Мари Квин
Терпи и воздерживайся

1.

Ранняя весна в Неаполе особо не радовала. Дождь шел уже третий день: то лил, словно собирался обрушить все осадки на головы людей, то как будто давал поблажку, передышку и стихал, превращаясь в противную изморось.

Пусть дни под конец марта становились уже теплее, вечером значительно холодало. Отец Виллермо Клементе вышел из церкви Сан-Фердинандо и сделал глубокий вдох, позволяя прохладному воздуху проникнуть в легкие и распространиться по телу.

Площадь Триесте и Тренто уже не была такой многолюдной. Местные расходились по домам, немногочисленные туристы еще гуляли, но явно собирались последовать примеру неаполитанцев. Отец Виллермо с интересом наблюдал за людьми несколько секунд, затем раскрыл зонт и, обходя лужи, отправился на прогулку.

Детская привычка, привитая матерью, не забылась и в тридцать четыре. Синьора Мариса Клементе выводила его в любую погоду, в любом настроении. Они надевали то, в чем обычно ходили на воскресные службы: она – длинное платье или юбку, блузку, он – рубашку и брюки, затем неспешно прогуливались. Мариса слушала отрывки из Библии, которые Виллермо должен был выучить, и каждый раз, если он говорил какое-то слово неверно, хмурилась, сильнее сжимала его руку и говорила, что виной всему его лень и неспособность расставить приоритеты.

Весь остаток вечера и следующий день Виллермо проводил в зубрежке, а вечером снова рассказывал отрывки матери на вечерней прогулке. Сначала Виллермо это не нравилось. Он хотел играть с другими детьми, с завистью глядя на соседских мальчишек, которые играли в футбол и смеялись над ним, когда вечером он проходил с матерью. Он однажды сказал это ей. Сказал, что хотел бы тоже поиграть. Сказал, что хотел бы больше времени проводить со сверстниками. Сказал, что хотел бы носить футболки с супергероями и джинсы, а не потеть в рубашке и брюках со стрелкой.

– Твоя зависть, Виллермо, показывает, что ты убежден в несправедливости порядка, который установил Бог.

Мариса Клементе произнесла это с таким презрением, что Виллермо стало стыдно. Он хорошо жил. У него была мать. У него была крыша над головой. У него была еда. У него была возможность читать, получать образование. Кому-то и этого не дано. И вместо того, чтобы довольствоваться этим, он думал о футболке с Человеком-пауком и игре в футбол во дворе.

Стыдно!

Позорно!

Недостойно ученика католической школы и сына Марисы Клементе – образцовой прихожанки с самыми вкусными бискотти, которые она приносила на воскресную мессу!

Прогуливаясь сейчас по площади, Виллермо думал о дне, подходящем к концу. Подумал о матери, которая не зря заставляла его учить, заниматься. Он был лучшим учеником в церковной школе. Он окончил семинарию. Он принял сан. Он делал доброе дело, помогал людям. Получилось ли у него все это без нее? Без ее строгого воспитания и наказаний? Нет. Конечно, нет. Его бы одолели лень, похоть, зависть. Он бы не смог стать хорошим. Стал бы грешником, недостойным любви Бога.

Сейчас Виллермо был согласен со всеми словами матери. Сейчас он был ей благодарен. Сейчас он был готов к борьбе.

Маддалена приходила стабильно раз в неделю. Стабильно приходила на исповедь к нему. Стабильно рассказывала о своих буднях в самой древней профессии. Стабильно выкладывала слишком много подробностей, которые были ему ни к чему.

Виллермо принимал ее за еще одно испытание его веры. Его не обманывало ее лицо с немного пухлыми щеками и ямочками, обрамленное темным каре, не обманывали детские черты, не обманывал невинный взгляд. Маддалена была потерянной душой, которая не осознавала свои действия, поддалась дьявольским мыслям, искушая его, и нуждалась в наставнике и свете.

Виллермо был не против, но с каждым разом разговоры с ней давались все тяжелее. С каждым разом греховных мыслей приходило все больше, а он снова вспоминал себя мальчишкой, которого мать застала за рукоблудием.

– В этом нет ничего такого!

Ему было тринадцать. Приятель со двора заметил, как он смотрел на рекламу, где была изображена девушка в нижнем белье, и поделился способом снять напряжение, перед этим посмеявшись над его неопытностью, но потом добавил, что все так делают.

– Если нет, то продолжай.

Мариса поставила стул, села напротив него и внимательно начала наблюдать. Виллермо вдруг стало стыдно. Он стоит перед матерью со спущенными штанами, думает о женщине, чье изображение в не самом пристойном виде напечатано на сотнях тысяч экземплярах рекламы.

– В чем проблема, Виллермо?

Он молчал.

– Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем, – продолжила Мариса. – Если правая рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтоб погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввергнуто в геенну.

Виллермо инстинктивно сжал пальцы в кулаки, словно снова почувствовал, что мать отлупила его руки линейкой, и вдохнул прохладный воздух. Маддалена – это просто испытание, с которым он сможет справиться. И он сделает это, какие бы искушения она ни придумала на сегодня.

Она всегда приходила вечером, когда уже темнело. Виллермо уже закончил с обычными делами, сидел в исповедальне и ждал, когда дверь через стенку скрипнет, когда в небольшом окошке силуэт мелькнет, когда он почувствует запах никотина, а потом услышит девичий голос.

В этот вечер Маддалена задерживалась. Виллермо взглянул на часы несколько раз, невольно задумавшись, что могло произойти. А произойти в жизни, которую вела Маддалены, могло многое, причем скорее плохое, чем хорошее. Мысли уже начали вариться в не самом приятном вареве, но дверь все-таки заскрипела.

– Простите меня, Отец, ибо я согрешила…

Тихий девичий голос дрогнул. Виллермо узнал его и мельком взглянул в небольшое окошко. Голос определенно принадлежал ей, но нотка волнения, страха ему не понравилась.

– Когда в последний раз ты была на исповеди, дитя мое?

– Вы знаете, падре. Я хожу только к вам.

Голос прозвучал более привычно. Виллермо внимательнее посмотрел на Маддалену. Он видел ее профиль, видел опущенные плечи и голову. Что-то все равно ему не нравилось в этой картине, но нащупать что-то конкретное не получалось. Внутри все начало зудеть от раздражения на себя. Пытаясь отделаться от этого ощущения, словно от назойливой мушки, Виллермо хотел задать свой следующий вопрос, но Маддалена его опередила:

– Этот придурок принял четки за анальные бусы.

Маддалена подняла руки, показывая четки, о которых и зашла речь.

– Предложил использовать. Они просто выпали у меня из сумки… Святоша чертов… Ведь ходит к вам каждое воскресенье со своей женой и детьми… а сам подкладывает под меня зеркало, чтобы видеть, как я кончу, и просит засунуть четки в зад. Он даже завелся, когда понял, что именно у меня в руках…

Виллермо посмотрел на потолок, отгоняя от себя слишком яркие образы, которые возникали каждый раз, когда Маддалена говорила.

– Все… все пошло немного не так… И… мне нужен приют. Ведь… еще можно просить приют, Отец Виллермо? Я… он и раньше был свиньей, но в этот раз…

Виллермо заметил, что голос Маддалены опять дрожал, дрожал сильнее. Он услышал всхлип, нервный смех и почувствовал, что внутри все снова начало зудеть, словно куча мелких насекомых беспорядочно передвигались по нему всеми своими лапками.

– Я не хотела… я, но…

Маддалена сорвалась на плач: тихий, усталый, безнадежный. Виллермо понял, что сейчас не дождется ответа. Он вышел из комнатки и направился к соседней двери.

Маддалена была довольно миниатюрной. Хоть ей было слегка за двадцать, она все еще походила на нескладного подростка. Сейчас она казалась еще меньше, когда закрыла лицо руками, вся скукожилась, словно хотела вжаться в себя, и забилась в угол.

Виллермо вдруг заметил, что юбка на ней порвана, что она босиком, что вымокла вся до нитки под дождем. Но больше всего его испугали пятна крови на майке, на юбке.

– Я не хотела, Отец Виллермо, не хотела…

2.

Двумя неделями ранее

– Доброе утро, Отец Виллермо.

– Доброе утро, Леон.

Виллермо зашел в пекарню и приветливо улыбнулся ее хозяину – старику Бьяджо, который уже начал суетиться, чтобы дать Виллермо свежий хлеб. Запах свежеиспеченной выпечки уже полностью завладел пекарней, смешиваясь с ароматом кориандра, корицы и крепкого кофе, который наверняка варила супруга Леона.

– Самая свежая выпечка, падре, – с улыбкой заверил Бьяджо, отдавая сверток.

Виллермо благодарно кивнул и пожелал хорошего дня.

Выйдя из пекарни, Виллермо направился по своему обычному маршруту к церкви через площадь Тренто и не без улыбки взглянул на художников. Скорее всего, они приехали на традиционный мартовский сбор.

Неаполь был его родным городом. Виллермо привык к его улицам, привык к улыбчивым хозяевам небольших магазинчиков, привык к тому, что в городе была особая атмосфера, которая открывалась далеко не каждому.

Неаполь для Виллермо был таким: дружелюбным, пахнущим свежим хлебом и специями, наполненный приятными мелочами, которые заставляли его вспомнить о городе что-то, что заставляло улыбнуться.

Виллермо знал и другой Неаполь. Слушая исповеди прихожан, работая в приютах, помогая людям, Виллермо порой все еще удивлялся тем трудностям, через которые Господь заставлял проходить людей, но вера в то, что Господь не посылает испытание не по силам, лишь укреплялась.

Виллермо верил, что Неаполь более многолик по сравнению с другими итальянскими городами. Уютные площади, наполненные артистами и приятными запахами, сменялись хаосом, грязью и обшарпанными зданиями. Музыка уличных музыкантов, ароматы пиццы легко переплетались с громкой руганью, запахом никотина и выяснением отношений.

Первое, что говорили о Неаполе – это криминальны город, где нужно быть начеку, но тут же добавляли, что его культурная сторона росла. Администрация по мере сил развивала эту сферу, надеясь привлечь туристов, заманивая выставками, ярмарками, представлениями. Но обязательно предупреждала: нельзя никому давать свой фотоаппарат, прося сделать фото – убегут вместе с камерой. И это в лучшем случае. Повезет, если просто останешься без денег и ценностей.

Неаполь раздражал или очаровывал. Третьего не дано.

Виллермо город очаровал. Пусть он и не был идеальным. Пусть и имел свою темную сторону. Ему нравилось, что город походил на человеческую душу, в которой постоянно происходила борьба ее светлого начала и темного.

Виллермо спокойно добрался до церкви, наслаждаясь первыми по-настоящему теплыми лучами, и приступил к работе. Такие дни проходили тихо, но деятельно. Под конец дня он обычно садился перед изображением Девы Марии, читал вечернюю молитву и со спокойной душой уходил домой. Но неожиданно все изменилось.

Маддалена появилась в его жизни восемь месяцев назад. Юная душа, потерявшая ориентир. Виллермо узнал, что она выросла в Скампии, самом криминальном районе города. Окраина Неаполя. Даже полицейские патрули старались не соваться туда лишний раз.

Узнав об этом, Виллермо удивился, что каждую неделю она проделывала такой путь до церкви. Маддалена громко засмеялась. Ее смех наполнил все пространство: звонкий, громкий, почти детский. Она успокоилась и заверила, что давно сбежала из Скампии. Что ей помог добрый человек.

Виллермо сомневался: можно ли назвать сутенера добрым человеком. Проституция вне Скампии наверняка была безопаснее, чем там, но делало ли это Алонзо Пеларатти тем, о ком можно было говорить такие слова?

Это была ее первая исповедь. Виллермо потом думал об этом всю прогулку, а после – ночь. Утром он пришел к выводу, что социальная сирота просто не могла знать, что такое настоящая доброта, и принимала за нее то, что ею не являлось.

Ему стало еще больше жаль ее. Пути Господни неисповедимы, так что не зря Маддалена попала в его церковь. Значит, именно он должен ей помочь.

Но ничего не бывает так просто.

Мать предупреждала его о таком. Всем на пути попадаются испытания силы духа, веры.

Маддалена – это его испытание. Когда она впервые заговорила о том, что с ней делали клиенты, Виллермо даже немного покраснел. Их было двое, они занимались ею по очереди, а потом просто смотрели, как она ласкала себя, похотливо извиваясь на кровати.

– У вас когда-нибудь был секс втроем, Отец?

До этого она говорила спокойно, словно на приеме у психотерапевта, пересказывая свой день, и Виллермо удивился столь дерзкому вопросу, заданному громче.

– Я дал обет безбрачия.

– А до обета?

– Блуд считается грехом, дитя мое.

– Значит, вы – девственник?

Виллермо уловил в интонации игривые нотки и внимательнее посмотрел в окошко, разделяющее их. Маддалена уставилась прямо на него. В ее глазах был странный блеск, словно кошка нашла себе игрушку, но еще не понимала, влетит ли ей от хозяина, если она начнет играться, поэтому делала это еще аккуратно.

– Я не грешу, – сдержанно ответил Виллермо.

Маддалена некоторое время молчала, а затем твердо произнесла:

– Я вам не верю.

Виллермо удивился. Чем он уже успел заслужить недоверие в силе своей веры?

– Чем я заслужил такое недоверие?

– Я видела вас. Вы выглядите, как модель нижнего белья Кельвин Кляйн. Слабо верится, что это тело никогда не пускалось в дело.

– Тело – это храм Божий. Есть нечто большее, чем слабость перед соблазнами.

– Но вы и против брака.

– Я такого не говорил. Брак – это прекрасное соединение двух душ, которые решили провести вместе жизнь, которые настолько любят друг друга, что хотят вместе состариться. Но я сделал другой выбор. Путь, по которому я иду, подразумевает, что жизнь сосредоточена на служении Богу.

– И как оно?

Виллермо уловил в голосе Маддалены скептические нотки, говорящие о том, что она все еще не верила в искренность его слов.

– Этот путь мне по душе.

– Бог не согреет вас в постели, падре. Не доведет до оргазма. Не заставит кричать ночью и драть простынь. Не приготовит бульон, если вы заболеете. Не будет смеяться над глупой комедией. Если вы не какой-нибудь фанатик-извращенец, конечно. Были и такие.

– Я не говорил, что это легкий путь. Но это необходимость ради достижения высшей цели.

– Это звучит очень грустно. Я думала, что моя жизнь – дрянь, но ваша – это новый уровень уныния. Что вы вообще видели? Кроме церкви.

Виллермо ответил, что для него впечатлений было достаточно, но вопрос из головы не ушел. Он вспомнил мать, вспомнил все свои учебные заведения, свои дни в церкви, в которой все-таки осел и проработал уже достаточное количество лет. Вся его жизнь крутилась вокруг этого, но ведь так и должно быть?

Маддалена хмыкнула, но промолчала, а после просто продолжила говорить о своих грехах.

Время шло. Маддалена себе не изменяла. Она приходила в пятничный вечер и говорила только с ним, не желая открываться кому-либо еще. Виллермо всегда принимал ее. Кто он такой, чтобы отказать заблудшей душе, которая искала путь к спасению? Он даже привык к ее разговором, решив, что она просто не умела по-другому благодарить. Ее тело – это валюта, которую она привыкла разменивать. Нет смысла осуждать человека за то, во что неблагополучная жизнь заставила его поверить. Надо лишь указать верный путь.

В вечера исповеди Маддалены Виллермо обычно занимался бумагами, ожидая ее. Учетная книга пожертвований прихожан, планы, мероприятия. Виллермо смотрел на столбик из цифр, написанный округлым размашистым почерком, и понял, что у него никак не получалось сосредоточиться.

Ладони были влажные, а лоб как будто полыхал в огне. Виллермо чувствовал себя так, словно в его висках появился маленький дятел, который беспощадно отбивал только ему известный ритм. Виллермо сильнее сжал ручку, надеясь, что этот жест вернет ему контроль, но ощутил только большее раздражение.

Он почти швырнул ручку на учетную книгу, отодвинул стул от стола и принялся массировать виски.

Дождливый мартовский Неаполь. Что еще можно было ожидать сейчас? Конечно, он подхватил простуду. Завтра непременно станет лучше.

А сейчас, услышав женский голос, эхом распространившийся по храму, который звал его, Виллермо быстро поднялся, игнорируя тот факт, что все в груди потяжелело.

3.

– Почему этот мир такой гнилой?

Сегодня Маддалена после формальной констатации, что она согрешила, начала без каких-либо вступлений, сразу спросив по сути. Ее голос прозвучал так нетерпеливо, что Виллермо подумалось – этот вопрос засел в ее голове достаточно давно. Нотки детской требовательности лишь подтверждали мысль.

– Что ты подразумеваешь под этим, дитя мое? – спокойно спросил Виллермо, украдкой взглянув на Маддалену.

В висках все еще стучало, на обложке маленькой потрепанной Библии в его руках оставались влажные пятна пота. Виллермо подумалось, что у него жар. Когда он был ребенком, мать обычно ходила на рынок, чтобы купить свежие лимоны и апельсины у знакомых ей продавцов. Дома она разводила яблочный домашний уксус для противовоспалительного средства. Сейчас этим он занимался сам.

– Потому что так и есть, – спокойно отозвалась Маддалена, констатируя очевидный для нее факт. – Я ложусь под всяких огров, чтобы заработать, пытаюсь как-то даже правильно жить: не убей, не укради и все такое, но больше всего денег, власти и извращений почему-то именно у гнилых людей. Так в чем смысл?

– Им воздастся на суде Господнем за все грехи.

– Да-да – ваш любимый ответ, – отмахнулась Маддалена. – Но… задумайтесь, падре: после смерти у нас уже все будет, но что-то материальное нужно нам здесь. Я сейчас даже не о чем-то вроде последнего смартфона или спортивной тачки, а о продуктах для семьи, крыше над головой, приличной блузке и туфлях, чтобы сходить на собеседование. Но при этом у нас безработица, жадные чиновники. Если ты хочешь нормально жить, то честно это сделать сложно. Почему этот мир должен быть гнилой, а даже самые простые вещи получить может быть так сложно? Это какой-то извращенный квест ради мифического лучшего будущего. Я за реальность. Здесь и сейчас.

– Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу, – ответил Виллермо. – Мы не всегда понимаем его пути, знаки и испытания, но пройти их поможет вера, что все это во благо.

– Хотите сказать, что пробка в моей заднице – это во благо? Таков мой путь, предначертанный Богом?

В голове Виллермо возник диссонанс. Вопрос был в духе Маддалены. Вопрос был из разряда тех, которые он игнорировал. Только в этом случае вопрос был задан слишком серьезным голосом, а ответ Маддалену явно интересовал. Виллермо буквально чувствовал кожей ее взгляд, ее интерес.

– Я сказал «любящим Бога». Вы хорошая католичка?

Маддалена хмыкнула и замолчала. Виллермо почувствовал небольшую победу от этого. От того, что ему удалось спросить что-то, на что быстрый ответ она дать не смогла. Губы невольно растянулись в улыбке, но по рукам тут же пронеслась фантомная боль.

– Начало гордости – удаление человека от Господа и отступление сердца его от Творца его; ибо начало греха – гордость, и обладаемый ею изрыгает мерзость; и за это Господь посылает на него страшные наказания и вконец низлагает его…

Голос матери сразу отозвался в голове Виллермо. Если у него что-то удавалось: рисунок, выступление на рождественской постановке, что-то в учебе, говорить про это было нельзя. Стоило Марисе услышать в голосе сына нотки гордости – он получал наказание.

– Сколько ты велик, столько смиряйся, и найдешь благодать у Господа.

После этих слов Виллермо смотрел на свои руки с красными отметинами от линейки, забирал ее и уносил обратно на место. Мать била в три этапа: от первого удара на ладони появлялась багровая полоса, от второго, под самыми пальцами – становилось ощутимо больнее, третий – по кончикам пальцев, где кожа самая тонкая и нежная. При Марисе плакать было нельзя, ибо это лишь усугубляло ситуацию. Виллермо привык терпеть, прямо стоя перед ней и получая по заслугам. Уже после, в своей спальне, когда мать его не видела, он позволял себе плакать, жалеть себя, заворачивать руки в носовые платки, смоченные холодной водой, чтобы немного унять боль.

– Разговоры о моей работе интереснее, чем о том, какая я католичка?

Виллермо понял, что все это время смотрел на свои руки. Оставив Библию на коленях, он сжал и разжал кулаки несколько раз. Ладони были все еще мокрыми, мерзкими. Как и его поведение.

Голос Маддалены прозвучал игриво, дерзко. Виллермо перевел взгляд на нее и попытался придать ему серьезность, твердость, чтобы дать понять, что такие мысли недопустимы и даже оскорбительны для него.

– Мне интересно все, что поможет встать потерянной душе на путь истинный.

– Я потерянная душа, потому что проститутка?

– Все мы в этом мире потерянные души, которые порой сбиваются с пути. Кто безгрешен, пусть первый бросит камень.

– Даже вы, падре?

Виллермо снова посмотрел на руки, вспомнил, что возгордился буквально несколько минут назад. Да еще из-за чего! Недостойно священника католической церкви!

– Даже я, дитя мое, – честно ответил Виллермо. – Что же касается вопроса об устройстве мира – каждому дается тот груз, который он в силах выдержать.

– То есть я проститутка потому, что Бог так хочет? Потому что могу с этим справиться? – уточнила Маддалена. – Алонзо оценит эту мысль, падре. Теперь, когда очередной мудак попросит меня помочиться на него, изобразить школьницу, кончит мне в глаз, я буду думать, что исполняю волю Божью.

– Есть и другие способы заработать, – спокойно произнес Виллермо.

– Есть, – согласилась Маддалена, – но у меня не было возможности получить образование и позволить себе роскошь ходить на стажировки, за которые не платят. Я работала там, где брали без опыта, без образования и все такое, но денег едва хватало, чтоб сводить концы с концами. Неаполь – очень дорогой город. Я пыталась когда-то, но, увы… Шлюхой быть практичнее. Гибкий график, чаевые, занимательные истории. А противные типы и всякая хрень есть на всех работах. Только там за домогательства не платят.

– И тем не менее эта работа приводит тебя сюда, – подметил Виллермо, желая увести разговор в более приемлемое русло. – Значит, есть место раскаянию в своих грехах?

Маддалена громко хмыкнула, но никаких слов не последовало. Виллермо видел сейчас ее профиль, надутые губы. Маддалена стала выглядеть серьезнее, словно действительно задумалась о смысле его слов. В сердце Виллермо вдруг появилась надежда, что наступил день, когда он немного достучался. Маддалена не произносила что-то дерзкое, не говорила что-то отстраненное, не шутила, не иронизировала. Виллермо осознал, что слишком ждал ее ответа, предвкушал его, как ребенком ждал больших праздников, на которые мать пекла для церкви свою лучшую выпечку, а ему в честь такого дня давала дополнительную порцию.

– Это был мой выбор.

Услышав ответ, Виллермо почувствовал себя так, словно его снова ударили линейкой по рукам, когда он ждал поощрения. Разочарование накрыло такой сильной волной, что Виллермо ощутил это и физически. От чувства беспомощности, неспособности достучаться, что выбором такое занятие назвать нельзя, Виллермо как будто прибило к земле. Как будто на шее появился тяжелый груз, который тянул его вниз.

– И ты раскаиваешься в нем, дитя?

– Скорее нет, чем да, но мне жаль, что мой выбор затрагивает и других людей. Я сейчас не о мужиках, которые решают воспользоваться моими услугами, а об… их семьях и чем-то таком. Есть один мужчина. Он довольно уважаем и влиятелен в городе. Даже вы его знаете, Отец, – явно не без удовольствия произнесла Маддалена, – но…у него милая жена, детишки и полный комплект. Она для него слишком хорошая, добрая, правильная, чтобы просить ее делать то, что он просит меня. И… поверьте мне, у него бывают специфические запросы. Да и… любит он явно жестко. По-плохому жестко. Он… грубый и жестокий человек за закрытыми дверями. И… мне не нравится, как он говорит о своей жене. Судя по его словам, она славная, но… каждый раз он говорит о ней так пренебрежительно и… по-злому. Он знает, что она любит его больше всего, искренне и нежно, но… ему плевать. Когда она узнает об этом, то это разобьет ей сердце. Или заставит сделать что-то невозвратное. Мне жаль, что я буду к этому причастна. И жаль, что я не могу найти силы отказать ему, так как платит он хорошо. В том числе и за молчание.

Маддалена замолчала. Виллермо почувствовал на себе ее взгляд. Она смотрела прямо на него. Виллермо понимал, что поверни он голову, то они встретятся глазами.

От этой мысли он почувствовал, что мочки его ушей начали гореть. Виллермо опустил глаза и вспомнил про Библию в руках. Вытерев пот с ладони, открыл первую попавшуюся страницу:

– Если мы живем духом, то по духу и поступать должны, – наконец сказал Виллермо. – Мне понятны эти переживания. Понятна боль за обманутую жену. Господь простит прегрешения, если раскаяние в них искреннее. Читай молитву к Святому Духу, проси укрепить твой дух, наставить тебя. Силы найдутся.

Маддалена усмехнулась. На этот раз скептически, цинично. Виллермо показалось, что плюнь она ему в лицо, он бы почувствовал себя менее уязвленным.

– Против некоторых людей даже молитва не поможет. Им просто не отказывают. Откажусь от денег – он возьмет как-то иначе. Во всех смыслах. Без смазки и прелюдий. Раздвинет ноги, нагнет и войдет: сразу, резко, во всю длину. Ухватится за бедра и начнет монотонно вдалбливаться, получая удовольствие от того, что делает больно, от власти, от превосходства… Хватает тебя за сиськи, говорит какую-то похабщину, дергает за волосы, а потом просто кидает на пол, ставит на колени и засовывает свой прибор в рот… Уже представили картину, Отец?

Виллермо понял, что смотрит на Маддалену лишь тогда, когда до его сознания дошел вопрос. Увидев ее улыбку: победную, дерзкую, Виллермо осознал, что она уже знала ответ на свой вопрос.

Фантомная боль в руках не заставила себя ждать.

4.

Виллермо услышал стук каблуков и начал прислушиваться, чтобы убедиться в этом. Часы показывали глубокую ночь, что значило одно – раз в главном зале никого не было, когда он уходил – кто-то пришел и искал ночлег. Звук повторился, мысль, что ему это привиделось, исчезла, не успев даже закрепиться в сознании. Виллермо поднялся со стула и направился на шум.

Коридор к главному залу казался темнее и уже. Виллермо шел и не узнавал его: странные тени, похожие на силуэты танцующих людей, потерявших всякий контроль над своими действиями. Их движения казались резкими, хаотичными, быстрыми.

Виллермо успокоил себя, что это причудливые тени от огня. Что мартовский ночной ветер разбушевался сильнее обычного. Зайдя в молельный зал, Виллермо увидел, что кто-то быстро пробежал. Затем раздался смех. Девичий. Он отразился от каждой стены, казался где-то рядом и везде. Виллермо начал оглядываться, пытаясь понять источник звука, но вдруг услышал позади себя:

– Добрый вечер, падре.

Маддалена стояла без одежды, даже без обуви, и держалась руками за спинку скамейки, словно девица на пин-ап плакате сороковых годов.

Здравый смысл подсказывал Виллермо, что стоило отвернуться. Что стыдно смотреть на девушку, не являющуюся его женой, в таком виде. Пусть она сама призывно выгнулась в спине, пусть его взгляд так и цеплялся за небольшую грудь с отвердевшими сосками, изгиб в спине, поднятый зад.

– Тебе надо одеться.

– Или вам раздеться.

Найдя в себе силы на ответ в первый раз, Виллермо не нашел слов, чтобы парировать. Взгляд полностью сосредоточился на теле: оливковой коже, аккуратной груди, упругой попе, руке, которая потянулась ко рту.

Маддалена медленно, смакуя, облизнула указательный и средний палец, нагнулась раком, продолжая держаться другой рукой за спинку скамейки, и шире расставила ноги. Пальцы скользнули на лобок, раздвинули складки, коснулись клитора. Виллермо ощутил, что дыхание сбилось, что ноги сами подвели его ближе, что кровь прилила вниз, что его член затвердел и просился наружу.

Маддалена продолжала смотреть на Виллермо: дерзко, с вызовом, блеском в глазах. Виллермо увидел, что она вошла в себя, услышал стон.

Это было непристойно.

Мерзко.

Неправильно.

Виллермо запрещал себе смотреть, запрещал чувствовать возбуждение, запрещал желание подойти и овладеть, но не мог справиться. Он застыл и просто смотрел, получая постыдное удовольствие.

Маддалена начала двигаться быстрее, стонать громче, повторять, что ей очень нравится то, как он смотрел на нее.

Виллермо уже стоял совсем близко. Причудливые тени с танцами как будто окружили их. Виллермо стало казаться, что он слышит хохот, гоготание, что вокруг полыхает огонь, что танцы стали еще быстрее, а движения танцующих – резче. Тело Маддалены начало немного дрожать. Виллермо видел капли пота на груди, на висках. Видел, что она была готова кончить и… проснулся…

Он почти подпрыгнул на кровати и начал оглядываться, словно зверь, попавшийся в ловушку. Его спальня. На стенах не было никаких теней. Тишина. Виллермо прошелся рукой по взмокшим волосам, выдохнул и почувствовал кое-что неладное.

В трусах было сыро, липко, стоял легкий специфический запах, который Виллермо уже знал. Он встал с кровати и медленно направился в ванную. Желание оттянуть момент лишь еще больше давило на чувство стыда. Виллермо дошел, закрыл дверь, отвернулся от зеркала и снял с себя пижамные штаны, за ними трусы. Прозрачные пятна белесого оттенка подтвердили то, что Виллермо не хотел.

Он быстро разделся. Включил холодную воду и встал под душ. Прохлада отрезвляла, организм начинал ощущать холод, а мысли стали уходить на второй план. Виллермо чувствовал, что мышцы стало сводить судорогой. Терпеть холодную воду стоя, стало тяжело. Виллермо осел вниз, но о выключении воды так и не думал, в глубине души понимая, что заслужил это.

Кроме утреннего казуса, суббота не принесла никаких проблем, но ожидание воскресенья взволновало Виллермо. У него был назначен обед с матерью, которого он и ждал, и опасался. Еще с детства Виллермо усвоил одно – скрыть что-то от Марисы Клементе нельзя. Она все видит, все знает и терпеть не может, если ее пытаются убедить в обратном.

Подобный сон с Маддаленой был не в первый раз. Подобная реакция организма тоже. Виллермо приказывал себе больше думать о воскресной мессе, об обеде, но мысли возвращались к запретным.

Прочитав несколько строчек молитвы, чтобы найти в себе силы преодолеть постыдное желание, Виллермо направился к церкви.

Утро в Неаполе все еще было пасмурным. Ощущалась прохлада после ночного дождя. Виллермо вдохнул влажный воздух, надеясь, что это поможет ему отрезвить и мысли, но не понял, сработало ли.

Месса.

Разговоры с прихожанами.

Молитвы.

День шел по обычному сценарию, но Виллермо не покидало ощущение, что все знали о его позоре. О его снах. Что он не заслуживал своего места здесь. Мало того, что у него не получалось показать заблудшей душе правильный путь, так и сам позволял свернуть с пути. Пусть и только в голове.

– Очень воодушевляющая месса, падре.

Энзо Гуидо, член городского правления, ответственный за культуру и туризм, приветливо улыбался привычной Виллермо улыбкой. Виллермо привык узнавать его по идеальным костюмам и шляпе, которые каждый раз как будто были разные.

Энзо было уже около пятидесяти, но выглядел он гораздо моложе своих лет. Если бы не легкая седина, все-таки появившаяся на черных волосах, то и вовсе можно было бы не догадаться о подступающей старости.

Энзо всегда приходил в сопровождении супруги – Агаты и троих своих детей: подростка-сына, мальчишки, учившегося в начальных классах, и дочки, которая только собиралась пойти в школу.

Виллермо посмотрел на главную дверь, ведущую к выходу, и приветливо улыбнулся чете Гуидо.

– Рад, если месса помогла найти ответы на ваши вопросы, синьор Гуидо, – сдержанно произнес Виллермо.

– Все в этом храме помогает найти ответы. Не зря мы внесли его в список культурного наследия, – с воодушевлением проговорил Энзо, осматриваясь вокруг. Виллермо последовал его примеру, будучи полностью с этим согласным.

Они общались уже достаточно давно, познакомились, когда обсуждали возможность сделать церковь более привлекательной для туристов, наставить как можно больше народа на путь истинный, помочь найти ориентир. После каждого разговора Виллермо уходил очень воодушевленным.

– Все здесь искренне служат Господу. И это нельзя не заметить.

– Что есть, то есть, – согласился Энзо. – Как дела у вашей матушки? Я недавно рассказывал о том вечере, куда она приносила свои десерты. Думаю, стоит устроить какую-нибудь ярмарку с выпечкой только ради ее кростаты.

Виллермо негромко рассмеялся, согласно кивнул.

– Мы сегодня обедаем. Я передам ваши слова.

– И передайте, что без ее волшебных рук чахнет один желудок.

– Непременно.

После разговора с Энзо и с другими прихожанами Виллермо немного расслабился. Он сумел вернуться к обычным делам, даже отвлекся, но стоило взглянуть на часы и понять, что пора выходить, все внутри сжалось.

Встреча была назначена в небольшом семейном ресторанчике, чьих хозяев они с матерью очень хорошо знали. Виллермо помнил это место еще с детских лет, и это лишь усугубляло его иррациональный страх, что мать все знает.

Как только Виллермо открыл дверь, как только услышал колокольчик – воспоминания мутной волной нахлынули на него. Ему вдруг почувствовалось, что он вновь десятилетний мальчик, а не взрослый мужчина, нашедший свое место в жизни.

Мариса Клементе сидела за столиком, ожидая его. Виллермо сразу узнал ее среди других посетителей: идеальная осанка, тугой пучок волос, темно-синий прямой пиджак, строгие черты лица, трость рядом со столиком.

Один взгляд в его сторону – мысль, что она все знает, зажглась неоновым светом. Виллермо выдохнул и направился к столику, напоминая себе, что все это в его голове. Хотя тот факт, что мать знала его лучше всех, все еще давал о себе знать сильнее, чем ему бы хотелось.

Виллермо наклонился, снял пальто, поцеловал мать в щеку, сел рядом. Мариса продолжала холодно на него смотреть.

– Синьор Гуидо передавал, что скучает по твоей выпечке. Особенно его желудок.

Мариса скромно кивнула, давая знать, что ей приятны такие слова. Виллермо рассказал про свой день, расспросил мать про ее дела.

Мариса не рассказала ничего необычного. Повседневная рутина, воскресная месса в ее церкви, поездка сюда. Виллермо понимал, что никакой опасности нет, но тревожность не унималась. Как моль, медленно, но верно она проедала дырки, разрушая шаткую уверенность, построенную на самовнушении.

– Тебе надо одеться.

– Или вам раздеться.

Виллермо помнил сон слишком хорошо: детально, красочно. Чем больше он старался не думать о нем, тем навязчивее были мысли, вспоминались слова, возникали образы.

Маддалена в призывной позе.

Эротичный стон.

Ее быстрые движения пальцами.

Виллермо вспомнил ощущения от, как по-простому называли это его дворовые товарищи, дрочки, а потом снова подумал о руках Маддалены, о том, как бы она обхватила его член, начала двигаться. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Кожа к коже. Стоны. Удовольствие, распространяющееся по телу. Обжигающая волна.

Он понял, что завис, лишь почувствовал удар тростью по ноге. От неожиданности вздрогнул и встретился взглядом с матерью. Она смотрела неотрывно, прямо, строго, словно видела его насквозь. Виллермо тут же устыдился, тут же начал корить себя, что все чаще стал допускать греховные помыслы. Но больше испугался, что мать эти мысли прочла.

Мариса молчала. Виллермо чувствовал, что весь натянулся, ожидая ее слов, и удивленно взглянул на протянутые к нему руки.

– Прочти молитву перед приемом пищи, Виллермо, – спокойно попросила Мариса.

Виллермо заметил, что еда уже стояла на столике. Понял, что даже не заметил, как официант ее принес.

– Конечно, мама, – ответил Виллермо, почувствовав успокоение.

– А потом расскажешь мне, что так заняло твои мысли.

После этих слов Виллермо даже дернулся, но лицо постарался сохранить невозмутимым. Он улыбнулся и протянул руки, беря мать за ладони. Чувство успокоения было ложным, преждевременным. Виллермо читал обеденную молитву, но молитва в его голове была совсем иной.

5.

Жизнь текла своим чередом: церковные дела, прогулки, бытовые проблемы. Все было обычно, если бы не одно «но». Виллермо не покидало иррациональное чувство, что должно произойти что-то плохое. Для этого не было никаких предпосылок, для этого не было никакого повода. Заговори с кем-нибудь об этом – Виллермо бы не нашел объяснение этому ощущению, но и игнорировать его не мог.

Мысль паразитом проедала его мозг.

Тело чесалось чаще обычного от невроза.

Виллермо упрямо продолжал чесать руки чуть ли не до царапин, не менее упрямо убеждая себя, что все это пустое, но пятничная исповедь Маддалены заставила его убедиться в обратном.

Он помог ей выйти из исповедальни, посадил на лавку и направился на поиски какой-нибудь теплой одежды. Найдя плед, вышел в коридор и невольно вспомнил один из своих снов.

Коридор.

Маддалена в церкви.

Темнота за окном.

Виллермо даже затормозил, сильнее сжимая плед. Он сосредоточил взгляд на двери перед собой и не спешил потянуться к ручке. В голове стали всплывать образы: призывная поза, танец теней.

Мочки ушей начали гореть. Резким движением Виллермо распахнул дверь, но опасливо взглянул на то, что было за ней.

Маддалена сидела на лавке. Одетая. В ее губах была зажата сигарета, а сама она пыталась справиться с зажигалкой. Виллермо слышал щелчки, но пламя не загоралось.

– Дрянная штуковина! – Маддалена раздраженно швырнула зажигалку на пол. – Намокла под дождем.

Виллермо понял, что последняя фраза была обращена к нему. Маддалена уже держала сигарету пальцами.

– Глупо спрашивать про зажигалку у вас, падре?

Смешок. Скорее констатация чего-то очевидного для нее, чем вопрос.

– В храме курить не принято.

Маддалена пожала плечами, но засунула сигарету обратно в пачку, ничего не говоря. Виллермо показалось, что и закурить она хотела скорее по привычке, чем действительно желая. Он заметил, что дрожь в ее руках так и не проходила. А такое спокойное подчинение натолкнуло на мысль, что Маддалена все еще в шоке.

– Я принес плед.

– Я хочу снять все это. Мне нехорошо.

Взгляд снова зацепился за одежду Маддалены. На ней явно была кровь. Присмотревшись лучше, Виллермо заметил синяки на руках, на шее. Логика, здравый смысл начали подкидывать варианты развития событий.

Чем больше он думал об этом, тем сильнее убеждался, что каждая версия нравится ему меньше другой.

– У нас есть вещи для бездомных и нуждающихся. Пойдем со мной, – спокойно произнес он, отгоняя все мысли и протягивая плед. Сначала надо помочь, позаботиться, а уже потом узнать ответы на все вопросы.

Он уже приготовился идти, но Маддалена так и сидела. В ее глазах отчетливо виднелось недоверие, опаска. Виллермо для себя решил, что этот взгляд надо выдержать, победить, только тогда Маддалена сделает шаг вперед.

– Ты простудишься в сырой одежде, – твердо произнес он.

– Вот так просто?

– Не мне судить тебя, дитя, – в том же тоне произнес Виллермо. – Ты попросила приют, на некоторое время я могу дать его. Место есть.

Маддалена уже накинула плед, как плащ, и закуталась в него. Виллермо казалось, что она все еще осмысляла его слова. Или ситуацию. Или все вместе. В чем он был точно уверен – это в жизни Маддалены произошло что-то такое, что выбило сейчас почву из-под ее ног.

– Еще действительно можно просить приют? И его дают просто так? Даже если ты сделал что-то плохое?

Вопрос прозвучал непривычно серьезно. Виллермо подошел к ней ближе и снова окинул взглядом. Не надо быть умником, чтобы понять, что произошло что-то действительно плохое. Учитывая жизнь Маддалены, род деятельности и характер – очень возможно, что и нечто криминальное. Но кому судить? Явно не ему. Он здесь, чтобы помочь найти верный путь, а не осуждать человека за поступки. Пусть и самые темные.

– Это… сейчас не самая частая практика. Большинству нужно просто место для ночлега, немного еды, но не вижу причин отказать такой прилежной католичке, каждую неделю исповедующейся в грехах.

– Какой тонкий сарказм, падре, – усмехнулась Маддалена. По одобрительной нотке в ее голосе можно было предположить, что за это она дала лишнее очко в его копилку.

Виллермо попросил следовать за ним и, услышав шлепанье босых ног, не стал поворачиваться, чтобы проверить, поднялась ли Маддалена. Чем дальше они уходили в коридоры церкви, скрытые от прихожан, тем непонятнее становились чувства Виллермо. Неожиданно он начал ощущать странный эмоциональный подъем, словно происходило что-то одновременно и правильное, и неправильное. Что-то, что он хотел, и не хотел. От чего ему становилось и лучше, и страшнее.

Маддалена шла молча. Как-то покорно.

Слух реагировал на каждый шаг. На легкое шлепанье мокрых ног. Каждый раз он чувствовал желание повернуться, но запрещал себе. Ситуация ему не нравилась. Такая покорность не нравилась. Вопросы только росли, но вместо этого Виллермо открыл кладовку и вместо того, чтобы посмотреть на Маддалену, уставился на мокрые следы от ее ног.

– Выбери себе что-нибудь, – спокойно сказал он, указывая на пакеты с одеждой. – Это пожертвовали церкви, но мы не успели разобрать.

Маддалена вошла в небольшую кладовую и присела около первого попавшегося пакета. Виллермо наблюдал, как она без энтузиазма перебрала несколько вещей, а потом достала толстовку и джинсы.

Тусклое освещение не позволяло рассмотреть одежду, которую брала Маддалена, но Виллермо и не было до этого особого дела. Он понял, что сосредоточенно смотрел на ее руки, пытаясь найти признаки других каких-либо увечий.

– Спасибо, Отец Виллермо.

– Пожалуйста, – с улыбкой ответил он, обратив внимание, что Маддалена держала и какую-то обувь. – Я покажу тебе, где можно поспать и привести себя в порядок. Принесу аптечку, горячий чай. Постарайся заснуть, а утром ты расскажешь, что произошло, после чего мы решим, как ты можешь помочь церкви.

Виллермо говорил ровно, спокойно, почему-то думая, что нельзя оставлять паузу. Закончив свою мысль, он услышал смешок Маддалены, который показался ему циничным.

– Что-то не так?

– Все так, падре. И каким образом я должна отработать свой приют?

Тон Маддалены стал холодно-деловым, чем удивил. Виллермо уже собирался дать ответ, но вдруг понял, что его слова истолковали неверно. Извращенно. Провокационно. Он сделал вдох, твердо решив не показывать, что понял суть ее вопроса.

– В церкви всегда много работы, дитя, а людей не хватает. Уборка, помощь нуждающимся, другие мелкие дела. Еще испокон веков принято благодарить за добро хорошей работой. Но обсудим это утром, – твердо произнес Виллермо, останавливаясь перед дверью. – Комната небольшая, но, думаю, подойдет. Дальше по коридору живут некоторые сестры, последняя дверь – общая душевая. Обычно мы разрешаем остаться в общем зале на ночь, но, раз сегодня есть пустая комната, не вижу смысла ее не использовать.

Маддалена проследила за его жестами, указывающими направление, и кивнула, давая понять, что все усвоила.

– Спасибо. Постараюсь не смущать сестер, но ничего не обещаю.

– Я и сестры будем тебе очень признательны. Доброй ночи, Маддалена.

– И вам того же, падре. Сладких снов.

Виллермо уже уходил, когда услышал пожелание Маддалены, и в голове снова появилась неоновая надпись «она знает».

Знает все его сны.

Знает его мысли.

Знает и презирает за это.

Виллермо ощутил, что в горле как будто появился ком, мешающий ему дышать. Понял, что он просто смотрел на Маддалену. К его счастью, она молча зашла в комнату и закрыла дверь, ничего не добавив. Виллермо еще несколько секунд стоял статуей прежде, чем пойти к себе и начать собираться домой.

Прогулка никак не помогла привести в порядок мысли, расслабиться. Заснуть ночью не получалось. Кровать казалась неудобной. От одеяла становилось слишком жарко, а без него холодно. Подушка то мешала, то без нее было неудобно лежать. Проворочавшись в кровати половину ночи, из которой ему удалось подремать лишь пару часов, Виллермо решил подняться немного раньше.

Молитва.

Душ.

Завтрак.

Виллермо совершал обычный утренний ритуал. Масло на сковороде шипело, по телевизору шли новости. Виллермо включил его для шума, чтобы в тишине снова не начать думать о Маддалене и ее вчерашнем приходе, но слух выхватил из всего словесного потока корреспондента знакомые имя и фамилию.

«…член городского правления, отвечающий за культуру и туризм, Энзо Гуидо, был найден мертвым сегодня ночью. Полиция не исключает убийство. Больше ничего не сообщается. Семья никак не комментировала случившееся…»

Корреспондент говорил что-то еще, но Виллермо перестал слушать.

Маддалена в крови, говорящая, что сделала что-то плохое.

Клиент, который ходил к нему на мессы.

Виллермо сам не понял, почему начал складывать все эти мысли вместе, и поспешил сесть. Догадка в его голове все обрастала фактами, но признавать все это он упрямо не хотел.

Ведь какова вероятность, что могло быть именно так, как он сейчас придумал?

6.

В субботние дни Виллермо обычно настраивался на мессу: готовился к воскресной, вычитывал черновик, вносил коррективы, репетировал, зачитывал некоторые отрывки вслух, чтобы понять, как звучали слова и его голос.

Сегодня ничего не получалось. Виллермо не уследил за кофе в турке, забыл дома зонт и совершенно не думал о делах церкви. В голове как будто на повторе поставили слова корреспондента из выпуска новостей.

Энзо Гуидо.

Убийство.

Семья.

Виллермо буквально дергало от каждого слова, которое он произносил про себя. Следом за этим ему вспоминалась Маддалена. Испуганная, в шоке, босая, вжатая в стенку исповедальни. Маддалена, которая все чаще стала говорить про жестокость одного из его влиятельных прихожан.

Таким людям не отказывают…

А она в чем-то посмела сказать нет. Простая уличная девка отказала человеку, управляющему городом в каком-то смысле. Для завязки потасовки начало вполне годилось…

Подумав об этом, Виллермо даже резко остановился, запрещая себе такие мысли. Синьор Гуидо всегда помогал церкви, старался привлечь туристов, был гостем почти на всех мероприятиях. Синьор Гуидо приходил с супругой и детьми. Синьор Гуидо просто не мог изменять жене с девушкой, которая годилась ему в дочери.

Нужно держаться последней мысли, ухватиться за нее и не отпускать. Виллермо стал напоминать себе, что не следовало делать преждевременных выводов. Нужно поговорить с Маддаленой, нужно поговорить с Агатой Гуидо, а уже потом думать.

Виллермо дошел до лавки старика Бьяджо. Хозяин, как обычно, встретил его радушно. Виллермо почувствовал все тот же аромат выпечки, кофе, услышал все те же добрые слова, но все вызывало раздражение. Виллермо чувствовал, что не может стоять на одном месте, что затягивание времени действовало ему на нервы. Ему хотелось быстрее дойти до церкви, найти Маддалену и хоть что-то прояснить.

Из лавки он почти вылетел, словно пол там был раскаленной лавой. Неаполь впервые потерялся в жизни Виллермо. Лишь дойдя до церкви, он понял, что ни на что не обратил внимания, даже не заметил, как пересек площадь, обычно заполненную туристами, жителями, а с недавних пор еще и художниками.

Оказавшись в коридоре церкви, ведущем к комнатам, Виллермо притормозил. Весь запал рассеялся, как дешевый салют в небе. Виллермо медленно подошел к двери, занес кулак и замер.

Узнать, что произошло.

Узнать, нужна ли медицинская помощь.

Узнать о прошлой ночи.

Виллермо напомнил себе список приемлемых вопросов и все-таки несколько раз постучал.

– Заходите.

Голос Маддалены прозвучал безэмоционально. Виллермо почувствовал, что внутри него что-то кольнуло от жалости. Это не та девушка, к которой он привык. Не та, что ходила к нему на исповеди. Прошлая ночь что-то сломала в ней, но что именно – Виллермо так и не понимал.

Он отогнал все мысли и толкнул дверь. Вопрос застрял в глотке. Маддалена стояла без одежды. Поставив ногу на кровать, она, нагнувшись, обтирала ее. Волосы на голове были мокрые, лохматые. Между ног виднелись короткие лобковые.

– Я…

Первое слово все-таки вырвалось, но дальше речь так и отказывалась включаться. Виллермо смотрел на розовые набухшие соски Маддалены, ее движения руками, бедра и вдруг заметил синяки.

– Я подумал, что ты сказала «заходите», – смущенно проговорил Виллермо, отворачиваясь. – Прошу прощения.

– Можете смотреть, я не против, – спокойно ответила Маддалена. – Да и вы все увидели уже. Не мне строить из себя скромную Деву Марию.

– Тело – это храм Божий, – возразил Виллермо. – Не мне на него смотреть.

– А вы, падре, ведь работаете на Бога. Вошли бы разок-другой в этот храм. Чаще всего впечатления приятные, – усмехнулась Маддалена. Виллермо понял, что она, как и бывало обычно, начала дразниться, и почувствовал себя немного лучше. – Я оделась, – серьезнее добавила она.

Виллермо обернулся. Маддалена действительно была в одежде, которую он дал ей вчера. Он вдруг осознал, что впервые видит ее при свете дня. На мессы Маддалена никогда не ходила, на исповедь приходила, когда на улице уже темнело. Да и он видел ее чаще всего лишь через сетку между кабинами.

Сейчас на него смотрела молодая девушка. Лицо было чистым, без какой-либо косметики, волосы смотрелись естественно, а простая невызывающая одежда сидела неплохо, пусть и была немного великовата. Но главное, что привлекло – это взгляд. Маддалена смотрела так открыто, так доверчиво, так искренне, что Виллермо поверил – сейчас только он может позаботиться о ней. Виллермо почувствовал, что внутри что-то стукнуло. Внезапно его как будто обволокло что-то теплое, тягучее. Ему стало необычно приятно, словно его накрыло, завернуло в нежную шоколадную пасту, которую он изредка ел в детстве в качестве поощрения. О которой мечтал в дни постов.

– Так какую работенку мне подыскали? – спокойно поинтересовалась Маддалена.

Виллермо так сосредоточился на анализе нахлынувших на него чувств, что забыл обо всем: как долго он собирал мысли для разговора, что держал чиабатту из лавки старика Бьяджо для нее, что ему надо спросить о вчерашнем. Даже на то, чтобы понять, о какой работенке спросила Маддалена, ушло несколько секунд.

– Это немного подождет, – ответил он, подходя ближе. – Позавтракай сначала, – протянул бумажный пакет. – Как по мне, выпечка из этой лавки самая вкусная. Даже моя мать весьма высокого мнения о ней, а ее похвалу очень сложно заслужить.

Виллермо видел, что Маддалена с недоверием посмотрела сначала на него, потом на пакет, потом снова на него, и его как будто обдало холодной водой. Куда делось доверие? Ему снова вспомнился испуганный взгляд, который он увидел в исповедальне. Отголоски того страха, опасения были и сейчас. Но, присмотревшись, Виллермо догадался, что его действия вызывали и непонимание. Словно бездомная собака, отвыкшая от человеческой заботы и ласки, впервые за долгое время столкнулась с чем-то подобным, Маддалена застыла, не спеша протянуть руку. От девушки, несколько минутами ранее демонстрирующей свое тело, не стесняясь его взгляда, это было немного странно.

Виллермо положил на кровать пакет и отошел немного дальше, убрал руки за спину. Одному только Богу были известны мысли Маддалены по поводу происходящего, но он предполагал. И каждое предположение было хуже другого.

– Я отойду, а ты все-таки поешь. Встретимся минут через пятнадцать у той кладовой, где ты брала одежду. Ее следовало бы все-таки разобрать, как ты видела.

Виллермо постарался говорить спокойно, небрежно. Пусть его и жадно грыз интерес, словно крыса, нашедшая себе корку чего-то съестного. Виллермо понимал, что надо подождать.

Ее история все равно ничего не изменит. Маддалена останется здесь, если пожелает. В полицию он не пойдет, уважая тайну исповеди. Виллермо вдруг понял, что каким-то образом завоевал доверие Маддалены. Пусть и малую его частицу. Ведь, когда перед ней встал выбор, она пошла именно к нему. Хотя, может, дело касалось и просто политики церкви.

Идя к своему кабинету, Виллермо четко осознал одно – он хотел знать ответ. Хотел верить, что дело все-таки было хоть немного, но именно в нем. В их духовной связи. В его словах, которые он говорил каждую пятницу. Пусть Маддалена и провоцировала, пусть иронизировала, пусть дерзила, но всегда слушала. И слушала очень внимательно. В этом он был абсолютно уверен.

У своего кабинета Виллермо увидел сестру Франческу. И услышал от нее то, что и ожидал в ближайшее время.

Вдова Агата Гуидо пришла договориться по поводу похоронной службы. Виллермо решил не заставлять бедную женщину ждать и быстро направился к ней.

– Я уже знаю. Примите мои соболезнования, – сразу заговорил он.

Агату было не узнать: бледное лицо, на котором четче обычного выделялись скулы, опухшие глаза, опущенные плечи. Она походила на бесцветный призрак самой себя, облаченный в черное, и его сердце сжалось.

– Спасибо, Отец Виллермо, все это… это… Я никак не могу в это поверить. Энзо и…

Агата сорвалась на плач. Она достала платок из кармана пиджака и поднесла к лицу.

– Если вы хотите, чтобы я провел службу, я готов, – продолжил Виллермо.

Агата закивала, видимо, радуясь, что ее освободили от нужды говорить обо всем этом. Виллермо сдержанно улыбнулся и повел ее к одной из скамеек.

– Синьор Гуидо был хорошим человеком. Здесь его будет не хватать, – успокаивающе заговорил Виллермо. – Но вы сможете жить дальше. Ради детей. Ради себя. Дай Бог вам смирения это пережить и сил жить дальше. Я буду молиться за вашу семью, – сделал паузу, увидел, что Агата немного успокоилась. – Могу я спросить, что произошло?

– Энзо… задерживался. Опять работа и… я легла спать, не дожидаясь его. А рано утром пришли из полиции и… Его убили, Отец Виллермо. Он… был в какой-то непонятной квартире. Не знаю, что он там делал. В полиции сказали, что он снимал ее. Но… я никогда там не была. И… ему размозжили голову чем-то тяжелым. Били, били и били, пока не иссякли силы. Как мне сказали… И…

Агата снова сорвалась, заплакала. Виллермо удивленно смотрел на нее, продолжил говорить слова утешения, но мысли были уже о другом. Неужели это могла сделать Маддалена? Неужели та вчерашняя испуганная, дрожащая девочка могла так жестоко расправиться с мужчиной, а после дойти до церкви пешком. Да еще и босая. И не столь важно, какое расстояние пришлось для этого пройти.

Виллермо хотел убедить себя, что это бред, но вдруг увидел Маддалену, выглядывающую в темном углу. Она с опаской смотрела на Агату, не отрываясь, как будто даже не шевелясь. Когда ее взгляд перешел и на него, а они молча встретились, Виллермо понял окончательно – вчера он дал приют убийце Энзо Гуидо.

7.

Виллермо всегда с уважением и пониманием относился к чужому горю. Он терпеливо давал минутку перевести дух, набраться сил для продолжения непростого разговора тому, кто потерял близкого человека, когда они обсуждали предстоящие похороны.

Смотря на убитую горем Агату Гуидо, Виллермо понимал, что сочувствовал ей всей душой, что ему очень жаль, что ее семью постигло такое горе, но все его мысли были в небольшой комнате, которую он дал Маддалене.

Когда Виллермо снова посмотрел в сторону, где она стояла, то ее там уже не было. Сердце сделало кульбит, внутри зародилась паника – а не сбежит ли Маддалена сейчас, увидев вдову Гуидо.

– Извините меня. Я сейчас подойду к вам, – мягко попросил Виллермо, поднимаясь со скамейки.

– Конечно-конечно, Отец Виллермо, – поспешно заговорила Агата.

Виллермо быстро направился к коридорам, скрытых от прихожан, и недовольно подумал о своем поведении. К нему за утешением пришла женщина, а вместо того, чтобы исполнить свой священный долг, он ищет Маддалену, боясь, что она ушла.

Добравшись до места, он огляделся по сторонам и вдруг заметил, что дверь кладовой открыта. Виллермо почувствовал себя так легко, словно с его плеч слетел тяжелый мешок, который на него неожиданно закинули. Замедлив шаг, он направился к кладовой и ощутил запах никотина.

Маддалена сидела в позе лотоса на полу, напротив вещей в кладовке, но, не находясь там, курила и смотрела в одну точку. Виллермо мало знал о процессе курения, но затяжки Маддалены казались ему довольно глубокими, сильными, словно она сознательно сейчас хотела причинить себе как можно больше вреда.

– Я помню про храм, падре, – выпуская дым, заговорила Маддалена. – Коридоры тоже считаются?

– Считаются. Как и вся территория, – спокойно объяснил Виллермо.

Маддалена безразлично пожала плечами, осмотрелась по сторонам. Виллермо подумал, что она искала что-то, обо что можно было бы потушить окурок, но ничего подходящего не попадалось на глаза.

– Как скажете, – поднимаясь на ноги, сказала Маддалена. – Я тогда выйду. Мне потом заниматься этой кладовкой?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.