# Тот Дом

Марина Повалей

Гесю Кантимир нельзя назвать любимицей фортуны. Теперь ещё и развод! Неслыханная вульгарность! Бросив всё, она меняет свою жизнь в одночасье – на последние деньги покупает дом по объявлению.

Сколько веков он здесь стоит? Почему все местные обходят его по широкой дуге? И отчего Гесе здесь так хорошо, даже когда страшно?

Языческие легенды древнего города могут воскреснуть, собственный дом стать капканом, а новая жизнь оказаться вечностью.

Там двор и дом видений полны,

И ужаса охватывают волны.

Лишь внутрь стоит вам ступить.

Так каждый будет говорить.


А правда это или ложь,

Ты сразу вовсе не поймёшь.

Откуда скрип и хохот,

И этот громкий топот?


А голос внутренний твердит

Зайди, узнай, открой.

Ты сделай, как душа велит.

Вдруг дом окажется "живой" ?


Наталья Матюхина


## Пролог

Выдох – один на двоих, но не вполовину. Выдох удовольствия и мужчина откинулся на подушки, в ожидании, пока скачущее сердце успокоится.

Изящные, босые ноги женщины коснулись начищенного воскового пола.

Будто слыша чужое дыхание, поступью попадая в его ритм, она прошла к тяжёлому комоду, не стесняясь собственной наготы, подцепила рукой небрежно брошенный недавно шёлковый халат. Встала у открытого окна, чуть замешкавшись, прежде чем прикрыться.

– До полудня перепиши те бумаги, что не успела вчера, – мужской голос не стал дожидаться, чтобы вернуться в силу, после недавней страсти. – К обеду мне необходимо быть в консульстве, проследи, чтобы одежда была в порядке.

– Хорошо, – ответила женщина, не сводя взгляда с Босфора, по которому скользили огни спешащих в город больших кораблей и маленьких судёнышек. Ей почудился привкус соли.

Она обхватила себя руками, приветствуя мурашки по коже – как всегда, при взгляде на пролив. Мужчина продолжал отдавать распоряжения, не задаваясь вопросом, насколько внимательно ему внемлют.

Слыша только “тик-так-тик-так” – издаваемое жучком-точильщиком где-то в мебели своей спальни, женщина повернулась спиной к окну, всё так же подстраиваясь под этот ритм, одной ей и слышимый. Внимательно оглядела мужчину на постели, несмотря на только что минувшие утехи, в животе у неё шевельнулось возбуждение при воспоминании о его недавних стараниях. Возбуждение вместе с сожалением шелохнулось и пропало. Женщина чуть повела шеей, наслаждаясь лаской собственных волос, и прикрыла на миг веки. Подавила порыв коснуться кожи на ноге, загоревшейся огнём.

Вновь открыв глаза, она увидела, как тень от комода шевельнулась, и, незамеченная больше никем, растворилась в стене. Хозяйка не успела сосчитать до трёх, как от стены над кроватью отделился сгусток тьмы и растворился в оборванном на полуслове мужчине.

В это самое мгновение его сердце перестало биться.

– Сделай всё быстро, скоро призыв на азан. К этому времени всё должно быть чисто. А я должна быть безутешна.

Она не сомневалась, что услышана, хоть ответа и не последовало – слова ей не нужны.

Изогнула тонкое плечо, оголяя его, точно зная, что её увидели, оценили, восхитились. Лёгкая волна рокота-вибрации прокатилась по дому, а довольное урчание она, быть может, дорисовала в своей голове сама.

Большое зеркало на полу всё так же показывало замершего, словно во сне, мужчину, когда она шагнула из спальни.

– Проверю пока висельника, – сказала словно сама себе.

Где-то там начинал просыпаться город, брал свою кисть и крупными мазками приступал к рисованию нового дня. Яркие красные и синие, охряные, толика серого и много-много бирюзового.

Константинополь просыпался.

### глава 1

“Ещё стоят до сей поры

Зубцы развалины старинной.

Рассказов, страшных для детей,

О них ещё преданья полны…

Как призрак, памятник безмолвный,

Свидетель тех волшебных дней,

Между деревьями чернеет[1]”.


Чёрная повозка с резким скрипом остановилась посреди оживлённой улицы.

– Тпру, приехали, – на чистом русском объявил старый извозчик-турок с выжженным солнцем лицом. Пассажирке пришлось напрячь слух, чтобы разобрать его спокойный голос в шуме толпы.

– Приехали? – она заозиралась в волнении: – как же, любезный? – стала вчитываться в листок, что сжимала в руке: – мне нужен Македонский переулок, а это Александрийская улица!

Она это точно знала – самый центр Константинополя, старый город. В прошлый свой приезд она жила в отеле здесь, чуть выше по холму.

В ответ турок ткнул пальцем куда-то между домами.

– Что? Что вы хотите мне сказать? – проговорила девушка, вытирая испарину со лба.

Ямщик продолжал упрямо тыкать грязным морщинистым пальцем, словно потешаясь над беспомощной туристкой.

Утомлённость долгой дорогой, корабельной качкой и октябрьской жарой, не по погоде тёплая одежда – ей казалось, она глупеет всё сильнее и сильнее с каждой секундой. Во рту всё стянуло от жажды.

Но не настолько, чтобы расстегнуть ворот белоснежной блузы.

– Выходи, приехали, – возница не проявил ни сочувствия, ни жалости, зато равнодушия у него в избытке. Он упрямо пялится в стену и всё так же тычет пальцем, будто надел невидимые шоры.

Вопрос на засыпку: будь Геся мужчиной, он позволил бы себе такой фортель?

Открыть ридикюль, достать холодный револьвер, и размозжить негодяю голову. Именно так следует поступать с отребьем, что вовсю используют секунды власти, которые выплёвывает им их никчёмная жизнь. Как жаль, что у неё нет револьвера. И отца рядом нет, при котором это быдло не посмело бы над ней потешаться. Да что там отца, у Геси теперь даже мужа нет.

Она поправила себя в своих собственных мыслях: пока нет мужа.

В её фантазиях голова извозчика живописно лопнула на ошмётки, примерно как арбуз. Собственно арбуз она и взяла за образец. Что ещё представить женщине, никогда не державшей в руках пистолета?

– То есть по нужному мне адресу вы меня не доставите? – спросила Геся на чистом турецком. Зрелище расправы помогло смириться и с несовершенством мира, и отдельных её представителей. Оно же и заставило не уподобляться. Не то чтобы сделать шаг навстречу мужику, но… ей нужно добраться до нового дома.

Глаза возницы сузились:

– Госпожа знает наш язык? – на турецком он говорит куда охотнее, вместо навязанного русского.

Чего и следовало ожидать.

– Госпожа знает не только этот язык, – Геся намеренно не употребила “ваш” – наш язык здесь русский, как и сам город, с того самого момента, как войска Скобелева сюда вошли[2]. – Но и градоначальника, как, впрочем, и губернатора.

Остолоп-возница попытался сохранить лицо, но Геся увидела, как спина его выпрямилась, хоть глаза и сузились ещё больше.

Расслабляясь, она вдохнула пропитанный солью воздух.

Долгожданный солёный воздух.

Воздух Босфора, запах Константинополя.

Аромат счастья.

– Македонский переулок, – выплюнул турок, снова вытянув палец. – Коляска не влезет. Только пешком.

Оказывается, не так уж и не знаком ему русский язык.

Геся присмотрелась повнимательнее, поставив руку в шёлковой перчатке козырьком от слепящего солнца. Так и есть: узкий переулок, куда не пройдёт не то что коляска – даже три человека в ряд.

– Просить вас донести чемодан, как я понимаю, бессмысленно?

Извозчик снова сделал вид, что не понимает языка.

Намётанным глазом Геся высмотрела мальчишку, который отирался у дверей низкосортной гостиницы:

– Любезный, не поможете ли с чемоданом? – позвала на турецком и не удержалась, чтобы не отомстить зарвавшемуся ямщику: расплатившись с ним, при нём же, с лёгким сердцем отдала маленькому турку бумажку вдвое большим номиналом.

Барыня может уехать из Москвы, но быть московской барыней от этого она не перестанет.

Малолетний носильщик на радостях зашвырнул за забор недоеденное яблоко, чтобы поудобнее ухватить чемодан.

Как только Геся Кантимир покинула коляску, ведя за собой мальчика, с козел экипажа, дожидающегося пассажиров, спрыгнул молодой, худощавый грек.

– И не стыдно тебе потешаться над такой красивой женщиной, Мустафа? – раскуривая дедовскую вишнёвую трубку, спросил он старого турка.

Мустафа достал свою махорку, неспешно затянулся, дождался, пока продавец каштанов, в эту секунду притихший, пройдёт мимо, и только когда в отдалении раздался крик: “жареные каштаны!”, ответил:

– Она ищет тот дом, – услышав такое, грек закашлялся, – думал, передумает. Я её от пристани добрых полчаса возил по солнцепёку. Ну и упёртая же баба, – Мустафа мелко сплюнул горькую крошку табака, – не дай Аллах кому-то такую жену.

– Знаешь, Мустафа, если твой Аллах и правда тебя слышит, попроси его, чтобы она передумала и не пошла в тот дом…

Стоящий в тупике. В самом конце узенького проулка на пять домов.

Геся посчитала, пока вспоминала неудачливого возницу.

Чувствуешь свою власть над вымотанной чужачкой? Решил потешить своё эго, вспомнив про то, что у тебя в штанах? Только в конечном стоге всё встаёт на свои места при расчётах.

Да, Константинополь не встретил её с распростёртыми объятиями. Да, сейчас у неё за спиной не стоит блестящий муж – наследник титула. Но после развода у неё осталась его не менее блестящая фамилия. Один Бог, ну и Геся с папенькой знают, в какое состояние обошёлся этот брак простому, хоть и богатому ялтинскому виннозаводчику.

Она провела рукой по нагретому солнцем камню сплошного забора. Кажется, камень этот даже пахнет как-то особенно – вечно тёплой негой.

Геся, не была бы полжизни Гольфман, если бы не знала, как распорядиться тем немногим, что удалось выжать из собственного мужа при разводе.

Вот и мальчишка, услужливо подстраивается под шаг госпожи, не умолкая ни на минуту, звонко и громко расписывает все прелести гостиницы, что держит его мать: и кюфта у неё такая, что пальчики оближешь, и горячая вода есть, и простыни мать стирает сама, не доверяя прачкам…

Он осёкся, когда Геся повернула на себя табличку, припаянную к ограде: “Sessiz yilan”.

– Тихая змейка, – прочитала она вслух, чувствуя неясный, необъяснимый трепет.

– Пойдём, госпожа, пойдём. Не надо тут стоять, да и ходить тут не следовало…

– Отчего же?

Ей-то – ясное дело, то ещё удовольствие стирать каблук московского мастера о булыжный камень, но мальчишке в сандалиях что за беда?

– Пойдём, госпожа, пойдём. Мать меня накажет, только узнает…

И столько какого-то суеверного страха перед материнской карой, что Геся даже улыбнулась:

– Полно, мы пришли. “Тихая змейка”, её я и искала, – произнося это, она любовно огладила шершавую, пожёванную коррозией табличку.

Взглядом нашла калитку – кто-то совсем недавно её открывал: богатый изумрудный плющ, сплошной стеной закрывавший весь забор, в месте калитки срезан ножом. Задрав голову, Геся попыталась рассмотреть сам дом, но ряд кипарисов сразу за оградой закрыли весь обзор. Виднеется только верхушка башенки со шпилем. Она на миг зажмурилась, молясь про себя, чтобы это и был её дом – если есть и башня, и шпиль, то уж на другие украшательства строители не поскупились.

И как заботливо он окружён густым садом – в центре Москвы такого уединения днём с огнём не сыскать.

У дома напротив, золотистой, едва подсушенной листвой зашелестело дерево. К носку дорогой женской туфли скатился лимон. Геся присела принять подношение, как почувствовала принесённый ветром мерзкий запах подросткового пота и вспомнила о своём провожатом. Тот, насупившись, гладил дремлющую под забором чёрную кошку.

– Как тебя зовут? – спросила девушка, любуясь блестящей шёрсткой животного.

Кошка громко урчит в такт поглаживаниям.

– Али, госпожа. Вы, правда, будете здесь жить? – он поднял на неё свои светло-карие, такие доверчивые детские глаза.

– Конечно буду. Я купила этот дом, – она выудила из ридикюля щедрую банкноту, но ещё не протянула её мальчику: – выполнишь моё поручение, Али? – под радостные кивки продолжила: – мне нужны свежие выпуски Константинопольских деловых газет: биржевые, купеческие, портовые, и одну самую ходовую здесь светскую, с главными новостями города…

Перечислила минимальный набор продуктов, чтобы чем-то перекусить с дороги.

– Принести в тот… точнее, этот дом?

– Ну конечно, живу же я теперь здесь.

– Ох, госпожа, не стоит вам, лучше бы к нам в гостиницу, там кюфта – пальчики оближешь…

Сосчитав до десяти, Геся спокойно засунула бумажку вместе с лимоном в ридикюль.

– Хорошо, Али. Я найду другого мальчика, которому нужен приработок.

Али ушёл за газетами, Геся, наконец, открыла калитку ключом, полученным почтой ещё в Москве, и шмыгнула за ограду.

Задержись Али на несколько секунд, он бы услышал нетерпеливое копошение, шорох юбки и, наконец, тихий облегчённый выдох – наконец-то она осталась одна и разулась, здраво рассудив, что за собственным забором можно уже чуть припустить поводья собственных принципов.

Подняв чемодан, сделала пару шагов по вымощенной дорожке, как тут же пожалела о содеянном.

Во дворе царил хаос. Хаос после вакханалии – как никогда уместно, учитывая место, где решила обосноваться Геся.

Повсюду, по всему периметру сада, куда ни кинь глаз, везде валялся мусор. Крошка, камни, маленькие и крупные, наконец, целые куски статуй. Или кто-то выбрал этот двор как свалку античных скульптур, или какой-то умалишённый усеял когда-то ими весь сад. Обломки стояли приваленными к многочисленным деревьям, валялись грудами. Даже сквозь терновый куст, облюбовавший стену прекрасного когда-то дома, проглядывали беломраморные осколки.

Кладбище.

Только на кладбище Геся видела столько статуй и плит.

Вопрос на засыпку: какой приличный холостяк позарится на невесту с такой жутковатой недвижимостью? Даже сам дом – великолепный когда-то, трёхэтажный особняк, сейчас стоит выцветший, а местами и вовсе облупившийся. Не говоря уж про многочисленные барельефы – многие затёрлись или совсем отвалились.

Привести в приличный вид такой дом обойдётся ей дороже, чем сама покупка.

А мать писала ей из Ниццы, что покупать дом по объявлению – премерзкая идея, что у них, на лазурном берегу, каждый день появляется новая история о лопухнувшихся покупателях и ушлых дельцах…

Кто б её тогда послушал.

Раздавленная, буквально уничтоженная разводом с грызнёй за каждую копейку, побитая тяжёлой дорогой, полной предвкушения, сейчас Геся была окончательно убита этим домом.

Присев на дерновую скамью, усыпанную опавшими листьями и мелким мусором, она только индифферентно подивилась большому окну над дверью – небось с лестницы. Мозаика из разноцветного стекла изображала огромного змея в бурлящей реке на фоне акведука.

Гесю удивила не столько картинка, сколько её целостность. Как только выжила в этой разрухе?

В сам дом идти ей откровенно страшно.

И за что ей это всё? Неужели даже здесь, на самом краю света, не будет ей спокойствия? Неужели она не заслужила просто красивый крепкий дом? Просто спокойную жизнь? Просто тихое семейное счастье?

Подумалось: сейчас бы открыть ридикюль, достать фляжку с прохладным шардоне, сделать глоток, после которого всё это покажется не настолько безнадёжным. Она даже почувствовала знакомый аромат лёгкого фруктового букета…

И рывком поднялась, подбирая туфли с багажом, чтобы остановиться только у крыльца.

Перила начинают две рельефные змеиные морды – у местного архитектора не хватило фантазии на других представителей фауны, зато отмечается удивительная насмотренность на змей, хоть и вылеплены они были в почти позабытом византийском стиле.

Геся провела пальцем по грязной змеиной голове.

– Деваться некуда, придётся нам с тобой уживаться, и как-то всё это решать, – собственный голос противоестественно ворвался в природную тишину сада.

Ожидаемо змея не ответила. За что Геся благодарно провела пальчиком по месту, откуда когда-то отвалился кончик тонкого языка.

Если змеи – мудрые создания, а именно они вдохновили украшателя этого особняка, то они помогут найти выход. В конце-концов, и в их интересах тоже, чтобы здесь появился хозяин, соответствующий Гесиным трём “с”: состоятельный, симпатичный, серьёзный.

Логово! – вспыхнуло в голове. Ну конечно, “тихая змейка”! Не удивительно, что несколько сотен лет особняк так и называется. Самое настоящее змеиное логово, ну а ей – хоть змея, хоть какая другая образина, лишь бы жить себе спокойно. И замужем.

Поднимаясь с чемоданом по каменному крыльцу, она достала письмо от поверенного (не забыть бы выловить этого плута!), перечитала ещё раз указания, где искать ключ от дома, подняла очередной каменный обломок и отскочила с истошным визгом.

С дерева у крыльца вспорхнули птицы, мелкие грызуны зашуршали в кустах, а Геся не могла отвести взгляда от глаз маленькой змеи, ползущей прямо на неё.

К горлу снова подступила тошнота.

Ещё чего не хватало! Семь лет кошмарного брака со слюнтяем, рвота длиной сутки на пароходе, чтобы сейчас её вусмерть укусила какая-то гадюка?

Размахнувшись, она всадила крепкий каблук змее в голову, просто чудом оказавшись быстрее.

Ну и кто, спрашивается, здесь хищница, а кто добыча?

Откинув той же туфлёй податливый змеиный труп, Геся, не мешкая, подняла ключ.

Ничего не вышло.

Очевидно – когда-то этот ключ открывал именно эту дверь, но сейчас, крутя его и так и эдак, новая хозяйка “Тихой змейки” понимала: может статься, и войти в собственный дом у неё не получится.

Переведя дыхание, сосчитав до десяти, достала из ридикюля штопор, сделанный для неё на заказ цыганским мастером. Вставила одновременно с ключом тонкий штопорный усик, который до этого момента извлекал только хрупкие пробки, и, протяжно скрипнув, дверь открылась.

Новая хозяйка победно смерила взглядом дверной молоток с – сюрприз! – змеиной башкой.

Туфли были отброшены в сторону, ридикюль поставлен на чемодан в другую, а сама Геся ахнула, стаскивая перчатки: внутри всё оказалось гораздо лучше, чем снаружи. Только зря так изводила себя!

Она остановилась посреди круглой прихожей, откуда солнечными лучами расходились наглухо закрытые двери, и как была, в грязных чулках, побежала, поочерёдно открывая каждую. Только следы на пыльном полу радостно множились под лёгкой поступью новой хозяйки.

От мозаичного панно на лестничном пролёте исходило столько света, что он вспышками сталкивался с каждой открытой комнатой!

Всё пахло пылью, невыносимо щекоча нос. Геся чихала и тут же радостно заливалась счастливым смехом.

Огромная гостиная, библиотека, кабинет, рядом с ним людская лестница, дальше комната прислуги, и, наконец, кухня с громадной плитой, немногим меньше гостиной – восхитительно!

Геся понеслась вверх по парадной лестнице, дорогой слыша только копошение и попискивание мышей где-то далеко за панелями из дерева, укрывающих весь холл.

Открыла двери всех пяти спален поочерёдно, заприметив свою, оставила коридор и опрометью помчалась дальше, на третий этаж, любовно гладя кованые перила…

Открыла дверь и обмерла.

Та самая башня, увиденная первой, оказалась залитым светом зимним садом. Пусть значительная доля растений высохла, другие, наоборот – разрослись без присмотра. И что, что пахло здесь иссушенной землёй? Геся уже представила себе оранжерею в полном порядке, с буйством зелени и себя вот на этой самой кованой скамейке рядом с мужем.

Она даже почувствовала запах влажной, нагретой солнцем горячей земли.

За стеклянной стеной этого сада как на ладони лежал весь задний двор, вплоть до плющевой ограды с рядом кипарисов. С такими же обломками, с казалось бы хаотично, но Геся уверена, что в должном порядке, растущими деревьями… и виноградник у дальней стены! – Поразительный симбиоз, сотворённый человеком и природой, вылившийся в причудливую геометрию: таковы все виноградники. А теперь у неё есть свой, собственный. Пусть маленький, но отбрасывающий значительную тень прямо на длинный овал пруда, берег которого порос диким самшитом. А какой огромный старый чинар вон там, у конюшенного сарая! Он выше даже самого дома, а пышная крона просто сияет осенним золотом. Восхитительно! Интересно, сколько же сотен лет он здесь стоит?!

Спускалась она уже в разы медленнее, ведя рукой по гладким стенным панелям, оставляла на них следы. Благодарила провидение, что дом оказался именно таким. Чудесным! Войдя в просторную кухню, она достала из ридикюля свой трофей, втянула носом у кожуры, и жестом хозяйки положила ароматный лимон на безукоризненно пустой массивный кухонный стол, еле сдерживаясь, чтобы не начать открывать шкафы, разбираясь, что к чему. Увидев кресло-качалку, уже не сдержалась и прыгнула в него, с наслаждением вытянув ноги, любуясь запылёнными чулками.

Что за восхитительный дом!

Мебель, ткани, даже кадки с высохшими цветами выглядели так, словно бывшие хозяева навели идеальный порядок и закрыли здесь всё для неё. А толстый слой пыли… это ли беда?!

И как хорошо ей теперь кажется побыть здесь одной. Не звать подёнщиц, никого не искать, а провести в своём доме, наедине с ним, хоть всю жизнь, оживляя его, постепенно давая ему всё то, чего и заслуживает такой дом. Жизни.

Но это потом, позже.

Сейчас же, освежившись с дороги, она, наконец, плеснула себе треть бокала шардоне из фляжки, и катая тонкий вкус на языке, стояла у зеркала в спальне, разглядывая его причудливую раму. Массивное и тяжёлое, зеркало намертво слилось со своим креплением. И очень-очень старое – по краям снизу набухло и, местами, отслоилось посеребрянное покрытие. Первым взглядом казалось, что неряшливый мастер просто засыпал куски мрамора в глиняную массу, но при ближайшем рассмотрении показывался осколок цветка, кусочек волны, скульптурный пальчик – если Геся правильно рассмотрела: эти микроскопические кусочки, когда-то принадлежали цельным произведениям. Тут и там виднелись части чего-то – то заволочённый дымкой глаз, то осколок капризного рта, Геся не сомневалась, что все эти фрагменты изображали женщин, а фантазия подсказывала: одну.

Только невежа мог бы счесть это зеркало нелепицей, истинному ценителю не хватило бы и жизни, чтобы его разгадать.

А ещё здесь, в новом городе, в новом доме, в новой спальне, в этом новом своём зеркале Геся казалась себе гораздо краше, чем при прощании с октябрьской Москвой. Будто солнечный Константинополь вот так, за этот час убрал с её глаз эти печальные мешки под глазами и подсветил кожу, начав излечивать не только Гесину душу, но и тело.

Громкий стук дверного молотка заставил её сбежать вниз.

Али принёс и газеты, и сыр с розовой бужениной, и свежие фрукты. Не забыл и про чай.

– Полно мяться, проходи, – Геся приглашающе распахнула тяжёлую дверь, оперлась на неё, прощая мальчишке, вторжение через парадный вход.

О, времена! О, нравы! И это двадцатый век! Куда же катится наше общество?

Хотя о чём это она? Забыла, что уже не в Москве? Это там каждая собака знает, где искать чёрную лестницу в приличных домах.

Ну ничего. Геся и это наладит. Придаст этому дому и должный лоск, и заслуженный пиетет.

– Не сердитесь, госпожа, но я туда не войду, – буркнул Али, смешно сдувая смоляную кудряшку. – Я итак, чуть с пророком не повстречался, пока от калитки дошёл. И зачем вы такой страшный дом купили? Здесь же мимо ходить боязно, не то, что ночь ночевать?

Отдохнувшая, посвежевшая девушка только усмехнулась, забирая корзинку. О местных городских легендах она ещё успеет узнать.

– Каждый день свежая газета и сливки. К семи утра. Без исключений и опозданий. Плачу за неделю вперёд, – московская барыня чуть смягчилась и присовокупила: – оставлять можешь на крыльце, ключ от калитки я тебе дам.

Если Али и раздумывал, то увидев банкноту, все его думы развеялись без следа.

Да, есть на свете сила, берущая даже самых упрямых, не то, что гостиничных мальчишек. И девушка, в чьих жилах течёт кровь говорящей фамилии Гольфман, знает это не понаслышке.

Вопрос на засыпку: сколько нужно заплатить Али, чтобы он всё же перешагнул порог её дома по своей воле?

Всё это потом. Сейчас же Геся наглухо закрыла дверь, оставаясь, осваиваясь в своих новых владениях.

### глава 2

“Но и в монашеской одежде,

Как под узорною парчой,

Всё беззаконною мечтой

В ней сердце билося как прежде”.


Прошла уже которая неделя, как Али, ни разу не нарушив договора, исправно приносил Гесе всё оговорённое. И исправно смывался прочь со двора. Хозяйка уже не раз стояла за занавеской, ухохатываясь с той картины, как парень улепётывает, не оглядываясь, путаясь в редкой опавшей листве. Калитка, словно сама открывалась, едва он успевал её тронуть, и мгновенно за ним захлопывалась, почти беззвучно.

За собой он всегда оставлял пахучее облако из смеси свежего хлеба, крепкого чая и соли. Запах Али быстро развеивался. Всё, но только не соль.

В чём и не соврало объявление о продаже, так это в том, что новый Гесин дом стоит близко от моря. Так близко, что во дворе пахнет водорослями, а сейчас, в конце октября, ещё и прелыми листьями. Аромат такой, что Геся пьянела без вина, от этого аромата, и счастья.

А ещё её забавлял Али. Так забавлял, что она даже подумывала поднять ему плату с условием заноса корзины в дом, но, подсчитав остатки средств, передумала.

И пусть вещи её уже доставлены из Москвы, всё едино: деньги утекали как вода. Впервые Гесе Эмильевне что-то обходилось дороже собственной персоны. И впервые она с такой лёгкостью расставалась с нажитым капиталом. В мелочах, то на одно, то на другое, таяло всё то приличное, что ей удалось скопить. А перекрыты ведь только мелочи: поправлены обои, кое-где перекрашено дерево. Тем удивительнее, что ей приносило неслыханное, ни с чем несравнимое удовольствие делать здесь всё самой, собственными руками. Пусть неумело и по наитию, пусть она не добралась ещё до всех комнат, но Геся впервые чувствовала такое удовольствие даже от протирания пыли с камина. Мысль пустить сюда кого-то казалась ей кощунственной, словно чужое присутствие могло осквернить и дом и его душу.

Геся даже попробовала самолично покрасить крыльцо, но не тут-то было! Вездесущие змеи! Они кишмя кишели в саду, и как только не трогали мальчишку? Но вот стоило Гесе выйти за дверь, как ползли на каждом шагу!

Ей ни разу так и не удалось дойти до виноградника, и у рачительной хозяйки сердце кровью обливалось, глядя из окна на гниющий урожай! Да что виноград! Даже на апельсиновом дереве, прямо у крыльца, стоило Гесе протянуть руку к оранжевому плоду, как чуть не схватилась за тёмно-бронзовую длиннющую гадину, сидящую на ветке.

Назревал вопрос: все змеи семи холмов Константинополя обитают в её саду, или только часть? И что с этим, скажите на милость, делать? Змеи – не мыши. Их так просто не вытравишь. Хотя и те, замолчав ненадолго, снова активизировались.

Всё это казалось мелочами по сравнению с главной задачей: восстановить дом.

Сегодня вместе со сливками и газетой Али принёс почту.

Сунув подмышку бумаги, уже одетая с иголочки, Геся вошла в кухню, привычно отметив, что кресло-качалка стоит на своём месте, и, как всегда покачивается, стоит только ей шагнуть за порог. Уж непонятно, как мостили этот пол, если от такого незначительного колебания, как открытие двери, кресло уже не было покойно.

Геся цокнула, набирая в чайник воду – ещё один бич её будней здесь: ужасная рассеянность. Стоит только потянуться за чем-то, как вещь оказывается совсем в другом месте. А Геся в этот момент готова держать пари: она вчера оставляла чайник на плите, отчего же он преспокойно стоит на массивной деревянной столешнице?

Отложив почту на разделочный стол, Геся достала расписанную дивными птицами фарфоровую тарелку, стала разрезать грушу на мелкие кусочки. Три письма. Отец, мать и Дмитрий. И если первые два не вызывают особых чувств, то вот третье… вскрывать его решительно не хотелось.

Она отправила в рот первый сладкий кусочек, неспешно заварила чай, заправила сливками кашу. Письмо от бывшего мужа не предвещает ничего хорошего. Как, собственно, и он сам. Вопрос на засыпку: чего ждать от человека, который за все годы брака так и не проявил ни одного путного качества? Кроме фамилии, разумеется.

Геся сервировала себе завтрак на серебряный поднос и отправилась в кабинет. В прошлой жизни она бы такого себе не позволила, но эту, новую страницу, ей хочется писать совсем по-другому. Никаких чопорных завтраков в столовых, утро – только её время. Долой московский снобизм! Возможно даже, когда она доберётся с уборкой до кухни, то станет оставаться там.

Она открыла окно в кабинете, сгоняя двух оголтело орущих чаек:

– Прочь лоботряски! Лучше бы змей ловили, а не подачки выпрашивали!

Села за стол, привычно потянувшись рукой за салфеткой – та обнаружилась на другом конце стола. Просто проклятие какое-то!

Письмо от матери. За многим прочим, красной нитью протянуто наставление: немедленно! Прямо сейчас нанять камеристку, или хотя бы горничную! Недостойно молодой разведённой женщине, не достигшей и тридцати лет, жить одной, как какой-то девке! Такой удар по репутации не только Геси, но и её матери – знаменитой русской балерины!

Чья знаменитость, правда, только в её собственном воображении, но чего уж.

Геся подсластила и письмо, и крепкий густой чай долькой груши.

Собственная репутация, но, что важнее, честь, заботит Гесю не меньше, чем маменьку. Но здесь без вариантов: единственный человек, которого Геся могла терпеть рядом с собой, – её старая кормилица. Секрет их взаимоотношений заключался в безграничной нянечкиной любви и понимании, когда нужно замолчать, чтобы не расстраивать золотое дитятко.

Им пришлось расстаться.

Найти другую такую безропотную старушку – задача не из лёгких. Взять молодую женщину в дом… – в их доме, в Ялте, когда родители ещё не разъехались, постоянно была прислуга. Мать считала ниже своего достоинства и помыслить, что муж красавицы-балерины может обратить внимание на другую. Отец и не обращал. Он просто пользовал каждую, не запоминая их лиц. Маленькую хозяйскую дочку за взрослую не принимали, и Геся слышала, как девушки только и обсуждали: какие подарки они попросят, сколь много сумеют получить от этих отношений… Шли годы, менялись девушки, только разговоры были всё одни и те же.

Возможно, и есть в этом мире достойные женщины, с такими же, как у Геси принципами, не готовые идти на сговоры с совестью. Только она таких не видела.

Так и в доме мужа.

Геся простила Дмитрию его никчёмность – не всем дарована сила духа. Геся простила ему разгильдяйство и трату всего её наследства – грамотно управлять финансами, тоже ведь нужен талант. Геся прощала ему его порочную страсть к игре – что взять со слабого человека. Даже его редкие приходы в её спальню, не сулившие княгине Кантимир ничего, кроме брезгливости, Геся ему прощала, благодарная, что и боли Дмитрий ей не доставляет. Ну а то, что супружеские отношения всегда неприятны, а иногда и болезненны… в гимназии Гесю научили терпению и смирению. Единственное, чего Геся не смогла простить Дмитрию – усмирения своей порочной натуры с восемнадцатилетней горничной, в то время, как самой Гесе минуло за двадцать пять.

Геся честно попросила развод, но этот прохиндей только посмеялся, обозвав её наивной фригидной дурой.

Что же – нельзя обижать женщину, имеющую доступ к твоей еде.

Тем более нельзя обижать женщину, имеющую доступ к твоей еде, когда у тебя сильная аллергия, и эта женщина знает на что именно.

Одно неловкое движение – чего можно ждать от женщины с расстроенными нервами – и в твоём соусе к мясу нечаянно оказывается смертельно опасный для тебя арахис. Но ты всё же счастливчик, и рядом с тобой вновь оказывается благодетельная супруга, которая вовремя даёт лекарство, но мягко пеняет тебе, что в следующий раз лекарства под рукой у неё может и не оказаться.

Одна беда: нянюшку пришлось отправить на покой. Благо в Ялте её давно ждала сестра в домике у моря. Геся тогда весьма громко, на всю Москву сокрушалась – как бедная старушка умудрилась перепутать продукты. А как только Дмитрий оправился и вознамерился заявить на старую женщину, так чуть не съел арахисовый торт, по ошибке ему поданный.

Вопрос на засыпку: что же можно ждать от женщины с расстроенными нервами?

Геся уже съела кашу, выпила полчашки чая и снова отложила замаранный конверт от бывшего супруга: от эдакого гадёныша добрых вестей не жди.

Папенька был лаконичен: Геся – женщина взрослая и прогрессивная. Хватило же ей прогрессивности развестись, вместо того, чтобы просто разъехаться, не поправ репутации? Вот раз такая прогрессивная, то пусть и устраивает свою жизнь сама. Но денег всё же отправил. Немного, но хватит что-то придумать.

Геся подошла к окну, поправила шёлк безукоризненно пошитой блузы – чистое блаженство кожи. Несмотря на осеннюю свежесть, воздуха отчего-то не хватало. Хотелось вдохнуть глубже, но не расстёгивать же воротничок, право слово?

Из задумчивости её вывело скрипнувшее на втором этаже окно. Неужели она снова забыла его закрыть? Перегнулась через подоконник: так и есть. И снова она готова была держать пари, что спальня была в безукоризненном порядке, когда она оттуда выходила. Ещё не хватало стать такой вот расхлябанной, легкомысленной южанкой!

Девушка поискала нож, который снова оказался на столе, вместо того, чтобы стоять в стакане, и вскрыла последний конверт. Пробежалась по письму, писанному корявым почерком на французском: молодому князю Кантимиру негде было научиться русскому. И пусть с разговорным он и справлялся, но выразить свою мысль на бумаге мог только на языке лягушатников, как и Гесина маменька.

Чего и следовало ожидать: денег нет, но бывший супруг от обязательств своих не отказывается, и как только сможет, сразу выплатит слабой женщине и положенное судом содержание и промотанное наследство, что обязан вернуть в следситвие развода.

Что делать?

На окно спальни села чайка – Геся услышала, как та заскрипела когтями по подоконнику, но не удостоила нахалку и взглядом.

Будем честны: пойти работать гувернанткой, стенографисткой, или куда-нибудь в архив – их жалованья не хватит и на еду. О другой работе женщине, даже с образованием, приходится только мечтать, что уж ей с десятью классами гимназии?

Ещё один кусочек груши растаял во рту, оставляя сводящее от сладости послевкусие.

Да и в таком случае, если и повезёт устроиться пусть той же учительницей, о ремонте дома точно следует забыть.

Она оглядела шикарный, по-женски обставленный кабинет: дорогая, пусть и старомодная ореховая мебель, которая останется такой же и через сто лет. Изящный стол с гнутыми ножками, резные полки, заполненные книгами и милыми безделицами. И всё так уютно, стоит так правильно, симметрично… Хозяйский взгляд упал на крупную позолоченную резную шкатулку на полке. Как странно, что она не замечала её раньше… Геся сделала два мягких шага и протянула руку, затаив дыхание. Только пальцем осмелилась коснуться гравировки на крышке – величественный, сильный, несокрушимый огромный змей в бурлящей реке. Вода всходит пеной, словно закипает от одного только присутствия в ней этого зверя…

Невыносимо реалистично. Настолько, что Геся почувствовала запах крови, будто змей только принял жертву.

Захватывающе, страшно, и, немного будоражаще.

Геся взяла в руки шкатулку, безошибочно определяя – чистое золото.

Решение родилось сразу!

Письмо Дмитрию, и, похожее – отцу. По сути, не по содержанию. Шкатулку она поставила перед собой, пока писала ответы. Время от времени поглядывала на змея, будто ей требовалось молчаливое согласие мудрого существа.

Конверты она подписывала так тщательно, что сама раздражалась громкому скрипу пера.

И, следует всё же нанести визит поверенному плуту, так бессовестно содравшему с неё такую сумму. Шельмец проигнорировал два письма госпожи Кантимир, требуя её внимания? Что же! – Он его получит.

Безусловно, дом того стоил. Но Геся не была бы полжизни Гольфман, если бы не была уверена, что И. А. Вехтенбергский ни сном ни духом, как именно обстоит дело внутри!

Газета на столе осталась нечитанной – изучением брачного рынка она займётся чуть позже, как и мышами, вовсю шелудящими в библиотеке, за смежной с кабинетом дверью.

Сейчас же – полное облачение московской барыни: самое дорогое, без финтифлюшек, но с ручной вышивкой по подолу платье, носить такое – неслыханная роскошь. Пешком в нём не походишь. Из фривольностей в нём только глубокий лиловый цвет и французское кружево у самого подбородка. На стоимость только одной из мелких жемчужных пуговиц средняя мещанская семья неделю могла бы кормиться с мясом. Неизменный ридикюль ручной работы, шляпка из последних, заказанная по новому адресу, и новая пара парижских перчаток, купленных со шляпкой.

Геся довольно оглядела себя в зеркало спальни. Смелая стрижка – аж по лопатки, кричала: я современная, прогрессивная женщина! Платье добавляло: но весьма приличная!

Хотя вот сейчас, именно в этом зеркале, Гесе показалось, что осмелься она на платье с вырезом – смотрелось бы куда лучше, но в прошлом мадам, а теперь мадемуазель Гольфман непотребные мысли быстро прогнала.

Вопрос на засыпку: это морской воздух так развязывает фантазии?

Идти было недалеко и Геся пренебрегла транспортом, о чём не пожалела ни на грош.

Окрашенный в осенние цвета Константинополь, усеянный минаретами то здесь, то там, сегодня напоминал сказочный город из восточной сказки. Где всё распылено золотыми и алыми красками. Неповторимый колорит! Проходя мимо пекарни, Геся нырнула в настоящее коричное облако, а когда вынырнула, ей казалось, что за этой специей уже не разобрать той капли её духов.

Ну пусть! Это же Константинополь! И теперь она – его часть!

Геся слилась с шумной толпой из туристов и торговцев, наслаждаясь этим, теперь своим, городом. Всё в точности, как тогда, в те поездки, когда она бывала здесь с отцом, и потом до слёз не хотела уезжать.

Увидев рыбаков на пристани, мадам Кантимир дала себе зарок обязательно купить свежей рыбы по дороге домой, но до этого… вот и контора поверенного.

Ну-ка, где там кровь предков? Твой выход!

Потому как, если и идти на такое предприятие, на которое она решилась, то только во всеоружии.

И, как оказалось, не зря: контора присяжного-поверенного И. А. Вехтенбергского по всем статьям соответствовала учреждению не только московского, но и столичного чиновника.

Дорогая коричневая мебель, тяжёлые бархатные портьеры, идеально чистый ковёр – Геся Эмильевна не могла не одобрить такой высокий класс. У этого Вехтенбергского есть и вкус, и средства, чтобы этот вкус поддерживать. Пахнет табаком и кофе.

– Ильи Альбертовича нет. С утра на заседании.

Даже секретарём в его приёмной оказалось нелепое существо неопределённого пола в коричневом пиджаке на сухощавых плечах, говорящее с лёгким английским акцентом.

Несколько раз оно пыталось образумить Гесю: поверенный может и не появиться вовсе, посетителей у него на сегодня не назначено, сидеть здесь нет никакого смысла. И снова возвращалось к пишущей машинке. Геся упрямо оставалась на своём месте, к тому же, мягкий бархатный диван для посетителей весьма к этому располагал.

Только когда минул первый час ожидания, секретарь этот встал из-за стола, под которым всё это время скрывалось нечто несуразное – изрядно поношенные мужские широкие брюки на тонких ногах. Нечто вышло из приёмной. Не забыв укоризненно глянуть на посетительницу сквозь толстые очки.

Интересно, причёсывается это существо без них, раз не замечает нелепый одуванчик, что носит вместо причёски?

Геся сидела, не шелохнувшись, когда секретарь вернулось. Не повела и взглядом, когда эта, скорее всего женщина, со всклокоченной причёской закурила самокрутку и, источая вонь, продолжила долбить по своей машинке. Не смогла выдавить ни звука, когда в приёмной присяжного-поверенного всё встало с ног на голову.

Резко распахнув дверь, так что та, громыхнув, врезалась в стену, в приёмную ввалился… решительно медведь.

Огромный мужчина с рыжей головой. С зло блестящими глазами, неестественно улыбаясь только ртом, он непозволительно тесно прижимал к себе за талию… проститутку – никем другим эта особь быть и не могла. Молоденькая, не достигшая и двадцати, с напрочь выбеленными волосами и подведёнными глазами, она висла на медведе, почти не ступая по полу. Чёрное платье, похожее на ночную сорочку, облегало пышные формы, без стыда крича: подо мной нет ни нижней рубашки, ни даже бюстгальтера! Я вся доступная!

Гесю кинуло в жар от стыда, что она находится в одной комнате с такой женщиной.

– Френсин, меня нет и не будет! – прорычал медведь, заработав заливистый женский смех и прикосновение ртом со съеденной помадой к своей шее. – Позвони в ресторан, праздновать поеду!

Он не кричал, просто голос его разносился так сильно, раскатисто, вызывая вибрацию во всём, куда доставал.

– Илья Альбертович, выиграли? – англичанка-секретарь не выглядела ни удивлённой, ни обескураженной. Только взволнованной.

А вот Геся не могла и шевельнуться. Кожа ручки её ридикюля нагрелась – так сильно она её сжимала. Илья Альбертович занимал собой всё пространство, не оставляя ни воздуха, ни света. Вопрос на засыпку: как Френсин хватает духу производить при нём звуки?

– Чёрта лысого у них выиграешь! – он швырнул подчинённой папку. – Этих дворянских дочек растят с одним: чтобы они умели женить на себе, а потом обобрать до нитки при разводе нашего брата. И закон на их стороне! Содержание несчастной слабой женщине! Вернуть наследство, чтобы у бедняжки был шанс теперь хоть как-то устроиться в этом жестоком мужском мире! Только знаешь, что я тебе скажу: им бы хоть на день пойти и заработать на хлеб своей головой или руками, – его собственная рука на этом слове безапелляционно сместилась с талии девицы на область ниже, сжала, и чуть прихлопнув, подтолкнула вперёд. Та вспорхнула с отвратительным весёлым визгом, – или чем другим. Лети в кабинет, я иду: – последнее он адресовал своей… этой женщине. И не сводя горящего взгляда с её той самой области, которую только что спровадил, присовокупил: – я бы поглядел, как бы они тогда тратили состояния на свои булавки да тарелки. Всё! – он дёрнул галстук, будучи мыслями уже за дверью кабинета: – нет меня, – и громко добавил: – в ресторан позвони!

Только запах сильного одеколона остался в приёмной.

Госпожу Кантимир он так и не заметил.

Геся сидела молча не пять, и даже не десять минут. Целая вечность ей понадобилась, чтобы прийти в себя, понять, что спина её сгорбилась под тяжестью присутствия поверенного. Кажется, прошла вся жизнь, прежде чем она заговорила, прервав шелест бумаг:

– Вы не позвонили в ресторан.

Что за глупость? Как это может вообще её, Гесю, касаться?

– Я и не должна, – англичанка читала дело, что дал ей шеф, не отвлекаясь на Гесю. – Она уже получила аванс в виде обещания, и через, – она глянула на маленькие наручные часы, – ещё через час, Илье Альбертовичу незачем будет везти её ужинать, он уже и так всё получит. При чём, через два часа сюда нагрянет градоначальник.

– Градоначальник? Сюда?

Френсин кивнула и Геся подивилась: они ведь примерно ровесницы. Зачем же Френсин так уродует себя? Выходит, жалованья ей не хватает даже на румяна?

– Они дружны с Ильёй Альбертовичем. Его он и представлял в суде. А жена его, бывшая, из княжеского рода, а всё туда же: как доходит до алиментов, так превращается в обычную русскую купчиху, – из голоса секретаря сочилась брезгливость: – а вы, случайно, не разводиться собрались? Если разводитесь, то Илья Альбертович с лёгкостью возьмётся, он большой ловкач…

Геся еле сдержалась, чтобы не крикнуть: какая мерзость! И то, сдержалась, к собственному удивлению, не потому, что искренне считает неподобающим обсуждать личные дела своего хозяина, хоть и верует в эту истину, а потому, что сама не знает, к чему относится её отвращение: к девице ли с размазанной помадой, к самому поверенному, к Френсин и её оскорбительному безразличию, или к картине в целом?

Одно она понимала точно: если и получать своё от такого человека, то только тогда, когда он будет сыт и расслаблен. Выйдя из конторы, она поймала за шиворот мальчишку в порванной на рукаве рубахе, и, отряхнув руки, направилась по вызнанному у него адресу.

### глава 3

“Он бродит: от его шагов

Без ветра лист в тени трепещет.

Он поднял взор: её окно

Озарено лампадой блещет;

Кого-то ждёт она давно!”


Нужный Гесе магазин стоял на диво живописно: русло когда-то приличной реки обмелело, что было видно по каменному обложению канала, сквозь бурные круги воды уже можно было проглядеть дно, но вот сама речка служила украшением района. Пахло крепким чаем, Геся покрутила головой и на соседнем здании обнаружила выцветшую вывеску домашней чайной.

Ушлый купец поставил свою лавку прямо у реки, для пущей привлекательности обложил берег насыпями из камней, облагородил растительностью – Геся уверена, не она одна подумала, как хорошо бы было присесть на холмике, продуваемом ветрами, продегустировать покупку.

С которой, кстати, возникли сложности.

Лучший винный магазин Константинополя оказался мыльным пузырём. На полках из дорогого дерева, всё ещё пахнущего смолой, Геся увидела лишь несколько, поистине ценных бутылок, но цена на них была завышена до неприличия, даже по меркам крови Гольфман.

Полно, Геся! Ты не в Москве. Не можешь ничего изменить – измени своё отношение к событиям. Да, лавка паршивая, да цены взвинчены до небес. Но неужели, человек, давивший виноград, с тех лет, как крепко стал на две ноги, не отыщет здесь жемчужину?

Вызов принят – тем паче, что без бутылки поистине выдающегося вина, такое дело ей не провернуть.

– Ну зачем же такое простое? Человек вашего положения просто обязан произвести фурор, белым вином этого не добиться! – Геся как раз изучала бутылку бургундского Монраше, к слову сказать, белого, когда услышала такую редкостную чушь, и подумала, что адресована она ей. – Обратите внимание вот на этот сладкий и сложный, чрезвычайно ароматный мускат!

Купец средней руки, перед которым распинался лавочник, замешкался. Геся обратила внимание на цену бутылки, что он предлагал, и ужаснулась.

– Одни из лучших вин мира делают из белого винограда! – Геся пошла на них, демонстрируя свой выбранный экземпляр. – На эту не смотрите: цена несправедливо высока. Не слушайте никого, если вы сами знаете чего хотите, иначе рискуете испортить свой ужин не тем вином. Мускат уж точно не то, что вам отсюда необходимо, – дочь ялтинского виннозаводчика окинула взглядом полки и потянулась влево: – обратите внимание на немецкие Мозельские вина, – Геся взяла бутылку и сунула её в руки купцу, чувствуя на языке лёгкий фруктовый вкус: – каждый человек хоть раз в жизни обязан отпить хоть глоток этого вина только потому, что больше ни у одного вина в мире нет такого вкуса. В Мозеле особый климат, и виноград с таким вкусом растёт только там. О, Санторини! – она взяла бутылку повыше, под довольный кряк купца протянула ему и её: – послушайте, я теперь и не знаю даже, что вам сегодня нужнее, – она ненадолго задумалась и продолжила: – хотя, знаете, пожалуй, всё же Мозель. Санторинские вина очень яркие, но весьма крепкие. Среди Мозельских вы такого пьяного вина не найдёте. Или, – глаза Геси горели, а щёки раскраснелись, как бывает с человеком, оседлавшим любимого конька, – бордо! Полно вам кукситься, – то, что купец сдвинул брови, её не остановило, она ласково огладила прохладное стекло белого бордо: – снобы в твидовых костюмах, что отдают ему предпочтение, знают толк в вине!

– Я же… даже уже и не знаю, – купец принял в руки третью бутылку.

– Поверьте человеку, выросшему на винограднике: белое вино обходится виноделам дешевле, ему просто требуется меньше ухода, оттого цена на него и ниже, но это отнюдь, не из-за качества продукта. Кроме того, в тонкости белого вина никто отчего-то не любит погружаться, и у вас есть все шансы прослыть знатоком! – Геся чуть не подмигнула ему. Постороннему человеку!

– Это где же такая винодельня, где девиц так посвящают в дела? – спросил красный от досады продавец, дохнув на неё винным перегаром.

– Я из Ялты, – ответила Геся, уже забыв про купца, который, однако, не хотел быть забытым.

– Но что же делать мне? Что выбрать? – едва не возопил он, бегая глазами с Геси на бутылки в руках.

– Французы говорят, что белые вина созданы для утоления жажды, красные – для наслаждения, розовые – для любви, – Геся понюхала пропитанную парами пробку очередной бутылки. Я впервые в этом магазине, но во многих, где я была, хозяева делали хорошую скидку при покупке ящика. Разве обязательно нужно выбирать? Просто вспомните, что вы любите есть? – купец задумался, – а теперь представьте, какое вино стало бы хорошим соусом к вашей еде?

Купец попросил помочь ему укомплектовать ящик, потому как хозяин лавки, вышедший на запальчивый Гесин голос, уже давно ждал команды, чтобы объявить скидку. Ящик из свежего спила он держал в руке.

– Нет, нет, никакого мерло! – Геся в ужасе отвела полную руку Михаила Евстратовича от полки, что была у него перед глазами. – Ни мерло, ни просекко, ни ламбруско, ни, упаси вас бог, пино гриджио! Забудьте об этих названиях. Дешёвый ширпотреб, вот что это. Низкосортное и неинтересное, начисто коммерцированное пойло для пролетариата. Его производители давно позабыли, что виноделие – в первую очередь творчество.

– Как? Совсем? Моя жена любит ламбруско, – теперь купец сделался подавленным.

Как виноград перед перегонкой.

– Не совсем, – Геся всё же решилась на панибратство и ободряюще похлопала его по плечу. – Среди этих вин есть стоящие образчики, но в них нужно разбираться, чтобы здесь такие отыскать. Попробуйте попозже, когда точно будете знать, что вино в вашей жизни всё, жизнь без вина – ничто.

Довольный Михаил Евстратович ушёл со своим ящиком к собственному автомобилю, а Геся только подивилась, как при таком паршиво сшитом костюме можно иметь возможности на целый автомобиль.

– А я, пожалуй, возьму это санторинское.

Вопрос на засыпку: его цитрусовый аромат с минеральным оттенком поможет ей в деле с Вехтенбергским?

Каково же было удивление Геси, когда вместе с бесплатной бутылкой она получила предложение о работе.

– Я? Работать? Здесь? – она была так обескуражена и оскорблена, что не сдержалась.

Ладно – работать. Ладно – продавщицей. Но в лавке с такой дрянной политикой, среди дилетантов? Будем откровенны: у Геси Эмильевны нет столько ни сил, ни терпения, ни человеколюбия.

Но настаивать на оплате покупки, она всё же не стала. Кровь Гольфман, как ни гляди, сильнее принципов.

Геся торопилась в контору к Вехтенбергскому.

Ныряя в толпы туристов, она ловила себя на том, что отсчитывает сокращение остатка пути.

Два письма чиновнику и оба без ответа. В конце концов, она идёт к государственному лицу не ради светской беседы – зачем-то успокаивала себя.

Перед порогом замедлила шаг: спокойствие, сосредоточенность, стремительность. И снова три “с”. Не это ли хороший знак?

Геся сдержанно кивнула Френсин, жующей с чем-то чёрный хлеб:

– Освободился?

– Я доложу, – подхватилась секретарь, колыхнув свой одуванчик.

– Не стоит, – госпожа Кантимир не оставила ей места для манёвра, просто взялась за латунную ручку, открыла дверь и шагнула в кабинет.

Дверь захлопнулась перед носом у англичанки.

– Моя фамилия Кантимир, – начала она, не дав себе и секунды на заминку.

Хотя замяться и было отчего…

Рыжий медведь и бровью не повёл. Он сидел, развалившись в кожаном хозяйском кресле, читая какой-то листок. Только взгляд карих глаз скользнул поверх бумаги на Гесю. Верхние пуговки рубашки расстёгнуты, демонстрируя покрасневшую от помады мощную шею, развязанный галстук неряшливо болтается, волосы взъерошены.

Геся не позволила себе ни одной эмоции, ей потребовался весь её самоконтроль, чтобы не задержать глаз там – на тонкой полоске чёрного шёлка на светлой мужской коже.

– Вы продали мне дом…

– Сделку не расторгнуть, денег не вернуть, – Вехтенбергский едва скользнул взглядом по Гесе и, не найдя в ней ничего примечательного, вернулся к бумаге.

– В Македонском переулке, – всё же закончила она. – Я не собираюсь ничего расторгать! – голос Геси прозвучал чуть громче желаемого. Она выдохнула, поняла, что проявления манер от этого хлыща не дождётся, села в кресло напротив. – Вы, Илья Альбертович, запросили неприлично много. Я, по неопытности своей, надеясь на честность служителя закона, сумму уплатила. Мой муж и свёкр, к слову сказать, доверили это дело мне, – откровенная ложь и призрак нищеты сдавливают рёбра волнением, но другой попытки у Геси не будет. – Я приехала, и что же я вижу? Откровенную разруху, вместо летней дачи! И как донести об этом мужу, который чин по чину рассчитался по векселю? Или, хуже того – свёкру? Они отправили меня вперёд, подготовить дом, нанять прислугу, только это решительно невозможно. Я с ужасом жду, что сделает мой свёкр с нами, и с вами, когда освободится от дел при дворе и прибудет в Константинополь. А сумма, смею заметить, немалая, уж дом в столице мы бы точно смогли себе позволить.

Геся отчаянно врала. Это когда-то предок её мужа продал Екатерине второй “Чёрную грязь”, ставшую впоследствии “Царицыным”. Это другой, вовсе древний, был господарем Молдавии и Валахии. Сейчас же от них осталась только древняя фамилия, да и дом в Москве, купленный, к слову, на Гесино приданое. Что и оставалось Гесе, так это надеяться, что константинопольский нотариус не интересуется светской жизнью Первопрестольной.

– Сколько?

– Половина!

Он расхохотался, запрокинув голову. Чуть отросшие, густые волосы оказались в луче света и блеснули медью, на подбородке показалась частая рыжеватая щетина.

Геся сцепила в замок ослабевшие руки. Ледяные руки.

– Вы, мадам, не поняли, – отсмеявшись, Илья Альбертович сложил ладони на столе и чуть наклонился корпусом так, что проглядывающаяся мужская грудь оказалась аккурат над столом и его руками. И переменился, словно и не было сейчас дикого хохота, спросил тихо и вкрадчиво, чуть хрипловато: – сколько вы даёте за то, чтобы я отменил сделку и провёл её сызново по меньшей цене?

Она всё ещё пыталась придумать, как не отвлекаться на голую кожу в прорехе рубашки, когда до неё дошёл смысл сказанного. Туше.

Беспринципный и вероломный – кровь Гольфман живо отозвалась, признав в рыжем пройдохе равного.

– Полно, месье, это вы меня не поняли. Я свяжусь с бывшими владельцами, сообщу им о сумме, которую вы выручили за дом, уверена, она их удивит. А поможет мне в этом столичный поверенный, которого мне выпишет отец – Эмиль Гольфман, дабы не портить отношения с Кантимирами.

“А есть в нём что-то, в этом медведе”, – подумалось Гесе, и в этой его огромности, что вынуждает сгорбиться, пригнуться в его присутствии. Да, подавляет. Но вопрос на засыпку: не такую ли реакцию должен вызывать достойный муж для такой женщины, как Геся?

– Здесь вы, голубушка, промахнулись, – не подозревая о том, что его кандидатура в этот самый момент переходит в совсем другой разряд, Вехтенбергский продолжал усиленно торговаться.

“Дельный и домовитый – такой своей выгоды не упустит”, – Геся его слушала, но решение нужно принять сей же час, ежели менять вектор разговора. – И состояние не промотает. Вон, только и думает, как нажиться.

– Дочь бывшей владелицы отказалась от вступления в наследство, – Геся не поверила своим ушам. Как можно добровольно отказаться от такого сокровища? – Прошёл положенный законом срок, и дом перешёл в собственность города, после чего я, как официальный представитель государства продал его вам, – и прибавил ехидненько, теперь уже улыбаясь вполне искренне, хоть и неприятно: – желаете составить апелляцию, призвав к ответу Российское государство в лице нашего императора Алексея Николаевича и всего парламента?

– Всенепременно, голубчик, всенепременно, – Геся умела скалиться не хуже. – Только без вашей помощи. Пожалуй, поверенного я выпишу из столицы, придётся покаяться перед свёкром, ничего не поделаешь, – слабая женщина горестно вздохнула, – и столичных газетчиков тоже выпишу. Пусть раструбят о том, как Константинопольский градоначальник водит дружбу с одним нечистым на руку присяжным-поверенным. Пусть поживут здесь, подышат морским воздухом, и поузнают: может статься, моё дело такое не одно.

Она медленно стала подниматься со всей грацией, но которую была способна, пошла на выход, глядя строго на тяжёлую резную дверь перед собой.

– Мадам Кантимир.

Ха!

– Мадам Кантимир, подождите.

Гесе нужно принять решение. Прямо сейчас.

Симпатичный – сверх меры. Состоятельный – вне всякого сомнения. Серьёзный – отнюдь, но это поправимо. Непоправимым может стать другое: бывший супруг Геси живёт и здравствует в своём тщедушном теле, но исхитрялся исполнять супружеские обязанности крайне неприятно для неё. Кандидат же в супруги – человек крупный, не может ли близость с ним стать и вовсе болезненной?

До свадьбы никак не узнать, а потом деваться будет некуда.

Огромная лапища, с аккуратной порослью светлых волос упёрлась в дверь прямо на уровне Гесиных глаз. У неё аж живот подвело от эдакой демонстрации силы.

– Мадам Кантимир, я думаю, мы всё же сможем договориться, – пророкотало у неё над макушкой, по затылку побежали мурашки.

Что же, задача усложнилась. Теперь перед ней объект не только финансовых амбиций. Придётся вести игру на два фронта.

Геся медленно развернулась, готовая к тому, что увидит.

Распахнутая рубашка прямо на уровне глаз.

– Во-первых, если мы собираемся договариваться, потрудитесь привести себя в надлежащий вид, – она стрельнула глазами на его шею, всем видом показывая неприятие.

Вехтенбергский ухмыльнулся, складывая руки на груди.

– Во-вторых, держите подобающую для женщины моего положения дистанцию. У меня была возможность изучить ваши нравы. Сотрудничество с вами не должно меня скомпрометировать.

– Обычно женщины вашего положения и приезжают сюда затем, чтобы их… немного скомпрометировали. Потом они спокойно возвращаются в свой Петербург, немного… скомпрометированные, но всегда довольные.

– Я не нуждаюсь в подобных развлечениях, господин Вехтенбергский. Такого рода услуги приберегите для… – она покрутила рукой в воздухе, но подходящего случаю слова подобрать не могла, – для женщин с менее требовательным вкусом.

Этот бестия был прав: дворянских дочек, безусловно, учат, как женить на себе их брата любого сорта. Ошибся он только в одном: такая наука доступна не только титулярным особам, но и каждой, чьи родители могут себе позволить оплатить это знание.

“Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей” – великий поэт не учёл, что работает это и в обратную сторону. А директриса женской симферопольской гимназии учла.

Геся положила ладонь в перчатке поверх его рубашки, несколько мгновений подождала и сделала вид, что пытается так отодвинуть от себя поверенного. Его горячая рука легла поверх её, мадам Кантимир демонстративно попыталась вырваться, но по случайности (бывает же!) чуть не упала на медведя.

Есть контакт!

Ему ничего не оставалось, кроме как поймать хрупкую девушку, а дальше дело физиологии: у Геси не было сомнений, что тех секунд ему хватило, чтобы намётанный взгляд Ильи Александровича успел оценить и тонкость талии, и трепет уже не девичьего, но литого женского стана. Аромат духов цепко дал по мужским ноздрям, а взволнованный женский вздох чуть не вынудил молодого, здорового мужчину его ловить.

На сегодня достаточно: княгиня Кантимир оскорблённо оттолкнулась от поверенного:

– Я не шучу и не играю с вами. Мне интересно только вернуть свои деньги и заслужить одобрение мужа. Вы сможете уделить мне время завтра? Нынче уже другие дела требуют моего присутствия.

Всё ещё чувствуя на пальцах женское тело, обтянутое в тонкий шёлк, Илья Александрович кивнул.

– Я заеду к вам ближе к обеду. Где вы остановились?

– Об этом не может быть и речи. Я приду сама, в приёмное время, после обеда.

Геся вышла, простившись и с поверенным, и с его служащей.

Илья Александрович… нет, конечно, не влюбился. Влюблялся он исключительно во француженок, и исключительно каждый раз в новую. Иногда и по нескольку раз за ночь.

Но было в этой чужой жене что-то… недоступное? Непозволительное. То, что никогда не получить, как бы он ни старался.

Естественно, при условии, если бы он захотел постараться.

Не то, чтобы Геся Эмильевна догадывалась о мыслях Ильи Альбертовича… она на них рассчитывала. Потому и действовала по всем правилам мальчишеских забав: показать, дать попробовать, но не надкусить, и, скрыться с глаз. Мужчины в любом возрасте остаются детьми.

Лёгкая эйфория несла её домой и подсказывала: сегодня ты долго не уснёшь. Гесе следовало занять руки, потому она и зашла в винную лавку, на этот раз попроще. Быстро купила литр спирта (больше у лавочника не было, но госпожа Кантимир сделала заказ на партию позначительней), проигнорировав намёки усатого француза, чтобы завязать диалог и вызнать, зачем ей столь неходовой продукт. Если что и раздражало Гесю крепче непристойностей, так это неуместные откровения. Как чужие, так и собственные.

Помимо того, к эйфории примешивалось что-то ещё. Необъяснимая тяга домой. Хотелось поскорее оказаться за крепкими, такими обманчивыми для чужих взглядов стенами, увязнуть в красоте и изяществе своего логова, раствориться в нём, снова перестать чувствовать время и все заботы мира.

К спирту, к её настроению, пришёлся сегодня белый портвейн, и, поддавшись порыву ностальгии, Геся попросила бутылочку крымского.

– Что? Нет, голубчик. Будьте любезны упаковать мне магнум, – покупательница указала на полтора литровый сосуд.

Учитывая дату розлива конкретно этого вина, Геся уже предвкушала потрясающий вкус правильно созревшего креплёного, что почти невозможно в стандартных бутылках. А уж защитить хрупкий нектар от губительных для него перепадов температур, они и вовсе не способны, в отличие от магнумов.

Обычные бутылки пусть останутся для дилетантов.

Бесшумно отворив калитку, Геся быстро пересекла двор. Набравшись смелости, нарвала апельсинов, и, наконец, прислонилась к двери в холле, чуть не плача от облегчения, чувствуя, как хорошо ей стало.

Наконец, она дома.

Мягкое кресло справа от входа обволокло напряжённое тело, а царящие в логове тишина и уют успокоили распалившиеся нервы.

Но не уняли бушующую жажду деятельности.

Освежившись, Геся уже тянулась за домашней блузой и юбкой, как замерла, поймав своё отражение в зеркале. Она вспомнила паршивку в конторе поверенного, и ей стало интересно: каково это?

Каково это – носить так мало одежды, иметь возможность в любой момент прикоснуться к собственной коже, и, касаться? Зеркало было полностью согласно с Гесей – иначе, ленивые лучи заходящего солнца не подсвечивали бы так женское тело. Показывая не презренную несовершенную наготу, а только гармонию мягких линий.

Надела шёлковую ночную сорочку, не рядовую, а для визитов будущего супруга. Холодная ткань лаской скользнула, охлаждая кожу – полно, что время раннее, и она не собирается ложиться. Она одна в своём прекрасном доме, и зеркало подсказывает – её счастливое отражение: лучшая награда древним камням за их уют.


Я приехала сюда

Днём

В свой прекрасный и большой

Дом

Пусть не стонет,не скрипит

Зря.

Исцелю его собой

Я

Не отдам и не продам.

Нет!

Будет домик излучать

Свет!

Даже если мне одной

Быть

Буду счастливо я тут

Жить!


Наталья Кивер.

### Глава 4

“Природы блеск не возбудил

В груди изгнанника бесплодной

Ни новых чувств, ни новых сил”.


Хозяйка спешила в свой кабинет, отбивая дробь каблуками домашних туфель, чувствуя каждое дуновение сквознячка, несущего запах дерева, жухлых листьев и немного пыли. Тело Геси, впервые испытывая подобное, отвечало странной, бегущей по венам энергией. Сейчас ей казалось, что даже засохшие цветы в старых глиняных горшках на её пути, уже ожили от долгой спячки и тянутся к ней, неуловимо для слуха звенят, делясь жаждой жизни.

Впервые за всё время на новом месте, она вспомнила о своём московском хобби, и, на старых дрожжах сегодняшнего рейда по винным лавкам, написала разгромную заметку и о местных продавцах, и о покупателях. Впрочем, в духе своей нерегулярной колонки, Геся не забыла и о полезных советах тем чтецам модного журнала, которые только открывают для себя яркий мир вина двадцатого века.

Запечатала и подписала конверт, который завтра отправится в долгий путь.

И так Геся распалила себя, пока писала, что оставалось признать: пришло время осваивать кухню, разобраться на которой раньше ей было недосуг.

Она бросилась вон из кабинета. Сегодня, занятая, она не обратила внимания на усилившийся шорох мышей в библиотеке, а если бы и сделала это, то обнаружила бы в нём едва слышный топот, но не просто топот ног, а, будто ноги те были совсем крошечные – топоток.

Кухня встретила её покачивающимся креслом-качалкой, которое, впрочем, при её появлении, скоро качаться перестало, чем заслужило укоризненный взгляд хозяйки.

Вечер застлил Константинополь мягким, щадящим светом. Гесе вполне его хватало, но для уюта она зажгла маленькую лампу на разделочном столе. Сосредоточенно обнюхала бокал у раковины – чтобы никакой посторонний запах не испортил ей заслуженное удовольствие. Плеснула треть бокала – даже наполовину полный, он не даст раскрыться всей палитре вкуса, и, пригубив, открыла первый шкаф в поисках нужной посуды. Пряный почти ликёр грел изнутри, замедляя мысли.

Вот и посуда нашлась, в светлого дерева узорчатом ящике, что был ближе всего к громоздкой столешнице, на которой, предположительно, и готовила бывшая хозяйка. Но вот осмотр дальних закутков поразил Гесю до глубины души.

Здесь было абсолютно всё, что могло ей понадобиться. Объёмистые и поменьше медные кастрюльки, по которым погладили женские пальчики, чистые бутыли и баночки разных форм, пробчатые крышки к ним. Что новую хозяйку и не заинтересовало, так это залежи пахучих трав за дальней дверью кухни. Помещение, в котором приличные дома хранят запасы провианта, здесь служило складом сухоцветов. И пахло в нём сеном и шалфеем. К великому Гесиному сожалению, для её целей эта комнатушка не подходит – слишком тёплая, оставить здесь драгоценную бутылку санторийского, всё равно что медленно выварить его.

Она уже пробовала, но решила ещё раз попытать удачу – открыть подпол. Безуспешно. Даже штопор, столько раз выручавший Гесю, только жалобно пошкрабал внутри лунки, а не взял этот замок. А на изящной, расписанной восточными узорами, медной ключнице, один-единственный гвоздик оставался пуст.

Не может в её великолепном доме не найтись места для её драгоценного вина.

Геся отпила глоток – насыщенный пряно-медовый вкус напомнил ей о доме.

Задвинула принесённую бутылку и выключила вскипевший чайник.

Задумалась ненадолго, нюхая оранжевые, налитые счастьем апельсины, слушая себя, стараясь понять, что именно хочет сделать. И услышала.

Греясь от пара, обдала кипятком три сорванных фрукта и залежавшийся лимон, вымыла их тёплой водой и насухо протёрла. Внимательно оглядела, чтобы не было ни червивостей, ни плесени.

В широком выдвижном ящике, среди великого множества ножей выбрала один – её привлекло безупречно тонкое, вот-вот и сломается, лезвие. Рукоятка оказалась из старого, червонного золота. Выгравированный на ней змей, занял Гесю только на миг, не позволяя отвлечься.

Она аккуратно стала срезать цедру, ловя брызнувший аромат, стараясь не задевать мякоть – альбедо, которое будет горчить. Руки всё делали за неё, в то время как разум успокаивался, будто погружался в дрёму. Несколько раз кресло чуть качалось, характерно скрипело, и парящая Гесина фантазия, представляла себе в нём старую, но очень статную женщину, с длинными распущенными чёрными волосами.

По её представлению такой и должна была быть её предшественница: она придирчиво смотрит на Гесю, Геся почти уже видит её боковым взглядом, но разворачивается – кресло пусто качается раз-два-три. Взгляд уловил движение в окне, Геся резко повернула голову – это редкий ветерок потрепал плющ на стене дома.

Нарочито стуча ножом по разделочной доске, она скинула цедру в пузатую бутыль, гоня прочь глупости. Листик лаврового листа и пять горошин чёрного перца – туда же.

Геся сделала маленький глоток из бокала, катая на языке сложный, отдающий сухофруктами вкус портвейна.

“Всё чушь и дрянь”, – подумала, глядя на сумеречный двор. – “Вот оно вечное – надёжный дом, собственные руки, ноги, голова и идеальное вино”.

Остался только муж и сад.

– Если я удачно отыграю эту партию, то скоро здесь появится и муж, и капитал на облагораживание сада. Тогда ты у меня засияешь! – голос её звенел, когда она обвела взглядом высокую залу кухни и залила весь литр спирта в вытянутую бутыль. Сдобрила всё это стаканом сахара, хорошенько взболтнула и отнесла в кладовку с травами – в темноте и тепле ей самое место.

В идеале, конечно, следовало найти разные сорта апельсинов для куантро, не помешал бы и грейпфрут, но морочить себе голову Гесе было откровенно недосуг, а руки занять хотелось. Главное, перед сном не забыть выловить лаврушку, чтобы не переборщить со смолистым привкусом. Останется разве что раз в сутки бутыль взбалтывать, и через семь дней апельсиновый ликёр можно будет процедить и попробовать.

Скоро со двора послышался робкий голос:

– Госпожа! – потом чуть увереннее: – госпожа, вы дома? Это я, Али, я принёс ваше бельё, как вы и просили, – пауза, а после: – госпожа, я уж здесь его оставлю, на крылечке, вот туточки…

Накинув лёгкий шёлковый халат и захватив керосинку, Геся распахнула дверь.

– Али, вопрос на засыпку: неужели ты и правда, собирался оставить мои вещи здесь, на потеху змеям?

– Каким ещё змеям, госпожа? – застигнутый врасплох, он вмиг поднял корзину, будто и не пытался её примостить на каменное крыльцо. – А-а-а, это вы из-за названия? Так, оно с Аллах знает каких времён! Никаких змей здесь отродясь не было. Шайтан – это да, джинны тоже, а змей – нет, нету.

Лампа тусклым светом освещала довольно скалящегося мальчишку – всё, на что хватало её света в темноте двора. Геся рассчиталась, морщась от запаха рыбы, которым несло от Али, раздражённо забрала переданную прачкой корзину, как заметила тонкий прутик металла – булавка, приколотая к кармашку его рубахи.

– Мама дала, от сглаза, – сконфуженно пролепетав, Али закрыл булавку рукой, – а она у меня сама простыни стирает, госпожа, и кукурузы сегодня наварила – на весь Стамбул хватит!

Геся пропустила мимо ушей, что среди мусульман Константинополь всё ещё оставался Стамбулом. Будто и не приходила сюда Российская империя. Хозяйка не слушала и дальнейшие его расхваливания, пока мальчик, вдруг, махнув нелепо руками, не покатился с крыльца. Стук крошащегося камня сопроводил падение недотёпы.

Благо катиться было не более дюжины ступеней.

– Цел? – Геся бросила корзину, одной рукой держа фонарь, другой стала помогать неуклюжему мальчишке.

– Я же говорю: шайтана это дом, – Али смотрел на дверь, будто она готова была спрыгнуть с петель и наброситься на него.

Спроси его кто сейчас, он ни за что бы не смог объяснить, отчего ему сделалось так жутко. Он отвернулся, не в силах дальше стоять вот так, лицом к этому дому. Зажмурился и закусил губу, чтобы позорно не расплакаться.

Геся отступила от него на шаг.

Со своими нелепыми репликами, этим суеверным ужасом, посыльный уже не казался ей забавным. Он стал противным. И ей, и дому.

– И что-то такое, небось, сам шайтан меня столкнул…

Али попробовал было подойти к крыльцу, но Геся заступила ему дорогу, вытянув руку с керосинкой.

– Знаешь, Али, ты иди. Хватит сегодня…

– Там же вещи! – с экспрессией, свойственной турецким мужчинам, он махнул рукой на бельё, вылетевшее из корзины.

– Я сама соберу, – пробормотала Геся, но, увидев, что Али не слышит её, повысила голос: – иди!

Хозяйка стояла, широко распахнув глаза, заслоняя собой своё логово от взгляда Али. “Прочь!” – хотелось ей кричать. “Вон из моего дома, не смей осквернять его своими словами, не смей осквернять его собой!”. Но она молчала, тратя все силы на то, чтобы подавить собственный гнев.

– Ухожу-ухожу, при чём, там мама кукурузы наварила…

Гесю отпустило, только когда за Али закрылась калитка.

Кто-то невидимый ровно в этот миг ослабил натянутую тетиву – её естество.

Повернула замок в калитке и сама пошла к крыльцу.

В том месте, где стоял Али, по фундаменту крыльца побежала тонкая, разветвлённая трещинка.

Геся чуть не расплакалась: это всё из-за неё, из-за своей безалаберности она впустила в свой храм этого дрянного, неблагодарного мальчишку. Это он так испоганил её дом. Подсвечивая себе фонарём, женщина в бессилии водила пальцами по холодному камню, по разбежавшейся трещине.

Сильный порыв ветра сорвал халат с левого плеча, принеся в себе запах соли, ворвался в снова распахнутое окно спальни, полетел по дому дальше с гулким эхом, и утих где-то в недрах её логова. Через минуту затрещал прямо над Гесиной головой – заскрипел ветками дерева, сбрасывая прочь последние листья. Играя с ним, переговариваясь на одном им понятном языке, за домом что-то протяжно заскрипело – не то забытая кухонная дверь, не то очередное окно.

Свет от лампы попал на ноги, в домашних туфлях – прямо у ноги, безмолвно приготовилась к атаке змея. От испуга Геся покачнулась, чувствуя гул ветра в ушах:

– Да когда же уже это закончится! – выкрикнула в сердцах.

Сейчас она не желала ничего, кроме как отвоевать себе свой сад, свой двор.

Чтобы не упасть, Геся схватилась за крыльцо, больно уколовшись об острый выступ. Змея завладела всем её вниманием, и в ночной мгле она не заметила ни выступившей крови, ни того, как крупная капля с её последними словами впиталась в камень дома.


Мужчина, весь в золотом свечении спустился с великой горы, не сводя глаз без зрачков с прекрасной дочери земного царя. Молнии метали очи его, да такой силы, что противиться воле существа сего не могла ни одна тварь земная.

Даже многоглазое чудище, что стерегло девство девушки, пало ниц пред царём небесным.

Пала и Ио. И то, что познала она со светооким, стоило ей божественного проклятия. В тот же час, в кой пролилась на землю кровь, вызванная высшей силой, обратилась Ио в корову.

Но не знали любовники, что с великой горы наблюдала за ними другая часть силы – мать земли всей. Разгневанная коварством супруга, наслала она на тёлку безумие.

Одержимость гнала Ио по суше и по морю, не давая прОклятой царевне ни сна, ни отдыху. Лишь добравшись до алтаря, смогла она разрешиться от бремени. Два рожка украшали чело новорождённой, люди же место сие нарекли Керас [3]. Нимфа выходила из рощи, дабы вскормить молоком своим девочку. Заблистала та необычным обликом, и сравниться с ней не могла ни одна дева фракийская [4]. Кероэссой все звали её.

Прошли годы земные, янтарный день сменялся пурпуром ночи. Вскипели Кидар и Барбисий, и в месте том, где сливаются они, вышел змей из вод великих рек. Забрала великая сила к себе Кероэссу, приняв облик змея, скрывшись с ней в вод пучине. А после ступила дева на землю, лишь затем, дабы отдать младенца Визии – нимфе из лесов Фракии.

Византом стали звать мальчика – сына и внука, рождённого от силы великой. И избрал он место для дома своего. И позвал силу ту, людьми почитаемую: разверзлись воды, вышел из них великан, силой и мощью затмевающий всех атлетов земных. Раскололось солнце и вышел из расщелины другой, и свет его слепил даже незрячих.

Стены града воздвигли мужи, святилища и статуи, алтари для благодарности. Дабы не забывал люд града великого, кто дал им милость сию. Им же в награду, чтобы стерегли они стены свои, да радовались, поставили бани для омовения.

Не успела пучина рябью пойти, а солнце унять свой свет, появилось войско под стенами града.

И сражался Визант с войском доблестно, а царица же его, прокралась к алтарю под летящими стрелами, и своей рукой отрубила нос слуге своему, принеся миру жертву великую. Услышала её сила дремлющая, до людских бед безразличная, и согнала она змей всего града к царице Федалии [5]…


Картины из света и тени, в секунду сменявшие друг друга, ещё продолжались. Не отвлекаясь на вкус крови во рту, Геся видела, как змеи сами взлетали в руки Федалии, и та кидала их, как живые стрелы и копья. Не нужно было ни задумываться, ни пытаться понять – вместе с картинами Геся знала и кто есть кто, будто сама была невидимой вездесущей силой. Она знала, что Федалия не была обычной женщиной, как и знала то, что византийская царица из прошлого, сейчас только и думает, как подальше забросить змею, чтобы спасти свой город.

Геся чувствовала и разделяла её отчаяние, видя неприступные стены, воздвигнутые богами. Так и она стала бы защищать свой дом, своё место от чужого вторжения. И именно змеи их спасли.

Геся заставила себя отступить, показывая змее её верховенство, выказывая почтение, убеждая про себя животное, что теперь ни одна её товарка не пострадает от Гесиной руки.

Будто услышав её, змея спокойной прытью скользнула в кусты. Девушка, на негнущихся ногах, покачиваясь, поднялась на крыльцо, и, берясь за ручку двери, вспомнила панораму Константинополя, виденную с парохода. И пусть реальность плыла перед глазами, Геся точно знала, где именно стояли древние стены, где святилища, она даже знало то место, где обитала нимфа Визия – сейчас там брал своё начало древний акведук Валента[6], что виден с её крыльца.

А ещё она помнила крепостную башню, из коричневого, почти красного камня, названную древними Геракловой башней[7]. При возведении стены, две силы синего и белого света встретились в этой точке, а когда разомкнулись, осталась башня, из которой можно было услышать каждое слово, промолвленное шёпотом, даже на другом конце крепостной стены. Именно в этой точке стоит сейчас “тихая змейка”.

Гесина “тихая змейка”.

Она не могла поверить, что и правда видела это.

В голове современной женщины двадцатого века такое не укладывается.

Но она видела! Чувствовала! Будто сама стала той силой, что становилась то Зевсом, то Герой, то Посейдоном, то Аполлоном. Менялись имена, варьируясь от территории, и её жителей, становясь тем, во что верили тамошние люди.

Такое не придумать! И, как бы ни была изобретательна кровь Гольфман – выдумать подобное не под силу даже ей.

Стоит признать, что-то здесь, если и не творится сейчас, то раньше было точно.

Вопрос на засыпку: и как её угораздило купить именно этот дом?! – Геся прижалась лбом к холодному камню камина в гостиной. – Неужели из всей константинопольской недвижимости ей не могло попасться любое другое объявление?!

Она ходила по дому, пытаясь занять руки. Её обычно красивый рот сейчас был сжат в тончайшую нитку. Казалось, ослабь она хоть на миг лицо – тут же потеряет над собой контроль.

Одолеваемая гневом, Геся и не подозревала, что на семи холмах двух континентов нечто древнее, всегда безразличное, завозилось, сбрасывая с себя оковы дрёмы. Лишь на миг привлёк его внимание витиеватый Босфор, потому как гораздо сильнее его сейчас заботил вкус.

Вкус жертвенной крови, пущенной с искренней мольбой. Той самой крови. Именно этот запах стоял сейчас над его городом.

Слушая гам ночного Константинополя, Геся попыталась внушить себе, что всё это игры фантазии и потерпела крах – коль сильно она помнила, как дрожала рука Федалии, поднимая нож над мальчишкой-слугой.

Что же, в конце концов, даже если и существовали когда-то Олимп и его постояльцы, сегодня, в Российской империи, стране православия, об этом не может быть и речи. Ну купила она дом в нехорошем месте, ну и что, что не перепродать его теперь, если только такой же приезжей, как и она. А посмотреть правде в глаза – здесь Гесе не просто хорошо. Это единственное место в мире, где отдыхает её душа. Стоит ли его кому-то уступать?

В трактире на Александрийской улице запели старый романс, и Геся подошла ближе к распахнутому окну спальни, хватая ртом тяжёлый, влажный воздух: этот прекрасный город никогда не спит. Это Геся отметила, ещё побывав здесь в детстве с отцом. С тех пор она всю жизнь мечтала сюда вернуться. Наконец, её мечта сбылась. Нет времени на хандру и аффектацию. Каким бы чудесным ни был её дом, печатать ассигнации он пока не научился. Завтра Геся должна превзойти себя.

Гудок парохода, выходящего из Константинопольской гавани, мог бы разбудить многих, но не крепко спящую владелицу того дома. Как и не мог он разбудить то, что уже проснулось, проспав свыше тысячи лет. Рассыпаясь искрами рассвета над своим городом, оно вдыхало его дыхание – дыхание двадцатого века. Глумилось тоскливому звуку азана и весёлому переливу церковных колоколов. Обретало силу, с каждым, человеком, вошедшим под свод купола своего бога, впитывало его молитву. Молитву людей не подозревающих о том, что пробудилось в доме, стоящем в Македонском переулке.

Византий, Константинополь, Стамбул…

Он проснулся.

Вместе с душой города, под который тысячи лет стекала дремлющая сила, проснулось и всё то, что копилось все эти годы. Спала только та, которая почти стала хозяйкой этого места.

Спала так же беспробудно, как и беспокойно. Вспотевшая Геся так металась на постели, что простынь под ней сбилась в гармошку. Столпы света вспыхивали в её снах, обретая тела. То становясь мужчиной с голубой кожей, под которой текли вены-реки и всходились океаны. Потом они переливались в прекрасную женщину, чьё тело было так совершенно, как может лишь слепиться глина. И снова мужчины, и снова женщины…

Всё было единым, как и не менялись нечеловеческие светящиеся глаза, изучающие Гесю, и тепло, от которого ей делалось жарко, какой бы облик оно ни принимало.

Она смотрела в эти глаза и в крепком сне не могла увидеть, как с первой молитвой почти от каждой гранитной крошки в пожелтевшем саду отделились тени, сотканные из людских болей. Люди и животные, рассекая холодный морской воздух, потянулись в дом и по двору, кто-то снова вернулся в своё пристанище камня.

Не видела Геся и женщину из своих снов. Та смотрела на спящую девушку из зеркала, бесшумно улыбаясь одними глазами. Она не скрывала, а будто бы гордилась своей наготой, и, наконец, признала эту земную деву.

С окрестных деревьев разом слетели все птицы. Только пыль и перья осели на тёмную воду пруда да холмик из каменных плит на берегу.

И лавочники, и торговцы на Александрийской улице, каждый помянул своего бога, видя грязную, кишащую птицами тучу, взлетающую над тем домом. Людские взгляды приковались к минарету Голубой мечети и куполу святой Софии. Из солнечных лучей на колокольне последней соткался призрачный мальчик, улыбаясь улыбкой старца.

Геся не слышала, как шкатулка в кабинете задрожала, заходила ходуном на её столе. А не успели правоверные и православные достать свои понюшки – горько перекурить то, что только увидели, как где-то на дне рукотворного моря взревел огромный бык. Земля задрожала под всеми семью холмами. Тонны воды поглотили тот рёв.

Сон Геси оборвался в мгновение, за миг до которого, лукавый порыв ветра в закрытой комнате стянул с неё розовое стёганое одеяло, пухлые губы красавицы в зеркале улыбнулись на прощанье, и зеркало отразило только резную кровать с севшей на постели Гесей.

По пруду пробежала последняя рябь.

Шкатулка замерла на другом конце стола.

### Глава 5

“Душа рвала свои оковы,

Огонь по жилам пробегал,

И этот голос чудно-новый,

Ей мнилось, всё ещё звучал”.


Геся всё никак не могла сбросить с себя оковы сна. Ей всё казалось, что те глаза продолжают за ней наблюдать.

“Полно! Всё это чушь и дрянь – думалось ей. – Какое разгильдяйство, даже на секундочку представить себя какой-нибудь особенной”.

Вопрос на засыпку: неужто и прогрессивная женщина двадцатого века мечтает о сказке? Что именно она станет избранницей, или кем-нибудь ещё древних богов?

Мечтает любая, но не Геся.

Такой поворот не укладывается даже в её фантазии.

“Это всё нервы, – внушала она себе, не подпуская и близко аффектацию[8]. – Просто, как и любая достойная женщина, я превосходно знаю греческую мифологию, вот воображение и сыграло со мной злую шутку”.

И вместо того, чтобы холодно подумать дальше, Геся закрыла эту тему на внушительный засов.

Возможно, госпожа Гольфман интуитивно понимала, что разложи она всё по полочкам, результат будет один – из дома нужно съезжать. Признать такое она была не готова.

Вместо этого она уткнулась носом в подушку, вдыхая аромат чистого белья, аромат своего дома. Наслаждаясь уютом и красотой вокруг, Геся поймала своё отражение в зеркале – всклокоченной, но весьма счастливой барыни, и вдруг сделала и вовсе ей не свойственное: рывком сорвав с себя сорочку, она бегом побежала в уборную. И бежала ровно до тех пор, пока не оказалась за коричневой ширмой, расшитой сказочными цветами. Сердце Геси колотилось от гордости за свою неприличную выходку.

И да, пусть она и убедила себя в том, что вчерашнюю историю просто где-то когда-то читала, и в такой нервный момент, память ей просто выдала эту легенду настолько изощрённым способом. Но ощущение, будто кто-то смотрит за ней, никуда не делось.

И нельзя сказать, что Гесе не нравилось это чувство. Тем паче, что эти глаза из своего сна она уже приладила в своей фантазии к лицу человека, который скоро станет её законным супругом.

А стоя под прохладным душем, она и вовсе забыла о своих тревогах. Прокручивала в голове всё то, что успеет сделать сегодня, думала о свидании с Вехтенбергским. Геся перекрыла вентиль, потянулась за полотенцем, обтёрла лицо. Отняв от лица ткань, собираясь ступить на пол, замерла: из-под ширмы она увидела босые ноги.

Маленькие женские, или даже детские.

На несколько секунд Геся замерла с открытым ртом.

“Этого не может быть. Просто не может быть,” – кричала она про себя, оставаясь неподвижной. Всё, что она могла сделать, это с огромным трудом смежить веки.

Когда Геся открыла глаза, поняла, что посторонняя женщина в доме ей привиделась. Под ширмой был только паркет пола и виднелась кисточка ковра.

“Всё чушь и дрянь!”

Геся Эмильевна не позволит никакому мракобесию испортить себе такой восхитительный день.

Древний город жил своим обычным днём – рыбаки у причала тянули барабулю и скумбрию, тут же жаря и заворачивая последнюю в тонкие кусочки лаваша, за сущие копейки снабжая обедом местных и туристов. Жуя на ходу, под всеобщий смех, толпы гостей шли дальше: успеть осмотреть руины ипподрома, побывать в Топкапы, заглянуть в мечети, и обязательно успеть прокатиться на пароме на другую сторону: в Азию.

Время до назначенной встречи Геся решила попробовать провести в саду. Она впервые дошла до виноградника и, оценив масштаб урожая, сбор его запланировала на завтрашний день. Помахала рукой в тёмно-зелёной, прохладной воде прудика. Даже присела на минутку в кованой беседке, просто радуясь, что может вот так, сидеть здесь спокойно, на холодной скамье, никого не опасаясь.

Только однажды ей послышался едва уловимый шорох в опавшей листве, но в ту минуту она уже знала, что если это и была змея, то опасности для Геси она не несёт.

Полдня она перетаскивала в саду камни и плиты. Где-то делая насыпи из обломков статуй, где-то просто складывая их у забора. Порой выходили странные кучки с невпопад вытянутой рукой очередного греческого героя, что ужасно забавляло Гесю. На последней плите пришлось повозиться – та никак не хотела сдвигаться, и Геся оставила её на потом. Жизнь многотысячного города будто была где-то далеко, напоминая о себе только запахом жаренного на костре мяса, откуда-то из соседних дворов.

В контору поверенного она входила за полчаса до её закрытия – ровно этот срок Геся отсчитала от полудня, именно столько Вехтенбергский заставил её ждать себя в прошлый раз.

Френсин что-то быстро писала, то и дело мелко кивая и заискивающе поддакивая трубке телефонного аппарата, которую держала плечом. Геся не стала дожидаться докладов – чай не к императору пожаловала.

И, к её скрытому ото всех разочарованию, Илья Альбертович никак не отреагировал на её визит. Даже с кресла не встал.

На этот раз он снова был без пиджака. Как ни странно, но Гесю такое пренебрежение социальным протоколом уже и не разозлило, если бы не сама рубашка. Измятая, очевидно, не первой свежести, с закатанными рукавами и расстёгнутая так сильно, что бычья шея и медвежья грудь поверенного выставлены на всеобщее обозрение. И ни намёка на галстук или шейный платок.

Неслыханная расхлябанность и непристойность!

Господин присяжный-поверенный, не отягощённый думами о приличиях, отметил и яростно-прелестный взгляд посетительницы, и то, как ещё тоньше выпрямилась её гимназическая осанка, стоило ей зацепиться взглядом за брошенный в кресле сюртук.

Илью Альбертовича Вехтенбергского можно было упрекнуть за многое, но только не за транжирство. С деньгами этот константинопольский поверенный не любил расставаться примерно так же… собственно, как любил расставаться с закрытыми делами. И если Геся Эмильевна Кантимир, Гольфман в девичестве, могла предположить, что по её первому требованию, он выложит ей кругленькую сумму – ей крупно не повезло с поверенным.

– Я уж полагал, вы передумали, – он не откашлялся, и фраза вышла хрипловатой от долгого молчания.

– Не в моих правилах отступать, – ответила Геся, не сводя взгляда с пухлого белого конверта, что он положил перед собой.

– Ну что ж, тогда приступим…

Илья Альбертович встал, и снова в кабинете сделалось тесно. И невыносимо душно. Геся слухом ухватилась за тиканье часов, на нём и сосредоточилась.

Взяв папку с бумагами, Вехтенбергский подошёл к Гесе со спины. Замер, а по ней и внутри прокатилась волна покалывания. Приятного, ноющего покалывания.

Не прикасаясь, но нависая прямо над ней, медведь принялся медленно раскладывать перед Гесей бумаги. У неё так билось сердце, что она не слышала ничего из того, что он ей говорит.

“Стыд и срам! Позор! Возьми себя в руки немедленно!” – мысленно кричала она себе, но такое воздействие не помогало. Запах мужского одеколона ощущается во рту, а довлеющая сила этого мужчины, понимание, что он за ней, на таком неприличном расстоянии – все эти мысли заставляли дрожать. Доводы рассудка, что как бы ни было волнительно, но такая желанная сейчас близость, после не принесёт ей ничего, кроме отвращения, не помогали.

Ничего не помогало.

Она подхватилась с кресла, не думая, что делает. Спиной врезалась в талдычащего что-то медведя. Застигнутый врасплох таким пассажем, он, вместо того, чтобы отпустить, или лучше оттолкнуть от себя Гесю, сцепил горячие медвежьи руки где-то между женской грудью и животом, прижимая ту к себе. Не в силах пошевелиться, она глядела на эти руки – редкие золотистые волоски на них блестели на солнечном свете.

Прикосновение мужских губ к завитку волос у виска, обожгло, и, вызвало в Гесе никогда доселе неиспытанный приступ желания.

Чувствуя её трепет, Илья Альбертович только крепче сжал её стан. Аккуратно, чтобы не спугнуть, он снова коснулся её волос, на этот раз не спеша отрывать губы, наслаждался едва ощутимым женским ароматом.

Сердце Геси громко колотилось в горле, голова кружилась, хотелось разжать зубы, чтобы выпустить стон, и вдохнуть, наконец, полной грудью, вытянуть шею, закинуть голову на мужское плечо, открыться для поцелуев…

Громкий бой напольных часов разбудил её ото сна.

“И это я? Эта жалкая, похотливая девица, забывшая обо всём – Геся Кантимир? Это я? Это подобие светской, уважаемой женщины?!” – спрашивала она сама себя, сквозь эту лихорадку. – “Что ж, давай! Пусть он разложит тебя прямо здесь, на этом столе! Так же как и ту, вчерашнюю, как и десятки других! Нечего сказать! Добилась благородной фамилии, а сама так и осталась купчихой!”.

Пользуясь тем, что Вехтенбергский сейчас никак не может увидеть её лица, Геся выдавила:

– Прекратите немедленно!

Как только медвежьи руки расцепились, она отскочила к стене.

– Не смейте! Я приличная женщина! Я…

– Лгунья, – Илья Альбертович скрестил руки на груди, отчего стал казаться ещё массивнее, ещё угрожающе. – Такая же неоднозначная, как и наши законы…

– Да как вы…

– Смею? Узнал? Хочу?

На последнем слове он усмехнулся. Опытный мужчина уже прекрасно понял всё то, что говорило Гесино тело в те несколько мгновений. Он уже распознал, что за крепость перед ним, знал и то, что именно последует дальше.

– Вы, господин поверенный, не просто плут и мошенник! Вы ещё и донжуан! Из той породы, кому ничего не стоит приволокнуться за замужней женщиной, наплевав на её репутацию, на её судьбу…

– Довольно ломать комедию, Геся Эмильевна! Вы не Анна Каренина, а я вам не Вронский! Я прекрасно знаю, что вы два месяца как в разводе!

С улицы, сквозь приоткрытое окно, раздался громкий женский смех.

“Именно так смеются низкопробные девицы, чьё число я только что пополнила” – Геся свела тонкие брови.

– И вы… вы… решили воспользоваться…

Не обращая внимания на её негодования, Вехтенбергский уселся в кресло, ещё хранящее её тепло.

– Оставьте! Мне нет нужды бегать за юбками. Закончим дело, и можете дальше отыгрывать неприступность, – от недавнего томленья у него не осталось и следа.

Если и было в женщинах что-то, что не любил Илья Альбертович сильнее ума, так это хитрость. Бабёнок, мнивших себя хитрее всех, он просто на дух не переваривал. Именно такая сейчас и стоит перед ним, по его уверению: застегнулась на все пуговки, как монашка – строит из себя неприступность, а на деле, просто хочет попользовать его кошель.

– Итак, как я уже сказал вам ранее, – пока вы чуть не млели подо мной – подумал про себя, но смолчал, – вот документы на ваше имя на право собственности домом, – теперь Геся слушала со всем присущим ей прилежанием, не сводя взгляда с набитого конверта. Шестое чувство ей подсказывало – так просто его не получить. – Остальные ваши претензии я, как правоприменитель, отклоняю. Сперва, признаться, вы даже сумели меня убедить – ни газетчики, ни столичные адвокаты мне здесь не с руки. И, возможно, я удовлетворил бы ваши требования, если бы не… – здесь Илья Альбертович мог признаться, но только себе, что заинтересовался Гесей Эмильевной как женщиной, и просто решил навести справки, понять цену адюльтера этой барыньки. В какую цену это могло ему встать, узнай муж об интрижке, – в общем: я привык иметь дело с фактами, а не наоборот. Поэтому и позвонил в Москву, навёл справки. Нет у вас никакого мужа. Хуже того: вы не вдова, и даже не старая дева. Вы отважились на развод. Отец же ваш, которым вы так рьяно мне грозились, слишком занят своей новой балериной и байстрюком, которого с ней прижил.

Это было как пощёчина, только ещё хуже. Битьё по щекам Геся научилась сносить ещё в гимназии – так девочек учили отделяться от тела, принимая, что боль и унижение от взрослой жизни не должны трогать душу.

– Не кручиньтесь так. В том нет вашей вины, элементарная теория доказательств: нельзя доказать отсутствие чего-то, можно доказать только наличие чего бы то ни было. Я никогда не смог бы узнать о фактическом отсутствии у вас супруга, если бы не наличие развода.

Никакой надежды. Ни единого шанса на успех. Только ужасный стыд человека, пойманного с поличным, горит на щеках, не даёт Гесе впасть в уныние. Совершенно неподвижная, словно каждое едкое слово медведя высасывает из неё силы, Геся попыталась выпрямить спину.

Просто назло.

– Кстати сказать, вот с ним я бы поработал, – только Геся думала, что всё кончилось, как Вехтенбергский добил её окончательно: – передайте своему отцу: я с радостью и энтузиазмом возьмусь за его дело, когда он решит признать своего единственного сына. Не бесплатно, конечно…

Несколько шагов к столу… она всё же не удержалась и споткнулась, но упрямо, пусть безвольными руками, стала собирать со стола бумаги.

“Что же… это изначально была шаткая авантюра. Я была готова к тому, что ничего не выйдет” – успокаивала она себя. – “Ничто не вечно под луной. Когда-нибудь настанут времена, когда женщина станет вровень с мужчиной. Когда не нужно будет лгать и пресмыкаться, вечно угождать самодуру-отцу – чтобы отпустил хотя бы в гимназию, ничтожеству-мужу – чтобы не лишил денег на булавки, слепому суду – чтобы не отобрали последнюю рубашку”.

Только уходя Геся позволила себе последний взгляд на Вехтенбергского. Не глянув в ответ, он потёр лицо. Геся перевела взгляд на конверт и снова на мужчину. Расстроенная, кроме того, растоптанная, она и не заметила, как Илья Альбертович промахнулся мимо карандашного стакана, уронив перо.

Да, сейчас она проиграла.

Да, она понятия не имеет, что ей делать дальше.

Да, скорее всего, она уже никогда не встретит этого одного из многих константинопольских поверенных, но Геся намерена прожить долгую жизнь в своём прекрасном доме, пусть пока и не знает как. Авось и встретятся.

Тогда она ему и отплатит за сегодняшнее унижение.

Только закрыв тяжёлую дверь, она, наконец, смогла вдохнуть впалой грудью.

Труднее всего было признаться себе, что всё напрасно. Что столько жертв ради брака с представителем знатного рода, столько горестей, пережитых в замужестве, столько лишений в ходе развода, а она так и осталась купчихой. Дочкой ялтинского выкреста. Благородная женщина, настоящая дворянка по крови никогда бы опустилась до такой похабщины с каким-то мужланом.

О том, что предок этого мужлана когда-то женился на дочери русского царя, Геся старалась не думать.

Вопрос на засыпку: как знал, куда бить? Попал же по самому больному!

Прислонившись к двери, она оставалась стоять в приёмной – нужно прийти в себя. Френсин продолжала свои церемонии с телефонной трубкой. На Гесю она внимания не обратила.

Как же ей здесь плохо, неуютно. Адвокатская контора, хоть и с претензией на роскошь, по сути своей, всё равно оставалась местом казённым. Сухим, индифферентным, бездушным. Пора домой! Бежать со всех ног, запереть калитку, скинуть эти тряпки, пропахшие мужиком, оказаться в живых стенах, и, навести, наконец, порядок в саду!

Внезапно прозвучал дзиньк трубки, брошенной на рычаг аппарата. Френсин неслась прямо на Гесю, натурально бегом – Геся посторонилась.

– Илья Альбертович! – влетела секретарь в кабинет к шефу. – Илья Альбертович, только что звонили из порта! – секретарь задыхалась. Не видя Френсин, Геся слышала, как сложно той говорить.

– Что там, говори быстро! – вместе с голосом поверенного зашуршали бумаги.

– Только что затонула “Ди Фрау Мария”, – чуть не прошептала Френсин.

Если бы Геся могла увидеть сейчас секретаря поверенного – забеспокоилась бы даже она. На бледном, как та бумага, лице англичанки отражался страх.

– Что-о-о? Что ты сказала?

На этот раз грохот сопроводил сказанное.

– Сегодня утром его величество Алексей второй подписал высочайший указ “О возбранении входа во все порта российские военным и коммерческим кораблям Дании принадлежащим”, – преодолевая собственную робость, заговорила Френсин, прекрасно понимая: промедлением в докладе она только ухудшит своё, и без того незавидное положение: – через два часа в Константинополь пришёл ваш галиот. Шкипер не мог знать об указе, в гавань его не впустили, а назад таможня идти запретила, из-за встречного ветра. Корабль стал на рейде на якорную стоянку, – как не спешила Френсин говорить, выходила медленно, она даже не подошла к сокрушительной для шефа сути. – Он правильно встал, Илья Альбертович! И справа, и слева было достаточно места для прохода кораблей. Но из нашей гавани вышел военный корабль, и выступающим якорем проломил борт вашему галиоту. В рапорте указано, что это следствие неудачного манёвра…

– Неудачный манёвр?! – неверяще пророкотал Вехтенбергский.

– Случайность, Илья Альбертович… никто не виноват. Погода не позволила развернуться, – англичанке хотелось бежать, скрыться от бури, что сейчас надвигалась на неё в лице взбесившегося шефа, чьего нрава опасались все, кто знал его близко.

– Что с “Ди Фрау Марией”?

– Она затонула. За час.

– Френсин, скажи мне, что мои деньги, вложенные в их товары, успели спасти! – судя по голосу, поверенный плут был готов поверить в любое чудо.

– Не успели, ничего не успели. Но никто не умер…

– Умерли мои деньги!

– Илья Альбертович, вам потому и не позвонили сразу. Боялись. Только что галиот подняли со дна, со всеми товарами. Ещё можно высушить кофе и специи! Всё можно спасти, а корабль отремонтировать, только…

Невидимая Гесе секретарь сейчас сжалась в пружину.

– Френсин! – медвежий рёв.

– В Константинополе нет пакгауза[9], готового принять датское судно. Наш человек обзвонил все, но никто не может их взять, боятся.

– Чего можно бояться, если в докладе сказано, что это случайность? – Вехтенбергский сделал шаг к Френсин.

Она постаралась незаметнее шагнуть от него.

– Что если они помогут, то после помощи датскому кораблю и их того… случайно. По неофициальной информации на борту военного корабля были гардемарины…

Взвешивать и продумывать Гесе было некогда.

Она достала маленькую, отделанную кожей, записную книжку, вспоминая, куда в последний раз писала отцу, и уже крутила диск аппарата.

– Барышня, межгород, пожалуйста, соедините с Кызылом, будьте добры, номер 30930.

Потянулось ожидание.

Френсин с Вехтенбергским, забывшие о ней, оба выбежали из кабинета.

– Куда вы телефонируете? – Френсин.

– Ещё и межгород? – поверенный жмот.

Ну хоть отвлёкся от гонца дурных вестей.

Английская лиса не преминула этим воспользоваться – оказалась в противоположном конце приёмной от медведя.

– Да, спасибо, – ответила Геся телефонистке на её: “соединяю”.

– Папа, здравствуй! Как твоё здоровье? Как Костя? Очень рада, целуй его за меня. Папа, голубчик, у меня к тебе вопрос на засыпку: нет ли, часом, твоего корабля сейчас в порту Мраморного моря? Нет? О, это чудно. А твои пакгаузы? Папа, можно ли воспользоваться лишь одним? Нет, ненадолго. Не дольше недели. Да всё типично: ветер сделал крен, и линейный корабль зацепил судно. Да, да, прислушалась к твоему совету, да. Пытаюсь вот, как-то… маневрировать. Не беспокойся… – лишь на последний вопрос она не знала, как ответить при посторонних. – Да, папа, конечно, – но Эмиль Гольфман требовал конкретного ответа: – полно, папа, конечно, не даром, не тревожься. Я проконтролирую, будь покоен. Да, да, поняла. Телефонируй, будь добр, распорядись. Спасибо, целую, папа.

Геся быстро записала надиктованное, пока не забыла, замешкалась, но поняла: Френсин нужнее, ей и отдала вырванную бумажку.

– Здесь адрес склада и управляющего. Отправьте кого-нибудь, как только до него дозвонятся, он откроет для вас помещение.

На прощанье она скользнула победным взглядом по широким плечам медведя. Полно!

Ни о каком бескорыстии речи не шло.

Элементарный реванш для успокоения собственных нервов – ничего сверх этого.

Он выставил Гесю мелкой хищницей, купчихой, охотницей? Что ж, пусть теперь побудет у неё в долгу.

### глава 6

“Недолго… пламень чистой веры

Легко навек я залил в них…

А стоили ль трудов моих

Одни глупцы да лицемеры?”


Стены, как оказалось, лечат. Даже почище сладкого вина! А родные стены и хорошее вино, так и вовсе, творят чудеса!

Константинополь переливался голосами цветочников и булочников, шорохом туристов. Всё вместе это походило на единую музыку, идеальную мелодию. Сперва Геся наслаждалась ею, читая французский роман на крыльце, куда вытащила кресло-качалку. На кухне оно ей было без надобности, но и менять дислокацию проклятое седалище отказывалось наотрез. То оно не проходило в дверной проём, то казалось неподъёмным по тяжести, то Геся спотыкалась на пустом месте.

Ей уже было расхотелось отдыхать!

Только выдохшись окончательно, мадам Кантимир топнула ногой, угрожающе нависнув над предметом мебели:

– Я здесь хозяйка, упрямая ты деревяшка! И это я тебе говорю, что стоять ты будешь на веранде, и читать я буду под пледом на свежем воздухе. А если упираешься – выставлю вон и вся недолга!

Сквозняк открыл кухонное окно, и Геся приняла этот звук как добрый знак.

Но приметы, к великому Гесиному сожалению, мебель не двигают, поэтому немного попыхтев, кресло она всё же пристроила. А рядом с ним и старинный кофейный столик, при прежних хозяевах живший у рояля в гостиной. Лёгкой рукой Геся Эмильевна нарушила их союз, чему радовалась несказанно, читая на французском роман об убийствах в старом замке в Тулузе. Портвейн сегодня отдавал ей ириской, в бокале он переливался на закатном солнце, играя в солнечные зайчики с куполом святой Софии – Геся ловила их, изредка отрываясь от книги, чтобы сделать глоточек. Вместе с солнечными зайчиками она видела стайки голубей, как по команде взлетающих над бывшей площадью Султанахмет, ныне – площадь Ипподром.

Услышав шорох, она обернулась – из-под того самого камня на крыльце выползла змея и юркнула с высокого крыльца прямёхонько в терновый куст.

По тёплому жёлтым зажглись фонари, давая команду ветру, и тот разгулялся не на шутку. Уже по-ноябрьски холодный, он так сюрреалистично врывался в нагретый воздух, что казался призраком самого себя. Пробежался по саду, поскрипел голыми ветками величественного чинара, и скрылся в Босфоре, как его и не было. Только шорох не успевших за бризом листочков по мостовой сада напоминал о недавнем визитёре.

В трактире на Александрийской заиграла музыка, и тогда Геся зашла в дом, придерживая на плечах пуховый оренбургский платок. Забросив на кухню сорванный по дороге апельсин, она готовилась ко сну, одолеваемая мечтами об ажурных фонарях в собственном саду, о плетёной мебели, которую непременно купит к весне, о вине, которое сделает из собранного винограда – чуть кисловатый запах упавших ягод доходил до веранды.

О ком она не думала, так это об Илье Альбертовиче, которому спать в эту ночь не предназначалось: наравне с матросами он бегал по трапу датского галиота, пытаясь спасти 4 мешка с кардамоном, 6 бочек с варёным в сахаре имбирём, 19 бочек сахарного песку, 7 бочек рому, 4 бочки с вином белым, 4 бочки водки, 4 бочки рейнского вина, 3 мешка гвоздики, 4 кипы выбоины[10].

Тем страньше стало Гесино пробуждение.

Она открыла глаза посреди ночи, рывком. Словно чья-то рука в одночасье выдернула её из марева сна. Проморгалась в полутьме, пытаясь понять причину пробуждения. Безуспешно: косой лунный луч из закрытого окна, да тени от ветвей деревьев, с которыми разгулялся ветер. Геся так и не смогла понять, отчего проснулась.

Вдруг она услышала стук.

Не стук даже, а нечто похожее на перестук. Будто кто-то забавлялся, и перестукивался сам с собой за неимением партнёра в игре: тук, тук-тук, тук, тук-тук-тук, тук. Ужасный, жуткий, по своей невозможности звук. Кто-то стучал в окно. Не в её, Геси, спальни, но другое – окно второго этажа.

Геся схватила щётку с прикроватного столика, будто та могла ей помочь.

Словно почувствовав, что там, куда он стучит, нет ему товарища для игр, стук раздался в другом окне, ближе.

“Это неправда. Это просто не может быть правдой. Полно, наяву так не бывает. Мне это всё снится. Просто дурной сон, страшный сон. Но мне не страшно, мне ни капельки не страшно. Я прогрессивная женщина, я на дух не выношу эзотерическую чушь”.

Геся медленно накрыла рот рукой и почувствовала, что не может сдержать крик. Выронив деревянную щётку, она прижала ко рту и вторую ладонь.

Из тихого, стук в дальнее окно перерос в стук где-то в центральном крыле. Он приближался к ней. Ощупывал пустые комнаты, ища, с кем поиграть, стуча во все окна подряд.

“Может, это ветер? Просто ветер? Природа рождает любые аномалии, присовокупить туда физику…” – Гесе необходимо найти объяснение. Что-то простое, понятное.

Она зажмурилась в ожидании неизбежного.

Одиночный стук в её окно. Тук.

Добралось до неё.

Она сидела, не дыша. Тяжёлое буханье в груди заглушало все звуки, но не этот стук.

Тук-тук, тук-тук – еле-еле, будто костяшками пальцев что-то стучало в её окно. Видит её? Поэтому не уходит?

Тишина. Словно разглядывает застывшую Гесю, ждёт ответа.

Геся не могла сделать вдох – так сильно зажала себе рот, забыв про дыхание носом. Она не могла пошевелиться – тишина в эту секунду парализовала мир. Геся могла только молиться: чтобы это быстрее закончилось. И дышать. Не забывать дышать, иначе скачущему сердцу не выдержать.

Несколько мгновений полной тишины и оглушающе внезапный издевательски-длинный перестук в её окно. Оно забавляется, глядя на затравленного им живого. Ждёт ответного хода. И смотрит, отслеживает реакцию: насколько силён этот компаньон для его игры.

Геся не шевелилась. Горячие слёзы ужаса катились по её щекам, щекоча ледяную кожу, а она даже не могла повести рукой – утереть хоть одну.

Как вдруг такой громоподобный тук – в соседнюю, пустую комнату. Злой, яростный, рассерженный. Мстящий за то, что его не впустили. Гесе показалось, что стекло должно было разбиться в эту же секунду, но брызг осколков не последовало.

Тук чуть тише – в следующую.

Она слышала, как звук удаляется, но пошевелиться всё ещё не могла, как и открыть глаза. Последний стук в крайнее окно северного крыла и тишина. Благословенная тишина.

“Как это возможно? Что-то материальное… хуже того, что-то разумное делает это. Не случайно оно так задержалось у моего окна”, – ей нужно хвататься за реальность, чтобы не сойти с ума.

И тогда, как только Геся подумала, что всё кончено, что-то заколотило во входную дверь. Весомыми, мстящими, глухими ударами. С такими звуками и выбивали крепостные стены древних городов.

Геся вцепилась в матрац. Ей казалось, она чувствует, как её дом сотрясается от боли, что он боится этого, за дверью. Так же, как и его хозяйка. Не в силах выносить это, Геся открыла глаза, теперь не боясь громко дышать. Она точно знала, что всё сейчас там, на первом этаже, у входной двери.

И он понял, что его здесь боятся.

Редкие удары замолкли. И входная дверь заходила ходуном так, что Геся слышала наверху, как дёргается ручка, а вместе с ней и косяк. Словно мерзкий гость устал быть вежливым и намерен войти, чего бы это ему ни стоило.

“Не войдёшь! Не войдёшь! Не войдёшь! Это мой дом! Не пущу!” – от каждого произносимого еле слышного слова у неё разбегались мурашки, гоня прочь липкое оцепенение. Ледяными руками она обхватила себя за плечи.

Внезапно из ниоткуда, посреди ночи, послышалось тиканье часов и всё прекратилось.

Лампочка в ночнике затрещала – Геся отшатнулась. Но, как оказалось – зря. Уже через несколько мгновений она просто зажглась, без чьей-либо помощи.

Геся дрожала всем телом, но понимала – это дрожь облегчения. Тело просто не выдержало, наступил откат.

Вопрос на засыпку: что это вообще такое здесь творится?! – Одолевал Гесю всю ночь.

Немудрено, что утра она дождалась с трудом. После бессонной ночи находиться в доме ей было невыносимо. Босфор сегодня штормило, небо заволокло тяжёлыми серыми тучами, ветер выл так, что совсем не слышно шума города.

Мозаичное окно в вестибюле почти не давало света – только жалкие цветные пятна. Паранойя твердила, что что-то происходит за закрытыми дверьми – ей слышался шорох шёлковой обивки дивана. В другой комнате топот. Она смело, при свете дня шла в гостиную. Наотмашь открывала дверь и тут же ей мерещился мерзкий смех шёпотом у самого уха. В этот момент она готова была поклясться, что сказочные цветы и существа на обоях поменяли свои положения, а в скользнувших отражениях мелькают туманные лица.

Геся пооткрывала тяжёлые двери. Сделала так, чтобы всё было на виду, но то и дело оборачивалась на колыхнувшуюся тень от бархатной портьеры или блеснувший по паркету холодный солнечный луч. Даже картины, что украшали лестницу, казалось, пытаются свести её с ума. Стоило ей пройти мимо, как женщины прошлого меняли выражение лица, а погода на пейзажах портилась.

Ярилась.

Как и за стенами её дома.

Ясно, что тёплая осень сегодняшней ночью уступила место продирающим до костей ветрам. Но даже они не так страшны, как оставаться в доме одной. Особенно её сводило с ума тиканье. С той самой ночной минуты что-то стало тикать: тик-так-тик-так… отовсюду сразу и ниоткуда конкретно. Как если бы тикал сам дом.

Тёплый шерстяной свитер, заказанный специально для яхтенных прогулок, к нему же штаны под юбку – Геся вышла в сад. Она боялась уйти к винограднику и пропустить Али.

Сгребала разлетающиеся мокрые листья, просто, чтобы делать хоть что-то.

Море грохотала так, что она не слышала шума Александрийской, как если бы оказалась на одиноком острове в пучине океана. Рокоту волн безумно вторили бродячие кошки за забором – они кричали свои песни, чем аккомпанировали чайкам. Орущие птицы кружили над старым городом, и их крики так сильно походили на людские голоса.

Вот и скрип калитки.

Али отшатнулся от Геси. Не отдавая себе отчёта, он развернулся и уже сделал шаг назад, но хозяйка была быстрее.

– Пойдём-ка, дружок. Есть вопрос на засыпку, – она увлекла его подальше от дома, будто бы тот мог их подслушать. Усадила на скамью в беседке. – Расскажи мне, Али, кто жил в “Тихой змейке” до меня?

Даже вода в пруду пыталась подражать Босфору – то и дело по ней пробегала рябь, норовисто останавливаясь у земляного берега.

– Так знамо кто, госпожа, – мальчик пожал острыми плечами в тёплой курточке, – ведьма!

– Почему ты так говоришь?

– То не я, то мама, а маме люди.

– Полно, Али! Рассказывай всё что знаешь! – потребовала Геся, перекрикивая ветер.

Сегодня так сильно пахло морем. Казалось, вот-вот и солёные брызги долетят до её сада.

– Да что тут знать? – он громко шмыгнул носом и начал: – они приехали откуда-то с Балкан, из Румынии, кажется. Меня тогда и в помине не было, – Али достал из кармана штанов несколько подушечек парварды[11], – да что меня! Даже моей бабушки! Дед тот был каким-то там не то профессором, не то археологом, – мальчик тяжело сглотнул, и резко сунул беляшку в рот, не останавливая рассказа, продолжил жуя: – большой, важный человек. А она дочкой его, она совсем мелочью была, когда они тут поселились. Профессор потом умер в старости, а всё время, что жил, бегал по городу: то там копал, то тут читал, – видимо, чтобы компенсировать неудобство рассказа, когда у тебя во рту тает сахар, он протянул Гесе открытую ладонь. – Мама делала, – и вернулся к сути: – вот он, тот старик, всех расспрашивал, кто что видел, кто что знает, книжки всё какие-то умные писал… Потом, как он помер, дочка его тоже, даже к прадеду моему приходила. Говорила, что по старым картам под нашим домом должна быть цистерна[12]. Как Базилика[13], но не Базилика. Тогда только-только война кончилась, русские пришли. Дед же мой на войне остался, под Севастополем[14], – непонятное, неприятное, иррациональное чувство вины человека, который ни в чём не виноват, побудило Гесю взять подушечку парварды. – Вот прадед тогда в шею её и выгнал. Лютовал. А для него они все, что румыны, что русские…

Концентрированная сладость растаяла на языке, и Геся одёрнула парнишку:

– Али!

– Вот и я говорю: она где-то чего-то начиталась… только нет под нашим домом никакой цистерны! Императорский дворец есть[15], а цистерны нету.

– Как это, Али? Какой дворец? Что ты говоришь?

Гесе теперь до жути хотелось пить. До жути, но не до того, чтобы идти в дом.

– Как есть, госпожа! Моя мама, знаешь какой лахмаджун[16] делает?

– Али!

– Да я же рассказываю! Маме рецепт бабушка дала, а бабушку её мать научила, а ту – свекровь, она грузинкой была, ничего не умела, бабушка говорила. Вот, а муж бабушки-грузинки был правнуком важного человека! Он знаешь как Силахдарому Дамат Мехмед-паше помогал! Ему за это сам султан и выделил старый дом, который тот снёс и построил огромный особняк!

Али на миг замолчал, отвлёкшись на огромную белую чайку, севшую на плиты у пруда. Чайка-переросток, почти пеликан.

– Али! – Геся сверкнула глазами и дёрнула его за кончик коричневого шарфа.

– Ну вот, потом, когда султана убрали, когда русские пришли, та прабабушка, которая дочке своей рецепт дала, заставила своего мужа, моего прадедушку, который ведьму тогда прогнал, чтобы он ресторан при доме построил. Потому что к русским идти служить прадед отказывался, а лахмаджун есть он не отказывался. А как лахмаджун без мяса сделать? А барыш где на мясо брать? Вот он и стал сад копать, чтобы ресторан жене своей открыть, чтобы она лахмаджун там делала.

Али снова сворачивал не туда. Что за несносный мальчишка! Одно чревоугодие у него в голове!

Геся вцепилась пальцами в холодную лавку беседки.

Однако, Али сам вернулся в нужное русло:

– А когда копнул, оказался зал под нашим садом. Это по золоту на стенах прадед понял, что присыпанный землёй стоит под нами старый дворец. Все ж в Стамбуле знают, что прямо из императорского дворца их василевсы[17] выходили в ложу свою на ипподроме. А он же, туточки вот, за углом уже, аккурат над будкой, что честь офицерам отдают! Госпожа, а ты видела, как они меняются красиво! Торжественно так!

Геся завела счёт до десяти, дыша носом, думая о том, как вкусно здесь пахнет деревом, влажным от дождя.

– Аккурат дважды в сутки. Я бегаю поглядеть, когда…

– Али! Про ведьму расскажи! – Геся чуть взвизгнула, не выдержав.

– А, ну вот: она тоже по всем бегала, спрашивать хотела, записи делать. Только кто с бабой говорить станет? Да ещё и такой! Да в то время! Прабабушка говорила бабушке, что она крепко красивая была. Что и померла с чёрными волосами, и ни одного седого волоса не было, а была бабушки моей старше. Никто ей помогать не хотел.

Геся сидела не дыша, стараясь ничего не упустить.

– Вот она и стала ведьмой: тащила к себе то статуи, то плиты, когда разбирали что-то. Мама говорит, что она им молилась, идолам. Так ладно бы твоим иконам, а то языческим богам!

“Ну это ещё бабка надвое сказала. Дочь учёного вполне могла оказаться ничуть не глупее самого учёного”, – подумала Геся. – “Родись она хотя бы сейчас – не сахар, конечно, но хоть выучиться бы смогла”.

– Али, а сам дом, что люди говорят?

– Так знамо что!

Этот безобразник безмятежно взял в рот конфету.

Вопрос на засыпку: он вообще не чувствует над собой дамоклова меча?!

– Что?

– Что прокляла его ведьма, осквернила землю правоверных, что из-за неё русские и взяли Стамбул, что прокляла она нас.

– А ещё?

– А ещё, к ней бабы бегали. Кто мужа отвернуть от младшей жены или трактира, кто крем купить, а кто и за богопротивным делом.

“Ну вот. Снова эзотерика” – обречённо вздохнула Геся, и забрала с чуть грязной ладошки Али последнюю конфетку.

– Это каким?

– Так знамо каким…

– Каким?

– То маме знамо. А мне она не сказала. Сказала, что мал я ещё. А я и когда подрос, на другой день, и не спрашивал. Надо оно мне! Бабские сплетни! Главное, что как она померла, всё успокоилось. И дом этот, – он покосился на серые камни стен, – и место. А теперь вот ты здесь, госпожа, лихо будишь. Пойдём, Аллаха ради, к нам. Мама сегодня знаешь какой чечевичный суп сварила! Ты такого никогда не ела! Мама зря людей слушает и сама про тебя плохое говорит, я то знаю, что ты добрая. Плохие люди так хорошо не платят!

Ох, Али.

Плохие люди ещё и не так заплатят.

– А спроси у мамы, Али, можно ли купить у неё парварды? Я такой вкусной никогда не ела. Испечёт она мне?

В то, что дочка профессора, жившая здесь до Геси, была какой-то там ведьмой, она не верила. Да, её предшественница могла знать травы – львиная доля современной медицины основана на растительных ингредиентах. Полно, что с того?

Ну увлекался человек историей, ну собирала она все эти статуи да плиты. В Москве, там, в прошлой жизни, Геся знавала и не таких помешанных. Они ж готовы за любые деньги ехать что-то искать, где-то копать, чтобы, наконец, найти тот самый, единственный осколок горшка – когда у тебя есть средства, общество простит тебе какие угодно причуды.

Но в доме, или на этом месте точно что-то есть.

Да, в паранормальное Геся не верит, если только в кровь Гольфман, но отрицать происходящее – ещё глупее, чем верить в привидений.

Чтобы здесь не завелось, она так просто не сдастся!

И пусть ночи она ждала с едва сдерживаемым страхом, но уступить свою недвижимость кому-то там, помимо того нематериальному, она не сможет физически. Пресловутая кровь Гольфман не позволит.

А вот когда она выгонит отсюда всю эту шайку-лейку, тогда и замуж выйдет. А то сбежит ещё муж в первую брачную ночь, только услышав шорох. Геся всегда была реалисткой и понимала: даже три её “с” это уже высокая планка, а если к состоятельному, симпатичному и серьёзному приписать ещё и смелого, то так она замуж никогда не выйдет.

– Мне нужна твоя помощь ещё кое в чём, – Геся поднялась со скамейки, закончив разговор. Достала платок, чтобы вытереть сладкие от конфет пальцы. – Видишь вон ту плиту?

Она указала на единственный камень, который остался неприбранным. Другие ей удалось перетаскать в одиночку, но этот ни в какую не сдвигался с места. Так и стоял, приваленный к яблоне, на которой даже сейчас ветер треплет налитые плоды.

Удивительное дело: этот осколок не вкопан в землю – прекрасно просматривается его основание, но даже завалить его у неё не выходит.

– Она точно не с кладбища, госпожа? – суеверный посыльный полез рукой под тёплую куртку, стал прощупывать не то рубашку, не то живот.

“Булавку ищет”, – усмехнулась Геся.

Но про себя. Ей ещё нужен этот мальчик, смеяться над ним не время и не место.

– Однозначно! Пойдём, сам посмотри: там нет ни вмятинки, ни намёка на зарубочку, которая говорила бы о том, что здесь когда-то были надписи.

Честность – весьма дорогое удовольствие. И как бы ни богаты были Гольфманы, позволить себе такую роскошь они могли крайне редко. И уж точно не сейчас, когда Али – единственный для Геси приемлемый… пусть будет помощник, в этом городе.

Это её скудной учёности в гимназии хватало, чтобы понимать: эта плита могильником могла быть и не единожды. Византийца, генуэзца, грека, потом снова римлянина[18], какого-нибудь турка…

– Али, вопрос на засыпку: тебе приходилось когда-нибудь видеть кладбищенский памятник без имени?

– Неа! – поспешил с ответом Али. Как всегда, когда правильного ответа он не знал, но знал, как ответить правильно, чтобы казаться в глазах оппонента и старше, и умнее.

Но как бы он ни храбрился, двигать что-то в “Тихой змейке” – это чересчур.

“А ну как сейчас сдвину эту каменюку, а за мной потом шайтан увяжется” – суеверно, но не беспричинно думал мальчик, теребя булавку от сглаза. Маленький турок пытался выкрутиться, уже зная дурной нрав госпожи. А ну как прогневается и выставит его? Найдёт себе другого мальчика.

Он так сильно пытался найти причину, чтобы сбежать, так разволновался, что сам не заметил, как открыл булавку и оцарапал палец. Брезгливо передёрнулся, но не от раны – от проползшего у входа в беседку взрослого песчаного удава – твари безвредной, но до чего ж противной!

– Али, не заставляй меня думать плохо о таком сильном и взрослом османе.

Геся покраснела от унижения – дожила! Упрашивает людей поработать!

Али отнял руку от булавки, решаясь просто сбежать. “Ну, пусть! Увязавшийся шайтан страшнее хозяйки этого дома!”

Он коснулся скамейки подушечками ладони. Пальцы повисли в воздухе. Капелька крови размером с горчичное зёрнышко собралась на кончике его большого пальца. Скатилась ниже…

Али обтёр вспотевшие ладони о шерстяные штаны, вместе с потом вытирая кровь.

Встал со скамейки, пятясь по кругу от Геси Эмильевны.

– Не могу я, госпожа. Хоть убей, не могу. Если я с собой за пазухой шайтана принесу, мать мне…

– Али! – Геся в бессилии топнула ногой.

Мальчишка дёрнулся, расстёгнутая окровавленная булавка незамеченной упала на вытоптанный земляной пол беседки.

– Али, двадцатый век на дворе, какой шайтан? Полно чушь молоть! – ей показалось, что он, наконец-то её услышал: перестал пятиться, остановился, внимательно слушая. – Помоги мне сдвинуть плиту, я хорошо заплачу.

– Хорошо, – ответил спокойно и развернулся к той самой яблоне.

“Сразу бы так!” – возликовала Геся.

Вдвоём, не без труда, они смогли оттащить плиту к заросшему плющом забору. Оставили недалеко от калитки. Геся рассудила так: если она не придумает этим глыбам применение на пользу своей змейке, отсюда проще будет их вывезти. И вонючим мужикам в дырявой одежонке не придётся вытаптывать её сад.

Отряхиваясь, она поняла: Али! С ним что-то не так.

Мальчишка молчал, глядя на неё невидящими, широко открытыми глазами. Он не моргал, ничего не жевал, не двигался… Гесе показалось, будто он и не дышит вовсе.

– Али?

Он медленно моргнул, но так же остался без движения.

Геся обежала мальчика глазами. Всего, с ног до головы, ища ответ на вопрос: что с ним? Но ничего не нашла.

Не ожидая такого от себя, хозяйка выкинула и вовсе ей не свойственный фортель – схватила своего посыльного за плечи, и даже не подумала, что не просто трогает чужого человека, больше того: гостиничного мальчишку!

– Что с тобой, Али? – она ощупала его плечи, руки.

Хотела было коснуться лица, но поняла, что делает, и отшатнулась.

Боковым зрением она заметила какое-то движение сзади, справа.

Геся обернулась и замерла.

Из-под яблони, из того самого места, откуда они унесли плиту, на твердь земную выбиралось существо.

И без того плохая погода, казалось, ухудшилась над этим домом, делая серым не только небо, но и всё окружающее. Геся не видела ярко-зелёных зарослей забора, роскошной, ещё не сброшенной листвы деревьев, пятен плодов. Только прозрачно-сизый, грязно-белый пёс, сотканный, кажется, из грозового облака.

### глава 7

“Неизъяснимое волненье

В себе почувствовал он вдруг.

Немой души его пустыню

Наполнил благодатный звук”


Земля под ним не разверзлась, не изменилась, он просто пролазил сквозь неё, словно для него не существовало тверди, грани… реальности.

Это не был обычный пёс. Это была огромная махина, размером со взрослую, на убой, свинью. Только морда твари была собачьей, Геся слышала рычание – его услужливо доносил ветер, усиливая. Из оскаленной пасти стекала слюна.

Это не был страх. Всегда, когда Гесе было страшно, она могла хотя бы шелохнуться.

# Примечания

1

Все эпиграфы в романе из поэмы “Демон” М. Ю. Лермонтова

2

В этом романе автор фантазирует на тему того, что случилось бы, если 24.02.1878 г. РИ не пошла бы на мир с Турцией, и войска генерала Скобелева, стоявшие в Сан-Стефано не ограничились бы пригородом, а взяли Стамбул. Только лишь один поворотный момент, а история могла пойти в другом направлении.

3

Керас – рог (греч.) В легенде “золотой рог” – залив на западе Босфора, территорию Византия омывал с севера. Учёные сходятся во мнении, что своё название залив получил из-за схожести своей формы с рогом оленя.

4

Древняя Фракия – страна, существовавшая на востоке Балканского полуострова. Область в части современной Турции, Греции, Болгарии.

5

Эти и другие легенды и мифы взяты из книги “Легенды Царьграда” изд. АСТ 2022 год.

6

Акведук Валента – акведук построенный императором Валентом в 368-375 годах. Расположен в старом городе, на бульваре Ататюрка.

7

Полулегендарное архитектурное сооружение, встречающееся во многих греческих источниках, в разных городах. Автор склонна считать, что если у Геракловой башни и был прототип, то такая башня имела особенности строения, концентрирующиеся на специфике звукопередачи.

8

Аффектация – неестественная возбуждённость.

9

Пакгауз – закрытый склад особого типа.

10

Выбоина – ситец с простым (выбитым) рисунком.

11

Парварда – восточная сладость.

12

Цистерна – в Константинополе: устроенное в грунте огромное подземное водохранилище, с водонепроницаемыми стенками и дном.

13

Цистерна Базилика – одна из самых крупных и известных цистерн. Прекрасно сохранившаяся и открытая для посетителей на момент написания романа. Своим убранством очень похожа на затонувший дворцовый комплекс. Место съёмок эпизодов из таких фильмов как “Инферно”, “Из России с любовью”, “Искатель воды”.

14

Осада Севастополя – речь о Крымской (Восточной войне) 1853-1856 гг, во время которой около 11 месяцев шла героическая оборона Севастополя, осаждаемого коалицией из Турецкого, Британского, Французского и флота королевства Сардинии. Результатом стало лишение России военного флота и военно-морских баз на Чёрном море, потеря части Бессарабии, признание протектората коалиции над Молдавией, Валахией и Сербией.

15

Императорский дворец в средневековом Константинополе находился в пяти минутах ходьбы от дома Али (недалеко от св. Софии и пл.Ипподром), а под его домом дед раскопал дворец знатного вельможи. Мальчик ошибся в выводах.

16

Лахмаджун – мясо с тестом.

17

Василевс – император Византийской империи.

18

Римляне – по мнению современных историков именно так называли себя жители Византийской империи времён её расцвета, и очень удивились бы, услышь они в свой адрес “византийцы”. Они считали себя естественной частью римской империи.