Виктория Пятых
Вечный Страж: Хроники Нефритового Сердца

Прежде Воли, что Хаос вздымает,

Прежде Чертога, что Порядок воздвигает,

Прежде Безмолвия, что лист испепеляет —

Любовь, что не творит, но вечно пребывает.

Лишь ей дано Форму и Бездну связать,

И в малом ростке – всю Вселенную отражать.

Она – не ответ и не новое право,

Она – тихий свет, что сияет неправдой

Над пропастью вечной вражды исполинов,

Даруя их силам – связующие нити.

(Из «Свитков Несотворённого», глава I, стих 7)

Пролог: Иней на Нефритовом Троне

В Сердцевине Небесного Дворца, времени и тлена, царила тишина, что была гуще любой медитации и холоднее вечной мерзлоты гор Куньлунь. Воздух здесь был насыщен чистейшей духовной энергией, и каждый вздох мог даровать смертному столетия жизни. Здесь неросла трава и не текли ручьи – сам свет, струившийся из незримого источника, был и тем, и другим, переливаясь и напевая тихую, непостижимую мелодию гармонии.

В эпицентре этого великолепия, на возвышении из самоцветов, что пульсировали в такт дыханию вселенной, стоял трон. Он не был высечен из камня или отлит из металла. Говорили, что Первый Император Небес, Шэнь Вэй, в дни творения мироздания сжал в ладони хаос, и то, что осталось у него в руке после того, как порядок был установлен, и стало материалом для трона – «Сердцевиной Бездны, Обретшей Форму». Он был темным, как ночное небо в безлунную ночь, но в его глубине мерцали мириады звезд, а на ощупь он был гладким и прохладным, как отполированный до зеркального блеска нефрит.

На этом троне восседал он сам. Хунь Дунь Чжэ Цзай. Шэнь Вэй (второе имя распространённое сокращение для знакомых нашему гг людей).

Его облик был совершенен и внеземен. Черты лица, казалось, были выверены самими законами геометрии мироздания, а кожа отливала бледным сиянием лунного жемчуга. Длинные волосы цвета воронова крыла, заплетенные в сложную укладку, удерживала простая нефритовая шпилька – «Хранительница Безмолвной Клятвы», единственная личная реликвия в его облачении. Одеяния его были столь же темны, как и трон, и по ним, словно живые, перетекали серебристые узоры, изображающие то сцепление драконов, то цветение лотоса, то хоровод звезд.

И в этом сердце абсолютного совершенства зрела трещина. Не видимая глазу, но ощутимая одним лишь сердцем.

Усталость.

Не та, что лечится сном или медитацией. Это была усталость от бесконечной череды эонов. От созерцания того, как подчиненные ему боги погрязли в мелких интригах, как будто забыв о своем долге перед мирозданием. От вечной тяжести ответственности, что давила на плечи тяжелее, чем все горы мира вместе взятые.

Его пальцы, тонкие и длинные, способные одним движением переписать судьбы галактик, бесшумно барабанили по подлокотнику трона. В этот миг ритм вселенной на мгновение сбился, и на ближайшем к трону дереве бессмертной сливы «Сюаньхуа», что цвела вне сезонов, иней выступил на нескольких лепестках. Дурное предзнаменование.

– Ваше Величество? – раздался голос у входа в зал. Глубокий, преданный, знакомый до боли.

Не поворачивая головы, Шэнь Вэй позволил энергии пространства донести до него образ гостя. Ло Фэн, Бог Справедливого Возмездия и Грома. Тот, кого он когда-то, в эпоху, что ныне казалась лишь сном, подобрал на окровавленном поле боя, усмирил его яростную душу и вознес на небеса, дав титул и покровительство. Его верный соратник, его ученик и творение.

– Ваше Величество. Прерву ваш покой по поводу… подготовки к Совету Бессмертных. Ло Фэн склонился в почтительном, но отчего-то скованном поклоне.

– Все решения уже изложены в нефритовых скрижалях. Действуй, как предписано. Голос Шэнь Вэя прозвучал ровно, безразлично, будто доносясь из самой глубины ледника.

– Но, Ваше Величество… – Ло Фэн сделал шаг вперед, и стальные пальцы его сжались в кулак. – Решение о преемнике… среди смертных? Это неприемлемо! После всего, что мы… что я… – он запнулся, с трудом переводя дух. – Позволь мне… позволь нам, небожителям, доказать свою преданность!

– Ты услышал мою волю, Ло Фэн. Не мне ты служишь верой, а порядку, что я олицетворяю. И этот порядок отныне требует иного пути. Не обсуждай его более.Шэнь Вэй медленно повернул голову. Его взгляд, лишенный всякой теплоты, скользнул по лицу ученика, и Ло Фэн почувствовал, как лед сковывает его душу.

Он отвернулся, вновь погружаясь в созерцание бесконечности, ясно давая понять, что аудиенция окончена. Слова были произнесены негромко, но в них прозвучал приговор.

Когда врата из «Камня Сотни Веков» сомкнулись за спиной Ло Фэна, отрезав его от величия Тронного Чертога, стать его, всегда прямая и непоколебимая, на миг согнулась, будто на плечи его легла тяжесть всех гор Тяньшань. Гул доспехов из «Громовой Стали» сменился тихим, натянутым, словно тетива, звоном – внутренняя ярость, усмиренная когда-то рукой Шэнь Вэя, рвалась из оков.

Он не направился в палаты Совета Бессмертных. Вместо того стопы его, отмеряемые тяжелым стуком сапог по зеркальному полу из «Застывшего Лунного Света», повлекли его прочь от средоточия власти, в лабиринт безмолвных галерей и потаенных павильонов, куда даже свет небесный струился лениво и неохотно.

Помыслы его были хаосом, страшнее любой сечи. Преемник. Смертный. Слова Шэнь Вэя жгли его изнутри, словно раскаленный металл. После всего, что он свершил, после всей верной службы, после той… ошибки… его благодетель и учитель искал замену не среди них, могущественных небожителей, а среди праха, среди ничтожных, жадных, мимолетных муравьев!

Он вступил в свой личный павильон, «Нефритовый Рев». Внутри царила спартанская простота, не приличествующая небесной обители. На алтаре вместо изображений почитаемых предков покоилась единственная вещь – малая, истончившаяся от времени тряпичная кукла, старательно починенная. Рядом с нею лежал медальон из слоновой кости, внутри коего хранился иссохший цветок «Забвенной Любви».

Ло Фэн тяжело опустился пред алтарем, сжимая виски руками. В ушах стоял навязчивый звон – отзвук того самого мгновения, когда гнев его, проклятая, неконтролируемая мощь вырвались на волю и… и…

Вспышка ослепительно-белого света. Искры на ее изумрудных одеждах. Тихий, недоуменный вздох. И затем… ничто. Пустота. Душа, ее душа, прекрасная, чистая душа рассеялась в прахе, не оставив даже возможности для перерождения. Его единственная. Милая Линь.

Стон вырвался из груди его. Он зажал его, превратив в хриплый выдох. Явить слабину сейчас – значит быть растерзанным врагами на Небесах, те, что таились за масками учтивости, не упустят возможности насолить ему. Они знали. О, они все знали о его провале. Они покрыли эту ошибку, забыли о ней, дабы не пятнать репутацию Шэнь Вэя, Великого Императора Небес, но с тех пор взирали на него с молчаливым презрением, как на сломанный клинок, который вот-вот отринут.

И ныне Шэнь Вэй искал нового, нетронутого, идеального меча, свою пешку на несколько тысяч лет вперед.

Ярость, холодная и острая, пронзила его. Нет. Не позволит он этому случиться. Не позволит себе быть забытым, замененным, отринутым. Он не мог, упустить этот шанс.

Его дрожащая рука, с грубыми длинными пальцами простерлась к медальону. Он не молился. Он беседовал с тенью. – Прости меня, дитя мое, – глас его был скрипучим шепотом. – Был слаб. Подвел тебя. Но исправлю это. Все исправлю.

Из складок одеяний своих он извлек не изумрудную табличку для донесений, а странный, отполированный до черноты осколок, подобный обломку когтя или зуба. Был он холоден на ощупь и, казалось, поглощал весь окружающий свет. «Зеркало Шепчущей Бездны» – дар от того, чье предложение он так яростно отвергал столетия назад.

Сделав глубочайший вдох, Ло Фэн сосредоточился, вкладывая в осколок всю боль свою, свое отчаяние и жажду исправить прошлое.

Поверхность осколка задрожала, и из глубины его выполз глас. Был он подобен скрежету камней под землей, лишенный всякой теплоты или сострадания. – Ло Фэн. Бог, что помнит о своей боли. Неужели ты наконец-то решился воспользоваться моим… предложением?

– Он ищет преемника среди смертных, – прошипел Ло Фэн, не отвечая прямо. – Решение его непоколебимо.

Глас в осколке издал нечто, похожее на сухой, безрадостный и в то же время надменный смех. – Предсказуемо. Великое милосердие его всегда было слабостью его. Он видит грязь в собственном дворце, но мечтает обрести алмаз в навозной куче. Ты знаешь, что я могу предложить.

Ло Фэн сглотнул ком в горле. Цена была невообразимой. Измена. Предательство того, кто был ему всем. – Клялся ты… клялся, что сможешь вернуть ее. Целиком. Не тень, не эхо. Ее.

(Его слова были полны надежды и бездонной грусти)

– Мо Цзюнь, Князь Бездны, не привык слова на ветер бросать, – прогремел глас надменно. – Законы жизни и смерти… гибки для тех, у кого есть воля и сила, дабы согнуть их. Искусства мои, древние как сам хаос, могут собрать даже рассеянную душу из праха воспоминаний. Но цена моя неизменна. Ослабь его. Помоги мне открыть Врата. Учитель твой столь устал… ему нужен покой. А тебе – прощение.

Рука Ло Фэна сжала осколок так, что впился он в ладонь, и на идеально отполированный пол упала капля крови божественной, золотой и обжигающей. – Я сделаю всё, что ты прикажешь, – выдохнул он, и в словах тех была гибель всего, чем он когда-то был. – Но если солгал ты… уничтожу тебя, даже если придется низвергнуться в небытие самому.

– Охотно верю. Начни с малого. Когда низойдет он, направляй его. Яви ему лишь самое гнилое, самое низменное, что есть в его «прекрасном» человечестве. Да умрет надежда его, прежде чем обретет он то, что ищет. А я… приготовлю почву.

Связь прервалась. Осколок потух, став просто холодным камнем.

Ло Фэн сидел в полной тишине, внимая, как разрывается сердце его на части. Взирал он на куклу на алтаре, и глаза его наполнились слезами ярости и скорби, что не могли пролиться.

Он поднялся с колен. Спина его вновь выпрямилась. Но то была не стать воина, а жесткая, неестественная выправка того, кто надел на себя оковы добровольного рабства. Вышел он из павильона, и стопы его были беззвучны. Стал он тенью. Тенью, которой надлежало поглотить свет своего же создателя.

А в вышине, в чертоге своем, Шэнь Вэй, взирая в бесконечность, ощутил, как по связи, что некогда связывала с его творением, прошел ледяной ветер отчуждения. Принял он, этот ветер, за эхо собственной усталости.

Ошибался он. Гроза собиралась не на горизонте. Она зрела прямо у него за спиной. Не столь опасался он за свою жизнь, как за хрупкую реальность вокруг.

Стоя на Мосту Разлуки, сотканном из слез и лунного света, Шэнь Вэй окинул прощальным взором царство, которое покидал. Под его ногами мерцал призрачный настил – сплетение застывших капель, хранящих отблески далеких звезд и горьковатую прозрачность страданий. Холодные, как зимний свет, перила из переплетенных лучей были испещрены тончайшей вязью, словно иероглифами вечных обещаний. Сам мост изгибался над Бездной Забвения, где в туманной глубине смешивались тени прошлого и призраки грядущего.

Отсюда, с этой хрустальной высоты, открывался вид на всю ядовитую красоту прогнившей обители. По одну сторону, за Аллеей Тоски, вымощенной черными зеркальными камнями, простирались дворцы из резного нефрита и закаленного света, чьи шпили впивались в багровеющие облака. У их подножий зияли трещины, из которых сочился тусклый, болотный мрамор. Сады Вечного Цветения поражали буйством позолоченной листвы и рубиновых плодов, но почва под ними была усыпана истлевшими лепестками, источавшими сладковатый запах тления. В сердце царства, подобно гигантской кристаллической лилии, высился Тронный зал, переливавшийся всеми цветами, – но изнутри его исходило тусклое, гнилостное свечение. Через все это петляла Река Воспоминаний, чье русло местами искрилось чистым серебром, а в тихих затонах густело в черную, бездвижную смолу, хранящую силуэты забытых душ.

Дороги, словно артерии, вели к подножию моста. Здесь был и широкий, но разрушенный Проспект Утраченной Славы с провалившимися плитами солнечного сплава, и узкий, безмолвный Путь Отречения, от каждого шага по которому в пустоте рождалось глухое эхо. В самом воздухе, напоенном пряным ароматом вечной весны, витала едва уловимая, но въедливая нота затхлости – сладковатая и тяжелая, как запах увядающих лилий в запертой комнате. По остальные стороны от этого великолепия были и другие постройки.

– Кто на что горазд, как говорится… – подметил с едва уловимой улыбкой Шэнь Вэй – у Птицы Фэнхуан покои богини-предсказательницы походили не на чертог, а на огромное, нерукотворное гнездо, свитое самой судьбой в кроне Небесного Древа Прозрения. Оно не было построено – оно выросло, сплетаясь из гибких, живых ветвей цвета тёмного янтаря и паутины лунного света, застывшей в причудливых узлах.

Внешне оно казалось закрытым коконом, монолитным и непроницаемым, сотканным из туманов грядущего и позолоченных нитей предзнаменований. Эти золотые нити не просто сверкали – они пульсировали с разной частотой, отражая биение сердец миров, судьбы которых Фэнхуан видела во снах. Одни нити сияли ровным светом (спокойные судьбы), другие мерцали тревожно (грядущие перемены), третьи истончались и гасли (судьбы, подошедшие к концу).

Внутри кокона царила иная реальность. Воздух был густым и тёплым, как перед грозой, и наполнен шелестом невидимых крыльев и ароматом экзотических цветов, которые расцветали и увядали за мгновение, следуя ритму вещих сновидений. Пол отсутствовал – вместо него было сплошное ложе из облаков самых причудливых оттенков: свинцово-серых (предчувствие беды), перламутрово-розовых (предвестие любви), изумрудно-зелёных (видения роста).

В центре этого облачного ложа покоилась сама Фэнхуан. Её оперение, некогда ослепительное, сейчас было приглушённым, как краски на старинной фреске, но от этого не менее величественным. Каждое перо казалось выкованным из разных металлов судьбы: серебра сомнений, бронзы предупреждений, тёмной стали неотвратимых пророчеств. Её глаза, полуприкрытые, видели не стены покоев, а вечный водоворот образов – миры, рождающиеся из зёрен её снов, и тени, тянущиеся из прошлого в будущее.

Про себя Хунь Дунь Чжэ Цзай думал, что смешнее и милее Кокона предсказательницы в Небесных Чертогах не будет ничего. Этот застывший клубок золотых нитей судьбы хоть и вызывал тихий трепет, но был, в своей сути, таким же серьёзным и неотвратимым, как и всё в этом выверенном до атома в этом небесном царстве.

Но он ошибался. Одну тысячу лет назад, он нашел одного мальчишку, что утер нос всему Небесному Чертогу в оригинальности.

Дворец Юного Божества Смеха. Назвать его дворцом язык не поворачивался. Это был взбунтовавшийся против геометрии, логики и хорошего тона праздник, застывший в камне, стекле и безумии. Он стоял в другой стороне от Кокона, но его было прекрасно видно с моста.

Представьте великолепный шатёр самого богатого и безумного цирка, что кочует по мирам, но не из холста и шестов, а из материала самих грёз. Его основа была кривой, пёстрой и невероятно живой. Стены не стояли – они играли в догонялки друг с другом, изгибаясь весёлыми волнами, вздуваясь пузырями и закручиваясь в радужные спирали, как ленты у клоуна-акробата. Цвета кричали, спорили и пели хором: лимонная жуть соседствовала с малиновым восторгом, кобальтовая глубина прорывалась пятнами изумрудной травы, а по карнизам, будто пьяная обезьянка, скакала позолота, то толстая, то исчезающе тонкая.

Крыша… Небесные своды! Крыша была поражением для любого архитектора. Она состояла из десятка пёстрых, разномастных куполов, похожих на связку гигантских разноцветных леденцов или надувных шаров, которые вот-вот лопнут от смеха и улетят. А над самым высоким, полосатым, как тельняшка, шпилем, вместо флюгера судьбы вертелся огромный позолоченный бубенчик. Лёгкий ветерок, рождённый взмахом крыла пролетающего духа, задевал его, и по Небесам разносился не благоговейный звон, а весёлый, задорный перезвон – «динь-дилинь, динь-дилинь!» – будто само мироздание вдруг икнуло от щекотки.

Колонны, поддерживавшие покатые балконы, не были скучными цилиндрами. Одна, полосатая, как мятный тростник, была закручена в тугую спираль. Другая сужалась книзу и расширялась кверху, напоминая клоуна на ходулях. Третья и вовсе была высечена в виде трёх гигантов, жонглирующих позолоченными солнцами и лунами, – и выражение каменных лиц у них было таким сосредоточенно-смешным, что казалось, вот-вот одно из светил грохнется кому-нибудь на голову.

Свисающие с карнизов трубы были не водостоками, а настоящими музыкальными инструментами: изогнутые, как рога, они при порыве ветра издавали гудящий бас, а тонкие свистки – пронзительный, щенячий визг восторга.

Но главным был сад. Там, где у других божеств цвели строгие лотосы или серебристые сливы, здесь буйствовал хаос. Цветы имели нелепые, диковинные формы: одни походили на смеющиеся рожицы с лепестками-языками, другие – на застывшие фонтаны, которые время от времени выплёвывали в прохожего облачко душистой, щекочущей нос пыльцы. Трава местами была ярко-синей, а дорожки вымощены не плиткой, а круглыми, разноцветными камешками, которые тихонько подпрыгивали и перекатывались под ногами, словно играя сами с собой.

И дверь. Великий Нефритовый Вход был выполнен в виде исполинской, добродушно-хитрой рожи. Ручкой служил высовывающийся каменный язык. Надпись на свитке у входа гласила не «Вход воспрещён», а «Потяни за язык и смейся громче!»

От этого зрелища веяло не благовонием и мощью, а запахом свежей краски, растопленной карамели и сладкого дыма от только что отгремевших праздничных фейерверков. Это был дворец-антитеза, дворец-насмешка, дворец-напоминание. Он кричал беззвучным, радужным криком о том, что даже в сердце вечности, среди тяжкого бремени творения и ответственности, должно оставаться место для чистой, безусловной, немного дурашливой радости. Для смеха, который не нуждается в причине. Для игры, которая ведётся просто потому, что может вестись.

«Вот оно, – подумал он с непривычной лёгкостью. – Самое сильное колдовство во всех мирах. Не сила, способная дробить звёзды. А сила, способная заставить дрогнуть сердце того, кто их создал. Мне всегда нравилось рассматривать его творчество».

Шэнь Вэй взирал на эту картину с отрешенным спокойствием, исполненным мнимой скорби. Его сердце, казалось, разрывалось от необходимости ухода, но в глубине души он видел истину: стены чертогов, облицованные белым нефритом и перламутром, пронизывала сеть темных жилок; сверкающие алмазные созвездия на потолках тонули в паутине невидимых трещин; а роскошь – вазы из цельного аметиста с безжизненными цветами, троны из янтаря с заточенными в вечном ужасе существами – была лишь искусной маской, скрывающей неотвратимое разложение. И стоя на мосту из лунных слез, он прощался не с домом, а с прекрасной, умирающей иллюзией, поворачиваясь лицом к туманным очертаниям иных земель, что маячили вдали.

Но за маской милосердного и уставшего правителя скрывался иной разум. Древний. Холодный. Привыкший к тому, что выживает лишь тот, кто видит все ходы заранее.

Суетятся.

Мысль пронзила сознание, быстрая и острая, как отточенный кинжал, брошенный в кромешную тьму. Она не требовала ответа. Она была констатацией. Наблюдением.

Словно тараканы, почуявшие свет.

Он видел это – не глазами, а тем самым, древним чутьём, что было старше зрения. Видел, как по мраморным коридорам, скользким от льстивых улыбок, метались тени в шелках и нефрите. Как шёпот, липкий и жадный, полз от колонны к колонне, обрастая несуществующими подробностями, превращаясь в уверенность, в план, в притязание. Они ловили каждую крупицу его усталости, каждую тень на его лице, и в своих маленьких, вечно жаждущих сердцах уже возводили из этих намёков целые дворцы – дворцы своей будущей власти.

Прекрасно.

В этом слове не было ни злобы, ни разочарования. Лишь холодное, почти эстетическое удовлетворение. Как у садовника, наблюдающего предсказуемый, неизбежный рост ядовитого, но поразительно красивого плюща. Он дал им слишком много – не силы, а иллюзии. Иллюзии, что этот трон, эта власть, этот скипетр из сгустка мироздания – вещи, которые можно получить. Как получают титул, землю, красивую безделушку.

Они думали, что власть – это нечто внешнее. Что она лежит на этой тёмной глыбе из Сердцевины Бездны, словно роса, которую можно стряхнуть в свою чашу. Что достаточно протянуть руку в нужный миг, когда старый хозяин отвернётся или заснёт, и она перетечёт, как вино из кувшина в кубок. Волшебная трава, что исцелит все их мелкие обиды, насытит их ненасытное тщеславие, залатает дыры в их хрупких, вечно недовольных душах.

Где-то я допустил ошибку.

Это была не мука, а спокойный, методичный анализ. Где тот переломный момент? Когда объяснения о долге, балансе и ответственности превратились для них в скучный шум, заглушённый сладким звоном возможного? Может, когда он впервые простил предательство, приняв его за пылкую, но неверно направленную преданность? Или когда позволил интригам виться у самого подножия трона, считая их безобидной игрой, отвлекающей от вечности?

Он воспитал не стражей мироздания. Он воспитал детей, помешанных на игрушке, которой был сам трон. Они выросли в могуществе, в роскоши, в уверенности своей избранности, но так и не поняли самой сути. Сути, которая была не в обладании, а в несении. Не в приказе, а в жертве. Не в свете, падающем на тебя с высоты, а в том, чтобы самому быть этим светом, даже если он сжигает тебя изнутри.

И теперь они суетились. Строили козни. Делили шкуру ещё живого льва. И в их поспешности, в их слепоте, они даже не замечали самого главного: тот, кто истинно достоин этого бремени, не станет пробираться к нему крадучись по тёмным коридорам. Он даже не посмотрит в его сторону. Потому что знает истинную цену каждой искорки этой ужасающей, божественной силы.

А может, он и не ошибался. Может, так и должно быть. Может, эта суета, эти мелкие, жалкие интриги – и есть та самая проверка, та самая песчинка, которая должна попасть в раковину вечности, чтобы однажды, через миллионы лет, родилась жемчужина настоящего понимания. Или чтобы раковина, не вынеся раздражения, захлопнулась, похоронив в себе всех, кто оказался недостоин.

Он наблюдал. Холодно. Без гнева. С любопытством. Игра ещё не началась. Это была лишь разминка. И он с интересом ждал, кто из этих «тараканов» окажется достаточно умен, чтобы не броситься на свет, а научиться жить в его луче, не обжигая крыльев.

Его руки, скрытые в широких рукавах, совершили несколько изящных, почти невесомых пассов. Каждое движение было ритуалом, столь древним, что сама память о нем стерлась из летописей. Он не призывал могущественных заклятий и не тратила силу. Нет. Он лишь… отпускал.

Тринадцать едва заметных искр, не светлых, а напротив, темнее самой черной ночи, сорвались с его кончиков пальцев и растворились в тканях реальности. Они не имели формы, не имели души. Они были «Ушами Бездны» – крошечными осколками его собственной изначальной, до-небесной сущности, той самой, что существовала до творения упорядоченных миров, но они передавали только сильные эмоциональные всплески и упоминания ключевых основ бытия.

Эта способность была не просто слухом. Это был акт выборочного внимания, тоньше и глубже любого физического чувства. Он не был обречён вечно впитывать шум вселенной. Уши Бездны подчинялись древнему, как он сам, ритму его воли. В любой миг он мог притушить их до шепота, свести всё многообразие голосов до тихого, необременительного фона – подобно тому, как человек, живущий у моря, перестаёт замечать вечный рокот волн.

А в иные времена он и вовсе отключал их, погружая в глубокое, безмолвное забытье. Кому, в самом деле, захочется вечность слушать одни и те же, заученные как молитва, разговоры о своём же величии, предсказания, выстроенные в угоду, и бесконечные, лишённые истинного огня, споры о догматах? За бесчисленные эпохи он наслушался их сверх всякой меры. Это был не звон, а ментальная пыль, оседающая на душе.

Но сила заключалась в обратном. В любой момент, одним лишь намерением, легким, как мысль, он мог разбудить их. И тогда тишина его сознания расцветала целой симфонией бытия: от отчаянного шёпота молящегося в забытой богом деревне до ледяного скрежета замысла, рождающегося в сердце заговорщика. Это было не подслушивание, а созерцание, наблюдение за самой жизнью своего творения из его самой тёмной, самой древней сердцевины.

Первая устремилась к трону из «Сердцевины Бездны», дабы слышать шепоты в его чертоге. Многие «Уши» были рассеяны по всем Небесам. Но основные, отправились на заданные создателем точки. Одна прилипла к кромке одеяния удаляющейся Чжишуй, дабы плескаться в потоках времени ее интриг.

И другая, самая малая и самая хитрая, устремилась вслед за Ло Фэном. Она не стала преследовать его вплотную – его ярость могла почуять неладное. Вместо того она влилась в тень от его доспехов, стала ею, обретя способность видеть и слышать лишь то, что происходило в его непосредственном присутствии.

Он не был наивен. Он помнил времена, когда мироздание было диким и жестоким полем битвы титанов. Он помнил, каково это – вырывать победу когтями и зубами, а не указом. Эта "усталость" была лишь очередной, самой изощренной маской. Маской, под которой скрывался расчетливый охотник, заманивавший свою добычу в ловушку самоуверенности. Он хотел развеять свою скуку, сдержать свои эмоции в себе. Но на Небесах – это, более не представлялось возможным.

Он позволил себе вздохнуть, и вздох этот был полон притворной печали, которую должны были уловить все оставленные им «Уши».

– Простите меня, старые друзья, – прошептал он так, чтобы донеслось до всех. – Я должен это сделать. Ради вас же. Ради всего сущего.

И затем он шагнул с моста в бездну, ведущую в мир смертных. Нефритовый оберег «Байюэ» на его шее вспыхнул, и его божественная сущность окончательно скрылась под завесой смертного облика.

Но теперь, покидая Небеса, он чувствовал себя не правителем, отправляющимся в изгнание, и не стратегом, затевающим сложную игру. Он ощущал себя странником, вышедшим за ворота родного, но давно опустевшего дома. Ворота захлопнулись с тихим, окончательным стуком, и перед ним расстилалась не дорога, а ровная, серая равнина бессмысленности.

Изначально, в самый миг этого решения, там были эмоции. Тонкая, как лезвие, горечь от осознания предательства, знакомого до боли. Скользкое, холодное удовлетворение охотника, выпускающего капкан. Даже призрачная, почти детская обида – чувство, которое он давно запретил себе испытывать.

Но теперь, сделав шаг в бездну, ведущую в мир смертных, он оставил все это позади, вместе с сияющими шпилями Небес. Эмоции сгорели в одно мгновение, как бумажный фонарик, поглощенный ночью. И на их месте не пришло ничего. Ничего.

Он шёл, и внутри него была не скорбь, не гнев, не решимость. Была лишь обширная, звонкая пустота. Пустота старого колодца, из которого ушла вода. Пустота тронного зала после того, как разошлись все подданные и смолкли все эхо. Он был моральным сосудом, из которого выплеснули всё содержимое, и теперь этот сосуд гудел тихим, безжизненным звуком собственных стенок, отзываясь на шаги по дороге, которой не было конца.

А на Небесах, в тени колонны, Ло Фэн, чувствуя мнимое облегчение от ухода учителя, сжал в кулаке осколок «Зеркала Шепчущей Бездны».

– Ищи, учитель, – прошипел он в пространство, не ведая, что его тень внимательно слушает. – Ищи свою чистоту. А я… я буду ждать здесь и готовить тебе достойную… встречу.

Он не знал, что его слова уже долетели до того, кому были предназначены, и были встречены ледяным, безмолвным удовлетворением существа, чье прошлое было покрыто мраком, а милосердие – лишь тактическим ходом в игре, длящейся целые эпохи.

В последний миг, прежде чем мир смертных обнял его, он позволил маске усталого правителя спать. На его лике, обращенном к уходящим Небесам, на миг проступило иное выражение – холодное, безжалостное любопытство творца, наблюдающего за муравейником, который он сам и возвел. В глазах его, лишенных теперь божественного сияния, вспыхнули и погасли искры первозданного хаоса.

Затем облик его окончательно сомкнулся вокруг него, и он стал тем, кем желал казаться: странствующим совершенствующимся с проницательным, но человеческим взором.

Вэй понимал, что любое активное использование его сил в мире смертных, будет подобно вспышке маяка. Привлекая внимание, подвергая лишнюю заинтересованность его персоной.

А на Небесах тем временем началось.

Едва эхо его шага затихло в бездне, в Тронном Чертоге произошло незримое изменение. Воздух, всегда трепетно внимавший воле Шэнь Вэя, замер в недоуменной пустоте. И в эту пустоту тут же хлынули иные вибрации.

Оставленный им «Ухо Бездны», сокрытое в самом троне, жадно впитывало все.

Первой в опустевший чертог на цыпочках вошла Чжишуй. Она обвела взглядом зал, и на ее устах играла тонкая, торжествующая улыбка. Ее пальцы, тонкие и быстрые, как иглы, провели по резным опорам священного трона, будто проверяя, не осталось ли там тепла. – Наконец-то, – прошептала она, и глас ее был сладким ядом. – Простор для более… гибких решений. Великий Император устал, а мы… мы должны проявить инициативу. Приготовься, старина, – обратилась она к пустоте, но «Ухо» знало – она говорила с своим отражением в полированном полу, с собственной алчностью. – Скоро твой законный владелец сменится.

«Ухо», сокрытое в тени Ло Фэна, донесло иное. Бог Возмездия стоял в своей обители, «Нефритовом Реву», и взирал на осколок «Зеркала». Лик его был искажен не просто яростью, а лихорадочной решимостью. – Слышишь ли? Он ушел, – шипел он темной поверхности. – Начинай. Готовь Врата. Я сделаю свое дело. Он увидит лишь грязь и отребье. Его надежда умрет, прежде чем он сделает и десяти шагов по той земле. А ты вернешь мне ее!

В Зале Совета тем временем кипели уже не споры, а откровенный дележ.

– Без его сдерживающей длани клановые распри вспыхнут с новой силой! – гремел Лэй Цзюнь, Бог Неукротимого Пламени, Небесный Маршал и Громовержец, и его колесница из пламени, стоявшая прямо на ослепительном полу, метала искры, оставляя на вечном нефрите чёрные, дымящиеся ожоги. Его голос был гулом подземного толчка. – Я триста лет удерживал границу у Врат Вихрей! Я знаю, о чём говорю! Хаос не дремлет. И пока мы тут разглагольствуем, он уже стучит копытом в наши врата! Нужна твёрдая рука, а не комитет болтунов!

– Именно поэтому мы должны упредить хаос, а не поддаваться ему, поддавшись панике! – парировала Цзинь Хуа, Богиня Просвещённого Порядка, Хранительница Скрижалей и Протокола, и её светозарные волосы, словно живые, сами сплелись в сложное, мерцающее подобие диадемы. Каждый её жест был выверен, как танец, а глаза холодны, как зимние звёзды. – Сила без структуры – это и есть тот самый хаос, которого ты так боишься, Лэй Цзюнь. Ты хочешь заменить один гром на другой? Нам нужны не новые длани, а новые скрижали. Временный регентский совет. Из достойнейших. Разумеется, – она чуть склонила голову, и её волосы-короны вспыхнули ярче, – учитывая мой опыт и незамутнённость связями с кланами, я готова взять на себя бремя ведения летописи этих… переходных времён. И, разумеется, внешних сношений. Кто, как не я, сможет составить послания, достойные памяти о нём?

– Регентский совет? – фыркнула птица Фэнхуан, Фэнъи, с её потускневшим за последние дни оперением. Она сидела на высокой жердочке из сандалового дерева, и в её глазах, обычно задумчивых, плескалась тревога. – Чтобы вы разодрали Небеса на куски за неделю, пряча ножи за спинами и улыбками? Я видела во сне… – она замолчала, её перья взъерошились. – Я видела тени, пляшущие на разбитом троне. И слышала… смех. Тихий, холодный, идущий со всех сторон сразу.

– Твои сны, милая вещунья, останутся при тебе, – лениво, с наслаждением оборвал её Шуй Шэн, Бог Искривлённых Отражений, Владыка Спиральных Токов и Мастер Сделок, развалившись на ложе из облаков. Он небрежно погрузил руку в серебристую гриву спящего рядом цилиня, и тот во сне пробормотал что-то похожее на раскат грома. – Кошмары – дурное пищеварение. Всем нам сейчас нелегко. – Он отхлебнул из кубка нектар, что пах… выцветшими воспоминаниями о лучших временах. – А по мне, так все вы слишком усердствуете. Дайте ему уйти. Дaйте Великому Отшельнику найти то, что он так страстно ищет среди пыли. Усталость, озарение, новую игрушку – не важно. А мы… – его губы растянулись в усталой, циничной улыбке, – мы посмотрим, что из этого выйдет. Иногда самые интересные цветы расцветают именно тогда, когда садовник отвернулся. Или когда его вовсе нет.

– Интересные цветы? Или ядовитые сорняки, которые заглушат все посевы? – Раздался новый голос, сухой и методичный, как стук счётов. В арку вошёл Лао Цзюнь, Хранитель Небесной Кузницы. Его длинная, седая борода была перепачкана сажей и искрами звёздной пыли, а в руках он сжимал не посох, а увесистый молот из тёмного металла. – Ты говоришь, как дилетант, Шуй Шэн. В кузнице, когда убираешь огонь из горна, металл не «расцветает». Он остывает. Искажается. И становится хрупким. Что мы будем делать, если он остынет настолько, что враги постучатся не в Врата Вихрей, а в эти самые нефритовые двери?

– О, присоединился и кузнец-паникёр! – Цзинь Хуа бросила на старика взгляд, полный снисходительности. – Мы говорим о государственном устройстве, Лао Цзюнь, а не о ковке мечей. У нас ещё есть армия. У нас есть стражи. Или ты предлагаешь нам всем взяться за молоты? Может, и трон выкуем новый, пока старый не остыл?

– Армия без единого полководца – это толпа, – проворчал Лэй Гун, но без прежней оглушительной силы. Даже пламя его колесницы будто потускнело. – А стражи… они смотрят на нас. И видят это. – Он широким жестом обвёл зал, полный скрытой вражды. – Кто они будут защищать? Твои свитки, Цзинь Хуа? Твои винные погреба, Шуй Шэн? Или твои сны, Фэнъи?

– Они будут защищать Небеса, – с ледяной чёткостью вклинилась новая фигура. В зал, не скрываясь, вошла Чжишуй, Богиня Забвения и Тихих Токов Времени, Хранительница Реки Леты. Её белоснежные одежды были безупречны, а взгляд, обычно скользящий по поверхности вещей, сейчас впивался в каждого, словно буравчик. – Потому что Небеса – это не трон и не личность. Это идея. Порядок. И этот порядок должен быть сохранён любой ценой. Если для этого потребуется… временная реорганизация управления, так тому и быть. Я предлагаю не совет, а Чрезвычайный Комитет по Сохранению Основ. С четкими полномочиями и абсолютной ответственностью. – Она не стала говорить, кто возглавит этот комитет. В её тоне это и так было очевидно.

– Абсолютная ответственность перед кем, сестрица? – Шуй Шэн приподнял бровь, явно получая удовольствие от игры. – Перед тобой? Перед нашим общим благом, которое ты так ясно видишь? Мне это напоминает старую притчу о лисе, предложившей себя пастухом для курятника.

– Лучше лиса, знающая вкус курятины и потому способная её защитить, чем пьяный пастух, уснувший на посту! – парировала Чжишуй, и в её голосе впервые прозвучали стальные нотки.

В углу зала, почти невидимая в тени высокой колонны, стояла Сяо Мэн, юная богиня мимолётных грёз и росы. Она не произнесла ни слова, лишь смотрела большими, испуганными глазами на этих могучих небожителей, которые с такой лёгкостью делили небо, как будто оно было пирогом. Ей хотелось спрятаться, раствориться, как её утренний туман. Раньше она приносила сюда сны о будущих урожаях и детском смехе. Теперь ей снились только треснувшие колокола и падающие звёзды.

– Спорить можно вечно, – снова взял слово Лао Цзюнь, ударив молотом о ладонь. Звук был негромким, но весомым, заставившим всех на миг замолчать. – Но у кузнеца есть дело. Пока вы тут делите власть, основы мироздания не держатся на красивых словах. Они держатся на законах. На тех самых, что он выковал в самом начале. И эти законы… – старик нахмурился, прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ему, – …они начинают фонить. Как металл под слишком сильной нагрузкой. Делайте что хотите с советом или комитетом. Но кто-то должен следить за тем, чтобы свод не рухнул нам на головы, пока мы решаем, кто будет сидеть в кресле под ним.

Он развернулся и тяжёлой походкой удалился, оставив после себя тягостное молчание. Его слова висели в воздухе, холодные и неоспоримые, как предупреждение о надвигающемся шторме. И в этом молчании алчность, страх и амбиции каждого присутствующего зазвучали ещё громче.

– Фонить? – переспросил Шуй Шэн, делая глоток из кубка. – Уважаемый Лао Цзюнь, может, это просто у вас в кузнице сквозняк? Или ваши легендарные «молоты судьбы» наконец заработали тиннитус от собственного же звона? Я, например, слышу лишь божественную симфонию… возможностей.

– Симфонию дурного тона и скрипа неподмазанных амбиций, – проворчал Лэй Гун, но колесница его, словно смутившись, выпустила особенно громко потрескивающую искру, которая шлёпнулась прямо перед Цзинь Хуа. Та отпрыгнула с грацией рассерженной кошки.

– Лэй Гун! Мои ритуальные сандалии! Они из шёлка лунных пауков, вытканного за триста лет! Ты их опалишь!

– Возможно, это знак, сестрица, – лениво заметил Шуй Шэн. – Луна и пламя – плохие соседи. Как, впрочем, и некоторые из нас.

– Не смей сравнивать моё культурное наследие с этим… этим пылающим тараканом! – фыркнула Цзинь Хуа, пытаясь стереть сажу с носка сандалии кончиком шлейфа.

– Таракан?! – рявкнул Лэй Гун, и пламя колесницы взметнулось к потолку, опалив роспись с изображением «Создания Вод». – Я – буря, сметающая врагов! Я – молния в руке порядка! Я…

– …очень горячий, и от меня сильно пахнет гарью, – закончила с сарказмом за него Фэнъи, нервно поправляя перо. – И ты мешаешь, перебил меня. Во сне я как раз подошла к интересному месту – там была крыса в короне из сыра, которая…

– Клянусь раскалённой наковальней! – прогремел уже из коридора голос Лао Цзюня. – Если вы ещё раз спалите мою фреску с благословением водных духов, я выкую вам всех по медному горшку на голову! И будете вы заседать, как садовые гномы!

Чжишуй стояла, сохраняя ледяное спокойствие, но её глаз начал едва заметно подрагивать.

– Если мы не прекратим этот… цирк, – произнесла она с убийственной вежливостью, – то нам понадобится не регентский совет, а главный клоун и укротитель для некоторых присутствующих.

– О, я бы с удовольствием взял на себя роль укротителя, – тут же вызвался Шуй Шэн, игриво щёлкая пальцами. Над его ладонью возник крошечный, плюшевый на вид лев, который жалобно мяукнул. – Смотрите, уже приручил одного.

– Это не лев, ты его так раскормил, что он похож плюшевую перебитую игрушку! – не выдержала Сяо Мэн, юная богиня росы, и тут же зажала рот ладошкой, покраснев от собственной дерзости.

Все на миг замолчали, глядя на неё. Потом Шуй Шэн рассмеялся.

– Наконец-то голос разума! Она права. Мы все здесь ведём себя как дети, оставленные без присмотра с ящиком божественных игрушек. Может, просто сыграем в кости, кому достанется трон? Будет честнее.

– В кости?! – взвилась Цзинь Хуа. – Это же полное отсутствие эстетики и протокола! Если уж на то пошло, то только тайное голосование позолоченными жетонами с предварительной подачей заявок в три экземплярах!

– А я предлагаю испытание боем! – проревел Лэй Гун. – Кто устоит в пламени моей колесницы…

– …тот и получит ожоги третьей степени и право заполнять бесконечные отчёты для Цзинь Хуа, – с грустной улыбкой закончила Фэнъи. – Я видела этот исход. Во сне. Он тоже был очень скучным.

Чжишуй закрыла глаза, делая глубокий, явно очищающий разум вдох. Когда она открыла их, в них был лишь стальной блеск.

– Предлагаю перейти к голосованию по моему предложению о Чрезвычайном Комитете, – произнесла она, и её голос перерезал суету, как лезвие. – Все, кто против, могут присоединиться к Шуй Шэну и его… подушке.

Наступила пауза. Даже Лэй Гун заворчал что-то невнятное, но пламя его колесницы поутихло. Цирк, возможно, и не закончился, но главные клоуны на миг притихли, почуяв, что клоунда может смениться чем-то куда менее весёлым.

И сквозь весь этот шум, сквозь шепоты, интриги и откровенные призывы к узурпации, «Ухо», оставленное у старика Лао Цзюня, донесло тихое, усталое бормотание посланное Владыке: – Ох, старый друг… во что ты ввергаешь их? Глупцы. Не видят, что ты все так же держишь их за горло. Просто твоя длань стала незримой. Береги себя там, внизу. И… да простит тебя Дао за ту тьму, что ты в себе носишь.

Все эти голоса, все эти помыслы и заговоры текли единой рекой прямо в сознание Шэнь Вэя, уже ступившего на пыльную дорогу в мире смертных. Он шел, с виду – простой странник, всматривающийся в даль. Но внутри него бушевал холодный, безжалостный смех того, кто он был на самом деле.

Они уже начинали. Уже делили его шкуру. Уже хоронили его. Совершенно не понимая, что он не ушел. Он наблюдает. Владыка понимал, что его сущность и разум, разделена на части и иногда не помешается в его человеческом обличии, в который он сам себя и заточил.

И первый же его шаг по земле людей подтвердил его правоту. Он увидел двух торговцев, с ожесточением дерущихся у дороги из-за медной монеты. Увидел жадность в их глазах, готовность раздавить друг друга из-за сущей безделицы.

На его лике появилась маска милосердной печали. Внутри же – лишь ледяное удовлетворение.

Продолжайте, – подумал он, обращаясь и к смертным, и к небожителям, слушая их через оставленные «Уши». – Показывайте мне свою истинную суть. И ты, мой старый друг Ло Фэн, готовь свою ловушку. Веди меня. Я последую за тобой. Прямиком в самое сердце того ада, что ты для меня уготовил.

И тогда… тогда ты увидишь, что такое истинная Бездна.

Охота началась. Но ни пушная дичь, ни поджидающие ее в засаде хищники даже не подозревали, что самый главный охотник уже здесь, среди них. И он смотрел на них обоими ликами – милосердного спасителя и древнего, беспощадного существа из тьмы, что была старше самого мироздания.

Глава 1: Пыль и Шепот

Солнце мира смертных было иным – желтым, навязчивым и беспощадным. Оно не ласкало, а жгло спину через простую холщовую робу. Пыль, поднятая его собственными стопами, оседала на одежде и на губах, горькая и грубая на вкус после кристальной чистоты Небес.

Шэнь Вэй шел уже несколько часов, измеряя время биением своего замедленного, но все еще могучего сердца. Пейзаж вокруг был убогим: выжженные поля, чахлые рощицы, редкие глинобитные домишки. Нищета. Упадок. Он видел это и раньше, с высоты, но тогда это казалось абстракцией. Теперь же это был запах, вкус, тактильное ощущение.

Его божественное сознание, ограниченное теперь телом, все еще простиралось дальше человеческого. Он чувствовал мелкие, жалкие ауры людей – вспышки гнева, уныния, редкие искорки радости, мгновенно гасимые грузом забот. Он слышал их мысли – не слова, а общий гул: «голодно», «холодно», «боюсь».

И сквозь этот гул, словно ядовитый ручей, пробивался направляющий импульс. Тот самый, что исходил от Ло Фэна через «Зеркало Шепчущей Бездны». Импульс вел его, мягко подталкивая, подсовывая на пути именно те картины, что должны были убить в нем последнюю надежду.

Вот на обочине сидит старик с пустым взором, и Шэнь Вэй чувствует, как жизнь медленно покидает его – не от болезни, а от полного равнодушия родни, бросившей его умирать. Картина, подстроенная? Возможно. Но реальная.

Вот группа подвыпивших деревенских парней издевается над хромым мальчишкой. Их ауры полны тупой жестокости и страха оказаться на его месте.

Смотри, учитель, – словно шептал знакомый голос в его сознании, маскируясь под его собственные мысли. Смотри на творения свои. Разве это не прах? Разве это не тлен?

Шэнь Вэй смотрел. Лицо его сохраняло выражение спокойной, скорбной мудрости. Внутри же он лишь констатировал факты. Да. Именно так все и устроено. Как он и предполагал.

Он подошел к колодцу на окраине бедной деревушки, чтобы зачерпнуть воды. Несколько местных женщин, тут же замолчали, с подозрением косясь на незнакомца. Их мысли были подобны щитам: «Чужой!», «Не украл бы чего», «Уйти бы поскорее».

И в этот момент его «Ухо», прилепленное к Ло Фэну, донесло новый отрывок. Его бывший генерал в своей небесной обители отрабатывал очередной «учебный» удар своим легендарным топором. И в ярости, вложенной в удар, в его мысленном рыке, проскользнуло нечто большее, чем просто гнев.

…должен поспешить! Мо Цзюнь жаждет действий! Он говорит, что печать на Вратах ослабевает сама по себе… что ее разрушает нечто извне… Что-то древнее…

Шэнь Вэй замер на мгновение с ковшом воды у губ. Что-то древнее? Мысль его работала молниеносно. Мо Цзюнь, Князь Демонов, был стар. Но не настолько, чтобы помнить нечто древнее самих основ мироздания.

Значит, Ло Фэня или обманывают, или… или он наткнулся на нечто, чего не понимает сам. На силу, которую не контролирует ни он, ни его демонический покровитель.

Интересно.

Маска на лице Шэнь Вэя оставалась непроницаемой. Он отпил воды, поблагодарил женщин кивком и двинулся дальше, следуя за ядовитым импульсом Ло Фэна. Но теперь в его глазах, помимо притворной печали и скрытого холодного любопытства, появилась новая искра – азарт охотника, учуявшего не просто дичь, а неведомого, опасного зверя.

Он шел по пыльной дороге, ведомый предателем, окруженный людской низостью. А в ушах его звучали шепоты о «древнем» и «печати», что разрушается сама по себе.

Охота только что стала гораздо интереснее.

Пройдя через деревню, Шень Вэй увидел, покосившийся от времени указатель, его тянуло туда вглубь этих просторов.

Тишина заброшенной деревни была оглушительной. Она давила, гуще и тяжелее, чем шум Небесного Совета. Шэнь Вэй стоял, завороженный противоречием: эта точка на карте мира смертных была специально выбрана Ло Фэном, чтобы явить ему квинтэссенцию зла и отчаяния. И вместо этого она явила ему… это.

Юношу.

Его спина, прямая даже в скорби, казалась хрупкой под грубым холщовым одеянием. Запачканные землей пальцы с нежностью, не уместной в этом месте смерти, поправляли увядший полевой цветок на могильном холмике. Его аура, чистейший родник в соленом океане, пенилась тихой печалью, но не горечью.

Линь Бао. Имя пришло в сознание Шэнь Вэя само собой, прочитанное в вибрациях его души. Малое Сокровище. Ирония судьбы была изощренной.

Внутри него бушевала война. Древний, холодный разум, помнивший рождение и гибель галактик, уже анализировал ситуацию: Уязвимость. Идеальная мишень. Его боль – инструмент. Его чистота – приманка. Ло Фэн прав в своем безумии – она не выживет.

Но другая часть его, та, что он давно запрятал в самую глубь, смотрела на юношу и видела не инструмент. Она видела… отражение. Отражение той искры, что горела «до» всего того, как он надел маску Императора и погрузился в ледяной сон вечности.

Вспомнилось: Первый хаос. Ещё не разделённая сущность. Битва с исполинами тьмы, чьи тела были сплетены из тени и голода. Он тогда не был Императором. Он был Молчаливым Клином – острием, что рассекало беспорядок. Он не правил – он просто резал, очищал, уничтожал все, что угрожало хрупкому равновесию мироздания. В его руках тогда был не нефритовый скипетр, а коготь самого первого Повелителя Бездны, обращенный против его же творений. И он не чувствовал ни усталости, ни сомнений. Лишь яростную, ликующую потребность творить порядок.

Это воспоминание, дикое и кровавое, вспыхнуло и погасло за мгновение. Оно было столь же острым, сколь и чуждым. Оно причиняло боль. Сравнить ту яростную простоту с тем, во что он превратился сейчас…

Шэнь Вэй сделал шаг вперед, и сухая ветка хрустнула у него под ногой. Звук в давящей тишине прозвучал как выстрел.

Линь Бао вздрогнул и обернулся. И Шэнь Вэй увидел его лицо.

Прекрасное. Не женственной красотой, но чистотой линий и ясностью, исходящей изнутри. Глаза, цвета темного меда, были полны слез, но не были опустошены. Его силуэт напомнил что-то забытое, далекое.

Взгляд Линь Бао скользнул по фигуре незнакомца. Он увидел не седовласого старца или умудренного мужа. Перед ним стоял юноша, казавшийся его ровесником, может лишь на два-три года старше. Черты его лица были утонченными и совершенными, кожа – бледной и чистой, словно у знатного отпрыска, никогда не знавшего тяжелого труда. Одежды его, хотя и простые, сидели на ним с необъяснимым изяществом. Длинные черные волосы были собраны в небрежный хвост, и несколько прядей выбивались, обрамляя лицо, на котором читалась… не скорбь, а какая-то отстраненная, почти детская растерянность, странно сочетающаяся с глубиной взгляда.

– Ты… ты заблудился? – тихо спросил Линь Бао, его голос был хриплым от слез, но мелодичным. В его глазах не было страха, лишь удивление и тень той же растерянности. Он не видел перед собой учителя или наставника. Он видел такого же, как он, потерянного юношу.

Этот простой вопрос обезоружил Шэнь Вэя. Он тысячелетия не был для кого-то «ты». Он был «Ваше Величество», «Пресветлый», «Великий Император». Это обращение, простое и человеческое, проникло сквозь все его защиты.

Вспомнилось:

Двор Небесного Императора. Тысячи бессмертных, простирающихся ниц. Гул молитв, сливающихся в единый оглушительный гимн его величию. Он восседает на троне из «Сердцевины Бездны», и каждый его вздох – закон, каждое движение – история. Он – ось мироздания. И он невыразимо, до тошноты одинок. Никто не видит его. Все видят лишь титул, силу, символ. Он – идея, а не человек. Не существо.

– Заблудился, – тихо ответил Шэнь Вэй, и в его голосе не было ни капли притворства. Это была чистая правда. Он заблудился в лабиринте собственной вечности и чужих интриг.

Он смотрел на Линь Бао, и ему внезапно, до боли захотелось сбросить все маски. Остаться просто этим юношей с красивым лицом и потерянным взглядом. – Мне… некуда идти.

Он не соврал.

Линь Бао смотрел на него, и его собственное горе словно отступило на второй план перед лицом чужой потерянности. В его добром сердце шевельнулось сострадание.

– Я… я можно сказать тоже, – прошептал он. – Теперь я один. Бабушка… она была последней.

В его голосе не было жалости к себе. Лишь констатация факта, которую он теперь делил с кем-то еще.

В этот миг его «Ухо», прилепленное к Ло Фэну, донесло новый взрыв ярости: «Что он делает?! Почему он стоит и смотрит? Он должен был пройти мимо! Должен был увидеть слабость и презреть! Вспомни, как ты поступил с тем богом! Вспомни!»

Вспомнилось:

Бог Южного Ветра. Молодой, пылкий, но слабый духом. Он дрогнул в битве с легионами пустоты, позволив им прорвать оборону. Шэнь Вэй не стал слушать оправданий. Не было гнева. Была лишь холодная констатация брака. Он поднял руку… и просто стер его, отправив в круг перерождения смертных. Стер с лица бытия, как стирают пыль со стола. Никаких эмоций. Только эффективность. Ло Фэн тогда смотрел на него с благоговейным ужасом.

Шэнь Вэй вспомнил. И ему стало противно от самого себя. От того холодного, жестокого божества, которым он был. От этой бесконечной, давящей «эффективности».

-Я не хочу быть один. И ты один. Давай, будем вдвоём? – вдруг сказал Шэнь Вэй, и его собственные слова удивили его. Голос его звучал молодо, неуверенно и искренне. Он чувствовал себя не Императором, а юношей, делающим первый шаг в неизвестность. – Я имею в виду… нам же обоим некуда идти.

Он улыбнулся. Это была не улыбка мудрого старца или расчетливого стратега. Это была робкая, немного печальная улыбка потерянного юноши, предлагающего руку дружбы такому же потерянному.

Линь Бао смотрел на него, на эту неожиданную улыбку, на прекрасное лицо, тронутое грустью. И в его собственном сердце, сжатом горем, что-то дрогнуло. Одиночество внезапно стало не таким абсолютным.

– Меня зовут Линь Бао, – сказал он, и в его голосе впервые появился слабый проблеск чего-то, кроме скорби.

– Вэй, – ответил Шэнь Вэй, впервые за тысячи лет представившись лишь одним, своим истинным именем, сбросив все титулы и эпитеты. – Меня зовут Вэй.

Он сделал шаг вперед, и теперь они стояли друг напротив друга – два юноши, два одиночества на краю забвения. Один – с сердцем из чистого нефрита, другой – с душой, закованной в лед вечности, которая лишь начала давать трещины.

– Тебе есть где ночевать? – спросил Линь Бао, с практической простотой человека, знакомого с лишениями.

Шэнь Вэй покачал головой. Мысль о сне, о еде, о крове казалась сейчас поразительно земной и далекой от его забот.

– Пойдем, – Линь Бао кивнул в сторону убогой, но все еще стоящей хижины на окраине деревни. – У меня есть крыша. И… немного похлебки. Бабушка успела сварить ее утром.

Он повернулся и пошел, не дожидаясь ответа, будто это было самым естественным делом в мире – пригласить потерянного незнакомца в свой дом.

Шэнь Вэй последовал за ним. Он шел по пыльной земле, и с каждым шагом груз тысячелетий на его плечах становился чуть легче. Он слушал сквозь «Уши» яростный, недоуменный шепот Ло Фэна, чувствовал нарастающее давление той «древней» пустоты где-то на краю мира.

– Слушай, Линь Бао, а что это за край? Я долго шёл, но не нашел ни одного указателя…

– Да некому уже названия этой деревушки помнить, "Тихая Гавань" её называли. Дак мы с бабушкой здесь одни и остались. Нежить распоясалась в последние года. – подметил с горестью Бао.

– Вэй, а ты сам откуда? – спросил Линь Бао не из праздного любопытства, а с тихой, искренней заинтересованностью. – Куда путь держишь? Просто… я никогда дальше соседнего села не бывал. А ты выглядишь так, будто видел край света.

Вэй почувствовал, как старый, автоматический щит – готовый список титулов, эпох и звёздных координат – попытался подняться в его сознании. Но глядя на открытое лицо Линь Бао, он с усилием отодвинул его в сторону.

– Я… – он сделал паузу, выбирая слова так, будто они были скользкими камнями в ручье. – Я не местный. Это правда. А куда путь… – он слабо улыбнулся, и это была не маска, а искренняя растерянность. – Честно? Я и сам толком не знаю. Просто шёл. Пока не забрёл сюда.

Он увидел, как в глазах Линь Бао мелькнуло понимание – не того, что Вэй что-то скрывает, а того, что он такой же потерянный.

– Стесняешься рассказывать? – предположил Линь Бао мягко, без упрёка. – Ничего. У бабушки пословица была: «У каждого в сердце своя тропинка, по которой он идёт один». Значит, ты совсем издалека.

Вэй кивнул, с облегчением принимая это простое объяснение. «Издалека» – это было самое точное определение из всех возможных.

– А видел ты в своих странствиях… – Линь Бао придвинулся чуть ближе, и его голос стал тише, заговорщицким, – …огромные водопады, которые песни поют? Бабушка рассказывала, что далеко на севере есть такая река. Она срывается с горы из чистого хрусталя, и когда вода падает, она не шумит, а поёт. Говорят, если услышишь её мелодию, то всё горе на время уходит.

Вэй слушал, и его воображение, привыкшее конструировать галактики, с неожиданной лёгкостью нарисовало этот хрустальный обрыв и поющую воду. Он видел тысячи водопадов – некоторые рождали радуги, державшиеся столетиями, другие низвергали потоки расплавленного света. Но ни один из них не пел просто чтобы утешить путника.

– Нет, – тихо ответил он, и в его голосе была неподдельная грусть. – Таких не видел. Звучит… прекрасно. Твоя бабушка знала чудесные истории.

– Она всю жизнь их собирала, – с гордостью сказал Линь Бао. – Говорила, что мир большой, и в нём на каждую беду есть своё странное лекарство. Водопад от печали, цветок, растущий из эха, от одиночества… Может, и для твоего пути такое найдётся.

– Может быть, – согласился Вэй, и эти слова вдруг показались ему не пустой вежливостью, а возможностью, зёрнышком чего-то нового. Он посмотрел на своего юного проводника. – А ты… хотел бы их увидеть? Эти поющие водопады?

Линь Бао задумался – Не знаю, – честно признался он. – Иногда кажется, что если увидишь чудо из рассказа, то сам рассказ куда-то денется. Перестанет согревать по ночам. А так… он всегда со мной. Я могу в любой момент его вспомнить и… послушать.

Эта простая, глубокая мудрость поразила Вэя сильнее, чем любая божественная истина. Он, вечный творец и разрушитель миров, никогда не думал о том, что сама возможность чуда может быть ценнее его явления.

– Ты очень мудрый, Линь Бао, – сказал он, и снова это была чистая правда.

Тот смущённо опустил голову, но в уголках его губ дрогнула тёплая, застенчивая улыбка. В хижине снова воцарилась тишина, но теперь она была наполненной – невидимыми нитями зарождающейся дружбы, общими воспоминаниями о чужих историях и тихим, обнадёживающим шепотом будущей дороги, которая теперь вела не в никуда, а куда-то вдвоём.

Шэнь Вэй – Вэй – последовал за Линь Бао к убогой хижине. Дверь скрипнула на самодельных кожаных петлях, пропуская их внутрь. Воздух внутри был тяжелым, пах дымом, сушеными травами и немытой бедностью. После кристальной, стерильной чистоты Небесных чертогов это было как удар по лицу. Но не отвратительный, а… настоящий. Осязаемый.

Вспомнилось: Бесконечные залы из белого нефрита, где воздух всегда благоухал цветами бессмертной сливы. Где каждая пылинка начищена до блеска усилиями легионов низших духов. Совершенная, безжизненная красота, над которой он восседал, как драгоценность в шкатулке.

– Садись, – Линь Бао указал на скрипучий табурет у простого деревянного стола. Сам подошел к очагу, где в глиняном горшке томилась та самая похлебка. – Она уже холодная, но… согреет изнутри.

Вэй сел. Его движения, обычно плавные и полные неоспоримой власти, были теперь немного неуверенными, будто он заново учился владеть своим телом. Оглядевшись, он давал глазам привыкнуть к полумраку. Комнатка была крошечной и очень бедной – это понималось сразу, с первого взгляда.

Стены были слеплены из глины, смешанной с соломой, и пошли трещинами. Их не штукатурили и не красили. Чувствовалось, что строили наспех, лишь бы было где укрыться от дождя и ветра. Потолок был низким, из грубых жердей, кое-как прикрытых потрескавшейся от времени дерюгой. Единственное окошко с деревянной рамой было затянуто мутной, промасленной бумагой, которая почти не пропускала свет.

В центре стоял очаг – просто несколько больших, почерневших от копоти камней, сложенных в углублении в земляном полу. Над ним висел на толстом железном крюке глиняный горшок – весь в подтёках и патине старого жира. Рядом валялись пара палок, чтобы поправлять дрова, и кучка щепы для растопки.

Мебели почти не было. Стол – это был толстый спил какого-то дерева, положенный на два плоских камня. Поверхность стола была неровной, исцарапанной и липкой от множества пролитых за долгие годы жидкостей. Табуретки представляли собой просто низкие, корявые пеньки.

Спали здесь прямо на земляном полу. В углу лежали два тонких матраца, сшитых из грубой мешковины и набитых сухой, колючей соломой. Сверху было сложено одеяло из сшитых вместе лоскутов разной ткани – видно, что шили из того, что было.

На полке из неровных досок, прибитой к стене, стоял скудный набор утвари: несколько деревянных мисок и чашек, две-три ложки, нож с толстым обломанным лезвием. Тут же лежал точильный брусок, моток бечёвки и огарок сальной свечи в жестяной подставке. Ни книг, ни икон, ни украшений – ничего, что не служило бы для простого выживания.

В воздухе висели три основных запаха: влажная глина от пола и стен, едкий дым от очага и кисловатый запах немытого жилья и сушёных трав, висевших под потолком. Было чисто в смысле отсутствия мусора, но не в смысле стерильности. Это была чистота бедности, где каждая вещь на счету, а убирать особенно нечего.

После идеальной, холодной чистоты Небес это место казалось Вэю тесным, тёмным и душным. Но в этой тесноте была какая-то своя, простая и понятная логика. Всё здесь служило одной цели – пережить ещё один день. И в этой предельной простоте было что-то… честное.

Он наблюдал, как Линь Бао разливает похлебку по двум простым деревянным мискам. Движения его были экономными, точными, привыкшими к нужде, но лишенными униженности.

– Спасибо, – тихо сказал Вэй, принимая миску. Его пальцы, способные дробить горы, с неловкостью сомкнулись вокруг грубой деревянной поверхности. Он поднес ее к губам. Похлебка была простой – вода, немного зерна, съедобные коренья. Пища бедняков. Он не ел ничего подобного… никогда. Пища богов была квинтэссенцией энергии, вкусом гармонии и силы.

Он сделал глоток. Было тепло. Немного пресно. По-человечески.

Вспомнилось:

Пиршества в Небесном Дворце. Нектар, что опьянял разум, пиры, что длились десятилетия. Бессмертные, поглощавшие яства, чей вкус был сложнее симфонии. И он посреди этого, на своем троне, безучастный, не чувствующий ни вкуса, ни радости, ибо все это было лишь формой, лишенной настоящего содержания.

– А ты куда путь держишь? Что найти в нём хочешь? -прервал тишину кушанья Вэй. Он смотрел на Линь Бао, и ему хотелось говорить, говорить много, выплеснуть ту тишину, что копилась в нем веками.

– Эх, моя причина – Линь Бао улыбнулся слабой, усталой улыбкой. Его глаза блестели в полумраке. – Я искал лекарство для бабушки. Не нашел. Теперь, наверное, буду искать работу в городе. Или… не знаю. – с воодушевлением продолжил. – Путешествовать хочу, мир повидать.

Его простота и принятие своей доли снова тронули Вэя до глубины души. Не было жалоб на судьбу, на богов, на несправедливость. Просто… жизнь.

В этот миг сквозь связь с «Ухом» донесся новый виток ярости Ло Фэна, но теперь в ней сквозила тревога: «Он что, остался с ним? Ест его пищу? Сидит в его лачуге?! Это не по плану! Он должен был презирать эту нищету! Мо Цзюнь… Мо Цзюнь говорит, что нужно ускориться. 'Древнее' пробуждается быстрее, чем планировалось. Нужно спустить вниз первую волну. Пусть он увидит настоящий ужас!»

Вэй чуть не поперхнулся похлебкой. Первая волна. Ло Фэн не просто показывал ему грязь мира. Он собирался обрушить на эту землю бедствие. И это все из-за него. Из-за его нисхождения.

Его взгляд упал на Линь Бао. На его хрупкие плечи. На его добрые глаза.

Нет.

Мысль была мгновенной, железной. Не расчетливой, а инстинктивной. Он не позволит.

– Что-то не так? – Линь Бао заметил изменение в его выражении лица.

– Нет, – Вэй заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла более уверенной. Он отставил миску. – Просто… вспомнил кое-что. Ты сказал, что хочешь путешествовать?

Линь Бао кивнул. – Но нужно как-то жить, без работы, думаю, никак не получится.

– Я… я кое-что смыслю в растениях, – сказал Вэй, и это была очередная правда, хоть и сильно урезанная. Он мог силой мысли заставить цвести выжженную пустыню. – Может, будем подрабатывать бродячими торговцами трав? В любом случае, будет веселее вдвоём путь держать.

Он произнес это, и внутри него что-то екнуло. Он, Хунь Дунь Чжэ Цзай, Шэнь Вэй, Первый Император Небес, только что предложил смертному юноше… составить ему компанию в поисках поденщины.

Линь Бао смотрел на него, и его лицо постепенно прояснялось. Одиночество отступало, сменяясь робкой надеждой.

– Правда? Ты не против? А то я… я не очень хорошо с людьми. Говорят, я слишком тихий.

– Я тоже не большой мастер разговоров, – брякнул Вэй и тут же поймал себя на мысли, что только что солгал. Он мог говорить цитатами из древних трактатов часами, заставляя мудрейших философов рыдать от восторга. Но сейчас ему захотелось быть именно таким – тихим. Понятным. Своим.

Он встал и подошел к небольшому окошку, затянутому промасленной бумагой. Ощущался запах трав. На самой раме окна, стояла лошадка. Выструганная из бруска, она была неловкой, раскрашенной примесью трав, забавной и умиляющей одним словом. Ночь опустилась на землю. Где-то там, в темноте, уже собиралась «первая волна» Ло Фэна. Где-то копошилось «древнее зло». А здесь, в этой хибарке, пахло похлебкой, и его сердце, древнее и холодное, билось чаще от близости другого, теплого, живого сердца.

– Завтра, – сказал Вэй, обернувшись к Линь Бао. – С рассветом двинемся. Куда-нибудь, где больше людей.

Линь Бао кивнул, и в его глазах вспыхнула искорка благодарности и чего-то еще, что заставило Вэя отвернуться.

Он смотрел в ночь, а его сознание уже строило планы. Он не мог использовать свою силу открыто – это нарушило бы все правила мироздания и исказило бы ткань времени. Но он мог направлять. Мог защищать. Незаметно.

Полный титул нашего гг

Хунь Дунь Чжэ Цзай

· Хунь Дунь – «Хаос», «первозданный хаос», «изначальный беспорядок до творения».

· Чжэ – суффикс, означающий «тот, кто».

· Цзай – «Правитель», «управитель», «тот, кто вершит судьбы».

· Полный перевод: «Правитель Первозданного Хаоса» или «Тот, кто упорядочил Хаос».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.