кто никому не должен).

Древнеримская пословица

Серия «Библиотека классической и современной прозы»

эта жизнь | триллер

© Игорь Братчиков, 2025

© Издательский дом «BookBox», 2025

Часть первая
Время, вперёд!

Пролог

Наши мёртвые нас не оставят в беде.

Наши павшие – как часовые.

В. Высоцкий

24 июля 1995 года мой партнёр и старший товарищ Михаил Евгеньевич пригласил меня вечером к себе на кремлёвскую дачу Сосновка-1, что на Рублёвке, – попариться в бане и обсудить деловые вопросы. Для меня советник первого Президента России Б. Н. Ельцина, человек необычайно волевой, жёсткий а порою и опасный, был просто Мишелем – так звали его жена Наталья, близкие друзья и деловые партнёры.

Мы подъехали к дому. Перед нами открылись одни ворота, миновав которые моя машина оказалась перед другими, и первые за нами закрылись. Моё авто оказалось между ними. Справа находилось помещение для охраны. Из него вышел старший охранник и, хотя он знал меня лично, моего водителя и мою машину, всё равно попросил открыть багажник, осмотрел зеркальцем днище авто и, заглянув в салон, поприветствовал нас. После чего ворота открылись и мы проехали на территорию дачи. В будке около дома хозяина стоял часовой.

Вышел Мишель. Мы обнялись. Мой друг тепло поздоровался со мной, и мы направились в баню, где уже вовсю хозяйничал массажист, следя за температурой и влажностью. Мы парились, нам делали массаж. Мишелю особенно нравилось, когда массажист ходил по его спине, разминая и массируя мышцы. Это был поджарый и мускулистый человек действительно маленького роста, и кличка у него была Малыш.

Попарившись и закутавшись в махровые халаты, мы прошли в дом и устроились в гостиной. Стол был уже накрыт и сервирован. Мишель достал огромную пятилитровую бутыль, в какие в Украине разливают самогон. В сосуде оказалась настойка женьшеня на спирту, в которой плавали разные коренья, змея, лягушка и ещё много чего. Всё выглядело как аквариум, помещённый в пятилитровую ёмкость. Это был подарок друзей из Китая. Мы стали потихоньку выпивать, закусывать и разговаривать про жизнь, работу и бизнес. Так просидели до пяти утра, после чего, попрощавшись с гостеприимным хозяином, я поехал домой.

«Пятёрка» БМВ ехала плавно, езда убаюкивала меня. Миновали Рублёвку, свернули на Кутузовский, и я задремал. Но сразу был потревожен моим водителем Сашей, который вынужден был притормозить, поскольку на дороге случилась серьёзная авария. На носилках лежало накрытое белой простынёй тело, здесь же стояли разбитые машины, кареты скорой помощи, врачи хлопотали над ещё двумя пострадавшими в ДТП. Мне ужасно не понравилось это зрелище. Сонливость как рукой сняло, и какое-то смутное чувство тревоги закралось в душу. Я приехал домой и лёг спать…

Примерно через два часа меня разбудила моя жена Сусанна и сказала, что звонила моя мама: сообщила, что папа то ли умирает, то ли уже умер. Я вскочил с кровати, натянул джинсы, рубашку и босиком помчался к машине жены, так как свою с водителем я отпустил. Сусанна села на заднее сиденье, и я погнал. Выжимал из ВАЗ-2111 всё, что только мог. Гнал на красный свет, невзирая на просьбы моей жены ехать медленнее, иначе она выйдет и будет добираться сама. Я мчался с одной мыслью: чтобы папа был жив, жив! Я молил всех святых об этом.

Отца я любил безумно. Он был для меня примером во всём: в жизни, в стойкости духа, в героизме, проявленном на войне. Семнадцатилетним сельским пареньком ушёл он на фронт и был награждён многими орденами и медалями, включая медаль «За отвагу». Я гордился его умением молчаливо и мужественно переносить все невзгоды, никогда и ни на кого не повышая голоса. Он был настоящим стоиком. Я гнал и молился, чтобы у их дома стояла скорая помощь.

Очень быстро я домчался в Ясенево, где была квартира родителей. Скорая стояла у подъезда, что дало мне маленькую надежду. Я взлетел на пятый этаж, минуя лифт, двери в коридор и квартиру были распахнуты. Мама ждала нас. Я увидел только одного врача (обычно на такие вызовы приезжает бригада: два врача или врач и медсестра) и остолбенел. Папа лежал на полу кухни и не подавал признаков жизни. Мама сидела рядом, держа его голову на коленях. С первого взгляда я понял, что врач был подшофе, и сказал этому уроду:

– Давай коли адреналин или делай дефибрилляцию сердца! Делай что-нибудь!

Эскулап ответил:

– Я ничего не могу сделать.

Тогда я посмотрел на него. Видимо, в моих глазах было столько злобы, агрессии и ненависти, что его зрачки расширились от ужаса, а пальцы на руках мелко-мелко задрожали. Он не смог вымолвить ни слова, только показал на медицинскую сумку, с которой приехал по вызову. Я подумал, что он даёт мне знак, чтобы я достал из неё что-то. Открыл эту сумку. Она была практически пуста. На дворе стоял 1995 год, 25 июля. В сумке были фонендоскоп, тонометр Рива Роччи для измерения давления, какие-то шприцы, таблетки типа аспирина и валидола, вата, йод, зелёнка, бинты, но ничего существенного там не было. До этого я буквально хотел врача убить. И если бы я его начал колотить, то, наверное, не смог бы остановиться. Но когда я открыл эту сумку, то понял, что дело не в нём, а в том упадке медицины, в котором находилась в то время наша страна.

Мы с врачом перенесли папу на диван в гостиную (точнее, уже тело папы). Я спросил у него:

– Сейчас очень жарко. Я не хочу, чтобы его вскрывали и потрошили. Как-то можно этому помочь?

– У меня есть бригада, которая приедет и всё устроит. До погребения тело сохранится, – ответил он.

Я так и не понял суть этой операции: то ли выкачивают часть крови из тела и заполняют сосуды каким-то препаратом, то ли делают что-то ещё – и тогда тело не так сильно разлагается, медленнее деревенеет. Необходимо было подождать, пока соберутся все наши родственники и друзья отца из разных уголков бывшего СССР.

Врач уехал. Я не верил, что папа умер. Лёг рядом с ним на разложенном диване и время от времени подносил зеркальце к его губам. Вытащил пёрышко из подушки и держал около его ноздрей. Закрыл все окна, создавая тишину, и слушал сердце, надеясь на чудо: вдруг услышу хотя бы слабый, еле слышный удар? Я обнимал его, целовал, но чувствовал, как его тело теряет температуру, твердеет, а я лежал рядом с ним, и слёзы беззвучно текли по моим щекам. Мама сидела на стуле с каменным лицом. Она сильный человек – не менее сильный, чем был папа, – и потому не позволяла себе плакать.

Через час приехали эти люди от врача – двое в белых халатах, с какими-то приборами, с какой-то жидкостью в баллонах. Нас попросили удалиться из комнаты и примерно три часа «колдовали», пообещав, что три дня до погребения тело будет в надлежащем состоянии. Все три дня и три ночи мама просидела рядом с папой. Помню, мне бросилась в глаза одна деталь: как только папы не стало, прилетела стая воробьёв и разместилась на перилах лоджии так, что они стали не видны, – видны были одни воробьи, сидевшие очень плотно, как будто это было живое ограждение. Они не чирикали, не улетали, просто сидели в тишине и безмолвии.

На второй день собрались все родственники и друзья. Приехали мамины сёстры Людмила и Люба, мои двоюродные братья и младший брат мамы дядя Гена с супругой. Я был в эти дни почти невменяемым, неработоспособным, и Михаил Евгеньевич «выбил» место на Ваганьковском кладбище, куда в то время с лёгкостью попадали криминальные авторитеты и с трудом – достойные люди. Благодаря хлопотам Мишеля был оплачен участок, вырыта могила, организованы катафалк и автобусы. Мы с дядей Геной одели папу в чёрный костюм и с трудом вбили ноги усопшего в новые туфли. Отпевать покойного пришёл священник, которого пригласил дядя, много помогавший нам в это непростое время, – он очень любил моих родителей. Священнослужитель, помахивая кадилом, прочитал положенные молитвы, мы погрузили гроб в катафалк, сами разместились в двух автобусах, и процессия, возглавляемая нашим с Мишелем товарищем, полковником ГРУ на машине с мигалкой, направилась на Ваганьково. Мы ехали не останавливаясь на красный свет. Всё было очень торжественно – спасибо Михаилу Евгеньевичу! На погосте, не нарушая традиций, все присутствующие бросили по горсти сухой земли в могилу. Рабочие кладбища забросали её землёй и поставили на холм временную табличку с датами прожитой жизни. Поминки были достойны этого славного человека.

Минуло три и девять дней. На сороковины – в день, когда душа прощается с земной жизнью, покидает нас и улетает на небо, – мы собрались с родными и соратниками папы по Целине (он руководил целинным краем с 1962 года) почтить его память. Я заказал в храме сорокоуст. Мы собрались в гостиной, сидели за длинным столом, накрытым по христианской традиции. Я поднялся и встал во главе стола, чтобы прочитать поминальную молитву и сказать последнее слово о своём любимом отце. Начало сентября уже проявилось первыми пожелтевшими листочками на деревьях, но было ещё тепло. Дверь на лоджию была распахнута настежь, как и окна. Не успел я открыть рот и произнести первое слово, как огромная жёлтая бабочка, необычайно красивая, влетела вначале на лоджию, затем в гостиную. Все замерли, никто не проронил ни слова – смотрели только на эту прекрасную бабочку. Она облетела одну половину стола, затем меня и, наконец, вторую его половину, как бы изобразив букву П, которую можно было истолковать как «Помню. Прощайте». И снова вылетела через балконную дверь на лоджию, затем в распахнутое окно и скрылась вдали. Минуты три за столом царила поистине гробовая тишина. Затем все почти одновременно выдохнули: «Это душа Николая Ивановича с нами попрощалась». Я был уверен, что так и было на самом деле.

Впоследствии, проводив в последний путь немало близких мне людей и побывав в 43 странах мира, включая экзотические, я никогда больше не видел таких прекрасных созданий, тем более совершивших такой манёвр. Вспомнил и воробьёв, облепивших перила. Они сидели до того момента, пока гроб с телом папы не погрузили в катафалк, как бы специально наблюдая за ним. Как только крышка катафалка захлопнулась, они все разом поднялись и улетели. Я подумал в то мгновение: «Разлетелись в разные концы передать печальную весть всем, кто близко знал отца». Может, это мистика? Не знаю. Не уверен. Вот так в неполные 72 года ушёл из жизни мой папа, а меня накрыла долгая, изматывающая череда неудач и проблем в бизнесе и личной жизни. Один из моих ангелов-хранителей, который ограждал меня от многих бед и огорчений, вливая в мою душу бальзам стойкости и оптимизма, отправился на небеса. И это уже не мистика, а реалии, с которыми мне пришлось столкнуться после его ухода.

Поздняя осень 1999 года. Моя мама Галина Ивановна и её младшая сестра тётя Люба возвращались с курорта Трускавец, что в Украине. Я отправил их подлечиться к своему хорошему знакомому, главврачу санатория «Кристалевый палац», который был лучшим на курорте в то время. Встретить на Киевском вокзале Москвы я их не успевал – был занят на деловых переговорах, – поэтому попросил свою девушку Иру Зуеву, с которой только недавно начал жить вместе и которая мне очень нравилась, встретить моих родных. Мы с Ириной сами этим летом отдыхали в том же санатории, где пили водичку «Нафтусю» и прогуливались по терренкуру. Её повёз на вокзал мой водитель. Мне хотелось узнать мнение мамы относительно моей избранницы – я её заранее не предупредил, и всё должно было произойти спонтанно. Мама была очень мудрой женщиной, прошедшей послевоенную разруху и нищету, и отлично разбиралась в людях. У нас с Ириной была существенная разница в возрасте, а как известно, материнское сердце не обманешь. Встреча состоялась, но отношения с будущей невесткой не сложились. Жизнь показала, что первое впечатление мамы оказалось верным, и моя жизнь с Ириной это подтвердила.

Прошло шестнадцать лет… Бывая все эти годы на Ваганьковском, мама хотела только одного: быть похороненной в одной могиле с мужем. Она утверждала, что для этого должно пройти не менее пятнадцати лет, – тогда разрешат захоронение в одну могилу. Прожила она немного дольше. Поздно вечером 1 апреля 2011 года мне позвонила Мария – женщина из Молдавии, которую я пригласил ухаживать за мамой (а ей 25 июля исполнилось 84 года). Жили они рядом с нами, на Кутузовском, в соседнем подъезде. Я просил Марию сообщать мне каждый день перед сном, какое у мамы давление и пульс. И вот в тот вечер звонит Мария и говорит, что давление в норме – 110/70, – они ложатся спать. И положила трубку. Через минуту меня что-то кольнуло: она ничего не сказала про пульс. Перезваниваю Марии и спрашиваю:

– Какой пульс у мамы?

– Сорок.

– Немедленно вызывайте скорую помощь, я бегу к вам!

Прибегаю к маме в квартиру. Мария мне сообщает, что скорую вызвала. Измеряю маме тонометром параметры – давление уже 90/60, пульс 37. После окончания Университета им. С. Торайгырова в Казахстане и защиты кандидатской я получил второе образование на факультете медико-биологических проблем в МВТУ им. Н. Э. Баумана и сейчас реально понимал: мама уходит. Как и в случае с папой, я опять молил Всевышнего, чтобы скорая приехала быстро. Она действительно домчалась оперативно, приехали две славные женщины, которые хорошо знали своё дело. Эти врачи работали не на страх, а на совесть – видно было, что клятва Гиппократа для них не пустой звук. Жаль, я не запомнил их имён. Они делали своё дело споро и без лишних слов. Подключили необходимую аппаратуру, дали кислород, установили в обе мамины руки по капельнице. Я стоял, исполняя роль штатива для капельниц. Состояние мамы ухудшалось с каждой минутой. Ей ещё и ещё делали уколы – брызги крови были уже на обоях. Аппарат, который показывал биение сердца, стоял рядом со мной, и я видел, что давление 60/30, а пульс 29… 20… 10… на мониторе пошла прямая линия, и раздался звук, который буквально резал мне уши. В это мгновение, буквально на секунду, мне в голову пришли слова из песни моего любимого барда В. Высоцкого: «И ужас режет души напополам». Именно в этот момент ужас разрезал меня напополам – я понял, что мама умерла. Но эти женщины оказались очень опытными врачами и сохраняли спокойствие. Одна из них констатировала: «Мы её теряем!» Вторая уже доставала из сумки дефибриллятор, но розетки рядом не оказалось. Мария бросилась со всех ног искать и принесла удлинитель. Всё это продолжалось минуты две. Прибор издавал истошный звук. Наконец дефибриллятор приложили к маминой груди. Разряд! Ещё разряд! Бамс – и сердце завелось, забилось. Мама открыла глаза – она пережила клиническую смерть, эти женщины продолжали над ней колдовать. Всё продолжалось более трёх часов, и в этот момент кончается кислород. Врачи сказали, что надо вызывать вторую бригаду, поскольку у них закончился не только кислород, но и препараты для инъекций. Они сами вызвали вторую скорую, которая ехала два часа. За это время у мамы случился инфаркт. Женщины продолжали бороться. Приехала новая бригада – два сонных и недовольных мужика с таким видом, как будто я их выдернул из тёплой постели, а не из кареты скорой помощи. Женщины уехали. Перед отъездом я их благодарил, мне удалось практически насильно дать им немного денег, которые они категорически не хотели брать.

Вновь приехавшие мужики (их я не могу назвать врачами), которым девочки сообщили о клинической смерти и инфаркте пациентки, вяло разматывали шнуры и неспешно устанавливали аппараты. Достали кислород, но оказалось, что у них нет ключа, чтобы отвинтить кран на баллоне и подсоединить его к маске. Я побежал к себе в подъезд. Подо мной жил мотогонщик Жека, в дверь которого я яростно забарабанил. Было пять часов утра. Получив разводной ключ у полусонного соседа, я рванул назад. Мы открыли баллон – маме сделали ещё три капельницы. Через час погрузились в скорую и поехали в больницу.

За всю эту ночь моя жена Ирина ни разу мне не позвонила и не зашла в квартиру мамы узнать о ситуации. Мама оказалась права: там, на Киевском вокзале… но об Ирине рассказ ещё впереди.

А сейчас мама лежала в скорой помощи на носилках с кислородной маской. Я устроился рядом, держа её за руку. Мама сквозь маску прошептала мне: «Сынок, папа мог бы ещё долго жить, будь тогда в скорой помощи такие девочки с аппаратурой».

С таким диагнозом – клиническая смерть и инфаркт – выживших пациентов привозят прямиком в реанимацию. От нас же эскулапы избавились, оставив в коридоре приёмного покоя больницы.

Маму поместили в восьмиместную палату. Я разбудил санитарку, простимулировал её – она застелила кровать чистым бельём и пообещала присматривать за больной. В семь утра я вернулся домой, а Ирина поехала в больницу; в восемь начинался обход врача, а в девять она отзвонилась, сказав, что маме лучше.

То, что происходило дальше, подпадает под разряд разгильдяйства, равнодушия, наплевательского отношения, но никак не врачебного профессионализма. Видимо, решили: пожила старушка – и хватит. Хотя мама была крепкой, энергичной женщиной с большой жаждой жизни. Утром она захотела есть, но вместо того, чтобы позавтракать в палате, ей сказали: «Пожалуйста». А поскольку это не реанимация, то направили в столовую. После завтрака мама потеряла сознание и там же, в столовой, упала. Её отвезли прямиком на операцию, где поставили кардиостимулятор размером с будильник, укрепив его на шее. Когда мы с женой примчались в больницу, мама лежала вся ужасно отёкшая, говорила с трудом, но старалась держаться молодцом – подбадривала меня как могла:

– Сынок, всё будет хорошо, ты только не расстраивайся.

Я усвоил урок: стоиков не сломить, они сражаются до конца.

Этим же вечером её перевели в реанимацию. Утром я уже был там с продуктами и соками. Внутрь никого, конечно, не пускали. Каждое утро в десять часов выходила заведующая реанимацией и сообщала о состоянии пациентов. Мне она сказала:

– Не привозите ничего, кроме памперсов. Состояние очень тяжёлое. Мы кормим её через зонд.

Я был бессилен как-то помочь маме – понимал, что теряю ещё одного самого близкого мне человека. Наш брак с Ириной трещал по швам, бизнес практически разрушился, впереди маячило банкротство, судебные приставы и коллекторы, словно гончие псы, шли по моему следу, и песочные часы отмеряли последние крупицы моей устроенной, благополучной жизни.

Уходил от меня второй мой самый любимый человек, а третий – моя жена – только и ждала подходящего момента, чтобы оставить меня. Как потом оказалось, только мама, пока была жива, удерживала её от этого шага. Точнее, пока была жива мама, Ира не решалась уйти от меня, дабы не подтверждать маминого мнения о себе. Жене было неудобно перед мамой, что она покидает меня в самый трудный момент моей жизни. Оказалось, что не только крысы бегут с тонущего корабля…

В один из приездов в реанимацию я дождался, когда все посетители разойдутся после сообщений врача, и, улучив момент, положил ей в блокнот две пятитысячные купюры. Строгая женщина ничего не сказала, но я возвращался домой со слабой надеждой, что она сделает всё, что в её силах, дабы улучшить ситуацию, хотя врач повторила, что положение очень тяжёлое, но сегодня маме немного лучше.

Через два дня мне нужно было срочно лететь в Париж на переговоры с партнёром, который сделал выгодное предложение. Обычно, когда я улетал, Ира звонила мне перед взлётом и желала счастливого пути, но в этот раз звонка не последовало. Когда самолёт поднялся на крейсерскую высоту, я стал усиленно молиться Господу о мамином здоровье. Сейчас, в небе, я был близок к Нему как никогда. Я просил Господа нашего, чтобы ей стало лучше и, когда я вернусь, смог бы хоть на минуту увидеть её живой.

Прилетев в Париж, я пошёл обедать со своим партнёром, и вдруг Станислав неожиданно завёл разговор о том, как неожиданно уходят из жизни родители, приведя в пример внезапную кончину своего отца. Я возмутился:

– Да что ты, я нашёл контакт в реанимации – маме обеспечат уход, всё будет нормально!

– Гарик, всегда будь готов к худшему. Всегда, в любой момент.

После переговоров мы с ним приняли на грудь. Выпили прилично, очень. Я вернулся в свой отель в два часа ночи, но спать не хотелось. Бар напротив ещё работал. Я «лакирнул» всё выпитое «Гиннессом» и в половину четвёртого утра, одетый, рухнул на кровать в своём номере почти в беспамятстве.

Когда-то давно, после первой поездки в Швейцарию, я привёз родителям очень популярную модель настольных часов: под стеклянным колпаком – циферблат, а под ним крутятся туда-сюда три шарика. И сейчас мне приснился сон: как будто кто-то прессом прижал их сверху и они превратились в лепёшку, в блин. Я проснулся и, хотя спал всего полтора часа и был ещё под градусом, но понял, что мамы нет, что она умерла. Буквально через пять минут, когда я ещё сидел в кровати, обливаясь по́том от ужаса, позвонила жена:

– Срочно вылетай. Мама скончалась. Я подготовила всё для её погребения.

Оказывается, Ирина позвонила Станиславу и попросила подготовить меня. Перед моим вылетом в Париж ей сообщили из реанимации, что мама умерла, поэтому она не позвонила мне, как обычно, перед взлётом. Я рванул в аэропорт Шарль де Голль и вылетел в Москву. Маму увидел уже в гробу. Она покинула этот мир три дня назад. С немногочисленными родственниками мы повезли покойную в крематорий. Мама лежала в гробу как живая – над ней хорошо поработали. Отёк спал, она была всё ещё красива в этот скорбный час – седая и неприступная. Только один штрих говорил о её тяжёлых последних днях перед уходом: вмятину от катетера в уголке губ, через которую её кормили, скрыть не удалось. Я поцеловал маму в последний раз, и гроб под траурную музыку медленно въехал в бушующее пламя, которое, словно вулкан, поглотило его, и шторки задёрнулись.

Когда не стало мамы, моя жизнь покатилась под откос, как оторвавшееся от повозки колесо, набирая обороты, пока всё не стало разваливаться.

Дорогой читатель, я не сказал тебе самого главного. Перед вылетом, когда я сидел в аэропорту Шарль де Голль и ждал объявления на посадку, меня трясло, я не мог найти себе места и на последние гроши взял бокал пива. Я сидел на стуле в огромном, с высоким потолком, стеклянном зале ожидания, ещё не отошедший от вчерашней пьянки, с бокалом в руке, и вдруг что-то торкнуло меня, какой-то голос свыше мне говорит: «Сними себя. Сделай фото». Я не мог понять: зачем и почему? У меня были «отменные» мешки под глазами, опухшее лицо и взлохмаченные волосы, но всё же я достал свой телефон – последнюю в то время модель BlackBerry – и сделал три снимка. Возвратившись домой, простившись с мамой, положив урну с её прахом, на которой были изображены два ангелочка, в землю под стелой, установленной на папиной могиле, я решил освободить память в телефоне и скачать многочисленные фото на компьютер. Каково же было моё удивление, когда перекачались все фото, кроме трёх из аэропорта Шарль де Голль! Я пытался снова и снова. Безрезультатно. Обратился к специалистам, ходил по фотоателье и просил скачать эти фотографии на компьютер. Бесполезно. Эти фото остались в телефоне навсегда.

Прошло много лет. Все другие фото исчезли, а эти три – нет. Я храню этот телефон как зеницу ока. Уверен, что именно в этот момент мамина душа прилетала попрощаться со мной, – именно из-за этого в моём телефоне остались навечно эти фото, как последнее прощание с ангелом, хранившим меня…

Вот так ушли из жизни мои самые близкие и самые любимые люди, и жизнь моя изменилась практически на 180 градусов. Бизнес развалился, как и личная жизнь, неподъёмные долги вынудили меня эмигрировать. Об этом вы прочтёте в моей книге ниже.

А пока я уверен, что души моих родителей, моих ангелов-хранителей живут на небесах, и когда на моём пути предстоит какое-то нехорошее событие, препятствие или угроза, мне всегда снятся мои родители. Если меня ждёт серьёзное испытание, то они мне снятся оба, иногда я их даже обнимаю. Они таким образом предупреждают меня, что судьба готовится нанести мне удар, морально готовят меня: «Сынок, будь готов, в ближайшее время тебя ждут испытания. Будь же стоиком – таким же стоиком, какими были мы, твои родители. Мы тебя горячо любили, и ты нас горячо любил. Мы хотим сейчас тобой гордиться. Будь сильным».

И я стараюсь быть сильным, продолжателем своих родителей и гордо нести это слово – «Семья». Наша семья была как монолит, про которые можно писать великие романы, но я написал только одну главу.

Я осиротел.

Глава 1
Турция. Мерсин

2040 год. Я полулежал в кресле из искусственного ротанга комплекта Piazza 8, которое было сделано где-то в Юго-Восточной Азии. Передо мной открывался реально открыточный вид – почти как в голливудских фильмах. Только дело было не в Америке, а в ставшей для меня родной Турции. Кресло стояло на последнем, пятнадцатом этаже элитного комплекса Liparis 5, что невдалеке от Мерсина – одного из крупнейших портов на Средиземном море. Во двор комплекса, расположенного буквой П к береговой линии моря, вписаны шесть бассейнов, два из которых детские, аквапарк, высота которого доходила до восьмого этажа, и рукотворная горная речка, причудливо опоясывавшая весь двор. На речке устроен рафтинг: надеваешь спасательный жилет и каску, садишься в байдарку – и кажется, что несёшься по горной реке. Впечатление усиливают виднеющиеся вдалеке горные вершины. Между бассейнами высажены двести банановых пальм, кусты роз и бегоний. Эту зону релакса дополняют два кафе, лежаки и зонтики. У нас собственный пляж на морском берегу, где мы ходим в шортах, нацепив на руку голубой браслет-чип для прохода во все зоны отдыха. От пляжа в море уходят мостки, огороженные белыми толстыми канатами и заканчивающиеся площадкой с лежаками и зонтами. Вдоль пляжной зоны с золотистым песком тянется частокол из пальм Albero Di Palme Sulla Spiaggia – высоких, как в Лос-Анджелесе или Майами, с длинным стволом и кроной в самом верху, – которые отгораживают территорию комплекса от променада и береговой линии. По вечерам вся эта красота подсвечивается разноцветными лампочками и фонариками, создавая атмосферу сказочной, почти киношной нереальности. Пятнадцатиметровый балкон (один из трёх) моего двухсотпятидесятиметрового пентхауса нависает практически над морем и пляжем. Море простирается вокруг на сто восемьдесят градусов, а позади отчётливо видны хребты гор, где с октября по май катаются на горных лыжах. Это завораживающее зрелище: когда утром, ещё лёжа в кровати и едва приподняв голову с подушки, ты первым делом видишь эту необыкновенную лазурь, уходящую за горизонт и там сливающуюся с небом. Бесконечная синева и блики солнца играют на морской глади, отражаясь в стёклах окон смешливыми зайчиками. Я знал, что так должно выглядеть счастье. Так оно и было на самом деле.

В далёком феврале 2007 года я полулежал в красном кожаном кресле в своей домашней библиотеке в Москве, у себя на Кутузе. Закинув ноги в домашних кожаных туфлях от Millionaire Флавио Бриаторе на письменный стол, я лениво перекатывал полупотухшую сигару Cohiba Aniversario Majestuosos 1966 и одним глазом смотрел телик, а другим – биржевые котировки на своём ноутбуке, стоявшем рядом. За окном мрак. Вечно серо-чёрные тучи над городом, сыро, каша под ногами и тоска на душе.

Мне позвонил мой приятель Ибрагим и спросил, не хочу ли я немного прокатиться и согреться. Оказывается, его знакомый турок-олигарх строит новый роскошный комплекс под Мерсином на Средиземке у первой линии моря. До него там начал строить мечети ещё его дед, затем отец создал строительную империю и начал застраивать побережье. И вот теперь один из его пяти сыновей возглавил фирму и продолжил начатое предками дело. Естественно, молодое – оно, как правило ретивое, и он захотел переплюнуть отца.

Я всегда был лёгок на подъём, и на следующее утро мы были уже в самолёте. Вначале в машине, потом в аэропорту Внуково, затем в самолёте, летящем в Стамбул, мы принимали на грудь для поднятия тонуса. В Istanbul Ataturk Havalimani нас уже ждал представитель олигарха Джамаль, бывший автогонщик. Был он весёлым, толстым, лысоватым и сносно говорил по-русски. Его коричневые лоферы от Gucci сверкали, вельветовые брюки были растянуты на коленях, а на футболке-поло от Ralph Lauren (который родился в Нью-Йорке под ником Ральф Рубен Лифшиц и был, как большинство одарённых людей, евреем) под мышками были видны тёмные пятна от пота. Джамаль сказал, что через два часа нам надо вылетать в Адану. Мы не расстроились, так как «у нас с собой было»…

Поздно вечером, почти невменяемые, мы приземлились в аэропорту Adana Sakirpasa Airport. Почти все питейные заведения были закрыты, кроме одного пивбара. Мы лакирнули всё принятое ранее местным пивом Stella (кстати, вполне приличного качества). Затем упаковались в хозяйский чёрный Mercedes 600 long и покатили по прекрасной платной ночной автостраде с фосфоресцирующей разметкой в Мерсин. В то время платных дорог в России не было даже в Москве и области. Ходу до Мерсина полтора часа. Мы приуныли. Алкогольные пары, покидавшие нас, давали о себе знать и требовали подпитки. Голова тяжелела, из-за длительной поездки на нас стало накатывать раздражение. К тому же стоял февраль, и ночью было довольно прохладно.

Почти на автомате я ввалился в свой номер на первом этаже отеля. Отопление не работает – не сезон. Бары закрыты. Сырость. Я рухнул одетым на кровать с твёрдым намерением утром встать и укатить обратно. Сон был тяжёлым.

Разбудил меня стук в дверь номера. Чертыхаясь, я побрёл открывать и споткнулся о свой кроссовок, валяющийся около кровати. «Всё, – решил я. – Сматываюсь, и немедленно!»

Ибрагим, зашедший за мной, был не в лучшей форме и настроении. Завтракать не хотелось, и мы вышли на набережную, на которой стоял отель. Восемь утра. Ласковое солнце пригревало наши плечи и буйные головушки. Мы сняли куртки и остались в футболках. Солнце и море, море, море! Мы побрели вдоль велосипедной дорожки. Затем увидели спортивные площадки с тренажёрами, на которых с утра потели местные жители, качая мышцы. И одну за другой – разноцветные детские игровые зоны. Даже в Москве в те годы такого уровня детских, спортивных и игровых площадок не было и в помине. Мы были поражены.

В Турции вообще особо трепетное отношение к маленьким детям. Ещё в самолёте авиакомпании Turkish Airlines я был впечатлён, видя, как к вошедшей маме с малышом на руках в проходе самолёта выстроилась маленькая очередь. Незнакомые люди, в основном мужчины, подходили и целовали малютку – кто в лобик, кто в темечко. Молодая мамочка только улыбалась. Позже, уже приезжая в Турцию как к себе домой, я узнал, что это примета на счастье и здоровье себе и малышу.

Набережная Мерсина определённо производила впечатление. Я всегда восторгался набережной Promenade de la Croisette в Каннах, внесённой ЮНЕСКО во Всемирное наследие. Но здесь было ничуть не хуже. Пятнадцать километров вдоль моря и три ряда пальм: маленькие банановые, средние ананасовые и высокие, с длинным стволом, как в Майами, – Albero Di Palme Sulla Spiaggia. Спортивные и детские площадки, кафешки, ресторанчики, велодорожки и моя слабость – роскошная Mersin Marina для яхт. Хотя кто в теме, яхты называют лодками. «Приключение становится занимательным», – подумал я.

Мы вернулись в отель, где нас уже поджидали Джамаль и белый Mercedes GLC 500, или просто «гелик». Сначала был роскошный завтрак на террасе с видом на море в ослепительно-белоснежном Hilton Mersin Hotel. Затем нас повезли по комплексам, которые строил отец-основатель. Все они стояли на первой линии у моря и произвели на меня неизгладимое впечатление.

И вот мы приехали на стройплощадку в двадцати километрах от города. Огромная буква П, выложенная на земле пока только фундаментом. Посреди будущего двора – роскошный временный офис хозяина объекта, олигарха Нуха (естественно, мультимиллионера). Много позолоты, окантовка Versace на креслах, шторах и везде, где только можно. И сам Нух – слегка полноватый высокий двадцатипятилетний турок в чёрном костюме от Hugo Boss, белой рубашке с красным галстуком и коричневых оксфордах от Berluti на босу ногу. Впечатление портили только дохлые лягушки, плававшие кверху брюхом среди пальмовых листьев в единственном пока полупустом бассейне без проточной воды.

Когда Ибрагим пригласил меня поехать сюда, я и не подозревал, что это была кавказская хитрость: совместить приятное с полезным и немного заработать. А я, естественно, и не помышлял ни о какой покупке. Но всё резко изменилось. Это как любовь с первого взгляда, как наваждение. Плюс ещё, конечно, просто бешеное обаяние Нуха. Олигарх не знал ни слова по-русски и даже по-английски (на котором я сносно говорю). Но, видимо, среднему из пяти сыновей отец доверил своё дело не зря. Он что-то чертил на бумаге, показывал мне чертежи и макеты, лопотал по-турецки, заглядывая в глаза. Но я уже знал, что буду жить здесь. Правда, до сего момента всегда тяготел к европейским курортам. До этого имел апартаменты в лучшем комплексе Los Granados в Марбелье, этом испанском аналоге Saint-Tropez c пляжем Nikki Beach, недалеко от Гибралтара. Но здесь было что-то мистическое. Непостижимая энергетика этого места вошла в меня, как звон шаманского бубна. Нух продал уже сотни апартаментов бельгийцам, немцам и даже нескольким англичанам. Но русских покупателей не было ни одного. «Бразер, бразер!» – твердил он мне, что искажённо смахивало на английское «брат». Нух пристально смотрел на меня своими тёмно-коричневыми, якобы честными горящими глазами.

В комплексе было только два пентхауса. Я выбрал один из них. Всегда стараюсь выбирать самое лучшее, даже если не хватает денег. Судьба всегда помогает мне. Ведь я Везунчик и баловень жизни.

Взгляд олигарха на секунду потух. Но только на секунду. Оказывается, этот пентхаус был забронирован. Более того – за него был внесён небольшой аванс бельгийцами. Нух сказал, что берёт паузу до завтра.

Вечер прошёл за обедом, где присутствовали все члены большой турецкой семьи. Нас представили друг другу. Все они не употребляют алкоголь. И нам тоже разгоняться по-серьёзному было неудобно.

На следующее утро сияющий Нух радостно сообщил мне, что я могу купить апартаменты. Не сомневаясь ни секунды, я подписал договор, достал свою платиновую American Express и оплатил задаток. Как показала жизнь, это было абсолютно правильное решение. Кроме того, мы с Нухом стали друзьями, реально почти братьями. А моя младшая дочка Аксинья стала практически сестрёнкой Yagmur (Ямур, в переводе с турецкого «дождь»), которая была первым ребёнком Нуха. Им обеим тогда было семь лет.

Два следующих дня пролетели незаметно. Знакомство с городом, магазинами мебели и «Всё для интерьеров», ресторанами с местной кухней и прочими приятными занятиями. Обратная дорога преподнесла сюрприз: Нух отправил нас на машине в ныне туристическую Мекку Анталью – посмотреть город и комплекс, который он там заканчивал строить. Suite для нас в лучшем отеле IC Hotels Green Palas был оплачен им заранее. Но дело в другом. Отъехав километров сто от Мерсина, водитель остановил лимузин у небольшого кафе у моря. Нас там уже ждали. Официант попросил нас разуться. Мы недоумённо переглянулись. Затем босиком, закатав до колен брюки, прошлёпали к столику, который стоял в воде. Она доходила нам до середины щиколоток. Мы удобно расположились. Морская вода ласкала и омывала прохладой наши ноги. От солнца нас закрывал большой зонт. Это было нечто! Нас угощали лобстерами, креветками и другими дарами моря. Запивали всё это Chablis Grand Cru. Поездка удалась на славу, и даже серпантин на горной дороге вдоль моря, когда казалось, что два авто не разъедутся на узкой дороге, нас не утомил.

Время летело своим чередом. Через два года мы въехали в новенький, пахнущий морем, лаком и свежей краской великолепный пентхаус.

Итак, Турция. Мерсин. Жилой комплекс Liparis 5. Я всегда с большой охотой рвался приехать в это место. Обычно в течение года дочь, а потом и жена начинали спрашивать: «Когда мы поедем в Турцию?» Пентхаус я подарил моей жене Ирине в день юбилея – 10-летия совместной жизни. Наше «гнездо» находится в блоке А, в пятнадцати метрах от моря. Здесь просторно. Мы построили даже камин из белого мрамора – на случай приезда сюда зимой. Повесили картины в дорогих рамах на стенах в салоне и роскошные шторы на окнах, отделанные хрусталиками от Swarovski, обставили пентхаус дорогой итальянской дизайнерской мебелью. Под балконом во дворе с утра и до вечера стоит гвалт – это дети играют и плескаются в бассейнах и аквапарке.

Liparis 5 – место уникальное, с очень сильной положительной энергетикой. Притягивает как магнит – уезжать не хотелось.

Сейчас я полулежал в своём кресле, смотрел на бескрайнюю синеву, дремал, и ко мне в гости пришли воспоминания о прожитой жизни …

В детстве мне нравилась игрушка – «калейдоскоп» называется. Обычная картонная трубка. С одной стороны глазок, с другой – матовое стекло. Закрываешь один глаз, вторым приникаешь к глазку, направляешь трубочку на свет… И вот ты уже в другом мире – ярком, красочном, незабываемом. Тихонечко поворачиваешь трубочку – и перемешиваются, ломаясь и крошась, разноцветные кристаллики: красные, синие, жёлтые, голубые. Очень красиво. Оторваться было невозможно. Только заглянул в трубочку одним глазком – и ты уже не здесь, а в сказочном, красивом и волшебном мире.

Волшебную трубочку вместе с несколькими игрушками из резины – «пищалками» – мне привёз отец из далёкого Ленинграда, где он был в командировке. С игрушками в послевоенное время было туго. То есть их практически не было. Никаких «Футболов» и «Хоккеев», педальных машин и луноходов, компьютерных приставок и онлайн-игр не было ещё и в помине. Ни-че-го. Да и вообще, о какой игрушке «Луноход» можно было говорить, если о реальном луноходе даже не мечтали? Тем тяжелее была моя утрата: на второй день обладания сказочным миром мой лепший друг Димка Востриков сел на «волшебство» своей тощей задницей. Димку я бить не стал, хотя горе моё было велико. Просто я увидел широко открытые от ужаса зелёные Димкины глаза. Было ясно, что друг потрясён утратой не менее моего. Больше в детстве я таким волшебством не обладал никогда.

Пацанчики мы были любознательные – смятую картонку и раздавленные стёкла подвергли тщательному, как говорят в науке, визуальному анализу. Каково же было наше взаимное удивление, когда мы, «докопавшись до истины», узнали, что волшебный, сказочный и такой прекрасный мир состоит всего из нескольких разноцветных маленьких стекляшек! Сказка рушилась моментально. Я читал в Димкиных глазах удивление, сам толком ещё ничего не понимая, рвал большими ножницами картон, но безуспешно. Мы в то время были ещё очень далеки от понятий таких физических явлений, как дифракция, дисперсия и интерференция, хотя с их помощью и создавалось наше волшебное царство. Просто, как всё гениальное! Счастье моё было недолгим. Ни приесться, ни надоесть не успело. Видимо, поэтому я на всю свою жизнь сохранил неудовлетворённость, ненасытность миром грёз, розовых снов и фантазий.

И сейчас, накануне своего юбилея, откромсав солидный кусок от нежирного жизненного пирога, я вспомнил эту волшебную трубочку, вспомнил своё детство. Закинул ноги на стол, закрыл глаза – и в моей памяти по мере вращения воображаемого «калейдоскопа» стали проступать замечательные, живые, яркие мозаичные отрывки из моей жизни, как в фортепьянных пьесах «Картинки с выставки» знаменитого русского композитора Модеста Петровича Мусоргского.

Много позже после раздавленного Димкой волшебства мне стало известно, что примерно по такому же принципу возникают явления, описываемые математическим множеством под названием «фрактал» (от лат. fractus – дроблёный, сломанный, разбитый).

Несмотря на то что фракталы известны человечеству уже почти сотню лет и за это время были хорошо изучены, строгого их определения до сих пор не существует. Хотя в основе этого явления лежит предельно простая идея: получение сложных геометрических фигур путём всего лишь двух операций – копирования и последующего масштабирования.

Термин был введён в 1975 году французским и американским математиком, создателем фрактальной геометрии, лауреатом премии Вольфа по физике Бенуа Мандельбротом.

Я удобнее устроился в кресле и стал медленно поворачивать воображаемую трубочку по часовой стрелке…

Глава 2
Детство

Жили мы тогда на набережной древнего северного города Архангельска, в четырёхэтажном доме с высокими потолками, в здании, построенном для партийной номенклатуры, во времена, когда набережная ещё носила имя И. В. Сталина, затем получила новое наименование в честь В. И. Ленина и только в 1993 году окончательно освоилась в новом статусе – набережная Северной Двины. Архангельск, будучи крупнейшим лесопромышленным и лесоэкспортным центром великой страны, практически весь состоял из деревянных строений, многократно сгорал практически дотла и отстраивался заново. К фундаментальным строениям относились только дома на набережной и редкие кирпичные постройки в городе. Только после 1962 года в городе развернулось масштабное строительство панельных «хрущёвок».

Каменный четырёхэтажный дом, где жили мы, имел два подъезда. В первом жили статусные лица города и области первой величины. Подъезд был отделан старинным мрамором, внизу располагалась охрана в лице сержанта милицейской службы. На верхние этажи вела широкая беломраморная лестница с красивыми деревянными перилами. Двери небожителей были из дуба, с блестящими латунными ручками. Во втором подъезде охраны не было, лестница была самая обычная, мрачная, как и двери, да и народ обитал попроще: руководители промышленных предприятий и морского порта. Весь первый этаж между подъездами занимали бильярдная, где правил бал маркёр дядя Миша, и кухня, на которой колдовала повариха Зина с двумя помощницами. Жильцы дома могли заказать обед по телефону. В квартиры первого подъезда еду доставляли, а обитатели второго сами забирали судки с провизией с кухни. Все фасадные окна дома смотрели на Северную Двину. В общем, как знаменитый «Дом на набережной» в столице. «Только труба пониже и дым пожиже», – любил повторять мой отец.

Архангельск – город с богатой историей, город поморов, рыбаков, купцов, лесорубов и первопроходцев Севера, образованный в 1800-х годах до нашей эры как археологическая стоянка «Кузнечиха». Михаило-Архангельский монастырь на мысе Пур-Наволок впервые упоминается в летописи в 1419 году, когда он был опустошён норвежцами (мурманами). Наволок – древнерусский и северорусский географический термин со значением «мыс, полуостров», «заливной луг», а Пур – нередкая в топонимии Русского Севера основа «яма-хранилище для мяса, рыбы или других продуктов». В 1553 году английский мореплаватель Ричард Ченслор приплыл по Белому морю в эти края, и с этого времени в устье Северной Двины начинает развиваться торговля с англичанами и голландцами. Вскоре вокруг Михаило-Архангельского монастыря начинают возводиться многочисленные иностранные фактории, амбары и склады, а также избы купцов из Холмогор, Вологды и Москвы. Поселение получило название Новые Холмогоры и на полтора века стало единственным морским портом России. В конце XVI века по указу царя Ивана IV на месте поселения поморов был основан этот город, ставший первым в России морским и речным портом. С конца восьмидесятых годов XVI века Архангельск стал центром русской внешней торговли. 26 марта (5 апреля) 1596 года город впервые был назван Архангельском. 28 июля (7 августа) 1693 года сюда прибыл Пётр Первый со своей свитой и более двух месяцев жил в деревянной «светлице с сеньми», знакомился с корабельным делом и коммерческими операциями, после чего отдал распоряжение о строительстве первой в России государственной судостроительной верфи и собственноручно заложил здесь первый корабль «Святой Павел».

Отсюда для освоения Арктики и Северного морского пути отправлялись экспедиции В. А. Русанова, А. М. Сибирякова, Г. Я. Седова. Отсюда, из села Холмогоры, из семьи крестьянина-помора ушёл пешком в Москву за знаниями будущий гений, основоположник физической химии, поэт и естествоиспытатель Михайло Ломоносов. Здесь, в этом городе древней культуры и традиций, месте политических ссыльных прошло моё детство. Отсюда я стартовал в огромную неведомую страну, имя которой – Жизнь. Сюда, в эту сладкую колыбель детства, на протяжении многих лет переписываясь с друзьями, я мечтал вернуться. Естественно, на белом коне в ореоле славы. Чтобы эта зазнайка, отличница из 3 «Б» Катька Белозубова, краса и гордость школы № 3 города Архангельска, знала, с кем она отказалась в тот зимний памятный день лепить снежную бабу! Однако то ли время ещё не пришло, то ли моя слава запаздывала, то ли коня белого не было подо мной, но я пока так и не вернулся. Хотя ностальгия, эта верная спутница бессонных ночей и боли в сердце, живёт во мне до сих пор. Скребёт и ноет, нашёптывая по ночам о том далёком, невозвратном и сладостном времени.

Гранитную набережную Архангельска начинали строить ещё при Петре I, по ней вечерами любили гулять жители города. Среди разношёрстной толпы, где нередко слышалась чужеземная речь, было много моряков торгового флота и бравых, в красивой чёрно-белой форме, при золотых кокардах и кортиках советских морских офицеров. В те времена у любой девчонки была мечта – пройтись под ручку с флотским сверкающим молодцом на зависть подружкам.

Набережная упирается в порт, основанный Петром Великим, где последний и стоит навечно на гранитном постаменте: одна рука на эфесе шпаги, вторая опирается на трость. На голове треуголка, на ногах ботфорты, решительный взгляд устремлён на гавань. Чудилось, что сейчас он сойдёт с постамента живой, кипучий и ринется в порт – встречать иноземные корабли с товаром. Будет торговаться с купцами, расспрашивать мореходов и славить победами родное Отечество.

Порт не замирал ни на секунду, трудясь денно и нощно, буднично и привычно, обслуживая своими добрыми мозолистыми руками-кранами десятки стоящих у пирсов и ждущих своей очереди на рейде кораблей: наших и зарубежных, больших и маленьких, старых и новых, красивых и обшарпанных, со вздувшейся облупившейся краской, прокопчённых дымом, продублённых солёной морской водой, ледяным ветром и временем.

Корабли, моряки и порт были неотъемлемой частью моего детства. Из окон нашего дома было видно, как в устье реки медленно заходят усталые лесовозы, чумазые лихтеры, пропахшие рыбой траулеры, нарядные «торгаши» под вымпелами многих стран с разных континентов. Я мог часами неподвижно сидеть у окна, наблюдая гулкую портовую жизнь.

Излюбленным местом прогулок нашего детского садика был скверик около памятника Петру, где мы любили играть в догонялки. Однажды в игре я упал и разбил бровь о гранитный угол постамента. Когда поднялся, мой левый глаз ничего не видел. Бровь вместе с кожей сползла на глаз, обнажая сквозь кровавое месиво розовую лобную кость. Глянув на меня, молоденькая воспитательница Нина Павловна упала в обморок. Меня подхватил на руки проходивший мимо капитан китобоя и бегом доставил в больницу порта, где мне наложили на разбитый лоб скобки. Когда два часа спустя меня с забинтованной головой внёс к нам в квартиру отец, моя мама тоже лишилась чувств. Ох уж эти женщины! Одно слово – слабый пол.

Димка Востриков – мой друг, сосед, впоследствии одноклассник, соратник по дворовым баталиям и коллега по увлечениям – пришёл меня проведать с пачкой пластилина. Димка был четвёртым отпрыском в большой семье второго секретаря городского обкома КПСС и, естественно, жил в первом подъезде.

В те далёкие годы я носил сандалии из грубой свиной кожи на босу ногу, чёрные шаровары, сшитые моей мамой, белую рубашку, расшитую на украинский манер, с цветными кисточками на шнурках, которая тоже была сшита заботливыми мамиными руками, и коричневую вельветовую тюбетейку. Я был очень доволен своим одеянием. Мы не знали тогда и не ведали, что доживём до поры, когда джинсы из-за кордона будут стоить больше средней зарплаты. Что в определённых кругах тебя будут встречать и оценивать по лейблам известных западных марок, а если, не приведи господь, ты не являешься обладателем сиих порток, то и приглашён в следующий раз не будешь. Не думали мы и не гадали, что ремень и рубашка от Dior плюс шёлковый галстук от Armani, а брюки от Corneliani будут своеобразным пропуском, фетишем, пригласительным билетом в лучшие рестораны. И двери с табличками «Свободных мест нет» или «Столик зарезервирован» будут распахнуты услужливыми дядями-швейцарами, как будто и не было в их жизни фронтовой молодости и разрухи. Будто бы их руки никогда не сжимали автомат или баранку машины, уводя её из-под обстрела по разбитой фронтовой рокаде, а были в их жизни только мятые рубли и трёшки, пахнувшие духами от Chanel или Mitsouko. Да не оскудеет рука дающего!

Бывая летом в деревне у своих деда с бабкой, мы с братом залезали в дедовскую «Победу» – подарок от государства за самоотверженный тяжёлый крестьянский труд, – и нам казалось, что нет на свете машины лучше. И хотя концерны Mercedes, Ford, General Motors существовали и тогда, мы о них практически не знали. Они были из другой, закордонной жизни. Когда? Где? Как? Почему? Это всё стало въедаться, вгрызаться в моё сознание гораздо позже.

А может быть, даже у отрицательных явлений, таких как пресловутый «железный занавес», провозглашённый Уинстоном Черчиллем 5 марта 1946 года в своей ставшей знаменитой фултоновской речи, есть положительные стороны? Всё это наносное, не наше было там, у них, и не портило, не растлевало наши души. У нас было всё наше, а значит, самое лучшее. В этом тогда я был уверен! Нет, я не против. Надо перенимать, стремиться, учиться, догонять, перегонять, и мы это пытаемся делать – иногда получается. Редко, но даём им фору! Но как уберечь юность от тлена? Помню, как мы любили Робертино Лоретти, прекрасного итальянского певца. Как мы были обеспокоены мутацией его голоса. Письма в газеты, на радио и телевидение. А ведь в то время уже пели и Элвис Пресли, и Билл Хейли, но их «концерты-балаганы», как тогда писал журнал «Ровесник», до нас не доносились. Всё это было реальностью, пока не подоспела перестройка.

Глава 3
Экспедиция

Очередной поворот воображаемого калейдоскопа… Воспоминания были яркими, свежими и цветными, точно увиденными вновь в широкоэкранном фильме. Я опять в Архангельске, на набережной имени В. И. Ленина. Наш дом стоял около гостиного двора, который теперь стал старой типографией. Архангельские гостиные дворы – торговое и оборонительное сооружение – были построены на мысе Пур-Наволок в 1668–1684 годах по приказу царя Алексея Михайловича. Их возвели градостроители Пётр Марселис, «мастер немчин» Вилим Шарф и пятеро каменщиков. Строительством руководил иноземный инженер Матис Анцин, а с 1671 года – русский зодчий Дмитрий Михайлович Старцев. До наших дней оно дошло как здание Биржи, с фрагментом западной стены, центральной и северной башен. В 1981 году комплекс передали Архангельскому краеведческому музею, а в 2008-м были выделены средства и здание Биржи отреставрировали, выкрасив в жёлтый цвет. Но тогда, в дни моего детства, в части комплекса располагалась старая типография, состоявшая из двух зданий: круглой огромной северной башни и соединённого с ней длинного деревянного здания с двухскатной крышей. Всё это представлялось нам, мальчишкам, горным хребтом, заканчивающимся вершиной. Так, во всяком случае, казалось нам с Димкой Востриковым. Было нам в ту пору по семь лет. И была у нас давняя мечта – покорить эту «вершину».

Однажды серым сентябрьским утром после обильного дождя друзья решились на штурм. Экипировка у нас была «солидная»: резиновые сапоги, короткие осенние пальто и кепки, надетые козырьком назад. У каждого по три скобы, какими обычно сбивают брёвна на реке при формировании плотов, и по молотку. Обвязавшись четырёхметровой верёвкой в «связку», как альпинисты, мы начали восхождение. Вначале забрались на крышу сарая, откуда надо было перепрыгнуть метровую «пропасть» между зданиями и попасть на покатую крышу типографского склада. Прыгать на скользкую от дождя крышу было боязно. Первым решился Димка. Был он золотоволосым вихрастым «непутёвым» двоечником, младшим отпрыском в известной семье партийного функционера. Я встал у края на крыше сарая, а Димка, разбежавшись, насколько позволяла верёвка, прыгнул на крышу склада. Распластавшись на ней, как большая серая жаба, он начал медленно съезжать вниз, норовя свалиться в «пропасть» и утащить за собою меня. Думать было некогда. Я достал самую острую скобу и крепко зажал её в правой руке. Разбежавшись и прыгнув, со всего размаха всадил скобу в старое мокрое дерево складской крыши. Димка в это время продолжал медленно, но неуклонно сползать вниз. Я успел достать молоток и ударить два раза по скобе, прежде чем верёвка между нами натянулась до предела. Но получилось. Удержались. И вот, вгоняя молотками «скобы» в дерево, мы упорно ползли по скату крыши вверх, пока не добрались до старинного резного «конька». Оседлав его, решили отдышаться. Высота была приличная – метров восемь-девять. Сидели молча. Каждый думал: стоит ли продолжать «экспедицию» дальше? Ведь впереди была огромная круглая каменная башня с куполообразной железной крышей, оканчивавшаяся высоким шпилем. Этот шпиль и был той конечной точкой, намеченной по плану на земле для покорения. Было страшно. Но каждый вслух признать себя трусом не решался.

– Ну, двинули, что ли, дальше? – пробормотал с бравадой Димка. Но голос у него дрожал.

Снова пошёл мелкий дождь. Встав на четвереньки, мы поползли по «коньку» в сторону башни. Доползли наконец до лестницы, которая вела на основание купола. Я взялся за первую ступеньку. Лестница была старая, ржавая и плохо держалась. Ступенек было шесть. Я хорошо помнил, как холодил руки металл, как опасно качалась лестница, как сопел внизу Димка, не отстававший от меня… И вот мы у подножия купола. Ноги едва умещаются на карнизе, по краю которого проходит слегка загнутый вверх желобок для стока дождевой воды в водосточные трубы. На уровне наших ног крыша соседнего «сталинского» нашего четырёхэтажного дома, где в чердачном окне сидела пегая облезлая мокрая бездомная кошка. Я её отчётливо видел и пытался смотреть только на неё, так как от высоты у меня стали кружиться голова и дрожать ноги. Мы стояли на карнизе, почти на двадцатиметровой высоте, прижавшись спинами к куполу башни, и боялись двинуться с места. Ветер стучал куском оторванной жести и бросал нам в лицо пригоршни холодного осеннего дождя. Внизу, на набережной, стали собираться редкие прохожие и озабоченно показывали на нас руками. Мы ещё не знали, что мои родители стояли в этот момент на балконе квартиры на третьем этаже нашего дома и, стиснув друг другу руки, боялись закричать. Они молили Бога, чтобы мальчики их не увидели и не испугались.

Наконец Димка медленно двинулся по карнизу вокруг купола, так как лестница, ведущая к шпилю, была с противоположной от нас стороны. Я за ним. Пройдя метров пять, я вдруг почувствовал, как старая жесть под моей правой ногой поползла вниз. Я не успел испугаться, как уже сидел на карнизе, на краю башни, свесив ноги с двадцатиметровой высоты. Не вспоминать бы мне сейчас, да и Димке тоже, если бы подол моего пальто не зацепился за торчащий старый ржавый гвоздь. Это и позволило мне остановить так стремительно начавшееся движение. Я сидел на желобке, боясь шелохнуться. Осторожно поднял руки и вцепился окоченевшими пальцами в края водостока. Один сапог свалился с моей ноги и лежал где-то далеко внизу на асфальте, так что и видно-то его не было. Ветер холодил ногу, оставшуюся в одном носке. И тут я услышал громкое «МА-А-А-А!» Это плакал и кричал Димка. Когда Димку обижали пацаны во дворе, он плакал и, смотря на свои окна во втором этаже, громко кричал один слог: «МА!». Он мог бесконечно долго тянуть его и никогда не произносил полное «МАМА!». И вот сейчас это самое звонкое и испуганное, взывающее о помощи и почти не прекращающееся «МА-А-А!» я слышал у самого своего уха. Не было у Димки перед глазами привычных родительских окон, а был далеко внизу сырой, холодный и страшный серый асфальт. Видимо, поэтому его отчаянный крик был необыкновенно жалким и таким громким. И тогда я вдруг почувствовал, что сейчас мы с Димкой полетим туда, в «пропасть», вслед за моим резиновым сапогом. И что ни я, ни Димка не резиновые и мы разобьёмся насмерть. Я вдруг вспомнил лицо умершего Сашкиного деда, которого хоронили неделю назад. Это был первый покойник, которого я видел в своей жизни. Мне стало так жутко, что пальцы мои вдруг ослабли и начали соскальзывать с мокрого металла. Я закрыл глаза и заревел. Мне вдруг захотелось в школу, ходить в которую я так не любил, особенно в первую смену. И дурацкие уроки музыки, на которые приходилось ходить по воле родителей с большой коричневой картонной нотной папкой, показались мне сейчас такими желанными! Наконец, когда мне показалось, что я лечу вниз, вдруг чья-то сильная рука схватила меня за шиворот и втянула обратно на карниз. Я открыл глаза и увидел рядом военного моряка.

– Спокойно, пацаны. Всё будет хорошо, – сказал моряк и, взяв меня за руку, медленно повёл нас с Димкой к лестнице.

Остальное помню смутно. Помню только, что был первый и последний раз жестоко выпорот отцом и мне месяц не разрешали выходить во двор. К Димке родителями были приняты аналогичные карательные меры. Так бесславно закончилась наша «экспедиция» по покорению вершины. Но тот ужас, когда я сползал вниз с крыши, запомнил на всю жизнь.

Глава 4
Мудьюг. Остров смерти

Я пишу эти строки сейчас, когда наша страна осуществляет специальную военную операцию в РУ. Для каждого индивида понятие «Родина» совершенно разное. Я родился в СССР, и это была моя Родина, одна идеология: «Человек человеку друг, товарищ и брат». То время безвозвратно кануло в Лету. СССР распался под давлением Запада и не без предательства внутри страны. Сейчас у нас другая страна – Россия, – другой мир и другая идеология. Теперь Россия – моя Родина. Для меня Родина-страна – это слишком глобально. Для меня Родина – это древний, исконно русский город Архангельск, где Пётр Великий построил первую верфь, порт и набережную на Северной Двине. Я здесь родился. За многие годы судьба помотала меня по свету. Но главная мечта была, есть и будет – хоть изредка возвращаться сюда, откуда начал свой путь великий Михайло Ломоносов.

Теперь стало понятно, что мы находимся в военном противостоянии не столько с Украиной, сколько с Европой и США в лице НАТО. Это уже не первое такое противостояние, когда страны Запада пытаются победить, расчленить Россию-матушку. И моя малая родина, родной Архангельск уже принимал на свои плечи их дьявольские нападки.

Когда мне было восемь лет, отец взял меня на экскурсию на «остров смерти» Мудьюг. До этого я ничего не знал о существовании такого острова. К папе приехали коллеги по работе из Ленинграда, и эта экскурсия была для них. Мы шли по Северной Двине на малом пограничном катере, выкрашенном в тёмно-серую краску, как красили весь Северный флот – под стать погоде и морю. Стояла поздняя осень. Штормило. Накрапывал дождь. Дул северный ветер, и волны перехлёстывали через полубак. Некоторым членам делегации стало плохо. Остров расположен в 60 километрах от Архангельска, недалеко от устья реки. В летнее время сюда можно добраться только по воде. Зимой – по льду. Экскурсовод предупредила: «На острове много гадюк. Возьмите палки и смотрите под ноги».

Первым, что я увидел, сойдя с катера на песчаный берег, были две огромные пушки, направившие свои жерла в море. Одна из них сильно накренилась, проломив деревянное основание, на котором была установлена. Это были пушки большого калибра для обороны острова с моря. Они были без защитного щита, только длинные стволы на лафете и постаменте. Я не знаю, какого калибра были эти орудия. Папа поднял меня, чтобы я заглянул в ствол одного орудия, и голова восьмилетнего мальчишки туда свободно поместилась. Раньше здесь была полноценная береговая батарея. Сюда в августе 1918 года подошла эскадра английских кораблей. Это была первая «ласточка» Антанты – впоследствии к ней примкнули ещё 13 западных стран. Началась интервенция. Операция готовилась скрытно не один год. Как и сейчас в Украине. Это обычная практика Запада: прикрываясь демократией и красивыми словами о правах человека, творить свои грязные делишки.

Мудьюг – остров с трагической судьбой. Здесь во время Гражданской войны был создан концентрационный лагерь для пленных русских. Лагерь на острове Мудьюг – единственный сохранившийся в России со времён Первой мировой войны. За всё время, что существовал лагерь, через него прошло около 1200 человек. Более 200 из них погибли от пыток, болезней, голода и нечеловеческих условий жизни. Неизгладимую память в моём детском сознании на всю жизнь оставили три таблички, увиденные мною на «острове смерти». Первая – у покосившегося от времени домика с полусгнившей крышей: «Домик пыток – помещение трибунала. Здесь замучены многие узники ссыльно-каторжной тюрьмы». От второго здания остались практически развалины, поросшие мхом. Надпись на табличке гласила: «Здесь была дощатая баня для заключённых. Зимой во время мытья на полу образовывался слой льда до 15 сантиметров». Как пояснила экскурсовод, воду для мытья не грели. Ни летом, ни зимой. Заключённые были вынуждены мыться в крайне тяжёлых условиях Севера холодной водой. Многие после этого заболевали и умирали. Хоронили их тут же, в братских безымянных могилах, которые они сами и рыли. Надпись гласила: «Здесь покоятся останки сотен советских патриотов – узников ссыльно-каторжной тюрьмы на острове Мудьюг. 23 августа 1918, октябрь».

Архангельская губернская тюрьма приняла с августа 1918 по ноябрь 1919 года почти 10 тыс. заключённых. Всего за период интервенции на Севере через тюрьмы прошло более 50 тыс. человек. С каждым месяцем число заключённых росло. Интервенты и белогвардейцы стали действовать ещё жёстче. Наказанием был либо расстрел, либо каторга. Первый концентрационный лагерь был создан на острове Мудьюг – сначала как лагерь для военнопленных и политзаключённых, позже стал работать как ссыльно-каторжная тюрьма.

Мы ещё час бродили по острову среди траншей, разрушенных дотов и поваленного забора из колючей проволоки, постояли у обелиска, установленного в честь павших и замученных воинов. Весь лагерь, домик для пыток, баню, барак и забор строили сами заключённые. Лучше всего до наших дней сохранился деревянный барак, где жили узники. Двадцать метров в длину и двенадцать в ширину, с двухскатной крышей без чердака. Двойные деревянные нары шли одним настилом. Каждое место отделено от соседних доской. Ширина между досками – 40 сантиметров. Не повернуться. Сыро, грязно, мрачно. Никаких матрасов, простынь и подушек – спали на голых досках. Ночью под ногами слышался треск паразитов.

Мы осмотрели кладбище, которое тогда ещё хорошо сохранилось. Здесь были захоронены сотни замученных и расстрелянных узников. Остров окружала дивной красоты природа: корабельные сосны, голубые ели, знаменитые красавицы – карельские берёзы – и смешанный лес. Всё это было окружено морем. И было странное ощущение: как возможно такое сочетание красоты и ужаса? Нарочно не придумаешь.

Осенью на Севере короток день. Мы двинулись к ожидавшему нас катеру. Всё так же дул холодный ветер с моря, дождь усиливался. Я стоял на корме и смотрел на удаляющийся остров, который оставил в моей детской душе незабываемые впечатления, рану на юном сердце. Сквозь дождевые капли в последних лучах солнца я увидел покосившееся орудие, смотрящее в мрачное небо. Мне вдруг показалось, что это воткнутый в землю нож. В святую русскую землю «острова смерти», олицетворяющую для меня сейчас мою малую Родину.

Мы отходили всё дальше и дальше от берега. На «острове смерти» Мудьюг остались только гадюки, стерегущие прах и память тех, кто сам выкопал себе могилы и отдал свои жизни за Россию и свободу.

Ирония судьбы: легендарный парфюмер Эрнест Бо, создатель знаменитых французских духов Chanel No. 5, родился и вырос в Москве и сделал карьеру в российской косметической фирме Rallet & Co, принадлежавшей его семье, поставщике двора Его Императорского Величества Николая II, где он в молодом ещё возрасте создал несколько известных коммерческих марок. В Первую мировую войну Эрнест Бо был призван в армию, а после не смог вернуться к любимому делу – Октябрьская революция лишила его и положения, и имущества. В апреле 1919 года он перебрался во Францию, но прежде чем окончательно покончить с войной, лейтенант Эрнест Бо на короткое время оказался в Архангельске, где служил в военной контрразведке главного штаба верховного командования союзных войск и курировал лагеря содержания военнопленных, в том числе на «острове смерти» Мудьюг.

Фирма Chanel выпускает на рынок десятки наименований ароматов. Уверен, что 99 % французов не знают, что их самые известные духи Chanel № 5, которые носили и носят сама мадемуазель Коко Шанель, Мэрилин Монро, Катрин Денёв, Николь Кидман и сотни тысяч простых женщин по всему свету, были преподнесены им в подарок российским парфюмером Эрнестом Бо.

Виват, Россия!

Глава 5
Монстр

Я всегда любил породу. Нет, не породу лошадей, собак или кошек, а людскую, человеческую породу. Может быть, потому, что я к ней никогда не относился. А хотелось. Очень.

Я говорю сейчас о породе людей по происхождению. Конечно, хорошо родиться аристократом, продолжателем древнего рода, с «голубой кровью» и серебряной ложкой во рту, в семье с богатыми и древними традициями, с ветвистым фамильным древом и гербом. С красивой геральдикой на дубовых дверях парадных залов, древних щитах и флагах предков. В замке, где камни покрыты патиной векового зелёного мха, с анфиладой роскошных комнат с портретами основателей рода в золочёных рамах и старинными гобеленами на стенах, вытканных с любовью искусными мастерицами в допотопные времена. Или во дворце с мрачными топками высоких каминов, взирающими на всё чёрными разверзнутыми пастями, хранящими золу старых деревьев, пепел тайн и секретов сожжённых документов, превратившихся в прах чьих-то взлётов и падений, побед и неудач. Хорошо затаиться с трубкой или сигарой в статусном кресле, обитом бархатом, вытянув ноги поближе к огню камина, в громадной двухъярусной великолепной библиотеке, по стенам которой вытянулись во весь свой гренадерский рост книжные дубовые шкафы, таящие в себе знания эпох и поколений, заключённые в кожаные тиснёные книжные фолианты, плотно теснящиеся на полках, как семечки в подсолнухе.

Да, это прекрасно и достойно белой зависти, но речь не об этом. Я про породу человеческую. Про сухие, высокие поджарые фигуры с правильной формой вытянутой головы и широкими скулами, с высоким лбом, впалыми щеками и тонким аристократическим носом с горбинкой, большими, прижатыми к черепу ушами, как у собаки перед атакой. С выдающимся вперёд твёрдым подбородком, который, как форштевень линкора, рассекающего волны, охватывает пространство вокруг, обозначая территорию, которую занимает и контролирует. Я про светло-серые, пристально смотрящие глаза, взгляд которых вы ощущаете на себе, как лазерный луч прицела, направленного на вас. Я про руки – мускулистые, с крупными выпуклыми венами, которые, как полноводные реки, несут «голубую кровь» ко всем органам тела и могучего мозга; про сухие мускулистые ноги, шагающие неспешно, гордо и величаво, несущие торс своего обладателя, прочно и легко ставя узкие стопы на грешную землю. Я про титул «сэр», пожалованный королевским указом.

Так вот, всего этого у меня, конечно, не было.

У каждого индивида всегда есть установленные самой жизнью реперные точки. Обычно это из детства. У убийц, насильников и садистов это, как правило, невыразимо угнетающие моменты отношений между родителями, влияющие на их неокрепшую психику, или непосредственное влияние на их личности одним из родителей. Возможно, отсутствие одного из родителей, жестокость отчима или мачехи, неблагополучной социальной среды – в конечном счёте всё это в совокупности является тем маленьким кирпичиком в фундаменте их собственных отклонений в будущем, который оказал неизгладимое влияние на их собственную исковерканную психику, а в конечном итоге – и на саму жизнь.

У меня была качественно другая парадигма детства. Главной отличительной атмосферой, которая коренным образом сформировала меня как личность, сделала мой индивид открытым для общения, была крепкая здоровая семья, в которой я воспитывался и вырос. Мой отец был выходцем из сибирской глубинки. К сорока годам Николай Иванович сам многого добился в жизни. После Великой Отечественной войны получил два высших образования плюс окончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Ленинграде. Всегда необыкновенно добрый, немногословный, безгранично любящий людей, независимо от их социального положения, скромный в быту и жёсткий при отстаивании интересов дела.

Я спал в библиотеке отца. Книги были везде. Рядами стояли на полках, громоздились стопками на полу, письменном столе и подоконниках. В углу примостился на консоли бюст великого Ф. М. Достоевского. Я впитал в себя эту атмосферу отцовского кабинета, как впитывают с молоком матери гены поколений аристократического рода его продолжатели. Эта атмосфера была проникнута мудростью поколений великих людей, выдающихся умов эпох прошедших и нынешних. Эта атмосфера жила, дышала, пульсировала, вливала эту мудрость капля за каплей, точнее книга за книгой, в моё сознание, когда я читал их во всякое свободное время днём и ночью, лёжа на продавленном кожаном казённом диване с пришпиленным канцелярским номерком, как и на всей другой мебели, которой была обставлена наша ведомственная квартира, или государственная, как говорили тогда, квартира ответственного работника номенклатуры. По ночам я прикрывал торшер полотенцем, так как родители, вставая ночью по нужде и видя свет под дверью в кабинет, заглядывали ко мне и шикали на то, что я читаю ночами, а рано утром в школу. Рядом с диваном на стуле всегда стояла тарелка с сезонными яблоками, намытыми мамой, которыми я хрустел, вгрызаясь в их плоть своими крепкими, не совсем белыми зубами. Навсегда в моей памяти закрепилось воспоминание из детства: ночь, тишина, мудрость книг, яблоки и забота родителей. Этот фундамент, по сути, и сформировал мою личность.

В мечтах и помыслах я тянулся к аристократам, бредил замками, дальними странами, роскошными автомобилями, обворожительно-коварными женщинами и бизнесом, который принесёт мне богатство. Я ещё не до конца понимал, что означает это слово – «бизнес», – но отчётливо сознавал, что успешный бизнес приносит большие деньги. Странно, что именно бизнес, а не принадлежность к какой-либо партии, к которой обычно, судя по книгам, примыкают аристократы, увлекал мой ум, разжигал интерес и уносил в мечты об этой привилегированной жизни. Я взахлёб читал детективы Агаты Кристи, Гилберта Честертона, Рекса Стаута и других – только в них можно было в то далёкое время отыскать нужную информацию. Все остальные издания жёстко цензурировались. После прочитанного я ворочался – мысли копошились, роились в моём мозгу. Уснуть не удавалось. Я не знаю, не вспомню сейчас, откуда пролезла, пробралась эта мысль в моё юное сознание и поселилась там навсегда: что самые богатые, самые крутые и самые известные ребята – это нефтяники. Я поклялся себе, ещё не понимая, не осознавая, что это за труд, быть нефтяником, причём владельцем хотя бы одной скважины, не говоря уже о серьёзном месторождении, что непременно стану одним из них. Книги я проглатывал, перечитывал, вникал в суть, конспектировал, изучал термины и картинки. Мне стало известно, что нефть называют чёрным золотом. Правда, я не мог понять почему.

Так продолжалось до тех пор, пока я не наткнулся на книгу о золотых приисках. О том, как добывают этот металл, как из него выплавляют золотые слитки – такие красивые брусочки с номерами, пробами и клеймами. Я представлял, что непременно стану нефтяником, буду добывать и продавать нефть, на эти деньги куплю золотые слитки, положу их в банковское хранилище. Причём это будет непременно швейцарский банк с массивной круглой толстой стальной дверью в хранилище, глубоко под землёй. Только так мне представлялось превращение чёрного золота в золотого тельца. Я был уверен, что именно так и происходит эта магия, где волшебником являются деньги. И теперь точно знал, что мне делать после получения высшего образования.

Я и не предполагал, что в мою душу, мозг и тело тихо и бесшумно прокрался аспид, – точно так, как ночью вползает в дом, окружённый оливковыми рощами, змея, которая не просто вползла, но уже пригрелась и теперь будет жить вместе с хозяином. У этой змеи есть имя – Золотой телец. Он вполз, затаился на время и стал не спеша и тихо, как питон, опутывать своими кольцами мою восторженную душу – душу ребёнка, воспитанного в спартанской строгости.

В садике врачи диагностировали у меня искривление позвоночника и рекомендовали спать на жёстком ложе. По этой причине с самого раннего детства я спал на досках, укрытых поверх холщовой простынёй, и только в четырнадцать лет, когда угроза искривления позвоночника миновала, я перебрался на старый кожаный диван в отцовском кабинете.

Теперь вместе со мной на этом диване уютно и незримо устроился монстр, именуемый Вельзевул-Сатана-Люцифер, явившийся к нам приглаженным и прилизанным под ником Золотой Телец, погубивший до меня миллионы душ и сердец, навсегда поглотивший их без остатка.

Вот монстр освоился – и случился пожар в вашем доме, весь дом полыхает, а ваша дверь закрыта. Вы мирно спите и видите прекрасные сны, как сбываются ваши мечты, и только едкий, смертельно опасный угарный газ тихо и незаметно просачивается под вашу дверь. Вы так и уснёте навеки, не проснувшись, пребывая в своих прекрасных снах, так же как до этого угорели от этой тихой смерти тысячи других несчастных. Точно так же, как угорел и уснул в деревне у бабки мой друг Санька Гнусин, успевший снять только один ботинок и наклонившись, чтобы снять другой. Так его и нашли, горемыку, забывшего закрыть заслонку в печке.

Золотой телец, этот смерч богатства и успеха, однажды появившись вдали на горизонте в виде безобидной тучки, стремительно налетает издалека и вовлекает вас в свою воронку. Затягивает. Засасывает. И вот вы уже в её эпицентре. Вас закрутило, завертело и подняло ввысь. Всё выше, выше и выше. Вас оторвало от друзей, родственников, жён и детей. Вы наверху этого вихря, в самом его апогее. Они все где-то там внизу – такие крохотные, незначительные, мелкие. А вы, великий, – в нирване. Наслаждаетесь успехом. Вас все любят, зовут, приглашают и ублажают. Вы кайфуете под воздействием самого сильного наркотика на свете. Это успех и деньги, которые дают неограниченные возможности. Чем больше наркотика, тем шире полномочия. Но вдруг внезапно монстр умчался, а вы грохнулись на грешную землю с огромной высоты и остались лежать на земле-матушке весь израненный, покалеченный и одинокий, с больной психикой. Теперь вы сбитый лётчик. Finita la commedia! И хорошо, если вас только поломало, морально или физически покалечило, но ведь можно и погибнуть. Даже уцелев, многие, всеми забытые и покинутые, вспоминая былое утраченное величие, сами уходят в мир иной, не выдержав гнетущей тишины бездействия, забытья, всеобщего равнодушия и одиночества, придавленные крахом надежд и унижением собственного бессилия.

Пока же я, ни о чём не ведая, ещё близко не познакомившись с золотым тельцом, жил в доме на набережной имени В. И. Ленина.

С моим соседом по дому и моим лепшим другом Димкой Востриковым мы учились в одной школе и сидели за одной партой. Школа № 3 города Архангельска была образцовой. Все учащиеся мальчики были одеты в стандартную форму гимназистов времён императора Николая Второго: серо-голубые брюки и гимнастёрка с воротником, застёгивающаяся на три металлические жёлтые (под золото) пуговицы, подпоясанная чёрным широким ремнём с металлической «золотой» пряжкой с гербом школы. Дополняли наряд чёрные ботинки и фуражка с пластмассовым чёрным козырьком и «золотой» кокардой школы. Девочки были одеты в коричневые платья с белыми воротничками, с чёрным или белым фартуком и белыми же гольфами (в зависимости от дня недели) и чёрные туфельки. В школе существовала жёсткая иерархия. Учащиеся за достижения отмечались тремя видами значков, наподобие теперешних депутатских. Только это были не флажки, а меньшего размера вымпелы красного цвета, покрытые лаком. Три вида отличия были написаны на них золотыми буквами: «За чистоту», «За дисциплину», «За успеваемость». Димка не удостоился ни одного знака отличия. Он успевал от тройки к двойке, его руки и форма были постоянно заляпаны чернилами, ботинки не чистились неделями. Мы писали перьевыми ручками и носили в специальных мешочках «чернильницы-неоткрывашки». Во время уроков он играл в солдатики или морской бой. На учителей не обращал никакого внимания. Директор школы Николай Акимович Гулых, по прозвищу Пират Флинт из-за жуткого шрама во всю щёку от осколка, держал в страхе всю школу. Конечно, он знал, чей Димка отпрыск, но ничего поделать с ним не мог. Капиталину Александровну, Димкину маму, регулярно вызывали к завучу школы на профилактические беседы, которые успеха не имели. Димка всё свободное время проводил на «чёрной половине» нашего «дома на набережной», а именно у нас в квартире. Мы оба бредили морем, военными кораблями и, устроившись у окна на широком подоконнике в моей комнате, лепили из пластилина макеты боевых кораблей, тем паче во время парада в День Военно-морского флота они, украшенные вымпелами, флагами и иллюминацией, стояли на рейде перед нашими окнами. У меня получалось лучше. Мои макеты даже занимали призовые места на городских выставках. Димка злился. С наступлением вечера приходила Капиталина Александровна, пила чай с моей мамой и просила: «Галина Ивановна, миленькая, гоните вы его грязной тряпкой, он ещё к урокам не прикасался! Меня опять в школе стыдить станут».

Во время появления своей матери Димка юркал под широкую металлическую кровать моих родителей. Прикольно было наблюдать, как невысокая, полная Капиталина Александровна пыталась коротенькой ножкой дотянуться до Димки, который, лёжа под кроватью, сопел и, шмыгая носом, продолжал своё занятие. Поскольку мой друг использовал нашу квартиру как убежище, то я за все годы всего пару раз был у Димки в их роскошной квартире. Помню огромную гостиную с высокими потолками, балконные двери распахнуты настежь, лёгкий бриз забавляется с белыми шторами, огромный зелёный фикус под потолок в керамической кадке, рядом с ним – чёрный рояль, на котором блистательно играет Шопена Софа, Димкина сестра, а мы с ним варим сахар в маленькой кастрюльке на кухне. Сахар варили на воде до состояния коричневой сливочной тянучки. Это было нечто! Вкуснотища! Софку угощали тоже. Мы бегали к Главпочтамту на улицу Воскресенскую и покупали эскимо за одиннадцать копеек. Больше всего мы любили приходить к зданию краеведческого музея на проспекте Павлина Виноградова и подолгу стоять у огромного английского танка Mark V «самка» N 9303, разглядывая его со всех сторон и рассуждая о его достоинствах и недостатках.

Танк и остров смерти Мудьюг – вот и всё, что осталось от девятитысячного корпуса 14 государств – участников Антанты после освобождения города Красной армией в 1920 году.

А потом моего отца перевели на руководящую работу в Казахстан, в маленький городишко Павлодар, который должен был в недалёком будущем стать крупным промышленным центром трижды орденоносного Казахстана.

Прощайте, военные парады! Прощайте, дефиле в белой форме по набережной красавцев-моряков и офицеров в белых ботиночках с золочёными кортиками под ручку с красавицами-девчонками! Прощай, город поморов и морской славы! Я рыдал. Это был тяжелейший удар под дых для меня, от которого долгие-долгие годы я не мог оправиться.

Глава 6
«Шалопаи»

По прибытии в маленький провинциальный казахстанский городишко я испытал шок. Вместо красавицы-набережной были узкие и пыльные улицы, в большинстве своём застроенные мазанками из смеси навоза и глины, с окнами-бойницами на уровне тротуара. Вместо монументального дома на набережной мы поселились в трёхэтажном доме областной элиты с грязным двором, с одной ванной на лестничной площадке между двумя соседними квартирами. Школа оказалась типовая – пятиэтажная и тоже под номером три. Я бунтовал. Прогуливал. Нарушал дисциплину. Хорошо, что учиться оставалось в новом коллективе только два года.

Окончив школу, я успешно сдал вступительные экзамены в местный индустриальный институт на энергетический факультет. Институт позже преобразовали в Государственный университет имени С. Торайгырова, ставший одним из крупнейших университетов Казахстана.

Наша группа на факультете оказалась на редкость дружной и сплочённой. У меня появились друзья – отличные ребята и девчонки. Стали собираться в сквере на лавочках, у Вечного огня, на квартирах, слушать музыку, пить вино и танцевать. В головах, как и положено студентам, бродил ветер вольнодумства и перемен.

Среди студентов была традиция: выяснять отношения или из-за девчонок, или за слово, сказанное не там и не в то время, из-за понтов, не по теме или ещё по какой-то причине. Ритуал был отработан студентами предыдущих поколений и строго соблюдался. Двое уходили в «бойцовский клуб» или лобное место, находившееся за институтскими гаражами. Действо проходило до слова «Хватит!». Как правило, всё заканчивалось минут за пятнадцать. Тяжких телесных было мало. Только если девчонку никто не хотел уступать или оскорбление было прилюдное.

В тот злополучный день мы хоронили моего однокурсника Сашку Гнусина. Он поехал проведать бабку в деревню. Зима, холодно. Выпил. Он человек городской – забыл открыть на ночь заслонку в печке. Угорел. Так и нашли его утром сидящим на кровати со снятым ботинком в руке. Второй снять не сумел. Запаянный гроб мы провожали с железнодорожной станции. Водки не оказалось. Пили неразведённый спирт. Сестра Сани – врач. Она и принесла. Погрузили молча груз 200 в товарный вагон и поехали на вечер танцев в институт.

Была суббота. У нас в вузе по субботам часто танцы. При входе в главное здание института я с кем-то сцепился. Двинули за гаражи. Визави оказался парень что надо. Вошли в раж. Успели мы приложиться друг к другу прилично. Хорошо, сторож подбежал. Разнял, пригрозив деканом.

В актовом зале института гремела музыка. Знаменитая, неубиваемая и любимая на всей территории огромной страны «шизгара» – так мы называли тогда сингл группы Shocking Blue «Venus» («Венера»). Во время танцев кроме дежурных из числа студентов, следящих за порядком, обязательно присутствует старший преподаватель – как правило, доцент. В этот раз выпало осуществлять надзор Элеоноре Семёновне Журовой. Я был её любимчиком, но об этом в другой главе. Эта женщина – эталон скромности и культуры – одевалась со вкусом, но недорого. В тот раз на ней было тёмно-бордовое вечернее платье с небольшим декольте, едва открывавшее её роскошную грудь. Слегка седеющие тёмно-каштановые волосы были красиво уложены. Лицо украшали очки в очень тонкой оправе. Вот на неё, к моему неудовольствию, я сразу натолкнулся. Под глазом у меня была отметина. Правый рукав джемпера надорван. Костяшки на пальцах рук сбиты. Правую руку я успел обмотать носовым платком. Пытался спрятаться за спины стоящих вдоль стен ребят, но не в этот раз.

– ЗеБра! – Элеонора Семёновна меня всё-таки заметила. – Я всегда предполагала, что вы многогранный человек. Чувствую, что к Бахусу успели сходить на лекцию! А вот на нашем вечере это не приветствуется. Как говорится, до скорых встреч!

Спирт, который мы пили, отправляя Саню в последний путь, дал о себе знать. Плюс никакого перекуса с самого утра. Я попробовал пошутить:

– Элеонора Семёновна, вы сегодня сногсшибательно выглядите! Просто глаз не оторвать! Давайте что-нибудь медленное с вами станцуем! Приглашаю.

– ЗеБра, мы с вами обязательно станцуем, но не сегодня. – Элеонора Семёновна, мудрая женщина, сделала вид, что не заметила моего нахальства. – А сейчас ступайте домой спать.

Извинившись, я ретировался. Или попросту отчалил несолоно хлебавши.

Утром меня впервые вызвали на аудиенцию к ректору Михаилу Евгеньевичу Мирошнику. «Странно, – подумал я, заходя в просторный кабинет. – Разбор за выходками за гаражами – прерогатива декана факультета». И оказался прав. Декан оказался ни при чём. Я вошёл в просторный кабинет, и дверь за мной закрылась. «Ласты» мне мгновенно завернули. И я впервые ощутил холод металла на своих запястьях.

Сзади меня стояла пара «гнедых» – судя по выправке, конторские. Мелькнула мысль: «Впервые у ректора, и сразу кандалы!» Ректор сказал напутственное слово:

– ЗеБра, я всегда хорошо к вам относился. Вы защищали честь института на соревнованиях, отличились в строительных отрядах, прокладывая ЛЭП. Но в то же время мне надоело читать докладные о ваших «подвигах» за гаражами, гулянках в общежитиях с девочками, прогулы лекций, отлынивания от работы по уборке картофеля и тому подобное. – Он перешёл на «ты». – Отдаю тебя в надёжные руки. Пусть они тобой займутся. Может, что-то путное у них получится.

Меня погрузили в ГАЗ-69 и доставили в городское отделение КГБ. Дальше – обычная процедура регистрации и камера СИЗО. Пока я был единственным обитателем апартаментов с деревянными нарами и парашей в углу. Всё довольно чисто. Глаз радует. Свернув и положив свитер под голову, я прилёг на шконку и стал думать. Вообще, думать – это моё постоянное состояние. Тут я как рыба в воде. Даже во время домашнего обеда. Моя мама возмущалась, обращаясь к отцу:

– Николай, Николай, посмотри на него! Он так с ума сойдёт и окажется в сумасшедшем доме. Думает и думает! Хоть бы ты повлиял на него.

Мой папа-молчун только хмурился и улыбался в ответ. Он был абсолютно уверен в своём сыне и знал, что «дурка» мне точно не грозит.

Первой пришла глупая мысль, что меня сдала Элеонора Семёновна. Но я её моментально отбросил. Я был её любимчиком. Наконец после небольшого шевеления серым веществом понял, в чём дело. На третьем курсе мы с моим друганом и одногруппником Валеркой Садовниковым решили создать клуб. Назвали «Шалопаи». Как обычно, всё началось невинно. Мы ходили в походы с нашими ближайшими товарищами, балдели, пили красное. Летом это была рыбалка, зимой – лыжи. Стали потихонечку прибиваться к нам девочки с нашей городской центровой улицы. Ходили с нами в походы. Спали вповалку в палатках. Собирались обычно у Валерки дома и начали выпускать стенгазету «Шалопаи». Как правило, на двух ватманских листах. С фотографиями наших весёлых приключений. С нашими пьяными рожами, балдежом и прочими весёлыми моментами. Снимал Валерка – он увлекался фотографией серьёзно. У него это отлично получалось. Вывешивали это творчество на стене первого этажа на видном месте в вузе, где обычно тусуются студенты. Газета имела успех. Народ всегда толпился и гоготал у свежего номера. Летом мы ходили «по главной улице с оркестром». Босыми ногами, с орущим магнитофоном, бухлом в руках и девчонками на плечах. Девочки визжали, когда кто-то из «носильщиков» покачивался на нетвёрдых ногах. Прохожие нас сторонились.

Дальше – больше. Народ к нам прибывал. Мы с Валеркой решили сделать клубные билеты. Всё чин чинарём: название клуба, фото, название вуза, какой курс и группа. Подпись. То есть это было уже полноправное членство.

Я увлекался музыкой. Записывал на магнитофон не издававшегося тогда В. С. Высоцкого. Коллекционировал иконы. Собирал пластинки запрещённых западных рок-групп: The Rolling Stones, The Beatles, The Grand Funk Railroad, The Queen, The Who, The Bee Gees, The Deep Purple. Особенно нравился мне Мик Джаггер, солист The Rolling Stones. Когда он исполнял хит «Паук и муха» (Spider and Fly), то выплёвывал слова нехотя, через губу, словно скорлупу от семечек, причём некоторые прилипали к его нижней губе, а он их сплёвывал. Это был шедевр! Я безумствовал. Создатели батареек Energizer несомненно взяли за прототип неуёмную энергию Мика, который без перерыва на обед и сон пел перед многотысячной толпой, не забывая при этом бухать с утра до ночи, курить гашиш, нюхать кокс, сидеть на другой «дури», а в промежутках трахать всё, что движется, начиная от горничных номеров отелей и заканчивая утончёнными длинноногими моделями. Не брезговал и спариванием с мужиками, имел пятерых детей от трёх жён, снимался в кино и рекламе. Откуда у этого невысокого лохматого паренька столько энергии и внутренней силы? Не иначе он послан нам инопланетянами и вместо сердца у него не «пламенный мотор», а плазменный ядерный реактор на быстрых нейтронах.

Пластинки – как они только не назывались тогда: диски, пласты, плиты… Мы обменивались ими, продавали, перепродавали. Одним словом, потихонечку фарцевали. Постепенно «Шалопаи» стали известны и популярны в нашем маленьком провинциальном городке.

Теперь я понял, почему здесь оказался. Когда догнал – успокоился. Из всего нашего братства только у меня был крутой папа – областной руководитель, депутат, член областного бюро Павлодарского обкома Компартии Казахстана. В 17 лет он добровольцем ушёл на фронт. Был тяжело ранен, контужен. К сорока семи годам имел два инфаркта. Когда здоровье давало о себе знать, уезжал на восстановление в Кисловодск. Последний пазл в моих рассуждениях встал на место. По теперешним временам я был бы мажором. Тогда же времена были суровые – социалистические. Дисциплина и мораль превыше всего. Формирование нового человека. В любом случае, я был для Комитета лакомым кусочком – раскрыта антиправительственная ячейка. Можно прокалывать дырки на погонах под новые звёздочки. Видимо, Валерка и ещё кое-кто из наших ребят тоже были моими соседями по заведению. Жаль, ни тюремную азбуку, ни азбуку Морзе мы не знали.

Ночь прошла в раздумьях. Около семи утра меня разбудили, не дав ни позавтракать, ни как следует умыться, – дёрнули на допрос.

Следователь, капитан Коля Вилуп, девять лет назад сам был выпускником нашего универа. Затем школа КГБ. И вот он, сидя напротив, с надменной улыбкой превосходства смотрит на меня. Коля был широк в плечах, накачанные бёдра натягивали брюки так, что казалось, последние разойдутся по швам. Не знаю почему, но эта деталь бросилась мне в глаза. Он развалился на стуле, отодвинул его от стола и закинул ногу на ногу, сразу давая понять, кто в доме хозяин. Я решил прикинуться серой мышкой. Капитан открыл ящик стола, достал запечатанную пачку сигарет, распечатал её, снял не спеша целлофан и протянул мне сигарету со сладенькой ехидной улыбочкой.

– Мы знаем: вы предпочитаете американские. Kent. Импортных не держим. Могу предложить «КЗ».

Так мы называли фирменные сигареты «Казахстанские», выпускаемые Алма-Атинской табачной фабрикой и считавшиеся лучшими в Казахстане. Не знаю почему, но у нас моментально возникла взаимная антипатия. Думаю, что Коля знал про отца, знал, что я известная личность в институте, независимый, умеющий за себя постоять. «Из благополучной семьи» – так говорили в те времена. Но было ещё что-то. Я был почти уверен, что он не имеет успеха у прекрасной половины человечества. А я этим успехом упивался. Был, что называется, первым парнем на деревне. Позже я узнал, что оказался прав. Коля был видный парень, но, будучи уверенным, что работа в органах открывает ему все двери, а также распахивает женские сердца, чрезмерно пытался пользоваться этим. А девочки такие фокусы ловят на раз-два, и они им очень не по нраву.

– ЗеБра, что вы можете сказать про клуб «Шалопаи»? Кто его организовал? Когда? С какой целью? Сколько было членов клуба? Программа клуба? Какими агитационными материалами зарубежных изданий пользовались?

Вопросы сыпались как из пулемёта. Я всё пытался свести к шутке и нашему намерению выпендриться. Но когда я услышал последний вопрос – о зарубежных агитках, – то до меня дошло, что нам «шьют» политическую статью. Я задумался. Шёл четвёртый час допроса. Стал крутить в пальцах «КЗ», разминая сигарету. Вечно они слегка сыроватые, туго набитые и горьковатые. Попросил у капитана огонька. Коля с довольной улыбкой дал мне прикурить, думая, что нащупал реперную точку и финал близок. Затянувшись крепкой сигаретой, я вдруг вспомнил худое лицо невзрачного паренька в тёмном костюме и белой рубашке с галстуком, прибившегося к нам за полгода до этого. Вечно с улыбкой, задававший кучу не совсем по теме вопросов, с вечной готовностью помочь. Юрик – так его звали.

Как-то я спросил его:

– Юраш, почему ты всё время в костюме? Расслабься – тут жарко, тесно, куча народу, накурено. Все потеют.

– Гарик, у меня очень слабый иммунитет, мне нельзя простужаться. А вы форточки открываете. Проветриваете.

Сделав ещё пару затяжек «КЗ», я припомнил, что у капитана Вилупа проскакивали наши фразы и причины споров, которые мы вели по пьяной лавочке, какую музыку предпочитали, какие фильмы, запрещённые к прокату на широком экране, смотрели по видаку, и ещё различные мелкие детали, мною не упоминавшиеся. До меня дошло: Юрик не зря был в костюме. На нём была аппаратура. И он не прибился к нашему клубу спонтанно. Оказалось, его внедрили.

– Мне нужен адвокат. На вопросы больше отвечать не буду. Проводите меня в камеру.

Я замолчал и на все последующие вопросы не отвечал.

– Иди, Гарик, и подумай. Твой отец сейчас в Кисловодске на лечении. Если я ему позвоню и изложу ситуацию, наверняка будет третий инфаркт, который он может не пережить, – с ухмылкой сказал Коля.

Я содрогнулся. Они всё грамотно рассчитали. Я еле сдержался, чтобы не зарыдать. Это был нож в спину.

В камере, чтобы успокоиться, я беспрерывно пил воду, которая тоненькой струйкой сочилась из крана. Ходил из угла в угол, меряя пространство шагами. Меж тем ситуация развивалась следующим образом.

Полковник городского комитета государственной безопасности города Мухтар Касымжанов, получив рапорт о том, что в городе раскрыта антиправительственная организация, решил, что пришёл шанс получать звёздочки генерала. Этим же вечером он сидел с докладной запиской напротив первого секретаря областного комитета КП Казахстана. Иван Михайлович Журов внимательно прочитал записку и задавал вопросы, один из которых был о членах этой организации. Услышав фамилию Николая Ивановича, то бишь мою и моего отца, усомнился. Снял очки и, глядя своими серо-стальными глазами в тёмно-карие глаза полковника, спросил:

– А вот с этим ФИО не может быть ошибки?

Полковник напрягся, сверился с поданным ему рапортом и неуверенно отрапортовал:

– Никак нет, Иван Михайлович! Ошибки быть не может.

Первый секретарь хорошо знал моего отца, который окончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Ленинграде, как ответственного работника, прошедшего многочисленные проверки по партийной линии; фронтовика, раненого и контуженного, имеющего многочисленные правительственные награды, который вывел на первое место в республике свою организацию. Отца неоднократно приглашали на работу в Москву, но Иван Михайлович в приватных беседах всегда говорил: «Коля, поедешь вместе со мной. А пока иди работай». Они не были друзьями. Но как «рыбак рыбака видит издалека», так и люди одной формации, радеющие прежде всего за своё дело, они видели и чувствовали друг друга.

– Идите, полковник. Будем думать, действительно ли в нашем городе, судя по документам, появилась организация, которую вы заметили только три года спустя.

Полковник тяжело поднялся из-за стола «первого». «Таким макаром дело может принять совсем не тот оборот», – подумал он. Про генеральские погоны забыл уже в коридоре.

К возвращению папы всё было закончено. Пока я два дня сидел в СИЗО, Коля Вилуп провёл обыск у нас дома. Изъяли двадцать пять моих пластов, которые я собирал с шестнадцати лет. Экономил каждую копеечку, копил, покупал, продавал, менял, фарцевал. Но самое худшее было под кроватью. Мой приятель Саня Егоров, тоже помешанный на западных группах и коллекционер икон, буквально накануне притащил мне чемодан икон XVIII–XIX веков и попросил:

– Гарик, я тут в одной деревушке нарыл одну бабулечку и купил у неё оптом, по дешёвке сундук с иконами. Даю тебе пятнадцать штук. Одну подбери себе – отдам по цене покупки. Остальные постарайся продать. «Навар» пополам.

Теперь это всё стало доками. При обыске присутствовали понятые – наши соседи. Во времена развитого социализма церковь была отделена от государства. «Коммунист» и «церковь» были несовместимыми понятиями. Какую-либо литературу по становлению, истории, рождению Иисуса Христа найти было нереально. Это было табу в СССР. Наверное, моих родителей – крестьянских детей – крестили. Но я никогда не видел распятий Создателя у них на шее. Чемодан с иконами нашли под моей кроватью. Когда его достали и открыли, маму чуть не хватил удар. Она потеряла дар речи.

Что касается меня, то я, как мне позволяли возможности, искал и читал Библию сначала в самиздате, что ходил по рукам. Мечтал приобрести оригинал и покреститься. Что же касается икон, то, ещё не зная истории создания конкретного произведения искусства, я просто любовался ликами святых, гладил шершавую изнанку старинных досок, вдыхал их запах. Я был их фанат. 18 февраля 1969 года на экраны СССР вышел фильм Андрея Тарковского «Андрей Рублёв». Картину показывали только в маленьких кинотеатрах нашего города, подальше от центра. После неё ко мне пришло первое понимание христианства, нашей религии. Я стал живо этим интересоваться, и эта тема волнует меня до сих пор.

После вмешательства «сверху» делу не дали раздуться. Я пострадал меньше всех. Выперли из ВЛКСМ. Серьёзнее всех досталось моему другу Валерке Садовникову. Его на год исключили из комсомола и института, но с возможностью восстановления. Валера загремел в армию. Всю нашу шайку-лейку исключили из комсомола, кого-то из вуза, тоже с возможностью восстановиться. Много позже Валера мне говорил, что вся эта история с исключением и армией пошла ему на пользу. Он окреп физически и духовно. По-другому стал смотреть на мир. После службы восстановился в институте.

Глава 7
Веха и Везунчик

Как мне описать вам эту девочку? Если вы имеете представление о Клаудии Кардинале во время её расцвета в итальянском кинематографе, то вы сможете понять, что я имею в виду. Таких красавиц в то время ещё не выводили в инкубаторах СССР. Я звал её Веха, хотя родители нарекли её именем Вера. Я, вообще, очень изобретателен по присвоению прозвищ и ласкательных имён для девчонок. Не знаю, почему этот ник пришёл мне на ум, но, как показало время, встреча с этой девочкой действительно явилась вехой в моей жизни, причём больше в эмоциональном и физиологическом плане, нежели временным интервалом, т. е. тем, чем обычно отмеряют расстояние или временной промежуток.

Итак: стан её был гибок, грудь высока и упруга, кожа смугла – вероятно, потому, что отец был татарином, а мать украинкой. Рост выше среднего, глаза – бездонное жерло вулкана цвета пережжённой карамели, и совершенно дикий необузданный темперамент.

Квентин Тарантино говорил на съёмках фильма со своей музой Умой Турман, что самая сексуальная часть тела Умы – это её стопы. И он снимал босую Уму, наезжая крупным планом на её узкую, с длинными пальцами, грациозную стопу. В то советское время Тарантино ещё не снимал Уму Турман, а я уже восхищался стопами своей Вехи, когда её ножки лежали у меня на плечах во время наших страстных утех. Она кричала, кусала свои губы и мои плечи в кровь, а также в кровь расцарапывала мне спину ногтями. Мне было девятнадцать, и был я студентом третьего курса местного университета, а Вехе было лишь шестнадцать, и она только окончила школу. Правда, при знакомстве она мне соврала, сказав, что уже исполнилось восемнадцать, и этому возрасту внешне действительно соответствовала. И даже имела определённый опыт в общении с противоположным полом.

Каждое утро я собирал портфель, одевался и говорил маме, что иду в университет на занятия к первой паре. Я шёл три квартала, и Веха открывала мне дверь в домашнем коротеньком ситцевом халатике. Прямо в прихожей повисала на мне и начинала стаскивать с меня одежду и бельё. Наша страсть была больше похожа на животный инстинкт спаривания. Мы частенько начинали это прямо в прихожей, а потом, потные и разгорячённые, принимали душ, хохоча, целуясь и обнимаясь. Обычно я приходил в половину девятого утра. Родители её к тому времени уже были на работе. Отец-мясник с внешностью палача и грубыми манерами уходил в шесть утра, а к семи уходила мать, работавшая в том же магазине. Простая деревенская женщина из западенской Украины с остатками былой красоты.

К моему приходу курица уже запекалась в духовке, наполняя ароматом всю квартиру, а в холодильнике ждали две жестяные банки апельсинового сока, произведённые в Греции. Жесточайший дефицит того времени. После душа, обмотавшись полотенцами, мы плюхались на металлическую кровать с панцирной сеткой, стоявшую в её комнате, захватив с собой банку сока и предварительно пробив в жестяной крышке две большие дырки. Мы по очереди пили сок, целовались и ласкали друг друга. Слушали на кассетнике Сальваторе Адамо, который был тогда в фаворе у молодёжи и как нельзя лучше подходил для романтических моментов. Потом мы любили друг друга снова и снова. Тут же, в кровати, ели запечённую курицу, и в 16:00 я уходил домой. Еле добирался до нашей квартиры и уже в восемь вечера укладывался спать. Чего раньше за мной не водилось – ведь я «сова».

Так продолжалось полгода, и я завалил зимнюю сессию в универе. Мама забеспокоилась: уж не заболел ли её любимый сынуля? Но я всё сваливал на загруженность в универе и в спортивной секции бокса. Секцию я тоже не посещал. А родителям Вехи стали жаловаться соседи на шум и крики их дочери в первой половине дня. Это заинтересовало её старшего брата, который имел репутацию отъявленного хулигана в нашем городе. Он застукал нас и в один из вечеров встретил меня со своим дружком по дороге домой. Мне крепко досталось. Мы на время прекратили наши свидания, пока я залечивал раны. Зато я начал усиленно посещать секцию и подналёг на тренировки. Даже дома каждый день продолжал самостоятельно заниматься, особенно перед большим зеркалом, боем с тенью. Я и до этого делал неплохие успехи в боксе. До встречи с Вехой усиленно занимался пять лет в секции, участвовал в городских соревнованиях. У меня неплохо получалось, и наш тренер Рафаэль Гашевич сказал, что я к 21 году должен стать каэмэс, т. е. кандидатом в мастера спорта. После возобновления занятий через три месяца я поздно вечером позвонил в знакомую дверь на первом этаже. Дверь открыл брат, и я пригласил его поговорить за жизнь на улице. Бил его очень жёстко и долго. К тому времени мой левый боковой вылетал на автомате под разными углами и всегда находил цель. Порою мне удавалось при удачном попадании «гасить» противнику свет. Отделав брата под «орех», я взял с него слово оставить нас в покое, и мы возобновили наши дневные встречи, изредка дополняя их походами в кино. Поскольку мы были молоды, темпераментны и вспыльчивы, то часто спорили и ругались из-за мелочей. И вот однажды я пришёл, как обычно, в 8:30 и дверь мне открыла заплаканная мать Вехи. Она сказала, что дочь сбежала из дома неизвестно куда.

Я начал расследование… Это сейчас всё гораздо проще: можно позвонить по сотовому, написать СМС, послать MMS, отправить имейл. В конце концов, при определённых усилиях определить по навигатору в Google местоположение сотового телефона. Тогда ничего этого ещё не существовало. Я вскрыл верхний ящик письменного стола своей подруги и принялся перебирать всё, что там было: заколки и резинки для волос, обёртки от шоколада и конфет, записки и записную книжку, обрывки бумаги с напоминаниями, что купить, шариковые ручки и карандаши и т. д. Но нашлось и кое-что интересное. А именно – письмо от подруги из Новосибирска с приглашением прилететь и с возможностью устроиться на работу в местный Дом моды манекенщицей. Слова «модель» в СССР не существовало.

Мать Вехи слёзно просила меня слетать в Новосибирск и вернуть беглянку в родные пенаты. Я был лёгок на подъём ещё и потому, что она сбежала и от меня, ничего мне не сказав. Уже на следующий день я сидел в самолёте Ил-18 и через два часа приземлился в аэропорту Толмачёво имени трижды Героя Советского Союза А. И. Покрышкина города Новосибирска. Быстро поймав такси, я катил по адресу, указанному на конверте подруги. Ещё через полтора часа я звонил и стучал в деревянную покоцанную дверь на втором этаже ветхого строения на окраине города. Никто не отозвался.

Я сел на ступеньки лестничной клетки возле квартиры номер 6 и стал ждать. Ждать пришлось недолго – через полчаса появились подруги, которые тащили, хохоча и тараторя, скатанный матрас и подушку. Каково же было их изумление, когда они увидели меня, сидевшего на их пути и вперившего свирепый взгляд на эту милую парочку! Далее последовала немая сцена, как в гоголевском «Ревизоре».

– Привет. Поздравляю с покупками. Но боюсь, траты были напрасными.

– Ты зачем прикатил? Я домой не вернусь! – взвизгнула Веха.

– А тебя никто и не спрашивает. Я уже купил билеты на завтра. Так что сегодня празднуем отходную. А завтра – труба зовёт. «И снова в бой. Покой нам только снится», – процитировал я Александра Блока.

– А мы разойдёмся мирно и красиво.

Девочки поникли и чуть не ревели. Мне даже стало их немного жаль. Веха понимала, что спорить со мной бесполезно. Особенно после моего разговора с её старшим братом, на помощь которого так надеялись её родители, думая, что он без труда сможет положить конец нашим романтическим отношениям. Телефона у Нади (так звали её подругу) дома не было. Близился вечер. Нам надо было идти в местное отделение связи, где имелся переговорный пункт, и сообщить родителям Вехи, что беглянка попала в сети и завтра мы прибудем на родную землю. Расспросив у Надюхи дорогу, мы двинулись в путь. Через час миновали мост над рекой Обь. Далее мы заплутали. Домишки вокруг были старые, местами тронутые безжалостным временем и, не выдержав его ноши, покосившиеся. Номера домов и названия улиц частенько отсутствовали. Прохожих мало. На мосту нам навстречу попался какой-то мужик.

– Скажите, пожалуйста, как пройти на переговорный пункт?

Он не торопился с ответом. Незнакомец внимательно оглядел меня и ещё более пристально – мою спутницу. Обтягивающий ярко-жёлтый топик не мог скрыть весомый аргумент женской красоты. А синяя джинсовая мини-юбка только подчёркивала стройность и длину загорелых ног моей подруги. Она стушевалась под его взглядом, и я почувствовал, как задрожала её рука, державшая мой локоть. Мне его взгляд тоже не пришёлся по нутру.

– Меня зовут Колян. Я вас провожу. Тут недалече, – ответил незнакомец.

Был в его словах скрытый подтекст, который, правда, легко угадывался. Я напрягся. Он повернулся и зашагал, не оборачиваясь на нас. Мы тронулись за ним. Чем дальше мы шли, тем меньше становилось фонарей на нашем всё сужающемся пути. По мере продвижения Колян сказал, что он только откинулся. Тянул срок – семерик – за тяжкие телесные. Отбывал в знаменитых питерских «Крестах». Хвастался татуировками, попутно объясняя их значение. В то время салонов тату не было и в помине – мода на татушки ещё не вошла в нашу жизнь. Это были знаки «отличия» зеков, кто уже протестировал на вкус тюремную баланду и уют за колючей проволокой. Когда я понял, что мы идём явно не туда, то шепнул моей дрожащей девочке отпустить мой левый локоть. Я был уверен, что, когда Колян обернётся, то в его руке будет нож или кастет. Когда же он обернулся, я остолбенел. На меня смотрел… ствол! Я узнал пистолет Макарова, который мы проходили наряду с автоматом Калашникова на военной кафедре в универе. Да, всё как в кино, только ствол был реальный и дуло было направлено в мою грудь. И это было не кино. Его палец лежал на спусковом крючке, и голос «Извини, братуха. Очень уж хороша у тебя маруха». Всё как будто остановилось. Замерло.

Я чувствовал, что сейчас он нажмёт на курок. Мой организм устроен очень нестандартно. Во время опасности – физической или сильнейшего стресса, когда кажется, что всё летит в тартарары, когда большинство в таких ситуациях паникуют и падают духом, – мне вдруг становится пофиг. Приходит необъяснимое спокойствие. Я почувствовал, как мгновенно рука Вехи стала ледяной и задрожала мелко-мелко, а ещё я услышал дробный клацающий стук. Это стучали её зубы. И тут в мозгу молнией пронеслась наука, полученная этим летом в стройотряде от моего бурщика по кличке Пуля.

– По тюле вяжешь? По фене ботаешь? – начал я, на нервяке срываясь на фальцет. – По тыкве дам, и шлифты сами выпадут. Всё шлагбаум. Мой братан на вертолёте лямку тянул в пересылке во Владимирском централе – И далее в том же духе на блатоте. А закончил коронкой от моего учителя по воровскому жаргону: – Стреляй, сука! *бал я тебя с бугра по-волчьи!

Колян оторопел.

– Брательник, а ты кто? Ты чё, свой, что ли?

– Почти свой. Мой старший брат, царствие ему небесное, оставил мне это в наследство. А сам схватил ментовскую пулю в затылок, когда совершал побег с кичмана.

– Тогда отбой, – процедил Колян. – Мы не той дорогой идём.

Он развернулся, убрал ствол за брючный ремень сзади и зашагал в другом направлении. Мы за ним. Через полчаса мы уже звонили из переговорной кабинки по автомату родителям Вехи. Затем вышли из душной переговорной на свежий воздух. Колян курил около входа. Мы распрощались. Обнялись по-братски, и мы зашагали в сторону автобусной остановки, которая была в квартале отсюда. Дорогу к ней Колян нам показал. Через сто метров к нам подошёл какой-то алкаш и попросил закурить. Я ответил, что не курю. И вдруг раздался крик:

– Эй ты, урод! Отойди от ребят!

Это бежал на подмогу Колян, который смотрел нам вслед, пока мы покидали его «гостеприимный» квартал. Алкаш тут же ретировался. А наш убийца, он же спаситель, сказал:

– Нет. Идём. Сам посажу вас на автобус.

Всю обратную дорогу мы с Вехой ехали молча. Каждый прокручивал в голове варианты возможных событий. Через час мы были у подруги дома. И тут меня вдруг отпустило. Передо моими глазами стоял тот самый ствол – чёрный, с царапинами и кое-где облупившейся краской, не новый и, видимо, со спиленными номерами. Меня затрясло. Я осознал, что произошло Чудо! Я, а возможно, и Веха остались в живых, притом что её ждало более серьёзное испытание перед кончиной. В голове мелькнула и осталась там жить навсегда мысль, что я Везунчик. Это доказанный и неоспоримый факт. И когда я это понял, осознал и принял, то на душе стало весело и спокойно.

Надюха достала припасённую для особого случая бутылку портвейна «777», 0,7 литра – он же «Топорики», «Три топора», «Очко». Я тут же махнул гранёный стакан. За ним второй. Досталось и подругам. Отмечали два события: отъезд и чудесное спасение.

К вечеру следующего дня я вручил беглянку её родителям и брату. Мама всплакнула, отец не вышел нас встречать, а брат долго тряс мою руку и благодарил.

Глава 8
Крыса

После окончания третьего курса в студенческом стройотряде мы «тянули» в казахской степи ЛЭП – 220 кВ. Все мы, хоть и были студентами, имели квалификацию «монтажник-высотник 3 разряда». И всегда бросали жребий, кому подниматься на первую опору и на последнюю. На первую – потому что не было опыта и страшно сорваться вниз. На последнюю – страх сорваться от невнимательности и усталости. Ведь работали мы с шести утра до заката солнца, которое в летние месяцы уходило на покой после трудового дня почти в десять вечера. И вот рыжему вихрастому зеленоглазому Димке по кличке Оторва выпала последняя опора. Он надел монтажный пояс, клетчатую кепку, под которую не умещалась вся его огненная шевелюра, и полез вверх. Пока продвигаешься вверх по конструкции, карабин не пристёгиваешь. Слишком часто надо повторять эту процедуру, а значит – муторно. Мы же считали себя профи! Нужен шик! Пристёгиваешься уже на верхотуре. И вот Оторва сорвался с двадцатиметровой высоты. Но ему отчасти повезло: пристёгнутый к монтажному поясу карабин, а значит, и страховочная цепь при падении зацепились за монтажный рельс, шедший параллельно земле на семиметровой высоте. Рельс спружинил пару раз и скинул Димку практически на наши руки. Мы сгрудились в то время внизу и курили. И только дикий крик Оторвы вывел нас из оцепенения и мы как-то ухитрились его поймать. Конечно, не в полной мере – он пробил наши руки и прилично грохнулся о землю. И вот он лежал без сознания, а мы стояли и смотрели на него с немым вопросом: жив или нет? Наконец он открыл глаза, улыбнулся и медленно стащил кепку с мокрой головы. Наш рыжий Димон был абсолютно седой. Скорая увезла его в местную больницу. Когда я через три дня получил разрешение его навестить, он, лёжа в кровати, тихим голосом мне сказал:

– Гарик, за эти мгновения вся моя жизнь, как мне показалось, стремглав, но в хронологическом порядке пролетела передо мной. Начиная от песочницы и до момента падения.

С Димоном мы скорешились после моего переезда в Павлодар. Он жил в нашем дворе. И вот сейчас, сидя в палате у его кровати, мы вспомнили эпизод из нашей нынешней стройотрядовской жизни. Развлечений в селе, где мы квартировали, практически не было. Каждый день, когда мы затемно приезжали с прокладки ЛЭП, после короткого ужина происходила одна и та же сцена. Мы вваливались в нашу комнату в бараке, где стояли двенадцать кроватей, и валились на них в чём были – в фуфайках, брезентовых штанах и кирзачах. Свет выключать забывали. А поскольку нашей будущей профессией была работа в энергетике страны, кто-то из нас кричал: «Руби фазу!» И чей-то сапог летел в лампочку, болтавшуюся под потолком на проводе вместо люстры. Наутро, когда мы уезжали в степь на линию, кто-то из местного персонала вкручивал новую. Мы работали втроём: я, Димка и Стас. Стас был бурщиком. Точнее, он был водителем ГАЗ-3381, на котором был смонтирован бурильный агрегат АВБ-2М, выпускаемый заводом им. В. В. Воровского. Он бурил нам лунки под бетонные пасынки, на которых устанавливалась опора ЛЭП. Впервые я встретил Стаса рано утром у рукомойников, которые висели рядами у нашего барака. Я вышел, как всегда, в половину шестого утра, в трусах и с белым «вафельным» полотенцем на талии. Начал умываться и вдруг услышал осипший голос:

– Эй, студент! Ты лосьон «Утро» пил? А жидкость для ног пил, студент?

Я отрицательно мотнул головой.

– Сушит горло, студент. Сушит.

Этот алкаш, как выяснилось, только приехал и оказался нашим бурщиком. Стас был парень с «багажом». Он отмотал восьмилетний срок за разбойное нападение и теперь встал на путь исправления. На зоне у него было погоняло Пуля.

Опора ЛЭП крепится на четыре бетонных пасынка типа ПТ-33–2 массой 250 кг каждый. Мы их сами вручную грузили в грузовик, с которого их потом скидывали около опор на линии. При погрузке мы ужасно напрягались и наши брезентовые штаны от робы лопались по шву на попе. Мы их обычно «сшивали» мягкой медной проволокой. Так и ходили. Деревенские девчонки не могли сдержать смеха, глядя на наш вид сзади, где было видно, в каких труселях ходит их хозяин. И вот наш Стас поспорил с Димоном, что съест живую крысу. Ставка – весь заработок Димона или Стаса, в зависимости от того, кто выиграет спор.

Надо сказать, что за лето мы зарабатывали приличные бабки. Два сезона в степи – и можно было купить первую модель «Жигулей» ВАЗ-2101. Конечно, по госцене.

Ударили по рукам. Отловили крысу. Поместили в кастрюлю. Это оказалась Rattus norvegicus, самая крупная особь в России или тогдашнем СССР. Наш экземпляр был огромен – размером 31 см, не считая хвоста. Практически тёмно-серая и очень упитанная. Собрался весь стройотряд. Все 42 человека образовали плотное кольцо, внутри которого стояла закрытая кастрюля с обедом для Стаса. Стали делать нешуточные ставки: съест или нет. Кастрюля подрагивала, и крышка дребезжала. Видимо, крысе было неуютно, тесно и жарко в замкнутом пространстве. Стас разделся по пояс, сел на землю перед кастрюлей по-турецки, скрестив ноги. Он достал из сумки две бутылки «Солнцедара». Это было красное креплёное вино (18 градусов) самого низкого качества, или попросту – бормотуха. В то далёкое время оно разливалось в бывшие в употреблении бутылки из-под шампанского – «бэцманы». Выпускалось Геленджикским винзаводом, стоявшим в посёлке Солнцедар на Тонком мысу близ Геленджика. Исходный алжирский виноматериал – мерло или каберне – танкерами доставляли в Новороссийск и оттуда по винопроводу перегоняли на местный винокомбинат. Правда, перед наливом танкеры очищали пропаркой и покрывали специальным пищевым лаком. Венедикт Ерофеев упоминает эту бормотуху в своей знаменитой поэме 1970 года «Москва – Петушки». Вино имело прозвища: «чернила», «огнетушитель», «клопомор», «средство от тараканов», «краска для заборов». Ходили шутки вроде: «Силачом слыву недаром – похмеляюсь „Солнцедаром“». Стоило это пойло даже по тем ценам дешево – 1 рубль 56 копеек. Много людей ушли в иной мир после тёплого общения с «божественным напитком».

Стас ловко отбил о закрытую кастрюлю горлышко у первой бутылки «Солнцедара», широко открыл рот, не соприкасаясь с острыми краями губами, и медленно, со знанием дела влил всё содержимое бормотухи в себя. Толпа замерла. Он ещё посидел минут пять – видимо, собираясь с духом, или ожидая действия напитка. На кону стояло практически полмашины. Тогда мы не знали иномарок. Да и «Жигули» оставались для большинства жителей великой страны СССР несбыточной мечтой. Стас осторожно приоткрыл крышку глубокой кастрюли – он знал, что крыса может оттуда выпрыгнуть. Из посудины показалась жуткая оскалившаяся морда грызуна. Она запищала и одновременно жутко зашипела. Стас ловко схватил её левой рукой в строительной перчатке чуть пониже головы, как будто делал это ежедневно. Он смотрел на неё невидящими глазами, и мы практически все были уверены, что он этого никогда не сможет сделать. Всё остальное произошло молниеносно: он зажал голову крысы между стенкой кастрюли и крышкой, со всего маху ударил правой рукой по крышке посудины. Раздался мерзкий хруст. Из раздробленной головы и пасти мерзкого грызуна брызнула тёмно-коричневая кровь и окропила его лицо. Недолго думая, Стас впился зубами в волосатый тёмно-серый хребет грызуна и рванул шкуру, срывая её с тушки. После нескольких попыток это ему удалось. Пот градом катил с него, грязные волосы прилипли к лицу, и в остекленевших округлившихся глазах его стоял ужас. Он запустил свои заскорузлые пальцы с грязными длинными ногтями в тушку, вырвал кишки и бросил на землю. Многих стоящих вокруг стало тошнить, некоторых рвало, а кому-то из девочек стало дурно. Вокруг уже стояли гвалт, крики и оханье. Картина была как из фильма ужасов. Тем временем почти озверевший Стас уже кромсал зубами мясо крысы, отрывая его от костей. Через пять минут всё было кончено. На пыльной земле лежали обглоданный скелет ужасного грызуна с раздробленной головой, его шкура, хвост и потроха. Рот Пули, его лицо и руки были в крови и слизи. Он вскочил на ноги, отбежал за угол нашего барака, и его вырвало. Отбил горлышко второй бутылки бормотухи, влил содержимое в себя, вытер руку о штаны и, засунув её глубоко себе в глотку, вызвал повторную рвоту. После этого медленно пошёл, качаясь, к жестяным рукомойникам, висевшим на гвоздях, где мы обычно умывались. Долго мыл с хозяйственным мылом руки и лицо. Вечером у него поднялась температура. Его знобило и трясло. Жутко болел живот. Директор сельсовета, где мы квартировали, дал машину, и в сопровождении местного врача Стаса отвезли за 80 км в городскую больницу. Мы все были уверены, что больше его не увидим. Нам с Димоном дали нового бурщика, и время покатилось своим чередом. Но к концу лета, когда у нас была госприёмка нашего участка ЛЭП, он появился. Осунувшийся и сильно похудевший Стас сказал, что сбежал из больницы, не долечившись. Ведь его ждал выигрыш. Через три дня нам должны были выплачивать зарплату.

К сожалению рыжего Димона, его место к кассе занял Стас по прозвищу Пуля…

А сам Димка умер в больнице на следующий день после моего посещения. Сердце не выдержало. Всем отрядом мы провожали его в последний путь на железнодорожной станции. Димон лежал в цинковом гробу седой, строгий и серьёзный. Путь был неблизкий: родители его жили в Краснодаре. Мы оплатили всем отрядом траурные расходы. Гроб запаяли и отправили малой скоростью нашего весельчака, любимца всего третьего курса, рыжего Димку далеко на юг, к его родителям.

Глава 9
Испытание судьбой

Наши встречи с моей любимой девочкой продолжались, несмотря на то что и мои родители, и её были категорически против. Да, мы явно были не пара: она из простой семьи, где родители звёзд с неба не хватали. Мои же предки были людьми интеллигентными, образованными: мама – детский зубной врач, а отец, окончив два вуза и Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Ленинграде, был направлен на госслужбу в Архангельск, а затем, когда стали поднимать казахстанскую целину, – в одну из областей Республики, где добился серьёзных успехов, был награждён орденами и медалями. Он вошёл в состав городского бюро обкома партии, был избран депутатом местного законодательного собрания. Но меня мнения обеих семей не волновали абсолютно. Я твёрдо решил жениться на Вехе. Тогда я ещё не умел различать любовь и страсть. Это был мой первый серьёзный опыт общения с противоположным полом. А несерьёзный был всего один раз, с поварихой нашего стройотряда. Веху я желал 24 часа в сутки. В вопросах секса, несмотря на молодость, она была намного опытнее меня. Плюс её бешеный темперамент и раскованность в плотских утехах. Да и моя кровь казачьих предков с Дона тоже давала о себе знать.

Но человек предполагает, а судьба располагает. С этим мне пришлось столкнуться уже через два года. И жизнь сделала крутой вираж, вжимая меня в воображаемое кресло своими перегрузками.

После четвёртого курса нас направили на преддипломную практику на Павлодарскую ТЭЦ-3 в Казахстане. Жили мы с ребятами в общаге недалеко от станции. Днём ходили по цехам, изучали работу оборудования под присмотром наставников. Вечером пили вино и играли в преферанс. Расписывали обычно «пулечку» под названием «Ленинградка».

В один из дней на ТЭЦ случился аврал. Котёл № 3 пошёл на аварийный останов. Как полагается в таких случаях, сработала защита: подорвались БРОУ [1] и РОУ [2], выбрасывая в атмосферу сотни тонн пара с температурой 560 °C и давлением 140 атм. Грохот был слышен за 20 км от станции. ТЭЦ-3 резко сбросила электрическую и тепловую нагрузку. Без электричества остались ряд предприятий города и часть жилого сектора. Поскольку было начало лета и большинство работяг станции находились в отпусках, то в помощь аварийной бригаде, примчавшейся из города, кинули и нас.

Чтобы было ясно, что представляет из себя котёл БКЗ-420–140 Барнаульского котельного завода, поясню. Это стальная конструкция высотой 49 м, что сопоставимо с высотой хорошей жилой многоэтажки. По высоте и по периметру топки внутри, плотно одна к одной, уложены трубы, по которым циркулирует вода. Вода подогревается шестью форсунками, по которым турбулентно, под давлением вдувается угольная пыль или мазут. Вода нагревается и постепенно, по мере нагрева поднимается в барабан, который находится на самой высокой отметке котла, где превращается в пар, который затем перегревается там до 560 °C при давлении 150 атм. Толщина стенок барабана котла из высокопрочной высоколегированной стали 16 ГНМ доходит до 12 см. Когда мы поднялись по лестнице на последнюю отметку в 42 метра, то были мокрые – хоть выжимай. Согласно технике безопасности, мы были экипированы в каски с шерстяными подшлемниками, фуфайки, ватные брюки, кирзовые сапоги и двойные рабочие перчатки. Всё это должно было как-то уберечь нас от высоких температур. На последней отметке котла температура снаружи доходила до 45 градусов. Но это были цветочки. Нам предстояло работать внутри барабана котла, который нормально должен остывать трое суток. Но был аврал. Котёл простоял только сутки, и нам предстояло в него забраться. По нормам всё той же техники безопасности было положено находиться в барабане котла 15 минут, причём не при температуре 65 градусов, как сейчас, а гораздо меньшей, затем 30 мин отдыхать снаружи.

Когда мы туда залезли, то сначала не могли дышать, кружилась голова, пот стекал по ногам в сапоги и доходил в них почти до щиколоток. Мы решили, что если через 15 минут выберемся отсюда, то никакая сила не сможет нас загнать туда обратно. С пацанами мы договорились: сколько сможем продержаться внутри, столько и будем работать. Молодое – оно, как правило, бесшабашное и бездумное. Мы выдержали час с четвертью. Нас доставали наружу практически в полубессознательном состоянии под маты мастера аварийной бригады, который отвлёкся и не проконтролировал наши действия. Спуск с отметки 42 метра по металлической лестнице, напоминающей корабельный трап, происходил с черепашьей скоростью. По мере спуска нас начало морозить, т. к. перепад температур за столь короткое время оказался значительным. Мы дотелепались до душевой с единственным желанием немедленно встать под горячий душ. Но увы, мы забыли про аварию. Да и рабочая смена ещё не закончилась. Из кранов бодро шла только холодная вода. Ребята мыться не стали, посидели, пришли в себя и, обтеревшись полотенцами, двинули в общагу. Перед уходом мой одногруппник Валера Садовников сказал:

– Не будь идиотом! Не лезь под холодную.

А Саня Шилов просто покрутил пальцем у виска. Но я же был понтарь и спортсмен в одном лице. А понты всегда идут впереди рассудка. Я встал под холодные струи и ощутил, что меня как будто окатили кипятком. Меня обожгло. Но это был холод. Сердце прыгнуло куда-то в затылок. Быстро намылившись и ополоснувшись, я принялся энергично растираться полотенцем. Это было обычное в то время маленькое белое вафельное полотенце. И никакой махры. Я наскоро оделся, но меня продолжало колотить. Добравшись до общаги, я увидел: пацаны купили пол-литра беленькой.

– Гарик, прими. – Валера протянул мне половину гранёного стакана водки с перцем. Я мгновенно его «хряпнул» и тут же попросил ещё вдогонку. Стало немного лучше, но ночью поднялась температура, начался жар. Я догнался аспирином, но меня колотило. Кто-то из ребят позвонил Вехе, и она примчалась через два часа с кучей каких-то таблеток, мазей, растираний и горчичников, проявив себя как настоящая боевая подруга. Уже от одного её вида мне стало лучше. Она спала со мной на односпальной кровати в нашей общей комнате, не стесняясь ребят. Пыталась как могла ободрить, согреть и вылечить меня. Я медленно пошёл на поправку. Через неделю она вынуждена была уехать.

У меня оказался сильный организм. И мне показалось, что я оклемался. Как выяснилось позже, это только показалось. Страшная болезнь затаилась в моих лёгких, как бомба с часовым механизмом. Таймер сработал, и начался обратный отсчёт.

Мы вернулись по домам, началась учёба, и через три месяца взялись за дипломный проект. Я начал чувствовать недомогание, слабость, всё время потел. Не мог стоять дома перед кульманом и чертить схемы и чертежи диплома. Ноги меня не держали. Я ставил стул, становился на него на колени и работал, обливаясь по́том, как будто всё ещё находился в том жарком барабане котла на отметке 42 метра. Мама это заметила. От любящих мам вообще что-либо трудно скрыть. Особенно когда ты единственный и ненаглядный сынуля. Мама начала таскать меня по врачам. Она была лучшим детским стоматологом города, знала всю местную врачебную элиту, и её все знали и уважали. Никаких УЗИ и КТ в провинциальном республиканском городке тогда не было и в помине. Высшее достижение местной медицины – анализ крови и рентген. Грешили на сердце. Но мама им не верила – и оказалась права. Как проморгали очаги в лёгких, одному Богу известно.

Я был успешным студентом, защищал честь вуза на спортивных соревнованиях. У преподов был в фаворе. Настал день защиты диплома. Я стоял перед комиссией, позади меня развешены мои восемь ватманских листов диплома, вымученных мною. Головокружение. Лица преподавателей уже расплывались у меня перед глазами. Преподы были в недоумении. Я стоял мокрый с головы до пят. Ноги меня не держали. И прекрасно выполненный диплом я с трудом защитил на хлипкую троечку. Комиссия была разочарована. Они не могли понять, что произошло с их любимчиком, которого они знали как умного и успешного студента. Еле дотащившись домой, я увидел побелевшие лица родителей. Последние анализы крови и сделанный накануне рентген показали: двусторонний туберкулёз лёгких. В левом лёгком каверна, в правом – туберкулома. Это прозвучало как приговор военного трибунала. В те далёкие годы с таким диагнозом вылечивались, а значит, и выживало не более 20 % заболевших.

Я рухнул на стул…

Глава 10
Стоики

Dum spiro spero – пока дышу, надеюсь (лат.).

На следующий день я очутился на ул. Камзина, дом 275 в Павлодарском областном противотуберкулёзном диспансере в двенадцатиместной палате. Это было четырёхэтажное здание старой постройки, которое здоровые горожане предпочитали обходить стороной. Присутствовали два отделения: терапевтическое и хирургическое. Естественно, в то время никаких навороченных аппаратов типа МРТ, КТ, УЗИ не было, оборудование было примитивным. Практиковали рентгенологические методы диагностики, а также клинические и лабораторные исследования. Хирургия тоже ещё не обрела нынешние передовые методики. Делали искусственный пневмоторакс и пневмоперитонеум, бронхоскопию, а также химиотерапию и глюкокортикоидную терапию для пожилых пациентов. Кололи антибиотики: канамицин, циклосерин, амикацин. Важное место занимали препараты группы фторхинолов, такие как ципрофлоксацин, – их применяли полным курсом ввиду наличия фторичной микрофлоры у больных с деструктивными распространёнными процессами в лёгких. В таблетированной форме применялся в основном противотуберкулёзный препарат ПАСК – натрия аминосалицилат, который проявляет активность исключительно в отношении Mycobacterium tuberculosis. Это были крупного размера (по одному грамму) таблетки, примерно как таблетки валидола. Назначали по 12 штук три раза в сутки. Выглядело это забавно: даже в моей немаленькой ладошке вырастала приличная горка этой «гадости», которую было желательно проглатывать, запивая молоком. Укольчики – тоже по два раза на дню. Через два месяца при условии, что медсестричка не забывала делать вам иодистую сетку, на мягкой точке в зоне поражения иглой начинали образовываться твёрдые, как камень, узлы. Садиться на что-то твёрдое становилось практически невозможно, а если при очередной инъекции игла натыкалась на такой «камень», то просто гнулась. Через пару месяцев непосредственно перед уколом ваше мягкое, но не везде место сестричка пальпировала, отыскивая место для введения иглы. Лечение было тяжелым ещё и потому, что давало множество побочных эффектов. Страдали не только лёгкие, но и сердечно-сосудистая система, развивалась гипертония, нарушалась перистальтика кишечника и страдал желудочно-кишечный тракт – народ исходил поносами, у некоторых образовывалась и открывалась язва желудка, мучили тошнота и рвота, разваливалась центральная нервная система, тело покрывалось аллергическим дерматитом, начиналось воспаление щитовидной железы – гипотиреоз. Иммунная система просто не выдерживала и сдавала. Это в общих чертах.

В нашей двенадцатиместной палате мне, как Везунчику, досталось «козырное место»: недалеко от окна, в углу и главное, далеко от раковины, в которой каждое утро все мои сопалатники совершали утренний моцион. Народ был простой, без затей – работяги, одним словом. Все остальные удобства – в конце коридора. После долгой беседы с лечащим врачом Игорем Владимировичем Ильинским, обследования, сдачи всех дополнительных анализов я был представлен коллективу палаты и мне были указаны моё койко-место и тумбочка. Всё «времён очаковских и покорения Крыма». При открытии дверцы тумбочки она просто отвалилась. Проложив газетой две её полочки, я разложил свои нехитрые пожитки. Прилёг на видавшую лучшие дни кровать, ощутил запах дезинфицирующей хлорки, посмотрел на потолок в сеточке треснувшей штукатурки и бледно-жёлтые стены палаты с кое-где отслаивающейся краской, оглядел такие же жёлтые и мрачные лица «коллег», более похожих на заключённых, и приуныл. И было от чего: даже у меня, бесшабашного, несерьёзного и легкомысленного, из лёгких при кашле вылетали плотные жёлто-зелёные куски плоти, которые я прятал в носовые платки. Хорошо, что пока не было кровохарканья. Но мне и врачам было ясно: распад моих лёгких идёт полным ходом. Как в песне: «Наш паровоз вперёд летит, в коммуне остановка…». При каждом вдохе-выдохе лёгкие хрипели и посвистывали, но не так залихватски, как у Соловья-Разбойника, а так, что когда звук из них вырывался наружу, мне казалось, что в них поселился кто-то нехороший. Главная его нехорошесть заключалась не только в издаваемых им звуках, отхаркивании и боли при вздохе, но и в постоянной депрессии, «но тот, который во мне сидел» её просто генерировал как energizer: «Всё, касатик, пожил, поураганил немножечко и „харэ“. Пусть другие поживут». И с этим приходилось ежедневно и постоянно бороться. Не обращать внимания по утрам на захарканную, забрызганную кровью раковину в палате. На лужи мочи в туалете, где на полу лежали деревянные решётки, а под ними перекатывались жёлто коричневые волны с одурманивающим запахом. Не обращать внимания, что в палате нашей на двенадцать человек постоянно висел над нами, как грозовые тучи, тяжёлый дух, так как маленькая форточка была постоянно закупорена, задраена, как иллюминаторы на корабле в шторм, так как народ боялся сквозняков. Надо было не обращать внимания и попытаться заснуть, несмотря на ночной кашель – тяжёлый, с отхождением мокроты и крови – у ребят на соседних койках. Нужно было закрывать глаза и не вспоминать, как в течение двух месяцев мы потеряли двух молодых ребят – двадцати восьми и тридцати лет от роду, – которых вывезли из палаты на каталках накрытых простынёй и ногами вперёд. Но была одна очень странная и положительная тенденция. У таких больных (может, не у всех, но у большинства, и у меня в том числе) была почти постоянная эрекция при мысли о сексе. Однако возможности сбросить это возбуждение у народа практически не было – только, пожалуй, рукоблудие. И вот тут я имел исключительное преимущество перед всеми остальными отшельниками тубдиспансера. У меня была верная боевая подруга – бесстрашная юная Веха…

Утренний моцион начинался с того, что в палате перед раковиной выстраивалась небольшая очередь для умывания. Я старался оказаться в числе первых, так как уже после подходов трёх-четырёх человек зрелище было не для слабонервных, особенно в первые дни. За ночь в наших поражённых лёгких скапливались слизь и гной, кровь и мокрота, и всё это хотелось утром как можно скорее извергнуть наружу, хоть на полчаса вздохнуть свободно. Поэтому если ты подходил делать утренний моцион в конце очереди, то вид перед тобой открывался, прямо скажем, не как на картинах Клода Моне «Водяные лилии» или «Кувшинки». Перед просмотром произведения, созданного моими коллегами по несчастью, борцами за выздоровление, а значит, и за саму жизнь, ты вынужден был прослушать какофонию звуков, которая тоже мало напоминала «Венгерскую рапсодию» Ференца Листа. Понятие «санитайзер» тоже ещё не вступило в права. На краю раковины стояла трёхлитровая банка с разведённой марганцовкой. Народ, очищаясь, полоскал рот и горло; некоторые, более продвинутые, после себя поливали и на раковину. Затем очередь перемещалась в процедурную, оголяя там свои исколотые задницы под новые дырки, принимала таблетки. После этого маршрут лежал в столовую на завтрак: обычно манная каша, хлеб, кусочек сливочного масла, иногда и сыра, сахар и коричневая жидкость под названием «какао». Далее – свободное время. Основная масса шла играть в домино – это было самое любимое занятие. Летом – на большой террасе второго этажа, зимой тоже на втором, но в холле, где вечером включали телевизор. Вот и вся развлекательная программа областного тубдиспансера.

Посещения родственников и знакомых в нашем заведении были строго регламентированы. Три раза в неделю в определённые часы. Болезнь у больных туберкулёзом бывает в двух ипостасях: открытая форма заболевания и закрытая. Я ведь Везунчик и пока не докатился до открытой формы, которая резко ограничивает круг общения со здоровыми людьми, его время и формы. Чаще всего меня навещала мама. Во дворе заведения среди редких деревьев и кустов стояли три лавочки. Мы обычно выбирали самую дальнюю и уединённую из них. Мама приносила мне горячую пищу, приготовленную её заботливыми руками: супы, борщи, наваристые жирные бульоны и разнообразные вторые блюда. Питание таких больных по всем медицинским догмам должно быть высококалорийным, а кормили нас так, что кусок в горло не лез, а на жижу, называемую супом, и смотреть не хотелось, а уж употреблять в пищу тем более. Мама страшно переживала за меня и очень волновалась, но старалась этого не показывать, всячески поддерживала меня и говорила, что мой крепкий спортивный организм непременно справится с этим недугом. У моей мамы, Галины Ивановны Зенченко, был очень принципиальный, стальной характер. При вступлении в брак с папой, которого она сильно любила, она отказалась менять свою девичью фамилию, и никто, даже её мама, моя бабушка Аня, не смог убедить её сделать это. На одном из открытых партийных городских собраний первый секретарь обкома партии, выступая с высокой трибуны, сказал:

– Советую всем коммунистам нашей организации брать пример и так отстаивать наши партийные интересы, как делает это беспартийный товарищ Зенченко.

Мой папа, Николай Иванович Братчиков, был областным руководителем и депутатом местного заксобрания, очень занятым человеком – мог меня навещать только по субботам. Папа в семнадцать лет ушёл на фронт, был тяжело ранен и контужен, что не позволило ему пройти всю войну до конца. Это был стальной человек. Однажды дома в воскресенье он ремонтировал деревянную гардину. Внезапно нож, которым он орудовал, сорвался и нанёс ему серьёзную травму: разрубил сухожилия у основания большого пальца левой руки. Кровища хлестала, мама как могла забинтовала кисть, мы с ним вдвоём поехали на автобусе в травмпункт, который находился на другом конце города. Скорую папа вызывать отказался. В травмпункте дежурный хирург стал сшивать его сухожилия под местной анестезией, которая в то время была примитивной, а папа сидел и смотрел, как он это делает. Тогда хирург взмолился:

– Прошу вас, не смотрите! Я не могу так работать!

Папа отвернулся. Все эти воспоминания давали мне силы не дрогнуть, держать семейную марку на должном уровне.

Поскольку ночами мне не спалось в нашей душной, неспокойной «келье», я попросил маму привезти мне какую-нибудь книгу. Как я уже говорил, я обожал детективы известных иностранных авторов, но мама привезла мне томик Фёдора Михайловича Достоевского. Я был удивлён. Я уже пытался читать его роман «Идиот», но он наводил на меня тоску и скуку, вгонял в депрессию. Я удивился, но ничего не сказал маме. Сейчас у меня в руках был роман «Братья Карамазовы». Я не знаю, что произошло в моём воспалённом болезнью мозгу, но я увлёкся. Я читал везде: летом – днём на лавочке и по ночам на сестринском посту рядом с дежурной медсестрой, пока меня не клонило в сон. Осенью, когда стало прохладно на улице, читал днём в больничном коридоре. Теперь, наоборот, Достоевский давал мне силы, вселял уверенность, надежду и стойкость. За пять месяцев я одолел десять томов из семнадцати, которые были в библиотеке моего отца. Десять романов этого титана, удивительного знатока человеческих душ и судеб перевернули всё моё сознание, породили во мне вместо депрессии дикую уверенность, переходящую порою в самоуверенность. И сидела во мне эта дикая, ни на чём не основанная самоуверенность – наглая, безбашенная, бездумная, легкомысленная. Сидела во мне, как сидит 100-миллиметровый гвоздь, вбитый с одного удара опытной рукой мастера в мягкую, свежеоструганную древесную доску. Эта уверенность, а точнее самоуверенность, в дальнейшем осталась во мне, поселилась в моём мозгу на долгое время и принесла мне впоследствии немало бед и проблем. Но сейчас она спасала меня от смертельной болезни – я на 100 % был уверен, что я вылечусь, буду здоров. Всё моё существо кричало, вопило внутри меня, что я буду здоров! Видимо, это самое главное, что помогло мне выбраться в далёком 1973 году из адского кошмара под названием «двусторонний туберкулёз лёгких».

Каждое воскресенье моя девочка, моя бесстрашная Веха приезжала меня навещать и привозила с собой что-нибудь вкусненькое. Нам нужны были как воздух, секс, прикосновения, объятия, поцелуи, признания в любви, тактильные ощущения. Мы прятались за лавочками, лёжа на траве летом, делая это наспех, с опаской, что кто-нибудь нас застукает, но в начале сентября стало прохладно, и в моём состоянии развлечения на траве могли закончиться печально. Тогда Веха предложила:

– Давай в следующее воскресенье сорвёмся ко мне на дачу! Я достала блок «Мальборо», а ты договорись с дежурным врачом.

Она сунула мне в руку при прощании пластиковый пакет с сигаретами. В то время это был бешеный дефицит – я без труда договорился с врачом обо всём. Она прикатила в субботу после отбоя на такси с ворохом одежды своего брата, так как мы все ходили в пижамах, полученных в диспансере. Я переоделся в такси, и через час мы были на месте. Это был обычный деревянный дачный домик, стоявший на шести сотках. Ночи были холодные, и первым делом я растопил печку-буржуйку. Веха накрыла стол всякой вкуснятиной и нашим любимым греческим натуральным апельсиновым соком в жестяных банках. Но сначала мы прыгнули в кровать, заботливо ею накрытую свежим постельным бельём. Опять, как и раньше, мы начали с нашей любимой позы. Всё это длилось недолго – у меня не было практики два месяца, а желание сидело во мне размером с Эверест. Тогда мы решили сделать паузу и подкрепиться. Через полчаса я вновь был в ней – то ли Эверест взыграл во мне, толи я нутром почувствовал, что скоро мы расстанемся, но Веха вдруг так застонала, испустив крик, впилась мне в плечи ногтями сильнее обычного. Потом, когда мы лежали рядом счастливые и потные, она прошептала мне на ухо:

– Любимый, я чувствовала твоего малыша у себя в горле!

Я лежал гордый и довольный. До утра мы не смыкали глаз, навёрстывая всё, что было упущено за прошедшее время. В семь утра я был уже у себя в палате и рассказывал небылицы, где я провёл ночь, своим соседям по борьбе с недугом. Я гнал первую попавшую мне на ум «пургу», но мне, конечно, не верили.

Тягостно и мучительно, но пять с половиной месяцев моего пребывания в диспансере подходили к концу, когда мама в одно из посещений удивила меня новостью:

– Сынок, папе удалось достать через Москву путёвку в противотуберкулёзный лечебный санаторий «Долоссы» в горах Крыма, над Ялтой. Завтра тебя выписывают, и через два дня ты уедешь продолжать лечение в Крым. Билет мы тебе уже купили.

Я онемел, впал в ступор. Ведь при поступлении сюда мой лечащий врач Игорь Владимирович Ильинский меня предупредил:

– Гарик, у тебя серьёзно поражены обе половины лёгких. Лечение будет длительным и тяжёлым – сразу настраивайся на год в лучшем случае. Держись молодцом. От психологии многое зависит. Настроишься на победу – значит победишь.

Я не мог поверить, что завтра меня здесь уже не будет, а ещё через два дня я увижу море, вдохну его чудесный запах. Это было что-то из мира грёз, и этот мир для меня открыл мой папа. Я ничего не сказал своим собратьям по палате, чтобы не вгонять их в тоску. Просто сообщил, что родители переезжают в другой город и меня переводят в другой тубдиспансер.

Наутро приехали оба моих «предка», получили выписку от лечащего врача, отблагодарили его и медсестёр, передали пакет со сладостями для ребят. Когда я собрал их возле себя в кружок у моей койки, раздал вкусности и стал прощаться, то заплакал. Плакали и многие из них. У таких больных нервы оголены и искрят. Я знал: несмотря на то что мы обменялись адресами и телефонами, большинству из нас не суждено будет ни увидеться в будущем, ни созвониться. Общая беда, как известно, сплачивает, несмотря на то что мы все были такие разные, как по социальному статусу, так и по происхождению, за это время, где день засчитывается за три, мы сроднились, спаялись, сцементировались, стали одной семьёй. В большинстве мы были СТОИКАМИ. Старались не хныкать, поддерживали друг друга как могли. Мы были все эти месяцы одной командой на корабле, по которому бьёт с берега вражеская артиллерия, и никто не знает, уцелеет ли он сам в конце обстрела, когда кончится канонада.

Через сорок минут я был уже дома, поглощал великолепный мамин обед, ходил по квартире, не веря в то, что я реально здесь присутствую, вдыхал родные запахи и проводил кончиками пальцев по корешкам любимых книг в папиной библиотеке. Было ощущение, что всё, я здоров, и я снова дома и снова в строю под названием Жизнь, причём без присутствия ей угрозы. Но это, конечно, было не так. Причём далеко не так…

Первый из двух дней, оставшихся до отъезда, я не мог покинуть мой отчий дом. Я наполнил ванну горячей водой и бросил в неё три ароматические хвойные таблетки, так как пены для ванн ещё не изобрели. Протянул сюда на длинном шнуре телефон из отцовского кабинета, взял очередной непрочитанный том Ф. Достоевского, болтал по телефону со своими однокурсниками, которые уже приступили к работе после окончания универа. Так, читая и общаясь, провёл почти весь день. Вечером не мог наговориться с родителями – ведь я уезжал надолго и не знал даты возвращения. Перед сном позвонил шокированной Вехе, которая была ещё не в курсе последних событий о моём стремительном отъезде, пообещал завтра заскочить к ней, попрощаться.

На следующий день я сначала поехал к Сане Моисеенко, моему товарищу, юристу, очень импозантному, доброму и отзывчивому человеку, к тому же не по годам мудрому. Мы «раздавили» с ним бутылочку армянского трёхзвёздочного коньяка под холодную закуску. Распрощались, обнялись, я позвонил своей любимой девочке, что лечу к ней, и погнал к Вехе.

Она жила недалеко, и через пятнадцать минут я уже звонил в знакомую мне дверь. Веха бросилась мне на шею и покрыла меня поцелуями. Я сообщил, что у нас максимум час, так как через четыре я должен быть в аэропорту. Даже сквозь опьянение (а не пил я почти шесть месяцев – таким больным алкоголь категорически запрещён, сейчас мама продолжала колоть меня сама, а я горстями продолжал «есть» паск) я почувствовал какой-то диссонанс в поведении или словах моей любимой. Что-то неуловимое. Я не мог понять, что именно. Я сразу потянул её на кровать, как мы это делали всегда.

– Лапуля, ты слегка пьян. Я поняла это ещё по голосу, когда ты звонил. Я приготовила тебе отличный горький горячий отвар. Он вмиг тебя отрезвит. Приляг, я сейчас его принесу из кухни.

В комнате было очень жарко. Я успел стянуть брюки и рубашку и остался в одних чёрных семейных трусах, в которых ходило в то время всё мужское население СССР. Я полулежал на подушках, когда Веха принесла мне кружку отвара. Он не был не очень горьким и не очень горячим. Обняв мою ненаглядную, попивая отвар и рассказывая события последних трёх дней, я незаметно задремал. В голове дурман… Не знаю, сколько длилось моё забытьё, но сквозь эту пелену я стал различать шёпот.

– Ты будешь только мой, мой и ничей больше. – И ещё что-то совсем тихое…

Я приоткрыл тяжёлые веки и увидел, что мои «семейники» спущены до колен, а мой мальчик «вытянулся» по стойке смирно. Веха склонилась над ним, её локоны не позволяли мне видеть её лицо, я слышал только шёпот и ласковые, едва уловимые поцелуи моего эрегированного органа. Я заворочался, она отпрянула, я сделал вид, что только проснулся, она сделала движение, что пытается снять с меня последнее, что было на мне.

– Ты отрубился, милый, и я не стала тревожить твой сон перед дальней дорогой.

Я посмотрел на часы. Времени в обрез. Я спешно оделся, крепко обнял и страстно поцеловал любимую, сделав вид, что ничего не слышал и не чувствовал. И рванул домой. Знал, что родители уже на взводе.

Глава 11
Стоики. Крым. «Долоссы»

Дорога предстояла действительно длинная – более 4060 км. «Долоссы» – первый круглогодичный санаторий, построенный в 1928 году в соответствии с декретом В. И. Ленина. Санаторий расположен в среднегорной зоне на Южном берегу Крыма в северо-восточном направлении от Ялты, на высоте 500 м над уровнем моря, для людей с заболеваниями лёгочной системы, а также с сахарным диабетом. «Долоссы» – одно из уникальных мест: энергия гор, хвойного леса и морского воздуха создала исключительный микроклимат, аналогов которому нет. Санаторий имеет собственный парк 14 гектаров. Мне после Павлодарского областного тубдиспансера он показался как минимум пятизвёздочным отелем. Я прибыл в воскресенье, и меня встретила очень милая, внимательная и отзывчивая женщина – дежурный врач Римма Николаевна. После знакомства со мной и, главное, с моей медицинской выпиской из диспансера она взяла меня под свою опеку и поселила в лучшую палату своего отделения. Я ведь Везунчик, вы не забыли? Римма Николаевна, как впоследствии выяснилось, оказалась лучшим врачом-фтизиатром в этом учреждении.

Я попал в главный корпус на последний четвёртый этаж, в двухместную палату с раковиной. Остальные удобства были в конце коридора, но не шли ни в какое сравнение с «удобствами» тубдиспансера. Было относительно чисто как в туалетах, так и в душевых комнатах. Моим соседом оказался старший офицер с печально знаменитой атомной подводной лодки К-19, которая в 1961 году потерпела аварию ядерной силовой установки с человеческими жертвами. На основе этих событий знаменитый американский режиссёр Кэтрин Бигелоу сняла свой нашумевший фильм «К-19: The Widowmaker» с Харрисоном Фордом в главной роли. Я называл своего соседа просто Кэп – он был в звании капитана третьего ранга. Это был высокий, слегка располневший (всё-таки годы берут своё), совершенно седой, но с прекрасной волнистой шевелюрой человек (что было странно, если учесть, что он принял изрядную долю радиации). Помимо повреждённых лёгких, у него был диабет в тяжёлой стадии, но, как и положено настоящим мужикам, он стойко переносил бронхоскопию и прочие непростые процедуры. Мы сразу нашли общий язык и скорешились – ведь я был архангелогородцем, с детства бредил морем, наблюдая из окон своего дома, стоявшего на набережной, за кораблями на рейде Северной Двины и за моряками под моими окнами.

Наш главный корпус выглядел монументально: он располагался непосредственно в хвойном лесу с вековыми соснами и елями. Здание прилепилось на склоне горы и поэтому с одной стороны было трёхэтажным, а с другой – четырёхэтажным. Наружные стены первого этажа, оказавшегося с одной стороны цокольным, были выложены крупным тёмно-серым камнем, напоминающим гранит. Здесь располагались все лечебные кабинеты и кабинеты функциональной диагностики, а также столовая. На проект здания, как мне кажется, оказало влияние итальянское зодчество. Вдоль всех трёх этажей проходил открытый коридор с видом на парк с одной стороны, а с другой шли в ряд палаты со стеклянными дверьми и окнами, открывающимися в сторону коридора; торцевая же стена палат была глухая. Наш последний этаж отличался от остальных тем, что палаты были выполнены в виде полусфер, включая форму дверей и окон. Поэтому Кэп прозвал нашу келью кубриком.

Приехав сюда и набрав первый раз полную грудь воздуха, я, что называется, понял поговорку «почувствуйте разницу». Это был воздух лёгкий и прозрачный, пропитанный смолой, хвоей и можжевельником, который, казалось, можно было пить. Это сразу вселило в меня уверенность в победе. В первый же день, т. е. в воскресенье, когда я прибыл в это райское место (мне тогда так показалось, хотя реальность оказалась значительно жёстче), я пришёл к дежурной сестре – сделать уколы и получить первую дозу таблеток. Сестричку звали Валя Лутова. Невысокая, ладная и симпатичная, с карими озорными глазами и выбивающимися из-под медицинской шапочки каштановыми волосами, она сразу произвела на меня впечатление, что не помешало ей пропальпировать мою пятую точку. Со словами: «Вам неглубоко кололи, поэтому так быстро образовались шишки» она загнала мне иглу по «самые не балуйся», т. е. до упора.

– Вы у меня сегодня последний пациент, и поскольку вы только приехали, я предлагаю вам совершить небольшую экскурсию по нашим местам.

Я, конечно, согласился без раздумий. Ведь вот как бывает: мы только увидели друг друга, но флюиды – флюиды уже бежали, обнимаясь, по нашим венам. Не успели мы пройти и пару сотен метров по красивейшему парку санатория, как нас обоих заколотило. Мы прижались друг к другу и целовались без остановки, как будто были в долгой разлуке и теперь судьба дала нам шанс встретиться вновь. Она мне зашептала горячо-горячо в ухо:

– Пойдём ко мне в общагу – у меня там отдельная комната.

И мы, взявшись за руки, рванули бегом по парку. Через десять минут были на месте. Стали судорожно срывать, словно в кино, одежду друг с друга и упали на мягкий белый ковёр, лежавший на полу. Вот тут меня окатил холодный пот. Я хотел её, желал её, ласкал её грудь и вульву, а она, в свою очередь, делала подобные вещи с моим органом. Но ОН не реагировал! Все попытки оказались тщетными – я со стыдом отвернулся от этой прекрасной девочки, понял всё. Вспомнил, как Веха колдовала над моим «мальчиком». В том, что это было колдовство, теперь никакого сомнения не оставалось. Я ничего не стал объяснять Валюхе, хотя объяснить надо было – возможно, последствия были бы другими. Медленно оделся. Зато она, молодчага, пыталась меня успокоить, что это от длительного перелёта с посадками, от бессонной ночи в самолёте и усталости. Я лишь молча смотрел в эти карие, ещё недавно озорные, а теперь взволнованные и внимательные глаза, гладил её прекрасные волосы. Так же молча вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Вышел из подъезда, сел на лавочку и не знал, как мне жить дальше. Я был раздавлен, морально уничтожен. Ведь любовь к женскому полу была неотъемлемой парадигмой моего сосуществования. Мне впервые захотелось закурить. Я испустил дикий вопль гнева и жалости одновременно.

Наш распорядок дня в санатории был следующим: подъём в семь часов, утренний туалет, а затем во всю длину коридора выстраивалась очередь в процедурную, где королевой была Валя Лутова. «Королева» стояла на коленях на мягкой подушечке около автоклавов, где кипели и стерилизовались шприцы и иголки, поскольку не было в то время ничего одноразового. Пациент входил, становился к ней спиной, приспускал штанину. Она брала рукой в перчатке чистую иглу, зажимала её между указательным и средним пальцами, со шлепком вгоняла в ягодицу, затем соединяла со шприцем и вводила содержимое, потом прижимала ватку, смоченную спиртом. Следующий! Процесс занимал от силы пять-семь секунд. Затем в ладонь горсть ПАСКа – и всё. Это было её личное ноу-хау. Никаких лежаний на топчанах, наклонов к пациенту. Просто космос! Наше отделение в тридцать шесть человек проходило за минуты.

Первый раз после моей неудачи я встал в очередь последним. Стыд душил меня, а главное, я не знал, как мне теперь себя с ней вести. Она не показала виду, будто что-то не так. Я промямлил: «Доброе утро», услышав в ответ: «Доброе», которое практически слилось со шлепком по ягодице, вгоняющим иглу. Через секунды, отвернувшись от моей задницы, она уже обращалась к санитарке:

– Маруся, прибери здесь всё и включай автоклавы на стерилизацию.

Я поплёлся в палату. Но, как ни странно, наши отношения не испортились, а остались по-человечески тёплыми. При встречах мы перебрасывались парой общих фраз, даже шутили, иногда болтали ни о чём или просто улыбались. Прошло не так много времени, но я понял душу этой девочки, её глубинную силу и мужество.

После уколов был обход врача нашего отделения, Риммы Николаевны, сопровождаемой Валентиной. Врач расспрашивала про состояние организма, про общее самочувствие, жалобы, при необходимости вносила корректировки в лечение. Со временем я заметил, что у неё во рту постоянно леденец. Пациенты, уверенные, что она без них жить не может, частенько дарили ей коробочки с монпансье. Она благодарила милой улыбкой, слегка смущаясь. Я был уверен, что у неё проблемы с зубами, дёснами или желудком. Но оказалось, я ошибался.

После обхода – завтрак, вполне приличный для такого рода заведений, и наконец, если нет процедур, – свобода. Я мог отправиться в город – красавица Ялта раскинулась в пятистах метрах ниже по склону горы. Я любил пешие прогулки, тем более спускаться по асфальтированному серпантину было в кайф. Гулял по набережной, кормил чаек хлебом с руки, предварительно запасшись парой кусков в столовой за завтраком. Туристы, да и местные жители делали то же самое. Это был своего рода аттракцион. Возвращался к обеду обычно на автобусе – маленьком ПАЗике. После обеда тихий час, затем снова уколы, ПАСК, и после этого мы шли играть в настольный теннис.

В первый же день, бродя по парку, я услышал бойкий стук теннисного мячика о стол. Вскоре стоял у стола, где двое ребят примерно моего возраста довольно лихо гоняли мячик. Один – черноволосый, с курчавой шевелюрой и задорными весёлыми глазами – был в тёмно-бордовом спортивном костюме и белых кроссовках. Второй – видимо, лет на пять постарше, с взглядом умудрённого жизнью человека – носил русые коротко остриженные волосы. На нём были шерстяной синий с белой полосой, модный в то время спортивный костюм и белые теннисные туфли. Перед подачей мяча он имел привычку как бы слегка плевать на пальцы. В его манере держаться, даже в такой непринуждённой обстановке, чувствовались уверенность и лёгкое превосходство. На лавочке около стола сидела, наблюдая за игрой, чернобровая и черноволосая девушка с карими глазами. Мы познакомились. Это оказались отличные ребята: Рома Каюмов из Москвы (он был в бордовом) и Славик Пронин из Харькова. Девушка оказалась женой Ромы Олей, но Ромка всегда называл её Олешей. Мы подружились и пронесли эту дружбу через много лет, до смерти Ромы, который рано ушёл из жизни. Сахарный диабет и туберкулёз – эта «пара гнедых», остановить которую очень непросто.

Ребята находились здесь уже более двух месяцев и здорово сыгрались. Были они совершенно разные: Ромка – коренной москвич, работавший в «почтовом ящике», часто выезжавший в Ахтубинск на испытания очередного «изделия». Ольга работала вместе с ним и, как правило, сопровождала его в поездках. Ромка приехал сюда для профилактики пролеченного туберкулёза и особенно для контроля лечения сахарного диабета, который был у него в тяжёлой форме. Харьковчанин Славик был действительно славным парнем. Ему сделали резекцию лёгких на обеих половинках. В правом лёгком ему «отхватили» почти половину, в левом – одну треть. Он перенёс бронхоскопию, сейчас тоже прибыл на профилактику. Дышал он трудновато, с одышкой – всё-таки значительной части важного органа недоставало. Он старался беречься, следил за сквозняками, ведь дома его ждали жена и семимесячная дочурка.

Дни летели за днями, недели за неделями, сентябрь сменился октябрём, пришла очередь ноября. Уколы, уколы, уколы… Мы их сотнями безропотно принимали. Они вошли в нашу жизнь, как еда и воздух. Наши «мягкие места» давно превратились в решето с нерассасывающимися шишками – не помогали ни грелки, ни йодистые сетки. Но мы уже привыкли и старались не обращать на это внимания, не хныкали, хотя порой сидеть было больновато, да и не только сидеть. С начала моего лечения прошло уже более полугода. Но результат начал ощущаться: я стал легче дышать, сил прибавлялось, я мог держать более серьёзную физическую нагрузку.

Вечера стали прохладнее. Днём мы стали играть не только в теннис, но и в волейбол. Приехал новый пациент из Питера – худой, высокий, жилистый и мускулистый Саня. Он занимался волейболом, даже играл в какой-то известной питерской команде. Санёк быстро втянул нас в эту тему, благо волейбольная площадка в парке была, но постоянно пустовала. Мы быстро собрали три смешанные команды – мальчики-девочки – и устраивали игры на вылет.

Однажды мы втроём – Ромка, Ольга и я – решили прогуляться по набережной Ялты. Было начало ноября. Через три дня мои друзья возвращались в Москву – они захотели в последний раз покормить чаек. Денёк выдался солнечным, ветра с моря почти не было. Мы не спеша дефилировали по красивейшей приморской набережной протяжённостью всего один километр, построенной в 1886 году, украшенной пальмами со стороны города и знаменитыми фигурными фонарями. Здесь в своё время фланировали Чехов и Некрасов, Бунин и Горький, Айседора Дункан и Есенин. Я уже не помню: то ли Ромка не позавтракал, то ли съел то, чего ему не полагалось, но вдруг моему другу стало плохо: он побелел, сильно вспотел, присел на корточки, а потом разметался по красному граниту, которым была вымощена мостовая; начались судороги, он потерял сознание. Изо рта начала пузыриться пена. Зрелище было не для слабонервных. Я заметался в поисках ближайшей телефонной будки, чтобы вызвать скорую. Но Ольга меня остановила:

– У него гликемическая кома.

Я ещё не знал тогда, что от этого умирают. Жена товарища открыла сумочку, вытащила стальной цилиндрический футляр, отвинтила плотно пригнанную крышку. Сосуд оказался заполнен спиртом, в нём находились три иглы и шприц. Как я потом выяснил, этот мини-стерилизатор Ромке изготовили на его «почтовом ящике», ведь одноразовых иголок и шприцев тогда ещё не существовало. Ольга со знанием дела собрала всё для инъекции, вскрыла флакончик с инсулином, наполнила шприц, закатала Ромке рукав рубашки до плеча и ловко уколола его в предплечье, как заправская медсестра. Через пять минут его лицо порозовело, он открыл глаза, приподнялся на локте. Затем достал из кармана кусочек сахара-рафинада и положил в рот.

– Ну ты и напугал меня, чертяка! И часто такое у тебя бывает? – спросил я.

Видимо, Рома ещё не пришёл окончательно в себя, поэтому жена-спасительница пояснила:

– Всегда, когда этот дуралей нарушает режим.

Тогда мне стало понятно, почему Ольга сопровождает Рому во всех поездках и вообще не отпускает его от себя. Через три дня я с сожалением простился с друзьями – обменявшись со мной координатами, они укатили. Мы остались со Славиком вдвоём коротать наше вынужденное существование в этом заведении.

Во второй декаде ноября в горах стало холодать. Мой день рождения, 21 ноября, я решил отметить в очень узком кругу в кафе в Ялте. Туристический сезон закончился, большинство приличных заведений закрылись. Я заказал столик в самом уютном заведении, которое ещё функционировало. Нас было четверо: Славик, мой сосед Кэп, я и Валя Лутова. Я долго сомневался, приглашать её или нет. Боялся отказа. Но она с радостью согласилась. Правда, я успел заметить какую-то неуловимую тоску в её прекрасных глазах.

Мы сидели вчетвером в практически пустом кафе. На лечении не пили, но сегодня решили нарушить традицию и взяли триста граммов водки, ну и, конечно, всевозможные закуски. Потихоньку выпивали, закусывали, ребята говорили тосты. Позже заиграла музыка, и певец, подражая Валерию Золотухину, запел песню из кинофильма «Земля Санникова»: «Есть только миг, за него и держись…». Пел он довольно прилично. Вдруг в середине исполнения Валюха в рыданиях бросилась мне на грудь, в буквальном смысле слова заливая мою рубашку слезами. Я был в недоумении, пытался как мог её успокоить, выяснить причину такого поведения. Она не унималась. Я почти насильно влил в неё рюмку водки и отпаивал водой. Когда мои смущённые ребята оставили нас объясняться, всё стало ясно. Она была больна – туберкулёз, – и давно. От осмотров уклонялась, боясь потерять работу, но вчера был плановый осмотр, который контролировал непосредственно главврач, – он дал указание найти её и доставить на обследование. Диагноз был ужасным. Неизлечимая, четвёртая, слишком запущенная форма ТБЦ. Жить осталось недолго. Я был в ступоре: девочке двадцать два года, её жизнь, которая фактически только началась, может оборваться в любой момент! Мероприятие закончили в молчании. Пацанам я ничего не сказал, но они догадались: произошло что-то неординарное.

Через месяц Валюши не стало. Этого светлого человечка с необъятной отзывчивой душой и искрящейся улыбкой. Она была реальным стоиком и умерла на боевом посту. На следующий день после её ухода приехали родители и забрали тело, чтобы предать его земле где-то в глухой деревеньке под Ростовом. Мы не смогли даже проститься по-христиански.

Мир для меня померк. Первый человек, которого я встретил по прибытии сюда, первый человек, у которого оказалась родственная душа, ушёл навсегда из жизни. Своей и моей. Это серьёзно отразилось на моём нервном состоянии, тем более что и Славик, моя опора всё это время, через месяц вынужден был вернуться в Харьков. Я погрузился в глубокую депрессию с размышлениями о смысле жизни и её справедливости.

Много лет спустя я смотрел по телевизору интервью Андрея Караулова, которое он брал у первого президента Азербайджана Гейдара Алиева. Последний в советские времена возглавлял КГБ союзной республики, был её первым секретарём ЦК Компартии, президентом, встречался с ведущими мировыми лидерами, включая президентов США. Являлся членом Политбюро ЦК КПСС, был обласкан правящей властью и так далее. На вопрос А. Караулова «Гейдар Алиевич, что вы думаете о жизни?» Гейдар Алиевич медленно мешал ложечкой чёрный чай в стакане с подстаканником, устремив взгляд на этот процесс, выдержал долгую паузу.

– Эх, Андрюша, жизнь несправедлива.

Я был удивлён. Прошли долгие годы, много испытаний преподнесла мне жизнь, немало было и хороших моментов, но только спустя десять лет я постиг глубинный смысл слов, сказанных Гейдаром Алиевым.

Сейчас же, оставшись один на один со своей болезнью, понеся первую утрату близкого мне человека если не по крови, то по духу точно, я растерялся. Мысли роились в моей голове день и ночь. Мысли и уколы. Уколы и мысли. Как-то под утро, проснувшись от храпа моего соседа Кэпа, я лежал и размышлял, как же мне разорвать этот замкнутый круг. И решил: начну с ходьбы. Я, вообще, по жизни ходок, причём во всех смыслах. Но в данном контексте речь шла о реальной ходьбе. Вниз, в город я уже ходил регулярно, но это была не ходьба, а прогулки – нагрузки не было. Я же всегда понимал ходьбу как вид спорта, то есть как спортивную ходьбу. При нагрузке, которую она даёт, моё «серое» вещество начинало генерировать идеи – приходили правильные мысли, даже пара озарений случились.

Глава 12
Стоики. Вторая попытка

На следующее утро в пять часов я оделся и вышел из корпуса, но повернул не вниз, в сторону города, а вверх. Вспомнил слова из песни моего любимого певца В. Высоцкого, звучащей в кинофильме «Вертикаль»: «Вперёд и вверх, а там… Ведь это наши горы – они помогут нам».

Эти слова придали мне уверенности. Вверх шла асфальтированная однополосная дорога, извивавшаяся среди гор. Я ещё не ходил по ней, но теперь, когда здоровья прибавилось, «двинул». Было ещё темно и довольно прохладно, поэтому я ускорился. Дорога петляла среди возвышенностей, иногда круто уходя вверх, иногда шла более полого. Пройдя примерно километр, я начал потихоньку уставать, появилась одышка, потливость. Я немного сбросил скорость, но продолжал шагать. Пройдя ещё с километр, уже было решил, что на сегодня хватит. Хотя будучи здоровым, мог семерик вёрст отмахать в высоком темпе. Сейчас же каждый вздох давался с натугой, но тут я увидел табличку: «Ялтинский горно-лесной природный заповедник – 700 м», а ниже – описание: «Заповедник протянулся по горам всего Южного берега Крыма от Гурзуфа до Фороса, в нём в естественных условиях обитает более 2000 видов живых существ. 8 % живых существ – эндемики (встречаются только здесь). Площадь заповедника 14 523 га», и ещё табличку «Вольеры с животными». Это меняло планы, прибавляло сил. Немного постояв и отдышавшись, я двинулся с удвоенной энергией вперёд.

Когда я достиг цели, небо начинало светлеть, изредка чирикала какая-то птаха. Миновав шлагбаум (это был один из проходов в заповедник, никакой охраны не было и в помине), я подошёл к первому попавшемуся вольеру и без сил рухнул на скамеечку около него. Не считая чириканья птички, стояла тишина. Вдруг я услышал сопение и скрежет когтей об ограждение вольера. Встал и вплотную приблизился к клетке, но в сумерках не рассчитал дистанцию и схватился руками за ограждение. Медведь средних размеров стоял на задних лапах напротив меня через ограждение и вдруг начал лизать своим шершавым, горячим и влажным языком пальцы моих рук. Я вздрогнул, но быстро сообразил, что если бы у него были агрессивные намерения, то я бы уже как минимум остался без пальцев. Я убрал руки со словами: «Что, бродяга, есть хочешь? Пора завтракать? Прости меня, я новенький, в следующий раз с меня причитается».

Постояв и отдышавшись, я двинулся в обратный путь, оставив на потом осмотр других вольеров. Теперь я знал: у меня есть маршрут для тренировок и размышлений, и был уверен, что приведу своё моральное, а тем более физическое состояние в норму. Оптимизм возвращался ко мне.

Вернулся я как раз вовремя: отделение выстроилось в коридоре в очередь на уколы. Я встал в конец очереди. Колола новая медсестра, Катюша – качественно, но по традиционной схеме через кушетку. Не было в её глазах задора и оптимизма, который излучали искрящиеся глаза Валентины, а были в её взоре один профессионализм и рутина. Дело двигалось теперь медленно. Я опять сник. Реальность не отпускала, но надежда умирает последней.

Минул декабрь. Месяцы утекали как песок сквозь пальцы, так же происходила и смена постояльцев заведения. Отбыл в Питер Санёк-волейболист, а без предводителя и смены составов наши игры прекратили существование. Празднование очередного Нового года было скучным и коротким: в час ночи мы с Кэпом уже лежали в своих кроватках. Скромные кулёчки с подарками от администрации заведения стояли на наших тумбочках. Мы уснули. Но жизнь продолжалась.

Теперь я ежедневно через час после завтрака уходил в горы к заповеднику – пообщаться с животными в вольерах. Кроме двух медведей там были косули и олени, кролики и зайцы, другая живность. Но я ходил к «моему» косолапому бродяге, и всегда у меня с собой было какое-то лакомство для него. Он меня узнавал, издавал радостный (так мне казалось) рёв при моём появлении. Когда поднимаешься вверх по дороге, ведущей к заповеднику, то с левой стороны дороги находятся горы, уходящие вверх, а с правой – спуск вниз, иногда обрывистый. Примерно в середине пути справа деревья расступаются и открывается прекрасный вид на красавицу Ялту. Здесь образовался естественный пятачок, где можно постоять и полюбоваться открыточными видами города.

Наступил март. Я чувствовал себя всё лучше. В один из моих походов поднимался вверх, а сверху мне навстречу, спускалось ОНО. ЯВЛЕНИЕ! Я остановился, раскрыв от восхищения рот. Она была высока, стройна, одета в длинное голубое пальто из плотного мохера, тонкая талия окантована красным поясом. Роскошные каштановые локоны выбивались из-под голубой с жёлтыми подсолнухами косынки, а вот глаз видно не было. На ногах красные кроссовки Adidas – голимый дефицит. Она была в очках, но не в солнцезащитных, а с диоптриями – таких я ещё не видел. Обычные прозрачные стёкла, но когда на них попадал лучик солнца, то создавалось впечатление, будто капля бензина плавает по воде, растекаясь и переливаясь радужными бликами. Денёк выдался солнечный, поэтому в обеих линзах плавала, переливалась эта красота. Как потом я узнал, очки были штучные, изготовлены по спецзаказу на знаменитом предприятии ГДР «Карл Цейсс» (Carl Zeiss AG), основанном в 1846 году Карлом Цейсом. Когда она со мной поравнялась, мой ступор продолжался.

– Закрой рот, всяк меня встречающий! – изрекло явление.

Я был воспитан в интеллигентной семье, старался придерживаться хороших манер, но когда на меня вот так, с ходу наезжают, отвечаю тем же.

– За завтраком съел что-то не то, и оно прилипло к нёбу. Вот, пытаюсь избавиться.

– А вы за словом в карман не лазаете. Меня зовут Алёна.

– Так вот где я вас видел! На обёртке шоколадки! Я Гарик.

– А вы самоуверенный в себе молодой человек.

– Это не самоуверенность, мадам, а спокойная уверенность в собственных силах, – выдал я очередной «перл».

Мы не спеша стали спускаться по дорожке. Через час уже многое знали друг о друге. Странно, что я её раньше не встретил на территории санатория, – она приехала неделю назад из ГДР, где её папа – генерал-полковник, один из заместителей командующего нашей Западной группой войск, расквартированной в ГДР. Алёна заболела ТБЦ два месяца назад, но поскольку она проживала в развитой стране, то его сразу обнаружили на самой ранней стадии. Качественно пролечили, и папа отправил её окрепнуть после лечения в это уникальное по своим свойствам климатическое место. Поселили в люксе на втором этаже в нашем корпусе. Но ей здесь ничего не нравилось: ни совковая мебель в палате, ни питание, ни контингент. Только от природы она получала удовольствие. Сказала, планирует в скором времени уезжать, чем меня сразу расстроила. Я, конечно, не подал виду, но про себя подумал: «Ну вот, только госпожа Удача подкинула мне такого человека – и уже намерена отобрать! Поборемся, ещё увидим, чья возьмёт!»

Мы дошли до нашего корпуса и договорились, что завтра опять пойдём к зверятам. Я был уверен, что «соловья баснями не кормят»: чтобы заполучить такую девочку, как Алёна, одних слов, знаний и опыта недостаточно. Необходимы «бабосы», которых у меня кот наплакал. Поэтому после обеда я рванул в город на междугородний телефонный пункт – звонить Ромке в Москву. Дело в том, что на следующий 1975 год планировался совместный полёт в космос Apollo-Soyuz – «рукопожатие в космосе» наших космонавтов на «Союз-19» и американских астронавтов на «Аполлоне», с последующей стыковкой в космическом пространстве. Программа была утверждена 24 мая 1972 года Соглашением между СССР и США о сотрудничестве в исследовании и использовании космического пространства в мирных целях. Это было историческое событие для всего человечества. К такому событию решено было выпустить совместные сигареты «Союз – Аполлон». И они уже выпускались, но пока не продавались. Неделю назад Ромка сказал мне, что к ним в «почтовый ящик» должны завести пробную партию для своих, а зам. по снабжению его конторы был его кореш. Тот предупредил, что товар поступит со дня на день, и если у Ромы «тяма варит», то надо быть готовым. У меня, в свою очередь, был знакомый Серёга Секоев, который работал барменом в валютном баре в гостинице «Интурист», – на него у меня была вся надежда. Я три дня назад «перетёр» с ним эту тему.

– Гарик, тащи товар. Толкану любое количество мгновенно. Весь интурист только эту тему и мусолит.

Я заказал разговор с Москвой и присел в ожидании на дерматиновый стул у окна с одной-единственной мыслью в голове: чтобы Ромка был в Москве, а не в Ахтубе на испытаниях пусков новых ракет. Посетителей сейчас кот наплакал. Через пять минут в трубке я услышал знакомый и бодрый голос:

– Привет, старик. Как успехи «в труде и в бою»? Дать табачку закурить? Я готов.

– Я тоже готов, my friend.

– Могу сделать коробку, практически по госцене. Давай скидываться фифти-фифти.

– Рома, ты забыл: я же не работаю, живу на «пособие от предков»!

– Гарик, сделаем так: я щас за всё «забашляю», а когда скинем партию, то вычтем мои расходы. Завтра оттараню ящик на почту. Жди квитанцию. Жму лапу.

– Спасибо, братишка. До скорого.

Я вышел на воздух из душного зала переговорной. Заканчивался март, на носу апрель. Потихоньку оживала природа, деревья и кусты готовились нарядиться новой листвой. Солнышко пригревало. Голубые облака неспешно проплывали в направлении, известном только им. Итак, совсем скоро я смогу обеспечить достойную программу пребывания Алёнки на Черноморском побережье. Жизнь была прекрасна, за редким исключением!

На следующий день мы, как и планировали, пошли на прогулку в заповедник. Солнышко сегодня запаздывало с появлением. Это меня радовало: «бензиновых» бликов на очках не было, и я мог любоваться её прекрасными глазами изумрудного цвета. Да, Алёна действительно была хороша.

– Ты манекенщица?

– Что ты, это не мой уровень! Я пишу диссертацию по архитектуре и дизайну. Буду создавать форму и красоту зданий, внутренние интерьеры. Я ведь окончила Сорбонну в Париже в прошлом году. А теперь на кафедре в универе Берлина.

Я прикинул, что она старше меня лет на пять, но выглядела просто потрясно – значительно моложе своих лет. Мы шли, болтали, расспрашивали друг друга о моментах биографии, и тут я заметил, что у неё из кармана пальто выглядывает журнал «Иностранная литература». Это был жесточайший дефицит, издававшийся тогда у нас в стране. Только в «ИЛ» можно было прочитать последние новинки модных западных писателей, современных и классиков, быть в тренде, что происходит в мировой литературе. В СССР книги вообще были в дефиците. Люди сдавали макулатуру, получали за это талоны и потом пытались обменять их на книги в букинистических магазинах. Иностранных же авторов практически не издавали. Мы ведь жили за «железным занавесом», с жёсткой цензурой на всё, что поступало из «загнивающего» Запада. Я поинтересовался у девочки:

– Откуда журнальчик?

Она совершенно равнодушно ответила:

– Из местной библиотеки.

Я был удивлён: я, фанат книг, живущий здесь уже более восьми месяцев, не догадался поинтересоваться о наличии библиотеки в санатории!

Забегая вперёд, скажу: благодаря этой встрече я познакомился с творчеством Ремарка, Бёлля, Сэлинджера, Стоуна, Хемингуэя, Фицджеральда, Эдгара По и многих других. Оказывается, в нашей библиотеке сохранилась полная подписка «Иностранки» за десять лет. Я стал брать журналы в палату, читал запоем по несколько часов подряд, был очень благодарен Алёне за это маленькое открытие.

А пока мы поднимались к зверушкам, обнаружили, что у нас есть тема, которая нам интересна и нас сближает. Она тоже была фанатом качественной литературы, была поражена моими познаниями и начитанностью.

Два следующих дня мы провели вместе: кормили чаек на набережной, сидели в кафе, неспешно беседовали, гуляли по нашему парку, кормили белочек, которые ели с рук. На третий день она сказала, что завтра приезжает её папа, они поедут в Севастополь – у отца там дела. Город закрытый, и ей очень хочется посмотреть на знаменитую бухту, где стоит наш флот. Это было мне на руку: накануне вечером мне пришла квитанция на посылку от Ромы. Я должен был поскорее её получить и ехать в Гурзуф, в бар, где работал Серёга Секоев.

На следующий день Алёна укатила, а я чудненько провернул своё дельце, получив хорошую продажную цену на сигареты. Оставалось только ждать, когда Серый их «скинет». Он пообещал максимум три дня.

Оставшееся до получения «бабулек» время мы провели с моей подругой по предыдущему сценарию, причём я всё больше увлекался Алёной, мне казалось, что и она ко мне «неровно дышит». В основном наши разговоры крутились вокруг литературы, которую мы оба обожали. Теперь в наших диспутах мы дошли до философии: Кант, Гегель, Макиавелли, Пруст. Нам всё было интересно. Красотка удивлялась, как я, живущий вдали от цивилизации, в казахстанских степях, успел в свои неполные двадцать четыре года «нахвататься» всей этой «чертовщины». Я скромно опускал свои очи долу. У Алёны оставалась неделя пребывания в санатории – её отец заканчивал свои дела в стране и забирал дочь с собой на своём служебном самолёте в ГДР.

Наконец Серый позвонил:

– Двинул всё. Тема закрыта – забирай своё и тащи новую партию.

Я предложил моей пассии:

– Лучик мой золотой, мне надо завтра в Гурзуф по делам, поехали со мной. Потом возьмём там «мотор» и двинем осматривать красоты Крыма дня на четыре.

Она колебалась не более пяти секунд.

– О’кей, мой повелитель. Только как ты будешь решать свой вопрос с уколами – я ведь уже «отстрелялась»?

– Это мои проблемы.

Уезжая, Ромка оставил мне свой стальной несессер, сказав, что в Москве у него есть ещё пара запасных. Утром мы тронулись.

В Гурзуфе, когда Серый передавал мне «капусту», я сделал так, чтобы моя девочка увидела этот трогательный момент. Она была совершенно ошарашена.

– Гарик, откуда дровишки?

– «Из леса, вестимо».

– Ты что, фарцовщик к тому же?

– Просто хочу тебе устроить достойный отъезд. Чтобы помнила, что в провинции обитают не одни чухонцы.

– Так это что, всё ради меня?

– Of course, my darling.

– Вот так сюрприз! Я поражена! Ты умеешь произвести впечатление на слабый пол!

И мы покатили: Знаменитое «Ласточкино гнездо». В 1911 году для немецкого барона Штейнгеля был построен этот дворец в неоготическом стиле, затем дворцовый комплекс «Ливадийский дворец», где в феврале 1945 года проходила Ялтинская конференция: Сталин – Черчилль – Рузвельт. Музей-заповедник «Воронцовский дворец» у подножия горы Ай-Петри в Алупке был построен в первой половине XIX века для графа Михаила Воронцова, также в конце XIX века для семьи Воронцовых был построен замок с элементами стиля Людовика XIII «Массандровский дворец» – бывшая резиденция крымских ханов «Ханский дворец» в Бахчисарае, возведённая в XVI веке. Наш водила спрашивал меня: «Куда вы так спешите?»

Дело в том, что Алёнка, выросшая и воспитанная на «загнивающем Западе», была раскованной девочкой, и когда в первый вечер мы остановились на ночлег, была крайне удивлена, что я оплатил два номера. Она была уверена: раз я закатил для неё такой прощальный тур, то и ей надо как-то «отблагодарить» меня за это. Меня же бил страх снова потерпеть неудачу. Я специально мотал нас день за днём с раннего утра до позднего вечера, думая, что она устанет и ей самой будет не до «этого». Я начал с эксперимента в первый же вечер: попросил её сделать мне укол. Поскольку она на собственном опыте прошла, хоть и кратко, этот курс, то знала, что ягодицу надо мысленно разделить на четыре квадрата и колоть в правый верхний. Главная «мулька» – надо вгонять иголку всю до упора, что называется по «самое не балуйся», безо всякой жалости.

– И сколько тебе понадобилось времени, чтобы создать такой замысловатый узор? – спросила она, оглядывая в первый раз мой оголённый зад.

– Практически ерунда. Девять месяцев, и все дела.

– Значит, это как выносить ребёнка.

– Да, по времени это то же самое. Результат, правда, немножко отличается.

Она восприняла мою просьбу как прелюдию к любовным ласкам. Вначале долго гладила мою истерзанную плоть, искала свободное от шишек местечко, почти профессионально сделала инъекцию, после чего снова продолжительное время мусолила ваткой со спиртом это место, другой рукой поглаживая меня по бедру. Я не встрепенулся, во мне ничто не шелохнулось, только пот обильно выступил везде, где надо и где не надо. Она приняла это за страх перед процедурой.

– Эй, да ты трусишка зайка серенький! Я имею неплохую практику: колола отца две недели.

В первый вечер это проканало за страх. Во второй во время такой же экзекуции я почувствовал, что она напряглась.

– Лапуля, что-то не так? Я тебе разонравилась?

– Лучик мой золотой, я просто устал, что-то давление шалит.

Но было видно, что она мне не поверила.

Настал последний вечер и, соответственно, последняя ночь нашего путешествия. Настал момент истины. Час икс на Спасской башне Кремля пробил. После всех манипуляций она стянула с себя платье и осталась в одних трусиках, да таких узеньких, что я ещё не видывал. Она стояла предо мной во всей своей великолепной, неотразимой, какой-то неземной красоте своего божественного загорелого тела, распустив роскошные локоны по плечам. Округлая грудь была высока, и маленькие розовые соски, словно две бусинки, красовались на её вершинах. У меня ещё не было таких красивых девушек. Алёна постояла мгновение, дав мне время насладиться и оценить весь дар, который сейчас так милостиво будет преподнесён мне, и пристроилась рядом со мной на кровати. Она обняла меня, прильнула к моим губам своими мягкими и нежными устами. Гладила меня, ласкала моё тело, шептала всякую банальную ерунду, всё плотнее прижимаясь ко мне, обвила своими ногами мой стан, вжимаясь в меня, словно хотела раствориться во мне.

– Малыш, ну что ты? Это же я, твоя Алёна, ты с первого мгновения меня покорил, я давно мечтала об этой минуте.

Мне бы, дураку, взять и рассказать ей всю правду, про приворот и испытанную однажды осечку. Она, конечно, всё бы поняла – кроме красоты у неё и с головой всё было в порядке. Но меня как заклинило. Я впал в ступор. Я понимал, что у меня есть мгновение, чтобы всё перевернуть. Но я стал как Дон Жуан в пьесе А. Пушкина «Каменный гость», услышавший неотвратимые шаги Командора. Страх и ужас победили. Алёна вскочила, как бешеная тигрица, – видимо, с ней ещё никто так не поступал. Богиня была низвергнута с пьедестала. Она приняла всё это на свой счёт, думая, что её отвергли, что она не возбуждает меня.

– Пошёл вон!

Она схватила платье в охапку и практически нагишом выскочила в коридор. Треснула дверью так, что посыпалась штукатурка.

Не знаю, сколько времени прошло, пока меня расклинило. Я был уверен на сто процентов, что больше не увижу её. Более того – что такого уровня девушки у меня в жизни, скорее всего, не будет.

Я не знал, как мне жить дальше. В свои неполные двадцать четыре года – и уже импотент! А ведь я имел успех у слабого пола и в школе, и в вузе. Очень любил девчонок и всё, что связано с ними. Эту ночь я провёл без сна. Размышлял и в конце концов принял решение.

Там, в Павлодаре, в соседнем доме жила девушка почти на шесть лет моложе меня – Лорочка Дубинская. Она была скромна, я был уверен, что она девственница. Лора постоянно при встрече оказывала мне знаки внимания, нашла в справочнике домашний телефон моих «предков» и ненавязчиво мне позванивала. Я решил: это мой последний шанс – когда вернусь домой, попробую с ней. Невинность – это всегда нечто особенное. Так было в то, наше время. В конце концов, Всевышний любит троицу. Я дал себе слово: если облажаюсь в третий раз, уйду из жизни. За «базар» я всегда отвечал – и перед другими, и перед собой. Это было моё кредо. Утром я вышел к завтраку в кафе. Её там, конечно, не было, да я и не надеялся её там увидеть. Наш водила Колян, ночевавший с нами в одной гостинице, сообщил, что видел вчера ночью, как Алёна садилась в такси. Есть не хотелось, тоска сжимала сердце.

– Запрягай, Колян, культурная программа завершена, едем в «Долоссы».

По приезде я поинтересовался в регистратуре, здесь ли Алёна из 210-го люкса. Регистратор лениво пролистала журнал регистрации и ответила отрицательно:

– Выехала два часа назад.

А меня ждал новый квиток от Ромы на посылку. Жизнь продолжалась.

Я помчался в город по знакомому маршруту: почта – Гурзуф – бар – Серёга. Это сейчас было именно тем, что могло отвлечь меня от грустных мыслей. Наше дело процветало: каждую неделю новая посылка. Бабосы летели в наши карманы.

Так прошёл месяц. Наступил май. Природа расцвела и раскрасилась многообразием ярких красок. Не зря говорят: жениться или выходить замуж в мае – всю жизнь маяться. Оказалось, это касается не только женитьбы…

Все мои новые друзья и сосед по палате Кэп разъехались. Алёна покинула меня, оставив в душе горький привкус моей неполноценности. Это давило и унижало. Тоска поселилась и освоилась в моём сердце. Я начал считать дни до отъезда домой. Они тянулись мучительно медленно. Чтобы хоть как-то занять себя, я решил сходить на ялтинскую толкучку – что-нибудь прикупить у фарцовщиков. После получения первых денег из нашего сигаретного бизнеса я успел кое-что приобрести у нашего партнёра, бармена из Гурзуфа Серёги Секоева, но сейчас он был в отъезде.

Ялта – портовый город. Многочисленные туристы, в том числе из капиталистических стран, прибывают сюда на морских лайнерах. Множество фарцовщиков толпятся по приходе корабля в порт, встречая туристов из-за бугра, разводят их на валюту и шмотки. В СССР купля-продажа, а значит, незаконное распространение иностранных товаров с рук, была запрещена законом. Однако деловой народ это не останавливало – слишком большой навар они получали. Барахолка, толкучка или просто толчок собиралась по субботам и постоянно меняла свою дислокацию. Милиция не дремала. Переодетые менты («мусора» на сленге фарцовщиков) кружили среди беспорядочно стоявших продавцов и фланировавших между ними покупателей. Много было и простых зевак, пришедших поглазеть на тусовку разодетых по последней моде фарцовщиков, на последние новинки западной моды. Деньги мне «жгли ляжки», и я решил купить себе крутые часы. Тогда для нас считалась топом последняя модель японских часов с автоматическим подзаводом – водонепроницаемые Seiko 5 (часов от швейцарских «гномов» мы ещё не знали). Траля толчок, я наткнулся на какого-то ханыгу, продававшего жевательную резинку Wrigley”s Spearmint. Компания Wrigley’s запустила этот классический бренд в 1893 году, первоначально жвачка прилагалась бесплатно к покупке пищевой соды. В 2004 году производство вновь запустили в США и Великобритании под новым лозунгом: «Ещё лучше, ещё дольше». Ханыга был маленьким, худеньким, неухоженным, в засаленной белой водолазке, скатавшейся на воротнике-стойке, коричневых коротеньких брючках, вздувшихся пузырями на коленках, и грязных сандалиях на босу ногу. Я хотел пройти мимо, но услышал его, с плохим запахом изо рта, шёпот: «Уважаемый, отдам за полцены». Я любил жвачку, тем более производитель номер один в мире, да и ЦЕНА! Как известно, скупой платит дважды. Купил блок и двинул дальше, ввинчиваясь в толпу, не обращая внимания, что ханыга следует за мной по пятам.

Через полчаса мне улыбнулась удача. Я нашёл продавца часов, получил хорошую скидку за первоклассный товар, расплатился. На новых, неношеных часах с тыльной части всегда присутствует специальная прозрачная наклейка (на сленге – «целка»), которая с годами по мере но́ски часов изнашивается. Мои были «нецелованные». Поскольку часы водонепроницаемые, то в качестве доказательства они находились в запаянном фирменном полиэтиленовом мешочке с водой, где отлично просматривалось движение секундной стрелки. Я немедленно водрузил «котлы» (так тогда мы называли крутые часы) на запястье и залюбовался прекрасным творением японских часовщиков. Но из процесса созерцания меня вывел строгий голос:

– Гражданин, вы задержаны! Прошу пройти с нами.

С обеих сторон от меня материализовались двое крепких ребят, а ханыга тыкал мне в лицо красной книжечкой и улыбался. Продавец часов испарился.

Меня доставили в ментовку. Изъяли блок жвачки, сняли с запястья часы. Увидев, что я весь экипирован в фирменные шмотки, стащили их с меня, оставив в одних плавках. Занесли всё изъятое в протокол, потащили меня в угол. Я был уверен, что меня приняли за фарцовщика и сейчас последует экзекуция. Напрягся. Приготовился отбиваться. Из документов со мной была только санаторная книжка, на которую не обратили внимания. Пока бить не стали – поставили вокруг меня стулья, расселись, закурили и чего-то ждали. Как на сеансе в кино ждут последний звонок. Оказывается, у них была отработана технология психологического и физического воздействия. Я стоял в углу и молчал. Они сидели, как стервятники перед умирающей добычей, смеялись, курили, пытались меня оскорблять словесно. Не знаю, какой оборот приняли бы дальнейшие события, но…

«Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь…» Правда, не скрипнула, а распахнулась от энергичного пинка.

– Здравия желаю, братаны! Говорят, вас можно поздравить с крупной рыбой! Дайте гляну! Вот это фра… – Тут вошедший осёкся на полуслове, подошёл ко мне вплотную. – Гарик, старина! Сколько лет, сколько зим! Вот это встреча!

Я всегда помнил, что я Везунчик. Передо мной стоял Виталик Смородин, полутяж из Новосибирска. Три года назад я там выступал на областных соревнованиях в первом среднем весе. Мы бы тогда не запомнили друг друга. Но нас обоих засудили. В результате он проиграл свой бой, а я свой. Мы потом «отметили» это дело и скорешились, правда, с тех пор не виделись.

Мы обнялись. У всех присутствующих раскрылись рты. «Ревизор» Николая Васильевича Гоголя нервно курит в сторонке. Зрелище было ещё то: почти голый гражданин, подозреваемый в фарцовке, и старлей в милицейской форме. Виталика три месяца назад перевели в Ялту – рулить отделом, сотрудники которого меня задержали. Быстро выяснилось, что никакой я не фарцовщик, а честный советский гражданин, сражённый тяжёлым недугом и проходящий лечение в местном санатории. Я быстренько оделся, напялил на руку сверкающие «котлы». Блок жвачки подарил ребятам и был препровождён в кабинет Виталика, где мы с ним, в нарушение моего режима, хряпнули по стакану беленькой, закусив помидорами. Поблагодарив своего спасителя и пообещав позвонить ему перед отъездом, я откланялся.

В конце мая отошла в мир иной наш врач Римма Николаевна, любимая всеми за тактичность, профессионализм, доброжелательность и внимание к пациентам. Оказывается, леденцы, которые она всегда держала под языком, были не от запаха из желудка или изо рта. С их помощью она научилась сдерживать кашель, так как была давно больна ТБЦ. Прощание было тяжёлым и скорбным. Много людей пришли проститься с любимым врачом, коллегой, человеком. Гроб был выставлен в актовом зале санатория.

Опять прощание, за неделю для меня это уже второе. «Надо уезжать», – решил я. Меня долго уговаривала мой новый лечащий врач, Маргарита Ивановна, остаться:

– Гарик, вы провели здесь самые некомфортные зимние месяцы, впереди лето. Будете купаться в море, загорите, окрепнете, уколов вам осталось на десять дней, месяц только таблетки.

– Приму последние уколы, а там будет видно.

Через три недели я был уже дома, встал на учёт в местном диспансере как полностью излечившийся. Минимум десять лет я должен буду ежегодно проходить медосвидетельствование на предмет повторной вспышки болезни. На самом же деле этот страх возврата ТБЦ остаётся у человека, перенёсшего болезнь, практически на всю жизнь.

Когда я вернулся домой, счастью родителей не было предела. Вехе я не позвонил и никогда больше её не видел. А много лет спустя узнал, что жизнь её сложилась трагически. Веха переехала в столицу Казахстана, связалась с каким-то музыкантом, он подсадил её на наркотики. Плюс алкоголь. Умерла очень рано. На могиле в Павлодаре, куда её прах перевезли родители, лежит на земле истлевший деревянный крест. Жаль девочку. Как говорится, не родись красивой, а родись счастливой…

Сейчас только одна мысль сверлила мне мозг, как бормашина: как мне вернуть своё мужское эго? Я был уверен, причём без каких-либо веских причин, что в этом мне может помочь только Лора Дубинская.

Глава 13
Возрождение

Больше десяти лет прошло с тех пор, как мы переехали в Казахстан. За это время вся республика и наш город активно развивались. Дома возводились целыми кварталами, но особенно ощутимы были изменения в промышленности и энергетике. Заработал на полную мощность Павлодарский тракторный завод им. В. И. Ленина, были введены в строй вторая и третья очереди Павлодарского алюминиевого завода, предприятие было награждено орденом Трудового Красного Знамени. Начал выпускать первую продукцию Павлодарский нефтехимический завод – один из трёх ведущих нефтеперерабатывающих заводов Казахстана. Рядом для теплоэнергоснабжения завода была построена новейшая ТЭЦ-3 (на ней я начал свою трудовую деятельность). В Павлодарской области на правом берегу реки Иртыш заработала на полную мощность Ермаковская ГРЭС – самая крупная в то время тепловая электростанция на востоке СССР и Казахстана.

В ста тридцати километрах от Павлодара затерялся среди бескрайних казахских степей невдалеке от Солёного озера небольшой городок. В 1957 году численность рабочего поселения Экибастуз достигла 25 тыс. человек, и указом Президиума Верховного Совета Казахской ССР рабочий посёлок получил статус города областного подчинения. Сюда был сослан советский государственный и партийный деятель, соратник И. В. Сталина, бывший председатель Совета Министров СССР, член Президиума ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС Георгий Максимилианович Маленков. В 1953 году он попал на обложку американского журнала TIME. Подпись гласила: «Враги внутри, враги снаружи». В 1957 году в составе «Антиправительственной группы» вместе с В. М. Молотовым, Л. М. Кагановичем и примкнувшим к ним Д. Т. Шепиловым они предприняли попытку сместить Н. С. Хрущёва с должности первого секретаря ЦК КПСС. Попытка закончилась неудачей. Г. М. Маленкова назначили директором маленькой теплоэлектростанции в Экибастузе, а в ноябре 1961 года исключили из рядов КПСС.

В далёком 1886 году в нашей области было открыто огромное месторождение угля. В 1918-м в плане ГОЭЛРО В. И. Ленин писал: «Из других месторождений наибольшее значение имеют Экибастузские копи близ Павлодара». Уголь добывался открытым способом. Были сформированы три крупнейших угледобывающих предприятия: разрез «Богатырь», разрез «Восточный» и разрез «Северный». Впервые в мире был построен разрез такой большой единичной мощности, как «Богатырь», в 1985 году он был занесён в Книгу рекордов Гиннесса. На базе дешёвых экибастузских углей было решено построить две государственные районные электростанции: ГРЭС-1, которая стала мощнейшей тепловой электростанцией в Казахстане, и ГРЭС-2. Павлодарский регион стал крупнейшим энергетическим и промышленным кластером республики.

После возвращения из санатория я неделю наслаждался теплом и уютом родного дома. Отмокал в ванне, обзванивал друзей, часами рассказывая им о своих приключениях, читал книги и постоянно думал о Лорочке Дубинской. Я не решался ей позвонить – ведь она была той последней соломинкой, за которую я ухватился. Ещё в Крыму я решил: если не срастётся, уйду из жизни. В двадцать четыре года остаться импотентом при моей любви к прекрасному полу, при том успехе, который мне сопутствовал, было невыносимо. Я уже говорил выше, что Лорочка мне звонила до моего отъезда, ненавязчиво предлагала встретиться, приглашала в гости, прогуляться, сходить в кино.

Лариса Дубинская, которую все звали Лора, а я – ещё и Лорик, училась в музыкальном училище по классу фортепиано. Она была реально красива. Пластичная и гибкая, с точёными формами, среднего росточка, с лёгкой наивностью в изумрудного цвета глазищах, с роскошной вьющейся густой рыжей гривой волос. Безупречные, чётко очерченные, слегка пухлые губы и белозубая искрящаяся улыбка. Живая как ртуть, как перпетуум-мобиле, была всегда в движении, всегда готовая к действию. Всегда беззаботная. Девочка-праздник!

Раньше у меня была Веха, и страсть к ней сжигала тогда всё моё время и физические ресурсы. Сейчас я был свободен, но беспомощен. Лора жила рядом, в соседнем доме. Единственный ребёнок в обеспеченной семье. Её отец возглавлял самую крупную транспортную компанию в регионе, мать была главным бухгалтером какого-то треста. Лорик мне намекала, что её родители не прочь создать альянс с моей семьёй и будут рады нашему браку. Я дважды снимал трубку телефона и дважды опускал её обратно на аппарат. Вдруг опять неудача, опять осечка? Валя Лутова и Алёна, как две зарубки на дереве, сочились соком негатива в моих воспоминаниях. Наконец я решился. Бог любит троицу – Он мне поможет!

Лора сняла трубку моментально, хотя, конечно, не знала, что это мой звонок. Я увидел в этом хороший знак. «Какая ерунда, – пронеслось в голове, – обращаю внимание на всякую чепуху!»

– Привет красоте и гордости нашего города! – с воодушевлением молвил я.

– Гарик, дорогой, каким ветром тебя занесло в наш провинциальный городишко?

– Воспоминания о твоей рыжей гриве и изумруде в глазах будили меня по ночам, и как труба зовёт в бой, так и они меня призывали вернуться!

– Радость моя, да ты стал поэтичен! Это что-то новенькое!

– Путешествие в иные миры показало, что нет на свете лучше места, чем родные пенаты. Оклемался немного и решил звякнуть тебе.

– Свободен ли ты от внебрачных уз сейчас? Вся наша тусовка знает о твоём бурном романе.

– Абсолютно, Лорик! Сейчас я вольный ветерок и вьюсь вокруг твоих ног. Приглашаю в гости – отметить нашу встречу, – взял я «быка за рога».

– Гарик, ломаться не стану. Мне будет приятно увидеть тебя!

– Завтра мои предки отвалят в кино на закрытый просмотр двух фильмов о Фантомасе с Луи де Фюнесом. Жду тебя в семь вечера. Шампанское обещаю нужной температуры.

– Тогда до завтра, «странник».

Я положил трубку. Первый кирпичик в фундамент моего возрождения был уложен. Я всё продумал заранее бессонными ночами. Это был последний шанс. Правда, я не знал главного. Поскольку у Лоры были большие планы относительно нашего будущего, одно обстоятельство её тревожило. Она не была девочкой. Лора имела один неудачный опыт общения с противоположным полом. Празднование Нового года. Парень давно за ней ухаживал. Весёлая компания. Выпили – и вот оно, «минное поле». Родители воспитывали её в строгости: первая брачная ночь и всё в этом роде. Время в ту пору было такое. Коммунистическая партия призывала к чистоте отношений. Лично мне это было до лампочки. Лариса была уверена, что если у нас всё серьёзно, то я могу возмутиться, да и родители её по головке не погладят. Вот и встретились два одиночества в бане у крантеля. У Лоры свои тараканы в голове, у меня – свои. Причём каждый из нас не знал о проблемах другого. Это и предопределило успех всего мероприятия.

День Х наступил. Как только за моими предками закрылась дверь, я отправился за цветами в киоск через улицу. Цветочница тётя Маша была предупреждена мной накануне, ведь цветы в то время были в основном с дачных участков и из городской теплицы. Дефицит, как и многое другое в нашем социалистическом обществе, строящем светлое будущее всего человечества – коммунизм. Обычно я не заморачивался на такие мелочи, как цветы.

В наш дом многие стремились попасть. В те редкие посещения я принимал гостей в папином кабинете-библиотеке. Три стены отданы книжным шкафам, стол, где я занимался, кульман, где работал над чертежами, отличная стереосистема и магнитофон, над моей кроватью висят на гвоздике мои боксёрские перчатки, из-под кровати выглядывали блестящие разборные гантели, выточенные по моему заказу на тракторном заводе. У стены диван, на полу пушистый ковёр. Ах да, в углу, на консоли, – бюст Фёдора Достоевского, который я уже упоминал выше.

Сегодня день особый – я установил купленные гладиолусы в хрустальную вазу, взятую мной со стола в столовой. Звонок в прихожей. Я распахиваю дверь и вижу всю эту красоту, которую Лора принесла с собой, но вначале влился в прихожую и окутал меня аромат её французских духов. Опять дефицит. Я это оценил – видимо, мамины. Мы обнялись и дружески расцеловались. Я проводил её в кабинет, усадил на диван, включил музычку – последний пласт Энгельберта Хампердинка. Вы ведь не забыли, я же коллекционер западной музыки! Об этом знал весь наш город.

В комнате полумрак. Шторы заранее почти задёрнуты. Под чарующую музыку блюза откупорил шампанское, наполнил бокалы и сразу предложил: «За встречу, на брудершафт!» Мы выпили и слились в поцелуе. Спустились на ковёр. Стали медленно снимать друг с друга одежду. Обычно мне это не свойственно. Я темпераментный, а значит, нетерпеливый. Правда, это касается только одежды. Сейчас я медлил, боясь осечки. Лорик не торопила по своей причине. Наконец мы ступили на этот скользкий путь. У меня опять началось всё наперекосяк. Я пытался проникнуть в её вульву – всё тщетно. Я взмок, хотел уже сдаться, когда услышал голос. Это говорили «тараканы» в голове Ларисы:

– Гарик, милый, прости, прости меня, не жалей меня! Я не девочка! Только не уходи!

Невозможно поверить! Это сработало! Да, мы смогли это совершить! Пусть не так, как у меня было прежде, но начало было положено – вторая попытка это подтвердила. Мы лежали на ковре, пили шампанское, смеялись и слушали музыку. Мы стали встречаться, и моё мужское эго ко мне вернулось.

С Ларисой Дубинской мы поддерживали отношения до моего отъезда на учёбу в аспирантуру в Алма-Ату, затем созванивались. Строили планы. Позже, когда я перебрался в Москву, общались по скайпу. Вдруг Лорик куда-то пропала. Молчание… Через месяц я увидел её снова на экране компа, в инвалидной коляске. Лора поведала мне грустную историю. День рождения друга. Весёлая компания. Бахус и его подручный – зелёный змий – больше всех веселились на этом празднике. Потом компания погрузилась в «Волгу» хозяина и покатила на берег Иртыша продолжать. Девочка-праздник свесилась в окно с переднего сиденья. Вдруг машина вильнула, ударилась в бордюр, она выпала из машины. Праздник закончился переломом позвоночника. Лору парализовало…

Глава 14
Мажор

Ощутив себя полностью здоровым, я начал трудовую деятельность.

Машины не было. Таких машин, собиравших вахту, было три, они все ходили по разным маршрутам. Минуту назад, когда я, одетый, стоял у окна квартиры на втором этаже и поджидал её, она была, точнее – затормозила у моего дома по улице Крупской, дом 84 города Павлодара, что в Казахской ССР, а когда я выскочил на улицу, её уже не было. Я почувствовал только ветер, который забрал с собой пыль с мостовой, прихватив и жёлтые опавшие листья, чтобы сбросить их где-нибудь за углом.

Конец сентября. Шесть сорок пять утра. Мой первый рабочий день в должности начальника смены станции (НСС) ТЭЦ-3 не задался. Я, как руководитель смены, должен сидеть в кабине рядом с водителем, ведь без меня смену вахты принять невозможно. Что виновником случившегося стал Николай Матвеев, я понял днём позже, а пока стал ловить попутку. До электростанции, которая располагалась за городом, было более двадцати километров. Гаджетов тогда не было, даже обычные телефоны с вращающимся диском для набора номера были редкостью, как и такси, которое надо было заказывать заранее накануне – как минимум за сутки. Через сорок минут мне повезло. Я поймал частника, ехавшего в том же направлении на строящийся химкомбинат. Он гнал как мог – я еле успел к приёмке смены на главном щите управления станцией. Разбираться с машиной было некогда. Надо было принимать у НСС Юры Костюкова, оттрубившего ночную смену, управление режимным объектом, каким является любая электростанция, снабжающая электричеством не только жилой сектор, школы и детсады, учреждения и промышленные предприятия, но и воинские части, оборонные объекты и тюрьмы. То есть абсолютно всё. Как говорил дедушка Ленин, коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны. А он зрил в корень!

Мой папа – руководитель крупной структуры, депутат, член Павлодарского бюро обкома КПСС. Один из тех, кто руководил этим городом и влиял на его экономику. Я, Гарик ЗеБра, был единственным сыном в семье – как сказали бы сейчас, мажором местного павлодарского розлива. Тогда такого понятия, как «мажор», не было, но положения вещей это не меняет. После окончания Павлодарского государственного университета им. С. Торайгырова по специальности «инженер-электрик» я получил распределение на ТЭЦ-3, но приступил к работе с задержкой – по причине, описанной выше. ТЭЦ-3 – новейшая электростанция Павлодарского районного энергетического узла, самого крупного энергетического узла в Казахстане, самая современная станция в городе и области. Пока в строй введена только её первая очередь. Теплоэлектроцентраль располагается между нефтехимическим и картонно-рубероидным заводами и выдала первый ток 2 октября 1972 года. Были введены в эксплуатацию три котлоагрегата и три турбины.

Итак, я принял свою первую смену в должности начальника смены станции (НСС) и уселся в столь важное и желанное для каждого энергетика кресло на Главном щите управления (ГЩУ). На ГЩУ также находились начальник смены электрического цеха Вася Артемьев и щитовая, или, как принято сейчас, менеджер ГЩУ, Оленька Амвросьева, которую впоследствии все мы стали называть «мама Оля». Она прекрасно пекла пироги, ватрушки, кулебяки и другую домашнюю выпечку. Все кулинарные изыски «мама Оля» приносила с собой на смену и потчевала нас. За эту заботу она и получила своё прозвище.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

БРОУ – быстродействующая редукционная охладительная установка.

Вернуться

2

РОУ – редукционная охладительная установка.

Вернуться