Глеб Дибернин
Предательница

Глава 1. Разрывы

Кофе был холодным уже пятнадцать минут, а она всё ещё держала чашку двумя руками, будто грела не пальцы, а сердце. За окном размыто капал мелкий ноябрьский дождь слишком вялый, чтобы быть грозой, но слишком назойливый, чтобы называться «осенним шармом». Такие дожди обычно шли в её голове, когда всё снова шло не так.

– У него были очень красивые руки, – произнесла она вслух, тихо, с улыбкой, глядя в мутное стекло витрины.

Да, она помнила его руки. Артем. Он был последний из списка. Очередной любовник. Те самые руки, которые так уверенно скользили по её спине, прижимали её к себе в лифте издательского дома, гладили её волосы, пока она выговаривалась, и так же легко сжимали руль, когда он отвозил её домой в ночь расставания. Уверенные, большие, крепкие и как оказалось абсолютно бесполезные руки. Он исчез, как и все. Не потому что был поддонком, нет, как раз наоборот. Он был вежлив, ослепительно вежлив. Тот самый тип мужчин, которые не хлопают дверьми, а просто не приходят на следующий день.

«Проблема не в них», – думала Алёна, крутя ложку в чашке. – «Проблема в моей проклятой предательнице».

Она почти слышала, как внутри у неё снова шевелится что-то неуправляемое. Та самая часть её, которая всегда оживала первой. Не сердце, не мозг, а та, что снизу. Та, что тянулась к мужчинам быстрее её разума. Та, которая включалась, как только мужская рука касалась её локтя, как только в голосе появлялся бархат.

Алёна закурила. Несмотря на то, что за окном шёл дождь, кафе имело открытую террасу под стеклянным навесом. Она сидела там одна. Внутри сидели парочки, мамы с детьми, офисные хищницы, а она была одна. Опять одна. И, чёрт возьми, ей было удобно. Удобно да, но тоскливо. Как в новых ботинках, которые натирают пятку, но зато красиво смотрятся.

Она сняла очки и протёрла их салфеткой. Под глазами легли тени. Алёна была всё ещё красива. Даже очень. Те, кто видел её впервые, удивлялись, когда слышали, что ей сорок пять. Седина пряталась в дорогом окрашивании, фигура держалась упрямо – возможно, благодаря йоге и отсутствию постоянных партнёров. Или благодаря тревоге. Или потому что страсть отличная кардионагрузка, если правильно пользоваться мужчиной.

Алёна усмехнулась сама себе и достала блокнот. На титульной странице значилось: «Декабрь. Планы. Не трахаться».

Она зачеркнула первую строчку и подписала снизу: «Хотя бы неделю».

– А ты с ума сойдёшь, если неделю? – спросила она у себя вслух. – Или тебе просто скучно быть одной?

Предательница внутри будто хмыкнула. Алёна её слышала. Впрочем, она всегда ее слышала. С шестнадцати лет. Тогда это было волнующе. Потом стало привычно. Еще позже унизительно. Теперь же просто как есть. Она никогда не пыталась себя оправдывать. Да, она хотела. Всегда. Хотела, когда это было глупо. Хотела, когда было больно. Хотела даже тогда, когда знала, чем всё закончится.

Любой психолог объяснил бы её поведение сексуализированной зависимостью. Подруга – проклятием. А мама – "мужской глупостью в юбке". Но ни одна из них не чувствовала, как её тело буквально сходит с ума от запаха мужской кожи. Ни одна не знала, как хочется прислониться к мужскому плечу, даже если ты только что сказала: «Ты мне не интересен». Ни одна не слышала этот стон изнутри. Он шел не из души, не из головы, а оттуда, где всё начинается.

Она сделала последний глоток кофе. Горький. Как её воспоминания. Как ощущение после очередной ночи, когда в комнате пахло сексом, а на подушке оставались только её волосы.

– Всё. Больше никакого этого дерьма. Ни одного. Хватит. – Она встала, откинула волосы и зашагала прочь. – Я умная женщина. У меня есть работа. У меня есть квартира. У меня есть собака. У меня есть клитор. Не нужен мне никто.

Она шла уверенно. Так она всегда делала после очередного «всё». Шла, как на войну. С каблуком, как копьём. С губами, как щитом. С грудью вперёд и взглядом на врага.

И каждый раз, когда она делала это, в ней шевелилось что-то подлое, предательское, сладкое. Что-то внутри неё начинало ждать. Ждать взгляда. Ждать запаха. Ждать, когда её снова найдут.

И он, этот момент, наступил. Неожиданно. Как всегда.

Едва она дошла до перекрёстка, у светофора кто-то заиграл на гитаре и запел. Простые аккорды, немного хриплый голос. Молодой парень в тёмной куртке. Он сидел на раскладном стуле и пел. И голос у него был вот тот самый. Бархатный. Мягкий. Как постель после секса. Как губы, к которым тянешься, не глядя.

Алёна остановилась, и внутренне замерла. Нет, не дыхание. Замерла она. Вся. Остановилась. И предательница внутри прошептала:

– А вот и он. Новый. Наш.

Он не смотрел на неё. И это выводило Алёну из равновесия.

Всё её естество требовало его взгляда. Алёна замерла на краю тротуара, одной рукой сжимая кожаную ручку сумки, другой придерживая воротник пальто от ветра. Песня, что лилась из его рта, была простой, что-то из старого советского рока, но он пел её так, будто исповедовался Богу. С каждым аккордом она чувствовала, как напряжение растёт у неё внутри, не в сердце, не в голове, нет. Внизу живота. В предательском месте, которое всегда жило своей жизнью.

«Повернись», – мысленно просила она. «Посмотри на меня. Просто посмотри».

Он не поворачивался.

Голос его был с хрипотцой, с лёгким южным оттенком. Он явно не был москвичом. На щеках лёгкая щетина, волосы тёмные, кудрявые, неопрятные, но не грязные. Кожаная куртка выглядела старой, но носимой с уверенностью человека, которому не нужно ничего доказывать. Его ноги покачивались в такт музыке. А её ноги… подкосились.

Она присела на скамейку рядом, делая вид, что проверяет телефон. Экран показал 11:37 и напоминание: «Не трахаться до понедельника».

Алёна рассмеялась себе под нос.

– Уже всё. Поздно.

Он снова запел, на этот раз на английском. Sting. «Fragile».

– Конечно, – прошептала она. – Конечно, ты поёшь это.

Пальцы его были тонкими, ловкими. Играл он профессионально, слишком хорошо для уличного артиста. Это был не заработок. Это была медитация. Она знала таких людей, которым было всё равно, кто слушает, – если звучит музыка, они спасены.

Она слушала, а он играл и будто не замечал её.

«Заметит. Обязательно». В этом она не сомневалась. Так всегда было. Она умела быть замеченной. Даже если на ней было скромное серое пальто, даже если без помады, даже если усталая, как сейчас. Что-то в её походке, в повороте шеи, в изгибе губ всегда выдавало охоту. Она не выбирала это. Это просто было в ней.

И вдруг… он повернулся. Всего на секунду. Его взгляд скользнул по её ногам, задержался на лице, чуть прищурился, не с интересом, но с любопытством, и тут, же вернулся к струнам.

Но этого было достаточно. Его взгляд ударил в неё, как электрический ток. Точно по предательнице.

Алёна затаила дыхание. Это было как щелчок в темноте, ты не успеваешь понять, откуда, но уже всё видно. Всё ясно.

Он знал. Он почувствовал. Как и она.

«Готово».

Внутри неё уже всё решено.

– Неплохо играешь, – сказала она, подойдя к нему после окончания следующей песни. Голос её был ровным, уверенным, почти дружелюбным. Как будто бы она действительно просто оценила его исполнение. Как будто бы в ней не бушевал ураган.

Он медленно поднял взгляд. Это было слишком медленно, чтобы быть случайностью.

– Спасибо, – ответил он. Серо-зелёные глаза, похожие на море в шторм. Молодой, да. Но не мальчик. Лет двадцать семь, может двадцать девять. В нём было что-то взрослое, поджарое. Мужчина, не юноша. Та грань, что Алёна всегда чувствовала кожей.

– Профессионал? – спросила она.

– Был когда-то, – он пожал плечами. – Сейчас так… больше для себя. И для случайных слушателей, вроде вас.

– Я не случайная, – произнесла она почти автоматически. Потом поняла, как это прозвучало. Улыбнулась. – Я редактор. Работаю с текстами. Привычка точности.

Он рассмеялся громко, без стеснения. Звук обволакивающий, тёплый. Он её принял. Это было ясно с первых нот смеха.

– Меня зовут Артём, – сказал он, слегка наклоняя голову. – А вы кто будете? В смысле случайный редактор или рецензент моей души?

Алёна облизнула губы, не глядя на него прямо.

– Алёна. Просто Алёна. Без «вы».

Он кивнул. Взял термос, отпил из него. Чай, судя по запаху, имбирный. Она уловила нотку корицы. Что-то домашнее было в этом запахе. Уютное. Почти болезненно привлекательное.

– Ну что, просто Алёна, – сказал он. – А вы часто разговариваете с уличными бардами?

Она хмыкнула.

– Только если у них голос лучше, чем у моей совести.

Он присвистнул и одарил её взглядом, в котором было одновременно уважение, интерес и тот самый едва уловимый электрический заряд. Алёна знала этот взгляд. Он был началом.

– Значит, совесть у вас… – он сделал паузу, – такая себе?

– О, она прекрасная. Просто у неё не такой тембр, – она подошла ближе, – и не такие пальцы.

Он посмотрел на свои руки. Потом снова на неё.

– Вы соблазняете меня, Алёна?

– А вы соблазняетесь, Артём?

Между ними повисла пауза. Та самая, некомфортная и сладкая. Когда весь воздух сжимается между двух тел, ещё не соприкоснувшихся. Когда слова это просто предлог для разогрева кожи. Он смотрел на неё долго, без лишней торопливости. В его взгляде не было похоти. Был интерес. И что-то другое, такое, что она не могла разобрать.

«Осторожно», – сказала в голове одна часть.

«Поздно», – откликнулась другая.

– Я сейчас закончу сет, – сказал он, – останься на пару песен?

Она кивнула, но ничего не сказала. Алёна просто вернулась на скамейку. Он снова взял гитару. Его пальцы стали быстрыми, точными, как будто только что он взял ноту, а теперь играет мелодию по памяти.

Алёна вытащила сигарету, зажгла, сделала затяжку и медленно выдохнула дым. Она отчетливо ощутила обволакивающее ее желание.

Пальцы Артёма скользили по струнам, будто он касался не дерева и металла, а чего-то живого, кожи, шеи, бедра. Алёна смотрела на него, стараясь сохранить на лице нейтралитет, но внутри всё было иначе. Внутри начинало раскручиваться то самое колесо, которое она знала наизусть: от взгляда, к трепету, от трепета к жару, от жара к падению.

Он пел про любовь, но не слащаво и не пафосно. Артем пел с грустью, которой невозможно было притвориться. Его голос неуклюже обволакивал, ласкал слух, проникал под кожу. Он не кричал о страсти. Он пел о потере. Это было хуже. Алёна не выдерживала потерь.

Он снова взглянул на неё мельком, но так как будто обжег ее. Она почувствовала этот взгляд в горле, в груди, внизу живота. Где-то глубоко между ног, в той самой точке, где зарождались все её ошибки.

«Не смотри на него так», – мысленно одёргивала себя она. «Ты же обещала. Обещала себе».

Но Алена не могла уже с собой ничего поделать: ноги уже скрещены, губы приоткрыты, дыхание все чаще. Его гитара будто её тело, и он знает, как с ним обращаться. Предательница внутри проснулась полностью. Она тянулась к нему, как цветок к свету, как голодная кошка к руке, несущей молоко.

Он закончил песню и, не глядя, спросил:

– Любишь БГ?

Алёна вздрогнула, будто он спросил что-то интимное, а ведь это и было интимное.

– Зависит от настроения, – ответила она. – Иногда его тексты лучше, чем секс.

Артём усмехнулся, повёл плечами, отложил гитару в футляр. Он не спешил, не шёл к ней, не приближался. Он просто был. И его присутствие разносилось по воздуху, как запах жареного хлеба, от которого невозможно устоять.

– А ты какая по натуре? – вдруг спросил он. – Прожигаешь или наблюдаешь?

– Я… – она запнулась. – Я чувствую. Слишком много, слишком быстро, и слишком вкусно.

Он кивнул, будто понял, и подошёл ближе. Всего на шаг, но этого было достаточно, чтобы от него дохнуло ветром, кожей, табаком и чем-то ещё… мужским.

Он сел рядом, не напротив, а рядом. Слишком близко для друга. Их локти почти касались. Она чувствовала тепло его тела. Он был рядом. Слишком рядом. Сердце застучало.

– Есть одна, – сказал он. – Старенькая. Хочешь? Я сыграю только тебе.

Она кивнула, не найдя слов. Он вновь достал гитару. Настроил струны. Посмотрел в небо. Глубоко вдохнул.

– Слушай.

И зазвучало.

Негромкая, медленная мелодия. Песня, в которой не было ничего сложного, но каждое слово, будто о ней, каждая нота, будто под неё. О том, как иногда мы встречаем людей не вовремя. О том, как желание может быть не спасением, а проклятием. О том, как тела запоминают прикосновения сильнее, чем разум обещания.

У неё внутри всё развернулось. Каждая клетка, каждая нервная точка хотели его. В её животе сжалось, в горле пересохло. Она смотрела на него и понимала, она уже не здесь. Она уже там, где она всегда, там, куда её ведёт предательница.

Он допел, замолчал, и не смотрел на неё.

Алена посмотрела на него долго. Слишком долго для приличной девушки. Это был «говорящий» взгляд без слов. Её рука легла на его неуверенно, но твёрдо. Она сделали свой выбор. Артем не отдёрнул руку.

– Пойдём, – прошептала она.

Он посмотрел на неё без удивления.

– Куда?

– Туда, где всё будет ошибкой.

Он кивнул. И они встали.

Алёна открыла дверь квартиры ключами, которые дрожали в руке, но не от холода, а от желания. Артём стоял за её спиной, близко, так близко, что его дыхание щекотало кожу шеи. Он не касался её, ни рукой, ни губами, ни даже взглядом. У нее было ощущение, будто он уже давно внутри неё. Там, где нельзя притворяться и где нельзя врать.

Она вошла первой и сразу же развернулась. Он шагнул следом за ней и закрыл дверь, ничего не говоря. Алёна тоже молчала. Он не озирался, не оценивал обстановку, не делал вид, что пришёл выпить чаю. Он просто смотрел на неё, и она – на него. Они стояли друг напротив друга. В этом расстоянии было все: ожидание, дыхание, внутреннее дрожание, напряжение, от которого становилось больно внизу живота.

– Я не знаю, зачем ты здесь, – сказала она, наконец. – И мне, наверное, всё равно.

Он не ответил, просто подошёл. Его рука легла на её щеку. Мягко, осторожно, как будто он пробовал, можно ли её касаться. Она позволила. И всё. Этого было достаточно, чтобы всё сорвалось с петель.

Пальто с её плеч слетело на пол. Он жадно смотрел, как она не спеша расстёгивает пуговицы. Одна. Вторая. Третья. Как будто это было представление, но не для него, а для неё. Он стоял, не шелохнувшись, и смотрел, как она сбрасывает на пол свои защиты. Одну за другой.

Под пальто на Алене было простое тёмное платье, гладкое, сдержанное, почти монашеское. Однако ткань была тонкая, а Алена без белья. Он понял это, когда она приблизилась.

Она подошла к нему, встала лицом к лицу. Они были почти одинакового роста. Его дыхание стало чаще. Он не отступал и не атаковал. Он ждал. Это был вызов.

Алёна положила ладонь на его грудь. Почувствовала, как под ней бьётся сердце. Быстро и сильно. Как у неё.

– Всё ещё хочешь? – прошептала она.

– С ума схожу, – ответил он.

И тогда она неспешно поцеловала его. Она целовала его, как будто не собиралась отпускать. Она целовала, как будто это был последний мужчина в мире. И, может, он и был им. Для этой ночи так точно.

Он прижал её к стене. Руки скользнули по её талии, по бедрам. Он тронул её, как будто боялся разбить. И она сдалась. Полностью. Молниеносно. Словно её тело давно знало, куда идти. Как двигаться. Как открыться.

Он поцеловал её резко, жадно, глубоко. Как будто она была глотком воды после пустыни. Он жадно втянул её дыхание, её губы, её суть. Алёна в ответ выгнулась, отозвалась всем телом. Ее пальцы сжали ткань его куртки, потом забрались под неё, на кожу, в тепло. Они почти не двигались от двери. Он прижал её к стене, она закинула одну ногу ему на бедро, и их тела уже искали точки совпадения, нужные изгибы, ритмы, которые нельзя объяснить словами.

Они почти не говорили. Были слышны лишь дыхание и стоны. Одежда падала на пол не как в кино, а с нервным нетерпением. Он взял её сначала на кухонном столе, потом в коридоре, а потом в кровати, с тишиной, с касаниями, которые были похожи на молитву.

Он шептал ей на ухо:

– Ты тёплая… слишком.

Она отвечала шёпотом, не разбирая слов. Только губами, только руками. На кровати они падали, как в воду. Голодные, смелые и голые тела. Они искали друг в друге не утешения, а удовольствия. Сначала физического, потом дикого, а потом чего-то ещё, о чем не признаются вслух.

Артём оказался не просто страстным. Он был внимательным. В каждом его движении было ощущение, что он читает её, как ноты. Он угадывал её дыхание, её сгибы, её слабости. А она… она растворялась в нем без остатка, без условий.

Она не считала оргазмы. Ей было это не нужно. Всё слилось в один непрекращающийся импульс. Её бедра болели от напряжения, пальцы сжимались в простынях, горло хрипло от сдержанных криков. И в каждой вспышке, в каждом рывке, в каждой паузе между поцелуями были только он и она. Не было ни имен, ни разговоров. Только тела и только язык кожи.

Предательница внутри пела. Она вела процесс, как дирижёр. Она подсказывала, когда издать стон, когда выгнуться, когда сжать его бёдра ногами и не отпускать. Это было не просто желание, это было слияние. Как будто их тела были когда-то одним, и вот, наконец, снова нашли путь друг к другу.

Ночь прошла, как наваждение. Как сон, который был слишком телесным, чтобы быть иллюзией. Она не сдерживала звуков, кричала, смеялась, плакала в какой-то момент. Он не спрашивал почему, просто целовал. Она кусала его за плечо. Он обнимал её за спину, так крепко, что казалось, хочет впитать. Сколько раз? Не важно. Главное не было пауз. Между поцелуями, между оргазмами, между телами, был только огонь. Он горел всю ночь.

Он тихо заснул на её груди, как ребенок. Алёна гладила его волосы и пыталась не думать, не анализировать, не считать какой он по счёту, и не спрашивать себя: «А вдруг этот?»

Она знала ответ, но всё равно продолжала гладить. Пока внутри неё не осталась лишь тишина. И предательница, наконец, замолчала. Уставшая. Удовлетворённая.

До следующего утра.

Свет пробирался сквозь жалюзи тонкими лезвиями. Он не ласкал, а разрезал. Утро наступало грубо, по-хищному, как всегда это бывает после ночей, в которых было слишком много телесного и слишком мало настоящего.

Алёна как всегда проснулась первой.

Тело ныло. Не от усталости от пустоты, заполнившей место, где ещё час назад был жар. Артём лежал рядом. Голый, вытянутый, с рукой, брошенной через подушку, будто он обнимал не её, а воздух. Он спал легко, дышал спокойно. Его лицо было расслабленным, ровным, даже немного чужим. В лице не осталось ни капли страсти.

Она лежала и смотрела на него сначала с улыбкой, потом с недоумением, затем с тем самым ощущением, которое она знала наизусть. Алёна чувствовала холод внутри. Он был весь в этой ночи, но не в этом утре. Она попыталась вспомнить, говорил ли он что-то важно, ну хоть что-нибудь. Какой-то намёк, знак, зацепку. Она ничего не могла вспомнить. Он весь был лишь телом без обещаний и без будущего.

Алёна встала босая на цыпочках и пошла на кухню, накинув халат. Она открыла холодильник. Есть не хотелось. Алёна заварила кофе без молока, как любит сама, не спросив, как он любит, потому, что уже знала, это не важно.

Она вернулась в комнату. Он открыл глаза.

– Привет, – сказал он. Голос был хриплым, но не от близости, от сна.

– Доброе, – ответила она и поставила чашку на тумбочку. Он не потянулся к ней, не улыбнулся. Артем даже не посмотрел, как следует. Он только сел, потянулся, почесал грудь.

– Сколько времени? – спросил он.

– Полдевятого.

– Чёрт. Мне надо идти. У меня там… – он замялся, – работа.

Она кивнула, ничего не сказав. Алёна просто смотрела, как он встаёт, ищет свои вещи. Его движения были чёткими, быстрыми, как у человека, который не хочет задерживаться, который не хочет ничего портить.

– Спасибо, – пробормотал он, натягивая штаны.

Спасибо. Слово, которое нужно говорить после ужина, а не после того, как был внутри тебя дважды, а потом заснул, как ребёнок.

Она подошла к окну, отодвинула жалюзи. Свет полоснул по полу. Его куртка валялась у порога. Вчера она с него её стягивала, целовала плечи, прижималась к коже. Сегодня она просто вещь. Впрочем, как и он.

Он подошёл к двери и, молча, натянул кроссовки.

– Было классно, – сказал он.

Алёна медленно обернулась. Его глаза не встречались с её.

– Удачи, – ответила она, хрипло, но не грубо.

Дверь закрылась без хлопка. Просто прозвучал щелчок, за которым последовала тишина. Та самая, которую она ненавидела.

Она вернулась на кровать. Села. Обняла колени. Алёна смотрела на чашку, к которой прикасались его губы, на простыни, пахнущие сексом, на пустую себя изнутри.

«Ты знала. Опять знала. И всё равно – пошла».

Удовлетворенная предательница внутри молчала, ей было плевать на утро, а Алёне нет.

Она встала, бросила простыни в стирку. Алёна включила душ, и смотрела в зеркало, пока вода стекала по её спине. В отражении она видела ту же, что всегда красивую, одинокую, взрослую, дурную.

Она провела пальцами по шее, по ключицам, по груди.

И прошептала:

– Ты, как всегда, довольна, а я как всегда, одна.

На кухне было тихо. Часы тикали неуверенно, будто стыдясь своей предсказуемости. Холодный кофе стоял в чашке, уже ставший символом её утра. Алёна сидела за столом, всё ещё в халате, с мокрыми от душа волосами и без капли макияжа. Перед ней лежал блокнот. Тот самый. С надписью: «Декабрь. Планы. Не трахаться».

Она взяла ручку. Подписала снизу: «Добавить: не верить своим гормонам».

Алёна встала, потянулась, подошла к окну. На улице шёл первый снег. Мокрый, тяжёлый, бессмысленный. Он был такой же, как её утренние мысли. Снег ложился на ветви, таял. Точно как мужчины в её жизни появлялись, входили в неё, исчезали, не оставляя следов, кроме мокрых пятен.

Она вспомнила Артёма. Вчерашний жар, тяжесть его тела, глаза, которые не искали её утром. Всё это было снова. Цикличность. Замкнутость. Предсказуемость, от которой ей хотелось выть, или хотя бы напиться.

Но она не выла и не пила. Она просто стояла у окна и шептала самой себе:

– Больше. Никогда. Ни одного.

Три слова прозвучали как заклинание, как приговор, как заведомая ложь.

Она произнесла их снова. Уже громче.

– Больше. Никогда. Ни одного. Ни взгляда, ни прикосновения, ни намёка. Я больше не верю. Я не откроюсь. Я не повторю. Я не позволю. Я не…

Она замолчала, потому что знала это не так. Ни одна часть её тела не верила в эти слова. Даже губы, которые их произносили, дрожали от сомнения. Она была не в силах оборвать этот цикл. Потому что не тело предавало её, она сама предавала себя. Каждый раз, когда она позволяла желанию быть выше здравого смысла.

Она села обратно за стол. Взяла блокнот. И написала: «Больше никогда… пока не встречу следующего».

На этом месте она поставила точку. Большую. Чёрную. Как чёрную дыру, в которую втягивалась вся её воля.

Зазвонил телефон. Она вздрогнула. Номер был неизвестный.

На экране: +7 (9) – и дальше только цифры.

Сердце пропустило удар. Надежда та подлая, та, что выживает даже под бетонной плитой, подняла голову: «А вдруг это он?».

Она нажала «сбросить», и тут же пожалела, но почувствовала облегчение.

– Всё, – произнесла она. – Всё.

Она встала, подошла к зеркалу, посмотрела себе в глаза.

– Ты больше не предашь. Слышишь?

Зеркало молчало, а предательница внутри…усмехнулась.

Глава 2. Хищница

– Это кто? – Алёна подняла глаза от монитора и откинулась на спинку кресла чуть ленивее, чем обычно, будто ей было скучно. Но пальцы на клавиатуре дрогнули, и Марина заметила.

Младший редактор, вечно неугомонная, заговорщически наклонилась к ней, словно они были не в строгом офисе крупнейшего издательства страны, а в школьной раздевалке, где обсуждают нового физрука.

– Новый управляющий. Только сегодня из головного. Суров. Женат. Живёт в Сколково. Жена преподаватель экономики, двое детей. И, говорят, абсолютно не ведётся на офисный флирт.

Алёна приподняла брови, изображая равнодушие. Она сделала вид, что это её не задело. Хотя внутри что-то дрогнуло, как плёнка на воде, когда в неё бросают камешек.

– С чего ты взяла?

– Говорят, что с ним пробовали и дизайнеры, и юристка, – Марина понизила голос и склонила голову. – Холодный тип. Стратег. Не заигрывает. Не улыбается. Не комментирует. Только работа.

Алёна кивнула. Вернулась к тексту. Внизу страницы мигала правка: очередной писатель пытался сделать из любовной сцены дешёвую порнографию. Она машинально выделила жирным: «повторяется метафора 'лепестков и жара', заменить».

И тут за её спиной прозвучал голос.

– Извините, вы Алёна Дубровина?

Голос был низкий, спокойный. Не бархат, а лёд. Но не хрупкий, а тот, что выдерживает шаг человека.

Она обернулась, и он стоял прямо перед ней.

Серый пиджак с безупречной посадкой. Чёрная рубашка, без галстука, подчёркивающая линию плеч. Волосы короткие, с лёгкой сединой у висков. Лицо правильное, будто вырубленное из камня. Скулы острые. Губы тонкие. Взгляд прямой, прозрачный, почти рентгеновский. В нём не было агрессии, не было даже интереса. Он смотрел, как мужчина, который не нуждается в том, чтобы нравиться.

Алёна автоматически встала. Почувствовала, как внутри всё резко напряглось, не от страха, от инстинкта.

– Да, это я.

Он протянул руку. Движение было точным, как у человека, привыкшего к подчинению. Она вложила свою тёплую, уверенную ладонь. Её пальцы никогда не дрожали, но сейчас дрогнули. Настолько ощутимо, что она сама это почувствовала.

– Алексей Владимирович Ветчинников. Новый управляющий холдинга. Знакомлюсь с редакцией. Хотел бы, потом обсудить с вами пару текущих проектов. По дистрибуции. У вас будет время после обеда?

– Да, конечно. В любое время, – произнесла она ровно, но внутри что-то вибрировало, как струна.

Он кивнул. Не улыбнулся. И развернулся так же ровно, как появился. Без грома, без пафоса. Но воздух сдвинулся, как если бы кто-то нарушил привычный порядок вещей.

– Видела? – шепнула Марина, едва он скрылся.

Алёна не ответила. Она всё ещё смотрела на то место, где он только что стоял. Будто след его взгляда оставил на её коже невидимый ожог.

Она вернулась к тексту, но буквы больше не складывались в слова. Потому что мысли складывались в образы: его голос, его руки, линия шеи, длинные пальцы. Та самая грация контроля, которую она всегда чувствовала в мужчинах, не нуждающихся ни в её взгляде, ни в её теле. И именно поэтому она хотела их сильнее всего.

Женат. Двое детей. Стратег. Холодный.

Значит, он идеален.

И внутри зашевелилась предательница – медленно, но уверенно. Как кошка, которая спала в тени и вдруг учуяла запах живой крови.

– Это просто работа. Просто менеджмент. Просто иерархия, – Алёна в третий раз за утро убеждала себя, глядя в зеркало туалета. Она поправила волосы, поджала губы и натянула маску, ту самую, с которой входила в переговорные, отказывала авторам, уничтожала рецензиями.

Но отражение не лгало. В её взгляде был трепет. Нечестный трепет.

Она вернулась в кабинет. На столе лежали документы на подпись и электронное письмо от секретаря: «Обеденная встреча с управляющим. 13:00. Конференц-зал №2».

Тело среагировало быстрее, чем разум. Предательница внутри встрепенулась, лениво облизнулась и начала свою работу. Веки стали тяжелее, соски напряглись под блузкой, в животе будто дёрнули за ниточку.

Алёна сжала челюсть.

Нет. Хватит. Это просто мужчина. Женатый. Холодный. Никакого интереса. Идиотка.

Она пыталась работать, но, ни одна правка не клеилась. Даже кофе не помогал.

– Может, это просто химия? – сказала она вслух, закрыв файл. – Просто физическая реакция. Животный инстинкт. Пройдёт.

«Как в прошлый раз», – ехидно ответила тишина.

Она медленно поднялась. Взяла зеркало из сумочки. Проверила макияж, всё было идеально, но лицо живое. Не холодное, не сосредоточенное, как должно быть. Глаза блестели, уголки губ чуть приподняты. Это было не лицом редактора. Это было лицом женщины, которая хочет, чтобы её заметили.

Алёна щёлкнула замком сумочки, спрятала зеркало и шепнула себе:

– Проклятье.

***

13:00.

Конференц-зал №2.

Он уже был там. Стоял у окна, руки за спиной, слегка развесив плечи. Когда Алёна вошла, он поднял глаза и кивнул. У него на лице не было ни намёка на улыбку. Ни одного лишнего жеста, кроме приглашающего движения руки к стулу, словно обозначая границу – «садитесь, но осторожно».

– Присаживайтесь, – сказал он ровно, спокойно, без напряжения, но с авторитетом, который ощущался даже в тишине зала.

Алёна кивнула и села. Она поправила юбку, аккуратно сложила руки с блокнотом и ручкой перед собой, будто воздвигла маленькую баррикаду между собой и этим человеком. Сердце колотилось быстрее обычного, но она старалась не подавать виду.

– Спасибо, что нашли время, – начал он. Его голос был низкий, спокойный, ровный, как будто он владел пространством не только словами, но и самим воздухом вокруг.

Алёна кивнула. Она слушала. Почти. Потому что её мысли постоянно перебивали себя сами. В голове крутились детали: «Он носит обручальное кольцо. Серебряное. Не новое, значит, давно женат. Левша. Строго одет. Парфюма нет, только лёгкий холод свежести. Брелок с логотипом 'Lexus'. Под ногтем на мизинце след от ручки. Он много пишет от руки, аккуратно, почти ритуально».

Она старалась удержаться в разговоре, задавала вопросы, поддерживала дискуссию, следила за профессиональными деталями. Но каждый раз, когда он смотрел на неё – ровно, делово – внутри что-то извивалось. Как будто он видел не её лицо, не её интеллект, не её позицию, а всё, что она прятала. Всё, что пело, дрожало внутри.

И тогда она прибегла к старому приёму: холод.

Она выпрямилась, глубоко вдохнула и сделала голос ниже, интонации резче. Использовала профессиональный лексикон, сокращения, экономические термины, деловую аргументацию. Она превращалась не в женщину, а в фигуру строго очерченную линию, над которой невозможно было вознести эмоции. Она знала, как это делается, и была в этом сильна.

И это сработало.

Он слушал, кивал, делал уточнения. Его взгляд перестал быть настороженно-нейтральным. Он стал просто профессиональным.

Алёна почувствовала, как в ней что-то… сдулось. Как будто внутреннее напряжение отступило на мгновение, и вместе с ним исчезла часть опасного искушения.

Разговор длился двадцать минут. В них было всё: сухие данные, расчёты, цифры, предложения, возможные варианты дистрибуции. Но внутри неё была ещё одна реальность – невидимая, интимная, почти болезненная. Каждый кивок, каждое уточнение, каждая пауза Алексея казались ритмом, по которому билась её собственная предательская половина.

Она вышла из зала ровной, сдержанной походкой. Ни спешки, ни дрожи. Но стоило ей закрыть дверь кабинета за спиной, как дыхание сбилось, руки сами бросили сумку на стол.

– Я дура, – прошептала она, едва слышно.

Внутри зевнула предательница, мурлыча, почти довольная:

– Но ты ведь всё равно хочешь, правда?

Алёна сжала зубы, стараясь подавить этот внутренний голос, но он был слишком настойчив. Её сердце стучало быстрее, чем мысли успевали догнать события. Даже холодный, профессиональный образ, который она строила в зале, не мог удержать ту искру, что разгорелась в ней за эти двадцать минут.

Она села на край стула, прикоснулась к блоку с заметками, но пальцы дрожали. И в этот момент Алёна осознала, что предательница внутри неё не просто живёт, она проснулась. И теперь невозможно было сказать, кто управляет кем.

С каждым днём он будто становился выше. Не физически, нет. Но каждый раз, когда Алексей Ветчинников проходил мимо, воздух в офисе сжимался, словно кто-то невидимо сжал стены вокруг. Коллеги замолкали, разговоры стихали, даже звук клавиш на ноутбуках казался приглушённым. Он был не просто начальником, он был фигурой строгой, почти скульптурной. Сухой деловой человек, без улыбок, без намёков на слабость.

Он не кричал, не повышал голос, не устраивал публичных разносок. Он входил в кабинет тихо, открывал отчёт, находил ошибку и смотрел. Долгое молчание, которое словно бы растягивалось, заставляло стажёров подгибать колени, а редакторов ощущать легкое, но неотвратимое давление совести. Никто не хотел слышать: «Исправьте. И на этот раз качественно».

Алёна впервые ощутила, что дрожь по телу вызывают не слова, а сам взгляд, его присутствие, безупречное и подавляющее.

Он не разговаривал с ней просто так. Только по делу, строго в рамках рабочих задач, совещаний, отчетов. Но каждый раз, когда он называл её имя медленно, чётко, без интонации, в ней напрягалось всё тело. От подчинения, от привычки слушать сильного, от старой внутренней привычки подчиняться…

Однажды он застал её у принтера. Тот завис, как обычно, и Алёна, раздражённая, слегка ударила крышку рукой.

– Не сработает, – спокойно сказал он, без тени раздражения.

Она обернулась, моргнула:

– Простите?

– Бить технику не метод, – объяснил он ровно. – Попробуйте выключить, сосчитать до пяти и включить снова. Работает чаще, чем, кажется.

Он подошёл ближе, склонился к аппарату, надавил нужную кнопку. Принтер зажужжал, бумаги поехали, он аккуратно расправил листы и протянул ей.

– Эффективность не в силе, – добавил он тихо, – а в методе, подходе и внимании к деталям.

Она взяла документы, и их пальцы почти соприкоснулись. Лёгкое касание и по руке пронёсся тонкий электрический ток. Она замерла.

– Спасибо, – сказала тихо.

– Всегда, пожалуйста, – кивнул он и ушёл.

Алёна осталась стоять, глядя ему вслед. И вдруг ощутила что-то, нет, не влечение, не сексуальный голод, а что-то другое. Глубокое, сложное, почти болезненное. Сердце сжалось. Грудь подёрнулась странным ощущением пустоты и напряжения одновременно.

Вернувшись в кабинет, она закрылась за собой и оперлась руками о стол. Подняла глаза к потолку и прошептала:

– Чёрт.

Только теперь до неё дошло, что она искала в нём не мужчину. Или, точнее, не только мужчину.

Она искала фигуру. Форму. Молчаливую силу. Контроль. Она искала его взгляд, чтобы он за неё решил, чтобы сказал: «Стой» или «Иди».

Она ищет… отца?

Эта мысль ударила в голову неожиданно, неловко, грязно и болезненно правдиво. Она вспомнила своего идеального мужчину, который ушёл, когда ей было шесть. Которого она видела потом всего трижды на пороге в пальто. Он был уже с чужими глазами, чужим миром. Он никогда не поднимал на неё голос, никогда не признавал слабости. Он был недосягаем, как стена, как нечто божественное.

Алексей был похож. Нет, не внешне, а в ощущении.

И Алёна понимала опасность. Потому что сексуальное влечение – химия, с ним можно бороться. А жажда признания это яд. Он действует тихо, почти незаметно, но разрушает глубже.

Она села и достала из ящика сигарету. Алёна сломала её пальцами, не закуривая.

«Не вздумай», – сказала себе. – «Ты не влюблена. Ты просто хочешь быть замеченной. Хоть кем-то. Хоть им».

Предательница внутри молчала. Она не возражала, не шептала, не мурлыкала. Она просто наблюдала, как Алёна строит новый пьедестал, и ждала, когда та начнёт подниматься на него, чтобы упасть.

На третий месяц его работы всё стало невыносимо. Алёна перестала спать. Нет, она не думала о нём напрямую, наоборот, она изо всех сил пыталась не думать о нём. Но он был повсюду. В переговорах, в общих письмах, на совещаниях, даже в пустоте офисных коридоров. В лифте, когда они стояли рядом, не касаясь друг друга, не разговаривая, она ощущала его присутствие как плотное, тяжёлое и одновременно электрическое. Дыхание, шаги, лёгкое шевеление воздуха и её кожа реагировала мгновенно, словно датчик движения.

Каждый день становился испытанием. Её тело помнило его взгляд, его голос, его движения даже тогда, когда она старалась полностью сосредоточиться на работе. Это было невыносимо. И в один обычный день, в рамках совершенно будничной летучки, он произнёс слова, которые перевернули её внутренний мир:

– У нас с вами пересекаются задачи по новой линейке цифровых прав, – сказал он ровно и строго. – Предлагаю обсудить это неформально. Есть место внизу, винный бар. Сегодня в восемь. Если удобно.

Алёна почувствовала, как пальцы под столом вцепились в ручку кресла. Сердце пропустило удар, замерло, а потом ритм сбился, ускорился, замерзал и вновь ускорялся, будто внутри неё одновременно пытались жить два сердца.

– Да, – ответила она, слишком быстро и, возможно, слишком уверенно.

Он кивнул. Ни тени флирта. Ни полутона. Только предложение. Только профессионализм. Или, как ей казалось, только профессионализм.

Весь день она готовилась. Не открыто, но каждое мгновение было посвящено внутренней репетиции. Трижды меняла блузку, дважды помаду, отменила занятие йогой, перечитала всю презентацию по цифровым правам и отрепетировала каждый пункт, каждую реплику в разговоре с ним.

В 19:53 она уже была в баре. Тёмное, уютное место с деревянными столами, мягкой джазовой музыкой, едва слышно вплетённой в тень, и винной картой длиной почти в роман. Она выбрала стол у стены, предпочтя оставаться в тени, вне поля зрения посторонних.

Он пришёл в 19:59. В пальто, которое сидело на нём идеально, как сшитое на заказ. Алексей медленно провёл взглядом по залу, заметил её, кивнул, и она ощутила, как внутри сжалось что-то знакомое и опасное одновременно.

– Приветствую.

– Добрый вечер.

Он сел, заказал сухое вино, не глядя на неё как мужчина, а как на задачу, которую надо решить. Именно такой взгляд, холодный и собранный, разжигал в Алёне пламя сильнее любых намёков.

– Слушаю вас, – сказал он ровно, спокойно, низко.

И она говорила быстро, уверенно, чуть громче, чем нужно, словно хотела убить ту часть себя, которая ждала совсем другого. Про дистрибуцию, авторские права, новые подписки. Каждое слово было выверено, каждое движение руки тщательно рассчитано.

Он кивал, задавал уточняющие вопросы, удерживал беседу в строгих рамках. Полчаса спустя он откинулся на спинку кресла, отпил вино и сказал:

– У вас очень ясная голова. Это редкость. Особенно среди тех, кто так красиво выглядит.

Она замерла. Это было сказано почти с уважением, не с игрой, не с флиртом, но за словами была скрытая ловушка: пауза, в которую хотелось провалиться.

– Спасибо, – ответила она, стараясь сохранить равновесие. – Надеюсь, ясная голова уравновешивает всё остальное.

Он едва улыбнулся глазами:

– Не уравновешивает, но подчёркивает.

Тишина длилась полминуты. Алёна смотрела в бокал, потом на его руки. На пальце поблескивало простое кольцо.

– Вы всегда говорите так с подчинёнными? – не выдержала она.

Он посмотрел на неё спокойно, глубоко, словно заглядывая в самую суть.

– Нет. Только с теми, кто напоминает мне, что я всё ещё мужчина.

Она ощутила вспышку, словно молния разорвала небо внутри неё. Огонь прошёл по коже, обжигая каждый нерв.

Она сделала глоток вина, и ощущение огня разлилось по телу, разжигая желание, которое невозможно было ни игнорировать, ни заглушить.

– И что вы делаете, когда об этом вспоминаете? – спросила она, едва дыша.

Он вздохнул спокойно:

– Обычно… стараюсь забыть, но сегодня не хочу.

В зале медленно звучал саксофон, длинные, тянущиеся ноты будто растягивали время между мгновениями. Алёна опустила глаза. Его бокал. Её пальцы. Всё происходило с томительной медлительностью, и именно это томительное растяжение момента притягивало её сильнее, чем она могла бы себе признать.

– Мне пора, – сказала она, вставая.

Он кивнул и тоже поднялся.

В коридоре их разделял всего метр. В лифте оставался только воздух, густой, почти осязаемый, пропитанный ожиданием. Каждое мгновение растягивалось, дышалось с трудом, словно сама реальность замедлила шаг.

Её палец завис над кнопкой, ладонь слегка дрожала. Лифт казался тесным, воздух вязким, а время словно растянутое эластичной нитью, где каждая секунда тянулась минуту. Он стоял напротив, молча, но взгляд его был холоден не безразличием, а вниманием, почти изучением. И всё же он молчал. Пока.

Двери медленно закрывались. И в этой секунде всё стало необратимым. Не просто лифт смыкался, казалось, смыкалось само время. Каждое мгновение, которое они не использовали, могло раствориться, исчезнуть, сойти на нет. Но оно не исчезло. Потому что он заговорил.

– Я мог бы остановиться, – сказал Алексей ровно, низко, без взгляда на неё, будто обращался к стенке, зеркалу, к самому себе, – Но не хочу.

Алёна смотрела прямо перед собой, дыхание сбилось. Сердце стучало так, словно пыталось прорваться из груди. Голос внутри кричал:

«Сделай шаг. Один. И всё изменится».

Она медленно повернулась к нему. Он тоже повернулся, их движения были синхронными, тихими, почти бессознательными. Они стояли близко. Не вплотную, но настолько, что каждый дюйм тела требовал восполнить паузу, которую создало ожидание.

Алексей не спешил, не тянулся. Она тоже. Всё вокруг будто растворилось. Лифт превратился в отдельную реальность, где действовала своя гравитация, непокорная логике. Слов не было и не требовалось. Только дыхание. Только мгновение.

Он сделал шаг навстречу, и она шагнула к нему. Полшага, осторожно, почти как первый вдох. Их губы встретились внезапно, но без резкого треска, словно молния в ночной темноте. Впервые не было борьбы, не было сопротивления, только согласие. Губы к губам, грудь к груди, руки скользят по затылку, спине, по волосам.

Поцелуй был глубоким, жадным, словно они пытались пить друг друга глотками, отчаянно. Он аккуратно снял с неё шарф, пальцы зацепились за край пальто, прижал её к себе так, что дыхание сбилось.

Она прошептала, дыханием касаясь его губ:

– Мы не имеем права.

Он тихо ответил:

– Но у нас оно есть. Сейчас.

Двери лифта закрылись полностью, но он не нажал кнопку. Лифт остался стоять. В темноте.

Они продолжали. Дольше, чем положено, с той страстью и отчаянием, которые возможны только у тех, кто знает: этого не должно быть. Он прижал её к зеркальной стенке. Голова Алёны откинулась, глаза закрылись. Его губы скользили по шее, ключице, туда, где блузка уже не могла скрыть её внутреннюю предательницу. Она выгнулась, сжала зубы, чтобы не издать ни звука. Он почувствовал это и снова поцеловал, медленнее, более требовательно.

– Если мы не остановимся, – выдохнула она, дрожащим голосом, – будет поздно.

Он посмотрел на неё. Глаза тёмные, почти жесткие, но в них светилась напряжённая, тихая власть.

– Уже поздно, – ответил он спокойно.

Лифт дернулся. Система сработала. Двери снова открылись. Их покрасневшие лица, растрёпанные волосы и слегка сбитая одежда говорили за них больше любых слов.

В холле стояла уборщица. Она бросила на них взгляд, короткий, но без удивления и без осуждения, и отвернулась.

Они вышли из лифта, не глядя друг на друга, но огонь, однажды разожжённый, не потух. Он будет гореть: до утра, до вечера, до того момента, когда он разожжет костер заново. И даже когда они окажутся рядом с другими людьми, в мире, где нужно держать фасад, внутри них уже навсегда оставалось место для этой запретной искры.

Утро началось не с кофе, а с тошноты – не телесной, а душевной, глубокой, той, что разъедает изнутри и оставляет тяжесть на груди. Алёна открыла глаза и сразу отвернулась от окна, словно свет был слишком ярок, готовый высечь правду наружу. И, наверное, так и было. Всё в этом утре было невыносимо честным: без прикрас, без оправданий, без иллюзий.

В голове не было фантазий, не было самооправданий. Было лишь одно: «Ты знала. Ты пошла. Ты сделала». Эти слова эхом бились в голове, словно колокольный звон, от которого не укрыться. Она вспоминала лифт, его руки, стон, дыхание, губы… Всё было настоящим, безумно жадным и, самое страшное, не случайным. Она хотела этого. И теперь не могла не расплатиться за этот миг всем, что было в ней.

Алёна села на край кровати, обняла себя за плечи, будто от холода, хотя комната была тёплой. Сердце колотилось тревожно, и внутри всё ещё трепетала предательница.

– Ты хищница? – спросила себя Алёна. – Или просто снова сломалась?

Телефон молчал. Никаких сообщений. Ни от него, ни от мира, будто сама вселенная замерла.

Она пришла в офис раньше обычного. Без макияжа, в строгом чёрном костюме, словно в броне. Алёна шла быстро, стараясь не встречать взглядов, не здороваться, не показывать никому слабости.

Марина заглянула в кабинет.

– Ты как?

– Всё в порядке, – слишком резко ответила Алёна. – Я занята.

Марина кивнула и ушла, не задавая лишних вопросов. Алёна включила ноутбук, но руки не слушались. В голове снова всплывала сцена: он, лифт, зеркало, её собственный стон. И то, как быстро она забыла, что он женат, как легко её тело предало её мозг.

«А что, если жена узнает?»

«А если он больше не заговорит с тобой?»

«А если он заговорит – что ты скажешь?»

Она закрыла лицо руками, сжимая их так, будто могла зажать всю эту невозможность внутри.

– Чёрт… Чёрт, чёрт… – прошептала она, голос тихий, почти трещащий.

Внутри зашевелилась предательница, но теперь не мурлыкая, а с тревогой, потому что даже она вдруг испугалась того, что произошло.

Алёна взяла телефон. Написала сообщение: «Нам надо поговорить». И не отправила. Мысли кружились, как буря: удалить, закрыть, забыть.

Она встала и прошла в туалет, закрылась там, глядя на своё отражение в зеркале.

– Кто ты теперь? – спросила она. – Женщина? Любовница? Глупая? Одинокая?

Ответа не было. Лишь отражение с напряжёнными глазами смотрело на неё, почти чужое, как будто пыталось удержать остатки контроля.

Она вернулась на рабочее место, села, открыла новый документ. Назвала файл: «Оправдания не случилось». Пальцы дрожали над клавиатурой. Она написала:

"Когда ты даёшь себе право на слабость, ты не становишься свободной. Ты просто сдаёшь себя на время, а потом возвращаешься пустая. И плачешь не потому, что было плохо. А потому, что было хорошо… но не твоё."

Алёна закрыла документ, не сохранив. Также как она закрыла и ту ночь. Как и всё, что могла бы назвать началом.

Она села, опершись лицом на ладони, и впервые позволила себе признать: предательница внутри не ушла, она наблюдала, ждала и тихо улыбалась. И Алёна знала, что это ещё не конец. Это только начало того, что будет с ней дальше.

На следующее утро его не было в офисе. Ни в коридоре, ни в кабинете, ни даже в тоне писем и переписок.

Никаких «Алексей Владимирович сказал…». Никаких совещаний, никаких беглых взглядов через стекло, ни одного его привычного, ровного присутствия. Алёна сначала не поверила. Она проверила общий календарь. Пусто.

Сначала она думала: может, ошибка, может, опоздание. Потом зашла к секретарю.

– Алексей Владимирович в отпуске? – спросила она ровным голосом, но внутри всё дрожало.

Секретарь, молоденькая Лена, пожала плечами:

– Насколько я знаю, уехал по личным обстоятельствам. Сказали – на неопределённый срок. Возможно, перевод, но ничего официального пока не поступало. Странно, да?

Алёна делала вид, что ей всё равно, что она просто уточняет, как редактор, как менеджер. Но внутри была пустота.

Никакой драмы. Просто тишина. Резкая, тяжёлая, глухая.

Никаких объяснений. Никаких слов. Никакого «Это была ошибка», «Ты мне нравишься», «Я не могу» – ничего.

Он исчез, как будто вырезали фрагмент из фильма. Без следа, без финала, без намёка, что он когда-либо существовал для неё как часть её жизни.

Алёна провела весь день на автопилоте. Руки печатали, глаза читали, голова молчала. Она видела тексты, исправляла ошибки, подписывала документы, но ничто не доходило до сознания. Всё происходило как в тумане.

Вечером она подошла к зеркалу. Снова. Долго смотрела на себя без выражения.

– Ну что, – прошептала она, – ещё один.

Вздох. Долгий, горький, почти ощутимый как тяжесть на груди.

– Ты снова думала, что он особенный, а он просто умный трус, – произнесла внутренняя предательница тихо, без злобы.

Предательница внутри была тихой. Она не винила, не плакала, не шептала. Она просто лежала под одеялом раненая, уставшая, но не умершая. Она взяла тайм-аут от эмоций, от себя самой, от всего, что могло ранить снова.

Алёна подошла к окну и открыла створку. Осенний ветер врезался в лицо, пахло дождём и мокрой листвой. Всё казалось слишком настоящим, слишком живым.

– Я же говорила себе никогда, – сказала она в пустоту, голос тихий, но твёрдый. – И всё равно шагнула.

Она улыбнулась. Не радостно. Не отчаянно. Просто по-человечески.

– А значит, я всё ещё жива, и я всё ещё чувствую.

Она закрыла окно, выключила свет в кабинете, сделала глубокий вдох, выпрямилась и вышла из офиса. Снова одна, но с ощущением, что мир всё ещё существует, что внутри неё ещё что-то горит, что-то, что не потухло.

Глава 3. Скрипач

Звук родился не со сцены. Он словно прокрался тонкой линией, чуть уловимой вибрацией, похожей на нервный вдох перед признанием. Сначала он был одинокий, почти болезненный, потом дрожащий, как жила на виске. И уже через секунду звук превратился в целый мир.

Алёна сидела во втором ряду, сжав колени вместе, и сложив пальцы рук в замок на коленях. Свет приглушён, зал тёмный, воздух пахнет бархатом и терпким ожиданием. Она не знала, зачем пришла. Просто было приглашение от подруги и вечер, который не хотелось делить с собой.

И вот зазвучала скрипка, и всё стало по-другому. Он вышел тихо, как будто случайно. Высокий, худой, в чёрной сорочке и с расстёгнутым верхом воротника. Волосы чуть вьются, пальцы длинные, как у пианиста, но в руках была скрипка.

По ее виду это был старый инструмент, почти винтажный. От лака пахло болью и временем. Её гриф тёмный, как ночь после ссоры, а смычок, будто продолжение его руки.

Когда он провёл по струнам впервые, зал не затаил дыхание. Он его потерял. Потому что звук был не просто красив. Он был… откровением.

Алёна сидела зачарованная, не моргая. Каждая нота, как прикосновение. Нет, не к телу, а к нервам. Музыка проникала под кожу и успокаивала. Он не играл, он исповедовался. Скрипка дрожала, жаловалась, стонала, потом молила, потом прощала. Звук касался её кожи, её внутренностей, её низа живота.

– Господи, – прошептала она, – кто ты?

Зал был полон, но она была одна. И он был один. Он стоял на сцене, глядя вниз. Не в её сторону, а куда-то в пустоту, но всё равно он смотрел на нее. Она была уверена. В этом было что-то потустороннее.

Он остановился на одной ноте, не закончил. Просто он позволил звуку медленно умереть, и это было сексуальнее, чем крик.

Алёна выдохнула. Руки дрожали. Она впервые за долгое время почувствовала чистое желание без драм, без вины, без морали. Только звук, от которого замирало сердце. И тело, которое знало: вот – он. Музыкант, чьи пальцы знают, как прикасаться.

Предательница проснулась, не как зверь, а как мелодия. Она не требовала, она слушала и звала туда, где боль звучит красиво.

Аплодисменты были долгими, благодарными. Люди хлопали с замиранием, не глядя друг на друга, как будто боялись разрушить хрупкое послевкусие. Алёна не аплодировала. Она просто сидела, словно её держала скрипка за запястья, не позволяя двинуться.

Её глаза были прикованы к нему. Он глубоко поклонился, почти театрально, но без позы. Затем он поднял голову и остановился.

Их взгляды встретились. Это было не как молния, без вспышки. Скорее, как осторожное, проверяющее прикосновение через ткань.

Он не отвёл взгляд. Это была долгая секунда. И на этой секунде всё изменилось. Зал гремел аплодисментами, но внутри Алёны стало очень тихо, даже слишком. Как будто он заглянул внутрь неё, увидел, что там горит, и вместо того чтобы уйти остался рядом.

Она слегка наклонила голову, будто приветствуя или принимая вызов. Он чуть приподнял бровь, едва заметно. На его лице была улыбка, которую невозможно сыграть.

Он ушёл за кулисы. Алёна осталась. Минуты две она просто сидела, потом медленно встала, пошла не к выходу, а направо к служебной лестнице. Той, которую раньше она не замечала, но сегодня увидела.

Пусть там стоит охрана. Пусть ей туда нельзя. Пусть это все выглядит глупо, но её тело уже знало маршрут. Оно шло не от разума, от той самой части внутри, что слушала музыку не ушами.

На втором этаже был боковой коридор. В нём были полумрак, зелёная лампа, табличка «Гримерные». Внос ударила смесь запаховов: лака, пыли, парфюма и чуть-чуть дерева.

Она остановилась. Дверь приоткрылась.

– Я надеялся, что вы придёте, – сказал он.

Голос был бархатный, усталый. Он стоял, облокотившись на дверной косяк. Волосы были растрёпаны. Скрипка в кофре, пальцы ещё в напряжении, как будто не отпустили музыку до конца.

– А если бы не пришла? – спросила она.

– Тогда бы я подумал, что сцена врёт, а я всегда ей верил.

Он отступил, открыл дверь шире. Алёна вошла.

За порогом было не гримерное помещение, а притихший остров желания.

Гримерка была не той, какими их показывают в фильмах. Здесь не было ламп по зеркалу, шампанского, толп ассистентов и гор одежды. Только тёплый свет одной лампы, пара стульев, кофр от скрипки на табурете и… он.

Он настоящий, без маски, без сцены, в паузе между музыкой и молчанием.

– Я Илья, – сказал он, подавая руку. – Иногда кажусь молчаливым, но это не из высокомерия. Это потому что слова звучат реже, чем музыка.

Алёна сжала его ладонь. Она была горячей, как будто он до сих пор держал смычок.

– Алёна, – ответила она. – Я не разбираюсь в нотах. Но то, что вы играли… это было не просто красиво.

– Оно и не должно быть красиво, – мягко сказал он. – Оно должно быть правдой. Музыка это боль, которую нельзя рассказать иначе.

Он прошёл внутрь и снял рубашку не из вызова, а будто просто не мог больше её носить. Под ней она увидела тонкое тело, почти хрупкое, с бледной кожей и линиями ключиц, которые хотелось рисовать пальцами.

Он вымыл руки в раковине, долго теребя пальцы, будто пытался отмыть что-то большее, чем пот.

– Когда я волнуюсь, пальцы не слушаются, – признался он. – А вы заставили меня волноваться.

Она молчала. Впервые за долгое время Алена не хотела говорить ничего, потому что каждое слово чувствовалось лишним. Музыка уже сказала больше.

Он сел напротив, чуть склонился к ней.

– Простите, что пригласил так. Это не по правилам, не по джентельменски, но я видел, как вы слушали. И это… тронуло.

– Я слышала всё, что вы не сыграли, – ответила она. – Каждую паузу.

Он улыбнулся.

– Значит, вы тоже из тех, кто умеет читать тишину?

– Иногда она громче слов, – сказала она. И в этот момент, она поняла, что пространство между ними исчезло. Оно было заполнено чем-то плотным, не вожделением, а током.

Он встал, сделал шаг, подошёл ближе. Его рука коснулась ее ладони. Он ладони её пальцы и приложил к своему запястью.

– Чувствуете?

Пульс бился быстро.

– А теперь вы, – прошептал он.

Она вложила его ладонь себе в грудь. Туда, где сердце било так, будто хотело вырваться. Он не испугался, не дернулся, только кивнул.

– Совпадают.

Они стояли, так молча, долго. Не было ни поцелуев, ни просьб, ни плана.

И в этом молчании было что-то древнее, как будто они оба знали, сейчас случится то, что не пишется словами, только чувствами.

И когда он сказал:

– Хочешь остаться?

Она не ответила, просто осталась.

Гримерка была тиха, как внутренность музыкального инструмента, после того как смычок отпущен, а струны всё ещё помнят касание. В этом странном полумраке стены будто слушали, даже воздух не шевелился.

Илья стоял перед ней, босиком. Алёна всё ещё в туфлях, но пальцы ног уже в напряжении, будто готовились оторваться от пола. Он подал руку как мужчина, который умеет двигаться не телом, ритмом. Она взяла её.

– Ты умеешь танцевать? – спросил он.

– С музыкой да. С людьми не всегда, – ответила она, улыбнувшись уголком губ.

– Тогда выключим музыку, – сказал он. – Пусть будет только тело и дыхание.

Он не включил фон, не запустил телефон, не заиграл на скрипке. Он просто положил её руку себе на плечо, а свою на её талию.

И тут все началось. Сначала плавно, почти неловко. Как будто они оба пробовали язык, который никогда не учили. Его ступни скользили по полу, вальсируя в тишине. Её тело, сдерживаемое памятью, сопротивлялось секунду, две, а потом сдалось.

Они двигались медленно, без счёта, без направления. Танец не имел формы, он имел лишь причину.

Она чувствовала, как его ладонь скользит ниже, как дыхание становится тяжелей, как лопатки касаются стены. Его щека была рядом. Его губы слишком близко, но он не спешил, не бросался на нее. Он вёл её, как музыку, через паузу, через задержку, через предвкушение.

– Это что? – спросила она.

– Молчание. Между аккордами, – прошептал он в её висок. – Самое важное в любой мелодии.

Он повернул её, поднял руку, пропустил её под собой, разворачивая в движении, как будто запускал в пространстве. Она скользнула к стене. Он приблизился сзади. Его рука нашла её талию, прижалась. Дыхание стало одним.

– Я чувствую тебя, – сказала она. – Даже не касаясь.

– Потому что я не хочу касаться тела. Я хочу играть на тебе, как на инструменте.

И он начал играть пальцами по шее, запястьем по лопатке, губами по затылку. Танец превратился в поцелуи, поцелуи в движения, движения в дрожь.

Алёна выгнулась. Он подхватил её. Она не просила. Он не спрашивал. Тело говорило «да» раньше слов. Стенка гримёрки стала опорой. Воздух стал соучастником, их тела оркестром.

Это не было грубо. Это не было порывом. Это было искусством. Танец без музыки стал актом любви без фальши. Ноты это были стоны. Такты это её ногти у него на спине. Ритм сердце. Все общее, все одно.

Когда всё кончилось, не было падения, было лишь замирание, как в зале после финального аккорда, когда не хочется хлопать, потому что тишина теперь священна.

Они стояли. Он обнял её. Её предательница не кричала. Она мурлыкала тихо, довольно, как будто впервые за долгое время ей не пришлось просить. Она просто… получила.

Утро наступило не в постели, а в её теле. В животе был гул. В бёдрах осталась память. На губах остался он.

Алёна проснулась не от будильника, а от живого, настойчивого желания. Это был не голод, она просто хотела ещё.

Он спал рядом. Лежал на боку, спиной к ней. Его дыхание было ровным, как метроном, а волосы спутаны, будто он и во сне боролся с музыкой.

И вдруг, без мысли, без нужды, без логики она подтянулась к нему ближе, прижалась грудью к его спине, медленно провела ладонью по позвоночнику снизу вверх. Алена как будто искала ключ.

Он не проснулся, но спина напряглась, потом расслабилась, потом прозвучал его тихий, низкий голос:

– Ещё не наигралась?

– Вообще не начинала, – прошептала она в ответ.

Предательница внутри не ждала. Она требовала, с того самого мгновения, как проснулась.

Она хотела его опять, снова, иначе.

Её бедро коснулось его ягодиц. Она провела пальцами по его животу, обвила ладонью его руку. Её тело жаждало движения, прикосновений, трения, пульсации.

– Алёна, – сказал он, не поворачиваясь. – Это было ночью. Утро другое.

– Моё утро – там, где ты. – Она поцеловала его в лопатку. – У меня нет расписания, есть лишь ритм.

Он повернулся. В его глазах была смесь нежности и удивления.

– Ты без тормозов?

– Я – с оркестром, – ответила она и села на него сверху. Медленно, будто вновь началась симфония. Его руки легли на её бёдра, неуверенно сначала, как будто он не знал, можно ли.

– Твоя предательница проснулась раньше тебя, – сказал он с усмешкой.

– Она вообще не спала, – прошептала Алёна и начала двигаться.

Это было не грубо, и не из любви. Это было из-за тяги, из-за глубокой, животной тяги, которая приходила в её жизнь чаще, чем привязанность.

Он поддался, взял её за талию, приподнялся навстречу. Она задыхалась. Он стонал. Стенка за изголовьем тихо поскрипывала, как будто аккомпанировала. И в этой музыке тела не было вины, не было сомнений, была лишь необходимость любить.

Он прошептал ей на ухо:

– Ты сумасшедшая…

– Я – честная, – выдохнула она. – Я просто умею слушать, когда моё тело говорит громче головы.

Предательница внутри ликовала, она была абсолютно в своей природе.

Илья прижал её к себе. Они закончили вместе без слов, без крика, просто синхронно, как будто партитура была написана давно.

Она упала на его грудь, слушая биение его сердца. Он гладил её по спине.

– Ты не из тех, кого забывают, – сказал он тихо. – Это опасно.

– А ты не из тех, кто остаётся, – ответила она и закрыла глаза.

Она уже чувствовала, это не останется навсегда, но пока он рядом, пока его пальцы у неё на бедре она позволяла себе быть такой, какой она хочет. Алена чувствовала себя выше запретов и сожалений.

На следующее утро Алёна проснулась одна. Постель была тёплой, но пуста.

В комнате пахло скрипкой, потом и ещё чем-то… тонким, почти невесомым как послесловие.

Она потянулась. В теле была сладкая усталость, как после хорошего спектакля или настоящей истерики. Никакого сожаления. Ни капли вины. Только не пугающая, а обволакивающая тишина в комнате.

На стуле лежала записка, свёрнутая, как письмо из другого времени. Плотная бумага, ровный почерк чернилами. Она села, расправила её и начала читать.

«Алёна, я не знаю, когда ты откроешь это письмо, до кофе или после. Надеюсь, до. Потому что слова лучше читать на голодный желудок. Тогда они попадают прямо туда, где ещё тепло от прикосновений.

Ты не обычная женщина. Не из-за красоты, не из-за желанности, таких я видел много. А потому что ты читаешь между звуками. Ты слышишь не музыку, а боль. И тебе не страшно.

Когда я играл на сцене, ты была единственной, кто слушал так, будто понимал, что я вот-вот рассыплюсь. И ты не испугалась, а подошла.

Я не умею обещать. Я не умею оставаться. Моя жизнь это аэропорты, гастроли, Париж, осень, вина, скрипка, одиночество. Но той ночью ты стала для меня не музыкой, а тишиной. Самой дорогой. Самой невосполнимой.

Если бы я был другим, я бы остался. Если бы ты была другой, ты бы не пришла.

Спасибо тебе за руки, за взгляд. За то, что дала мне почувствовать себя мужчиной, а не просто музыкантом с изношенными пальцами.

Если когда-нибудь окажешься в Париже, просто подойди к сцене. Посмотри. И я узнаю.

Илья».

Алёна долго сидела, не двигаясь, почти забыв о времени. Пальцы сжимали лист бумаги так, будто это был он. Она будто чувствовала его прикосновение, его дыхание, его присутствие, которое всё ещё висело в комнате невидимой тенью. Она перечитывала каждое слово, каждую строку, затем начинала снова, и снова, как будто пыталась впитать его в себя, удержать там, где он теперь не мог быть физически.

Предательница внутри молчала. Она не требовала, не взывала, не пыталась останавливать воспоминания. Она приняла этот текст, потому что была готова к нему, снова и снова. И это было не про завоевание, не про страсть, не про то, чтобы вернуть или удержать. Это было про память. Про то, что иногда мужчина может уйти из жизни, но никогда полностью не исчезнуть. Он оставался в мелодии скрипки, которую теперь она слышала яснее, чем когда-либо. Он оставался в шорохе её шагов, в отражении в стекле, в лёгком дыхании, когда она закрывала глаза.

Алёна поднялась с кресла, с тихим усилием вытянула спину. Она положила записку в сумку, аккуратно, словно укладывала хрупкий предмет, который нужно было сохранить. Сумка, где лежал паспорт, теперь хранила ещё и эту память. Париж казался не так уж далеко. Особенно если там был звук, от которого однажды она стала настоящей, впервые поняла себя и свои чувства, впервые осмелилась быть живой.

Она сделала глубокий вдох, словно пытаясь наполнить лёгкие воздухом и тишиной одновременно, и ощутила, что, несмотря на уход, что-то внутри неё всё ещё пульсирует, всё ещё горит. Что-то, что не потухнет, как бы далеко он ни был, как бы незримым ни оставался.

***

Неделя прошла тихо, как будто её жизнь внезапно вошла в режим паузы. Алёна ходила на работу, отвечала на письма, встречалась с коллегами. Но вся она была… не здесь.

Илья не звонил, не писал. Он и не должен был, но её этого очень хотелось. Алёна не злилась, но всё равно каждое утро первым делом проверяла телефон, и каждый вечер смотрела на письмо, спрятанное в бумажнике, как на талисман.

Всё изменилось поздним вечером в четверг. Алёна вышла из издательства и почти случайно посмотрела на экран телевизора, висящий в витрине музыкального салона.

На экране шёл репортаж с субтитрами о начале сезона в Париже, о театре Гарнье, о международном фестивале камерной музыки. И она увидела его. Илья в чёрном костюме, скрипка в руках, выходящий на сцену. Публика аплодировала, камеры фиксировали каждый его шаг.

Ведущая говорила на фоне:

«Русский скрипач Илья Ветров, выступавший в Берлине, Варшаве, Милане, теперь станет резидентом парижской филармонии. Его называют поэтом струн. Он редко даёт интервью, почти не говорит о личном, но на сцене всегда абсолютно откровенен».

И всё. Ни драматичных прощаний, ни слов «прощай». Его жизнь продолжилась, но без неё.

Алёна стояла, как вкопанная. На фоне тысяч городских звуков – шум машин, ритм улиц, вспышки фар – внутри неё была тонкая, кристально чистая пустота. Она не плакала, не смеялась.

Только прошептала:

– Значит, Париж…

В этом слове не было тоски. Было ощущение возможности, словно дверь открылась и манила, но без требования. Да, она могла сорваться, поехать, улететь. Предательница внутри не скулила, не плакала. Она лежала спокойно, как кошка на солнце. Впервые её не оставили, потому что Илья не уходил, он уехал. И в этом уезде он оставил ей больше, чем ночь. Он оставил напоминание, что она не сумасшедшая, что она умеет чувствовать, что кто-то умеет слышать её без слов.

Алёна повернулась и пошла по улице, не оглядываясь на витрину. За её спиной не был концерт, а воспоминание, которому не нужно второе действие.

Париж был далеко, но она была ближе к себе, чем когда-либо.

Глава 4. Психотерапевт

Комната была слишком светлая. Алёна привыкла, что душу лучше вытаскивать в полумраке, при свечах, с бокалом в руке, а здесь всё было как под рентгеном: белые стены, зелёный диван, вода в прозрачном стакане и тишина, которая не утешает, а слушает.

– Можете присесть, – сказал он. Ей понравился его голос, такой спокойный, бархатный, но и без тепла. Как у человека, который смотрит вглубь, а не на человека.

Она села на край кресла, положила ногу на ногу, руки в замок, спина прямая. Словно на собеседовании. Хотя всё тело кричало: зачем ты здесь вообще?

– Меня зовут Максим Андреевич, – представился он. – Мне тридцать восемь. Я работаю с женщинами, у которых… непростые отношения с желаниями.

– У вас это звучит как диагноз, – резко заметила она.

– У вас – как защита. – Он не улыбнулся, но и не дернулся.

Она прищурилась. Очередной психотерапевт, после йоги, диетолога и даосских практик.

Однако у него была странная аура. Он смотрел внимательно, но не с любопытством, и не с похотью, как будто он пытался расслышать, как звучит её внутренний метроном.

– Вы часто выбираете мужчин, которым нельзя доверять? – задал он вопрос так спокойно, будто речь шла о налогах.

– Я не выбираю. Они сами находят меня, – бросила она.

– А вы находите в них то, что уже знаете, так? Повтор сценария.

Алёна скрестила руки.

– Я пришла не за диагнозами, а за решением. Помогите мне.

– Решение возможно, если вы позволите себе быть уязвимой. Хоть чуть-чуть.

Он не давил, не играл. Он был на расстоянии, и от этого становилось опасно. Потому что она вдруг поняла: это мужчина, который видит. Нет, он не видел ее тело, губы, он видел ее суть.

– С чего вы начали бы? – спросила она.

– Я бы начал с доверия, а это начинается с правды. Например, вы сейчас боитесь. Не меня, а себя. Потому что знаете, что если начнёте говорить по-настоящему, то… выйдет не только боль, сколько выйдет страсть.

– Страсть? – усмехнулась она. – Это тоже теперь диагноз?

– Нет, но если её игнорировать, она начинает выбирать за вас, точнее сказать вместо вас. Она начинает жить вашей жизнью.

Алёна замерла. Слова попали точно, как укол, как щелчок. Как будто он вынул её «предательницу» из неё и положил на стол.

– Хорошо, – сказала она, откидываясь на спинку. – Допустим. Я зависима от мужчин, но вы мужчина. И симпатичный, кстати. Так что, доктор, как мы будем «отделять» правду от инстинкта?

Он не смутился.

– Я вас не соблазняю, Алёна. Я просто смотрю и слушаю. Это не делает меня опасным, а вас уязвимой.

Она замолчала. Впервые за долгое время – на сеансе, где не смеялась, не флиртовала, не провоцировала. Она почувствовала что-то странное, нет, не сексуальное, что-то глубже.

– До следующего раза, – сказал он, вставая. – Если решите прийти.

Алёна вышла из кабинета с дрожью в ногах. Это не было желание. Скорее от того, что впервые кто-то увидел не тело, а ее рану, почувствовал ее боль. И это возбуждало больше, чем руки.

***

– Расскажите о себе до того, как появились мужчины, – сказал он на втором сеансе, снова спокойно.

Алёна откинулась в кресле. На ней сегодня было чёрное строгое, закрытое платье.

– До них? Это лет в десять, может. Всё остальное мужчины.

Максим кивнул.

– А в десять кто был рядом?

– Мать. Жёсткая, уставшая, вечная контролёрша. Отец где-то на периферии. Иногда появлялся с апельсинами и кричал, что она его сжирает, потом снова исчезал.

– Вы его любили?

– Я его ждала, а это, знаете, хуже любви.

Максим сделал пометку. Егор почерк его был медленный, как дыхание.

– Он возвращался?

– Всегда неожиданно. Иногда с подарками. Один раз он вернулся с женщиной, которую назвал «тётей Викой». Я помню её губы. Красные, как пятно на скатерти. Мама плакала. Я молчала, а отец курил прямо на кухне.

– И что вы чувствовали?

– Что всё зависит не от меня. Что любовь это то, что случается, если ты красивая, удобная, послушная. Или… наоборот, шумная, дерзкая, сексуальная. Главное это быть замеченной.

Максим отложил блокнот.

– Вы не были замеченной?

– Только когда болела. Или когда папа ревновал меня к школьному другу и вдруг стал уделять мне внимание. Это был странный опыт. Я помню, как однажды он сказал, что у меня «взрослые глаза». Мне было одиннадцать.

Он молчал, но в его лице не было ужаса, только внимание.

– И вы начали учиться быть взрослой? – наконец спросил он.

– А что оставалось? Я поняла, если хочешь, чтобы тебя держали, нужно быть желанной. Я научилась чувствовать, когда мужчина смотрит. И давать ему то, что он хочет. До того, как он успеет это сказать.

– Даже если не хотели сами?

– Часто особенно если не хотела. Это как рефлекс. Подчиниться, соблазнить, исчезнуть. Ритуал.

Максим медленно вдохнул. Потом снова взял блокнот.

– И где в этом всём была вы?

– Где-то внутри. Глубоко. Так глубоко, что даже я сама туда не заглядывала. Потому что если я перестану быть желанной – я перестану быть нужной.

В комнате воцарилась тишина, как после исповеди.

– Спасибо, – сказал он наконец. – Это было смело.

Она сжала руки. Пальцы вспотели.

– Это было… страшно.

Он кивнул.

– Значит, вы приблизились к правде, а правда всегда страшная сначала, но потом она даёт свободу. Вы не жертва, вы выжившая.

И в этот момент она впервые почувствовала себя ребёнком, не женщиной, не любовницей, не искушённой фемме-фаталь, а той девочкой с огромными глазами, которая сидит за столом, слушает, как мама молча моет посуду, а отец кричит на весь подъезд, что «не даст себя кастрировать».

Тихая слеза скатилась по ее щеке.

– Я ненавидела себя за это, – прошептала она. – За то, что тело всегда предаёт. Оно просит любви, даже если душа орёт нет, не смей это делать.

Максим ничего не сказал. Он просто потянул ей коробку с салфетками, не касаясь ее, не утешая. Максим дал ей пространство. И в этой дистанции было больше тепла, чем во всех её бывших объятиях.

***

– Почему вы всегда говорите «тело предаёт»? – спросил Максим на третьем сеансе. Он смотрел не в упор, очень мягко, но взглядом, от которого не укроешься.

Алёна молчала. Она сидела, обхватив подушки на диване, будто пряталась за ними, как в детстве за спинкой дивана, когда отец в очередной раз хлопал дверью.

– Потому что оно делает, что хочет, – ответила она наконец. – Без моего разрешения. Стоит рядом оказаться тому, кто нравится, и всё. Ноги греют, дыхание прерывистое, внизу жар. Это не я. Это она.

– Кто – «она»?

–Моя внутренняя предательница. Та, что заводит меня в постелях, в которых я потом задыхаюсь от стыда.

– А если это не предательство, а честность?

Она усмехнулась.

– Инстинкт это не истина.

– Иногда это и есть истина. Самая глубокая. Просто вы привыкли к тому, что вас любили за удобство, а тело не бывает удобным. Оно или хочет, или нет.

Она замерла, потому что в этой фразе было слишком много правды.

Максим продолжил:

– Когда вы впервые почувствовали, что желание делает вас слабой?

– В пятнадцать. Он был учителем по истории. Молодой, харизматичный. Он гладил меня по плечу, говорил, что я «женственная». Я чувствовала, как у меня всё пульсирует внутри, а потом он просто уехал. И я осталась с ощущением, что что-то сломано.

– Что именно?

– Что желание опасно, что его надо прятать. Но я не умею этого делать. Оно вырывается. Словно кто-то внутри постоянно шепчет: «Дай ему это. И тебя не бросят».

Максим медленно кивнул. Его голос стал тише.

– Это не про мужчин. Это про дефицит. Вы голодная. И ваш голод не про секс. Он про признание. Про «ты достойна», «тебя вижу», «тебя выбираю».

Алёна почувствовала, как всё внутри начинает дрожать. Эти слова словно вынимали кости. Обнажали её так, как никто прежде. Только это было не через прикосновения, а через вопросы.

– Вы часто играли в любовь?

– Постоянно. Я знала роли. Как двигаться. Как смотреть. Как задыхаться в правильный момент. Я выучила все сцены, но не знала, как это быть настоящей.

– Вы знали, – сказал он. – Но вас это пугало, потому что настоящая вы безоружная.

Она посмотрела на него. В этом кабинете не было свечей, ни вина, ни музыки, но именно здесь, в этой стерильной тишине, он раздевал её словами. И она не могла остановить это.

– Почему вы говорите это так… мягко?

– Потому что я не собираюсь вас разрушать. Я хочу, чтобы вы себя увидели. И чтобы не испугались, когда поймёте, что под «предательницей» всё это время пряталась вы сама.

Она прижала руку к груди.

И не выдержала:

– А вы… когда-нибудь испытывали ко мне что-то? Как мужчина?

Он не ответил, только чуть отвёл взгляд. И в этом было всё. Она почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Он чувствует, но держится. Алёна же уже падает в новую пучину, и это гораздо опаснее.

***

Фантазии начинались по дороге домой, после каждого сеанса. Стоило Алёне закрыть дверь его кабинета, как начиналась другая сессия в её голове, в её теле. Там не было кресел, блокнотов и этики. Там был только Максим, его руки, голос, и молчание – самое возбуждающее, что она когда-либо слышала.

Её предательница больше не скрывалась. Она жила в ней, пульсировала. Ночами она подкидывала Алёне образы: его пальцы на её запястьях, его губы у ключицы, его срывающееся дыхание где-то между доверием и запретом.

Она пыталась бороться, закрывала глаза в душе и шептала:

– Это просто врач. Он не твой. Не твой. Не твой.

Но в горячей воде тело отзывалось, будто само знало, что он был бы бережным. Не как другие. Он бы слушал её и в постели.

На четвёртой неделе, в воскресенье, она проснулась вся в простынях, как в паутине.

Сон был наваждением. Он сидел рядом, в чёрной рубашке, расстёгнутой до середины груди. Она на коленях, голая, податливая, разрушающая сама себя, лишь бы получить взгляд, слово, касание.

Проснувшись, она заплакала. Нет, не от тоски, а от того, что хотела слишком сильно.

Она записывала мысли в блокнот, как он советовал: «Фантазии – это карта потребностей. Не стыдись, а смотри в них.»

Её фантазии были о защите. О том, как он держит её лицо ладонями, смотрит в глаза и говорит:

– Алёна, теперь тебе не нужно никого соблазнять. Я уже здесь.

Они не были грязными. Они были живыми. И в этом была главная опасность.

Её желание переставало быть игрой. Оно становилось уязвимым, нежным, ранимым.

И это не просто заводило, это ломало.

На пятом сеансе, когда он просто налил ей воды и, молча, посмотрел, она чуть не заплакала. Он не знал, что внутри неё он уже живёт каждую ночь, каждое утро.

И даже во время секса с другим, он стоял в дверях её разума и наблюдал.

Её предательница больше не хотела просто плоть. Она хотела его целиком. С этими глазами, с этим молчанием, с этой внимательностью, которая зажигала в ней свет – даже когда она пряталась в тени. И именно поэтому это было невозможно.

– Я не могу это больше держать, – выдохнула Алёна, когда за ней закрылась дверь.

Максим сидел в кресле, как обычно собранно, прямо, по-мужски сдержанно. Но в его взгляде мелькнуло что-то, чего раньше не было, это была тревога.

– Что именно? – спросил он.

– Всё. Ваши слова. Ваше тело. Мои сны. Мои реакции на вас. Я прихожу сюда как в исповедь, а вы… вы не понимаете, что каждое ваше «как вы себя чувствуете?» – это как поцелуй для меня. Каждый ваш взгляд, как удар.

Он молчал, и в этом молчании Алёна почувствовала, что он всё понял ещё до того, как она пришла.

Она встала и подошла ближе.

– Я не могу притворяться, – сказала она. – Я не пациентка. Я женщина, в которой всё пульсирует, когда вы смотрите, когда вы дышите.

– Алёна…

– Нет, не надо. Не говорите мне ничего. Ни про рамки, ни про границы. Вы молчите, а я сгораю. Я не прошу у вас ночи. Я прошу одного момента, чтобы не пожалеть потом.

И тогда Алёна просто наклонилась к нему и её губы нежно, и аккуратно коснулись его губ, как будто всё её тело впервые решилось почувствовать, а не доказывать.

Максим не отстранился и принял поцелуй. Его ладонь легла ей на шею. И в этом касании было столько нежности, сколько она не знала за все годы мимолётных страстей.

Это не был поцелуй страсти, это был поцелуй капитуляции. Алена разрушила свои укрепления. Поцелуй длился не долго, но время внутри распалось. Она дышала им. Он дышал ею. На миг они стали одним организмом.

И всё, что она фантазировала ранее блекло на фоне того, что разгоралось в ней сейчас. Этот пожар было не потушить, потому что реальность была чище и тоньше.

Вдруг он резко отстранился, словно проснулся.

– Мы не можем, – сказал он хриплым голосом, – Это нарушает всё. Этику. Терапию. Вас. Меня. Так нельзя.

– Я не прошу любви, – прошептала она. – Я просто хочу… быть женщиной, а не случаем. Хоть на минутку.

Он отвернулся и сжал руки.

– Вы уже женщина, но именно поэтому, я не имею права. Я врач, и не могу пользоваться своим статусом. Вы открылись мне, и я не должен этим пользоваться.

Она почувствовала, как внутри начинает оседать горечь. Её губы всё ещё пульсировали.

Его ладонь оставила тепло, но момент уже закончился, и за ним пришло осознание, что дальше не будет «дальше».

– Алёна, нам нужно остановиться, – голос его прозвучал сдержанно, но в нём было слишком много боли, чтобы поверить в равнодушие.

Она стояла перед ним, всё ещё дыша прерывисто, как после бега. Она покусывала влажные губы. Веки внезапно потяжелели, слезы вот-вот грозили хлынуть от обиды.

В груди уже не было огня, был лишь пепел.

– Вы сами меня пустили, – прошептала она. – Не остановили сразу.

Максим отвернулся. Он стоял у окна, спиной к ней. В его позе было всё, и напряжение, и вина, и самоконтроль.

– Я позволил себе лишнее, – сказал он, почти в пустоту. – Это моя ошибка.

– Нет, – ответила она. – Это был настоящий момент. Нечестно всё сваливать на профессию.

– Алёна, послушайте… – он повернулся, и впервые она увидела в его лице не только спокойствие, но и усталость. – Я не могу быть вам ни терапевтом, ни мужчиной.

– Почему?

– Потому что вы приходите сюда как к спасению, а я не спасатель. Потому что вам нужна любовь, а я не могу предложить её без разрушений. Потому что… я не безразличен к вам, да, но именно поэтому я должен быть сильнее.

Он говорил медленно, и каждое слово разрезало последние надежды.

– Вы боитесь? – спросила она.

– Да. Я боюсь, что стану частью вашей привычной схемы: «приблизиться – сгореть – остаться одной». А вы боитесь, что если я вас отвергну, то это будет повторением всех отказов до меня, но истина в том, что я не хочу разрушить вас.

Алёна закусила губу до крови. Её тело ныло. Нет, не от желания, а от отторжения. Это была боль обиды.

– Я думала, вы другой, – выдохнула она.

– Я и есть другой, именно поэтому ухожу до, а не после.

Он сделал паузу, потом мягко произнёс:

– Мы должны прекратить терапию. Это неэтично. Ни для вас, ни для меня. И, честно говоря… это опасно для нас обоих.

Она ощутила, как внутри что-то сжимается в узел. Он говорил правильно. Это по-человечески, по-мужски, и это было действительно профессионально. Только от осознания этого Алёне было ещё больнее.

– Значит, всё это… – она подняла глаза. – Просто ошибка?

Он посмотрел на неё внимательно, с любовью, которую не позволял себе ни назвать, ни проявить.

– Нет, – тихо сказал он. – Это было настоящее чувство, только вам нужно понять, что настоящее не всегда может быть реализовано, не все в этом мире может быть получено, только по вашему желанию. Золотые рыбки бывают только в сказках.

Алёна, молча, взяла сумку. Она сдержалась и не заплакала. Ей очень хотелось закричать, но она поняла, что он не предал её. Он защитил её от повторения ошибки, а это, пожалуй, и была первая настоящая забота в её жизни, но легче Алёне от этого не стало.

Дверь кабинета закрылась за ней мягко, но в голове это звук прозвучал, как выстрел.

Снег шёл, как в кино тихо, ровно и неумолимо. Он ложился ей на ресницы, на волосы, на пальто, пока Алёна шла, не разбирая дороги. Она не плакала, не звонила подруге, не писала длинных сообщений «что он имел в виду». Она молчала. Боль была другая, не как в прошлые разы. Это была не острая, не рвущая, а скорее… глубокая боль, как будто внутри что-то упало на дно и затаилось.

Алёна свернула с главной улицы и, как во сне, оказалась в парке на скамейке. Это была той самой скамейкой, где они с другим, с бардом, когда-то целовались. Потом она со скрипачом курила здесь после концерта. Алёна вспомнила что именно на этой лавочке, она когда – то мечтала, что кто-то когда-нибудь останется с ней.

Сейчас здесь не было никого. Только она и снег. И сердце, которое впервые не рвалось наружу, а тихо билось внутри, словно училось жить без мужчины.

Алёна достала из сумки блокнот, открыла первую чистую страницу, и стала писать, как дышала:

«Он не виноват.

Он сделал то, что никто до него не делал – ушёл до того, как причинил боль.

А я… я впервые не умерла.

Я осталась.

Целая.

Пусть и треснутая, как стекло.

Я не сдамся.

Я сама себе терапевт.

Я выучу язык, на котором моё тело говорит не о сексе, а о боли.

Я разберусь.

Я вытащу из себя девочку, которая цепляется за мужчин, как за спасение.

И я стану женщиной, которая не ждёт – а идёт.»

Алёна захлопнула блокнот и встала. Снег всё так же ложился на плечи. Прохожие не смотрели на неё, и это было облегчением.

Она больше не нуждалась во взгляде, в одобрении, в реакции.

Сегодня она разорвала сценарий, не потому что перестала хотеть, а потому что научилась выбирать. И её предательница успокоенная предательница молчала.

Алёна медленно пошла к метро. В голове уже рождались новые строки границы, тонкой линии, за которой начиналась она сама.

Глава 5. Философ

– Платон писал, что любовь – это память души о её прежнем совершенстве.

Голос мужчины, звучащий с кафедры, был бархатным, глубоким и… невозможным. Таким, каким обычно говорят не лекции, а заклинания.

Алёна сидела на заднем ряду, обхватив тетрадь и чашку с кофе. Курс назывался просто: «Эрос: от Платона до постмодерна». Она пришла случайно, но осталась намеренно.

– Эрос, – продолжал лектор, – не про секс, не про влечение и не про физику. Это тоска по утраченной целостности. Душа, которая была когда-то единым целым, ищет свою вторую половину, забытую где-то в вечности.

Алёна склонила голову. Текст казался знакомым, будто услышанным давно – в другой жизни, но голос…Голос преподавателя поднимал смысл на уровень желания. Нет, не плотского, но крайне мощного, даже опрокидывающего и обезоруживающего.

На доске он написал: Ἔρως – желание бессмертия в смертном.

– Мы любим не человека. Мы любим возможность прикоснуться к Вечному. Через тело. Через разговор. Через взгляд. – Он остановился, повернулся к аудитории. – А кого вы любите, когда смотрите в глаза другому? Его? Или своё отражение в нём?

Алёна вздрогнула. Эти слова были слишком близко и слишком точно. Она вспомнила Максима. Скрипача. Уличного барда. И тут она поняла, она влюблялась не в мужчин.