# Каталина

Anastella V.

После смерти родителей Каталина возвращается в родной город в поисках убийцы. Но вместе с её возвращением начинается охота на неё саму. В приступах мигрени к ней является демон открывая ей фрагменты пророчества и тайны прошлого. Но так ли просты его намерения? И говорит ли он ей всю правду? Между предательством и верностью, любовью и ненавистью, герои сталкиваются с культом, древними обрядами и выбором, от которого зависит жизнь близких. Это история о борьбе света и тьмы, о том, что за идеальным фасадом могут скрываться ужас и коварство , а истинное зло – таит в себе милосердие и принятие.

## Глава 1


Что страшнее тьмы?

– Притворяться, что её нет.


22 ноября 2020 года. Лондон. Поздняя осень.

Порывистый ветер с дождём гнул деревья, заставляя редких прохожих зябко прижимать плечи. Волосы Каталины намокли и прилипли к щекам и шее. Воздух был тяжёлым, сырым, с терпким запахом мокрой земли и прелых листьев.

Она стояла у могилы родителей, не пытаясь укрыться от дождя. Вода стекала по надгробиям тонкими струйками. Каменные ангелы казались особенно неподвижными в этом полумраке – равнодушные свидетели чужой скорби.

Костяшки её пальцев побелели, сжимая влажную землю так крепко, что, казалось, она рассыплется у неё в ладони. Дрожь в руках была не от холода. Каталина бросила горсть земли, а затем медленно подняла голову к небу. Ледяные капли резали кожу, но она не шевелилась.

Мысли возвращались к одному: «Почему? За что их убили в собственном доме? Ещё вчера они звонили, обещали приехать. А теперь тишина. И две могилы».

Скорбь не сломала её. В ней было что-то неподвижное, твёрдое, как камень. Черные волосы падали на лицо, а зеленые глаза оставались сухими даже в такой момент. Резкие скулы, бледная кожа, прямой взгляд. Она походила на статую, вырезанную из холодного мрамора: идеальную, но неживую, источающую могильный холод.

– Я найду того, кто это сделал, – произнесла она едва слышно, давая клятву.

Позади раздались шаги. Лёгкое прикосновение к спине вывело её из неподвижности. Она обернулась – перед ней стояла Аника – подруга. Единственный человек, кому она могла доверять. Полная противоположность. Живой свет.

– Пора идти, – прошептала Аника, тревожно глядя на неё. – Ты промокла до костей.

– Я догоню. Дай мне немного времени, – ответила Каталина.

Та не стала спорить. Слегка коснулась её плеча – короткий, тёплый жест поддержки – и направилась к пекарне неподалёку.

Дождь стихал. Небо, низкое и тяжёлое, светлело, окрашиваясь в тусклые оттенки заката. Каталина шагнула назад, собираясь уйти. В этот момент она почувствовала на плечах тяжесть чужого пальто.

– Аника, я же сказала… – начала она, но голос оборвался.

Перед ней стоял Джон Хейз – мужчина из её прошлого. Тот, кого она надеялась больше никогда не увидеть. Он изменился: стал старше, серьёзнее. Волосы аккуратно зачёсаны назад, в пальцах – сигарета, дым которой тянулся к небу. Взгляд тяжёлый, в лице появилась усталость, которой раньше она не замечала.

– Здравствуй, Каталина, – откашлявшись, произнёс он.Она ответила холодным взглядом:

– Что ты здесь делаешь?

– Приехал поддержать тебя, – сказал он, шагнув ближе.

Она тихо усмехнулась, беззвучно, но с явным презрением:

– Поддержать? После стольких лет молчания? Мы с тобой чужие, Джон. Всегда ими были.

Он затянулся, выдохнул дым в сторону.

– Но чужими мы стали не сразу. И всё же… мне жаль. Жаль, что меня не было рядом. И жаль, что это случилось с твоими родителями.

– Ты отсутствовал тогда. Отсутствуешь и сейчас. Не стоило возвращаться лишь для того, чтобы напомнить об этом.

– Ты всегда умела резать словами, – произнёс он. – Думаешь, сама без изъянов? Ты жестока. Но тебе давали шанс снова и снова. Люди тянулись к тебе, несмотря ни на что. Может, стоит научиться делать то же самое?

В памяти вспыхнула ледяная гладь озера: зимний день, обжигающий воздух, вода, поглощающая тело. Она медленно уходит на дно, и над всем этим лишь его взгляд, его руки, толкнувшие её в холод.

– Ты ищешь прощения? От меня? – её голос был тихим, но острым. – Шанс у тебя был. И ты бросил его в ту же воду, где оставил меня.

Окурок был раздавлен каблуком. На мгновение показалось, что он услышал глухой плеск той воды.

– Мы ещё увидимся. Надеюсь, в другой атмосфере.

– Эта встреча была последней, – отрезала она. – Другой не будет.

Он кивнул, будто принял слова, но уходил неторопливо, оставляя в воздухе ощущение недосказанности. Каталина стояла неподвижно, в чужом пальто. Его тепло казалось обманом – памятью, которая должна исчезнуть вместе с дымом.

Она не обернулась. Только сильнее сжала зубы и вдохнула холодный воздух Лондона.

***

Чтобы отвлечься, Аника зашла в пекарню – ту самую, куда они с Каталиной часто ходили за вишнёвым пирогом. Здесь было тепло и спокойно. Воздух пах свежим хлебом и корицей. Лампы мягко освещали зал. Пекарня казалась отрезанной от мира – место, где не спешат. Радио играло что-то старое. Несколько посетителей бросили на неё короткие взгляды – как на человека, которого давно не видели. Бариста – высокий парень с почти чёрными волосами, стянутыми в хвост, и отрешённым лицом – поднял на неё взгляд.

– Вишнёвый? – спросил он, уже дотягиваясь за коробкой.

– Два, пожалуйста, – ответила Аника.

Голос был спокойный, чуть тише обычного. Он молча принялся заворачивать пироги – ловко, но аккуратно. Пальцы двигались уверенно, без лишних жестов, словно он привык делать всё без суеты.

Он давно знал Анику. Знал, когда она приходила со светом в глазах, а когда – из-за усталости. Он не задавал лишних вопросов. Его работа была проста: сделать так, чтобы люди уходили с чем-то большим, чем еда.

– Всё в порядке? – тихо спросил он, когда заметил, что её взгляд задержался на окне.

Она кивнула:

– День выдался непростым. Не страшно.

Он улыбнулся, но в его глазах на секунду мелькнула тревожная забота.

– Слушай, – начал он осторожно, – может, сходим куда-нибудь вместе? Выпьем кофе, поговорим.

Аника устало улыбнулась:

– Спасибо, Марк. Я подумаю. Сейчас не лучшее время.

Он кивнул, принимая отказ, но взгляд не отпускал её. Там проскальзывало что-то другое – едва заметное, почти неуловимое: тревога, забота… и чувство, которое он скрывал даже от себя. Каждое её движение оставляло след в груди, невидимый, но тяжёлый.

– Хорошо. Береги себя.

Когда Аника ушла, Марк ещё долго стоял, глядя на закрытую дверь. Её тёплое присутствие, как след, оставалось в комнате, мягко давя на сердце. Он не мог отвести взгляд, не мог отпустить мысль о ней. Внутри что-то тихо горело – едва заметное пламя, которое он называл терпением, но на самом деле это была осторожная нежность, скрытая за привычной холодностью.

На улице уже темнело. Сумерки растекались по мокрым тротуарам, огни витрин дрожали в лужах. Аника свернула за угол и ускорила шаг. С пирогами в руках она спешила домой, надеясь, что Каталина уже вернулась. Но, подходя к дому, вдруг заметила мальчика лет десяти. Он стоял у калитки и оглядывался – будто не знал, можно ли ему здесь быть.

Заметив Анику, он сразу направился к ней.

– Это для мисс Каталины Ланкастер, – сказал он, протягивая конверт.

Тот был сложен аккуратно. Бумага – плотная, старая, но чистая. На ней не было адреса отправителя. Аника осторожно взяла письмо.

– Кто передал?

Но мальчик только покачал головой и быстро убежал, не оборачиваясь. Его след быстро затерялся в темнеющей улице.

Аника остановилась у калитки. В одной руке – коробка с пирогами, в другой – письмо. Настоящее, бумажное, с выцветшими чернилами. В 2020 году таким способом уже никто не общался. Почерк – чёткий, аккуратный, чужой. Она посмотрела на запечатанный конверт, как на нечто неуместное. Словно кто-то из прошлого передал послание.

***

Комната была тёплой, но воздух в ней застыл – осень оставила свою тень даже здесь. Каталина молча сняла пальто Джона, повесила на спинку стула и села. Аника уже ждала – спокойная, чуткая, давно готовая к разговору.

– Джон вернулся, – отрешённо сказала Каталина. – Я встретила его. На кладбище.

– Что он хотел?

– Шанса, – равнодушно ответила она. – Говорит, изменился. Но в нём есть что-то… не то. Будто он вернулся не просто так.

Во взгляде Аники мелькнуло то, что она не решилась озвучить.

– Может, он и правда изменился.

Каталина уловила интонацию, но промолчала.

– Ты слышала про его младшего брата? – спросила Аника.

Каталина чуть напряглась.

– Что с ним?

– Исчез. В том же городе, где… – она запнулась. – Где умерли твои родители.

Вечер за окном стал холоднее.

– Он сам ищет его, – продолжила Аника. – Копается в материалах, ищет зацепки. Часто ездит в ваш город. Следователь рассказал отцу, что Хейз буквально не даёт ему покоя – требует отчёты, записи, показания. Всё, что касается тех событий, он считает, что смерть твоих родителей как-то связана с этим.

Взгляд Каталины стал напряжённым – будто всё услышанное выстраивалось в цепочку. Она молчала, не выдавая ни эмоций, ни планов, уже созревших в голове. Она поедет в Гриндлтон – искать убийцу. Пропажа Лиама лишь подтверждала: в городе происходит что-то странное.

Аника встала, подошла к полке. Вспомнив, обернулась:

– Тебе передали письмо. Сегодня. Я чуть не забыла.

Она протянула конверт. Бумага была влажной, но плотной. Почерк – знакомый до боли. Пальцы дрогнули. Каталина вскрыла край, вытянула лист. Комната внезапно стала слишком тихой.

Письмо было написано рукой её матери и датировано сегодняшним числом.

Начала читать, медленно, почти беззвучно:

“Каталина,

моя прекрасная лилия,

Ответы ждут там, где всё началось.

И там всё закончится.

Люди начинают исчезать.

Ты можешь остановить это.

Тот, кто причастен к нашей смерти и к исчезновениям, опасен, береги себя.

«Если же семя пшеницы, упав на землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». – Евангелие от Иоанна, 12:24”.

Пальцы её сжались так сильно, что край бумаги хрустнул. Лицо стало маской: побелевшей, застывшей и не выражающей ничего, кроме ледяной сосредоточенности.

– Письмо от мамы, – пробормотала она, не мигая.

Слова повисли в воздухе. Аника не сразу нашла, что сказать. Когда заговорила – почти шёпотом:

– Может… она написала его заранее? Хотела, чтобы ты получила его именно теперь?

– Похоже, не один Лиам пропал. Ты знаешь, как давно он исчез? – тихо спросила Каталина.

– Вроде как несколько дней назад.

Каталина молчала, пытаясь ухватиться за факты.

– Странно это, когда кто-то пытается тебя напугать, цитируя Библию… и знает о пропаже людей… – прошептала Аника.

Каталина подняла на неё взгляд. Страха в нём не было – лишь холодная, окаменевшая ярость.

– Я верю, – сказала она медленно. – Этот город… слишком стар, чтобы смерть семьи и пропажа человека были случайностью.

Она чуть наклонилась к окну. За стеклом сгущались сумерки – вязкие, влажные.

– Если кто-то решил втянуть меня обратно, значит, думает, что я всё ещё та, кем была, – её голос был низким, спокойным. – У меня нечего отнять. А у тех, у кого не осталось ничего, нет нужды в искуплении. Я способна на многое.

Аника отступила на полшага, сердце билось неровно.

Каталина снова взглянула на письмо:

– Мама никогда не была религиозной, – сказала Каталина. – Думаю, это не послание. Это предупреждение.

Она перевернула письмо.

На обороте – надпись:Гриндлтон. Ланкашир.

– Там всё и началось. Там всё и закончится. Это не просто место. Это – рана, которая гноится. Город, где время остановилось. Где прошлое не умирает, а продолжает жить. Родители перевезли меня сюда, в Лондон, к тёте Монике, когда мне исполнилось четырнадцать. Сказали – ради будущего. Они пытались отгородить меня от чего-то.

Каталина подняла взгляд. В нём не было света.

Иногда, в приступах гнева, отец называл её бездушной. Говорил, что если девочка останется в Гриндлтоне, в ней не останется ни тепла, ни милосердия. Город вытянет всё человеческое, оставив пустоту.

Каталина перевернула лист. Внизу – символ: крест, вокруг которого сплетены две змеи. Живая – с раскрытой пастью и узорчатой чешуёй и мёртвая – костяная, повторяющая линии первой. Символ казался выгравированным, чуждым времени. Каталина провела по нему пальцем, поверхность оказалась шершавой.

– Я видела его раньше, – тихо сказала она, не поднимая глаз. – На дневнике. Отец хранил его в сейфе. Как-то раз я зашла в кабинет, а он быстро закрыл его. Но я запомнила. Символ был вырезан прямо на обложке. А потом они сожгли почти всё – документы, коробки, даже фото. И только одну вещь я не видела в огне – тот самый дневник. Мама сказала, что он „избавляется от лишнего“. Теперь понимаю – он что-то скрывал.

– Думаешь, это связано с их смертью?

– Да. И то, что они скрывали, – не личное. Это символ культа – я слышала о нём. Он всё ещё существует.

Каталина резко поднялась, подошла к полке с коробками. Она стала быстро перебирать содержимое, почти машинально. Наконец – старая тетрадь с фотографиями. Почти в самом конце, в узком кармашке, чёрно-белая фотография отца. Он стоял у двери особняка, в руках – тот самый дневник. Символ был виден отчётливо, как клеймо.

– Дневник всё ещё может быть там, я должна найти его.

Она замолчала, затем сказала спокойно:

– Нужно рассказать Джону. Что бы ни было между нами… если это поможет найти брата – я не имею права молчать. Он сам решит, что делать с этим. Но он должен знать. А потом… я поеду в Гриндлтон.

Аника оторопела.

– Одна? Нет. Я тебя не отпущу. Мы поедем вместе. Даже если мне будет страшно.

Каталина посмотрела на неё.

– Я знаю, что ты не сможешь переубедить меня остаться, – твёрдо сказала Аника.

– Это может быть опасно.

– Так же опасно, как и для тебя. Я не позволю тебе пройти через это одной.

Тихий, но решительный звон нарушил тишину комнаты. Сама судьба давала сигнал к началу чего-то неминуемого. Каталина вздохнула, зная, что обратного пути нет. Они отправятся в Гриндлтон.

За окном окончательно стемнело. Ветер завывал, словно оплакивая тех, кто уже стал жертвой Гриндлтона. Каталина чувствовала, что страх не парализует её, но знала: впереди погружение в самое сердце древнего зла. И на кону стояла не только её жизнь и жизнь Аники, но и души тех, кто попал в сети этого культа.

## Глава 2

Каталина стояла у окна, держа телефон в руке. Пальцы застыли над экраном – одно движение, и всё изменится. Назад дороги не будет. За стеклом серел рассвет – глухой и бесцветный. В этом свете всё казалось чужим: улицы, небо, даже собственные мысли.

«Я не знаю, что скажет Джон. Не знаю, поверит ли. Он опирается на факты, а я – на интуицию и страшный голос, который приходит ко мне в самые тяжёлые часы и шепчет то, что не должны знать люди».

Она коротко выдохнула, будто вместе с воздухом уходило что-то лишнее. Набрала:

«Джон, нам нужно поговорить. Сегодня. Это важно».

Сообщение ушло, глухо ударив по внутренней тишине. Каталина опустилась на край кровати. Телефон в руке казался холодным камнем. «Джон». Одно имя, но в нём – вес прошлого, как шрам: кажется, зажил, но стоит коснуться – и боль снова поднимается.

«Втягиваю ли я его во что-то опасное?»

Рука медленно скользнула по лицу от напряжения, которое не отпускало всю ночь.

«Почему я вообще волнуюсь за него? После всего, что было? Он никто для меня. Никто!»

***

Он ждал её на набережной, где серая Темза казалась особенно вязкой и чёрной. Ветер бил в лицо, пробираясь под воротник – ноябрь напоминал, что осень кончается. В этом холоде было что-то уместное.

Каталина стояла чуть в стороне, оставляя между ними осторожную дистанцию. Джон тоже не приближался – был рядом, но без намёка на вторжение. Его взгляд был спокойным, собранным, как у следователя на допросе, тот самый, который когда-то встречал свидетелей на месте преступления. Он уже давно не носил форму, но привычки остались.

Она достала из внутреннего кармана пальто помятый конверт и молча протянула ему.

– Это пришло вчера, письмо… от моей матери, – сказала она.

Он принял конверт, кратко взглянул на неё и раскрыл письмо. Прочёл без спешки, но и без задержек. Лицо неизменилось.

– Ты уверена, что это её почерк?

– Узнаю его безошибочно. Но… содержание. Эти религиозные отсылки… Не похоже на неё.

Она замолчала, подбирая слова.

– Она предупреждает о ком-то, кто причастен в их гибели.

Мужчина аккуратно свернул лист и вернул обратно. Вопросов не последовало.

– Я поеду в Гриндлтон, – спокойно сказала Каталина. – Я должна выяснить, что произошло.

Джон кивнул, будто подтверждая собственную догадку.

– Я знал, что ты так скажешь, – произнёс он, глядя в воду. – И знал, что поедешь, даже если я попрошу тебя не делать этого.

На мгновение он утих, затем добавил:

– Там творится что-то странное, Кэти. Люди исчезают. Целая цепочка. Сначала подросток, потом женщина, теперь – мой брат. Полиция разводит руками, в городе паника. Люди прячутся по домам. И ещё смерть твоих родителей… Всё складывается в одно: там орудует какой-то маньяк.

Каталина сжала пальцы на перилах, ощущая холодок, бегущий по спине.

– Культ.

– Прости? – Джон поднял брови.

– Там не маньяк, а древний культ.

– Откуда такая уверенность? – Он смотрел прямо, но в голосе проскользнула осторожность.

– Просто знаю. – Она не собиралась объяснять, что уверенность приходит к ней в приступах боли. – Я еду в Гриндлтон выяснить, что случилось. Я буду не одна, Аника поедет со мной.

Джон выдохнул, его плечи напряглись.

– Просто знаешь? – Его голос стал жёстче. – Каталина… это не шутки. Если тебе есть что сказать – говори. Ехать туда вам опасно. Ты втянешь себя и подругу во что-то, чего даже представить не можешь.

В её взгляде была ясность позиции.

– Со мной всё будет в порядке. Я хочу знать, кто убил моих родителей. – Джон чуть сдвинулся, хотел дотронуться до её руки, но передумал.

– Ты правда не понимаешь, что это может стоить тебе жизни? – Его голос сорвался на полтона.

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь! – Джон шагнул ближе, пытаясь заставить её посмотреть в лицо. – Ты привыкла думать, что храбрость делает тебя неуязвимой, но это не так. Это голод. Жажда мести, которую ты выдаёшь за силу.

Она медленно встретила его взгляд.

– Я тебе уже сказала, Джон.

– Там загадка, которая не под силу двум женщинам. Ты писательница, Кэти, не детектив. У вас нет подготовки, нет опыта. Это не игра в сыщиков, там люди исчезают, настоящие люди! Вы вдвоём не справитесь.

Каталина подняла голову и прищурилась.

– Двум женщинам? – холодно уточнила она. – Или двум непрофессионалам?

Он замолчал, понимая, что сказал лишнее. Она не дала ему отступить.

– А у тебя есть? – В голосе прозвучал ядовитый холод. – Может, у полиции Гриндлтона? Если есть, то почему расследование стоит на месте? Почему все молчат?

– Чёрт, Каталина, прекрати так бездумно распоряжаться своей жизнью!

– А кому ещё, кроме меня, ей распоряжаться? – резко развернулась Каталина. – Тебе? Родителям? Они мертвы, Джон. Им больше не нужна моя жизнь.

Она выдержала паузу, не отводя взгляда.

– А мне нужна. Потому что теперь единственное, что у меня есть: цель.

Джон замер, её слова попали без промаха. На секунду он отвернулся, сцепив руки, чтобы не сказать лишнего.

– Ты не изменишь решения, да? – спросил он глухо, без попытки спорить.

– Да.

– Ладно. Тогда я поеду с вами. Возможно, там появились новые улики. Но пообещай мне одно. Не лезь туда, куда не нужно. Слушай меня. Если станет опасно – не геройствуй. Ясно?

Девушка коротко кивнула – жест для виду. Его голос звучал спокойно, без давления, но именно в этом спокойствии ощущалась твёрдость, которую она хотела почувствовать.

– Каталина, я не думаю, что ты бездушная, – тихо сказал он, без упрёка. – Скорее наоборот. В тебе слишком много всего. Просто ты не позволяешь никому увидеть, что там под поверхностью.

Он посмотрел на неё открыто, без защиты:

– Чего ты боишься? Не мира – его ты не боишься. А близости. Ты прячешь свои раны. Такие, что не хочешь, чтобы кто-то вроде меня стоял рядом и видел их.

Он немного отступил, уважая дистанцию:

– И я понимаю. Ты не обязана мне верить. И, честно говоря, я не уверен, что веришь. Ни сейчас, ни раньше. Но я всё равно останусь. Потому что важно не то, что когда-то случилось между нами. Важно то, что может случиться, если кто-то сорвётся, и всё начнёт рушиться. И в этот момент нужно быть рядом, чтобы удержать. Или хотя бы попытаться.

В её взгляде что-то мелькнуло, но то была усталость.

– Думаешь, удержишь? – безрадостно усмехнулась она. – Гриндлтон меняет всех. Посмотрим, что ты скажешь через пару дней.

Каталина задержала взгляд на мутной воде Темзы, а затем отошла от перил.

– Завтра утром, в восемь. Кингс-Кросс. Не опаздывай.

Она уже собиралась уйти, но, обернувшись наполовину, добавила коротко и равнодушно:

– И больше не называй меня Кэти.

Слова прозвучали не как просьба – как окончательный вердикт. Она сделала несколько шагов, когда за спиной раздалось:

– Тогда… на озере.

Каталина остановилась. Не оборачиваясь.

– Я не жалею, – сказал Джон, почти отстранённо. – Тогда это было правильно. Даже если ты так и не поняла, зачем.

– Я знаю, что не жалеешь.

Между ними вновь образовалась пропасть.

– Ничего ты не поняла, Кэти, – едва слышно пробормотал он.

Она не остановилась. Но её плечи на долю секунды дрогнули, почти неуловимо. И этого было достаточно, чтобы он увидел.

***

Ночь выдалась глухой и тёмной. Каталина лежала на спине, не засыпая. Свет не горел, но глаза не отдыхали – взгляд упирался в пустоту. В комнате всё застыло: воздух, тень, время. Только внутреннее напряжение, медленно скапливающееся у основания черепа, выдавало приближение.

Мигрень пришла почти бесшумно – как всегда. Сначала лёгкий гул, будто чей-то шёпот на границе восприятия. Потом – пульсирующая боль, вспышками отдающая в висок. Каталина крепко сжала пальцы на простыне. Ещё несколько секунд – и комната начала искажаться.

Темнота стала гуще. Она почувствовала его присутствие – как всегда: первым был запах. Тяжёлый, металлический, как кровь и мокрая земля. Он был здесь.

Голос зазвучал сразу в голове – чужой, холодный, не похожий ни на один из знакомых. Слова шли неразборчиво, как шум прибоя: обрывки фраз, полуслова.

«Бойся зеркал, Каталина… бойся не того, что увидишь в себе, а того, чего не разглядишь…»

Каталина зажмурилась, сдавленно выдохнув. Шёпот не прекращался. Он царапал изнутри, впиваясь в мозг.

«Ты дитя не той крови… ты должна была умереть, но ты осталась. И я знаю. Сколько бы твоя мать ни прятала тебя… теперь я приду. И ты не спрячешься от меня.»

Боль стала невыносимой. Веки подрагивали, тело дрожало. Но она не кричала. Никогда не кричала. Только позволяла голосу говорить – зная, что за этими фразами всегда скрыта правда.

«Ты ищешь разгадку… Но что, если всё это – не цепь случайностей, а чья-то воля? Один голос, что и тогда шептал в темноте, и теперь продолжает звать. Они не ушли случайно, Кэти. Их уводили. Одного за другим. Ровно так же, как увели твоих родных.»

В голове вспыхнули образы: тёмный силуэт у двери, мерцание свечей, чей-то тихий плач. Вспышки видений, которые он показывал.

«Ты вернёшься туда. Не потому, что хочешь, а потому, что пора. Всё повторится. Но в этот раз, Каталина… боль будет твоей.»

Она прикусила губу до крови. Боль отзывалась по телу живым огнём, но не давала облегчения. Сознание затопила густая, раскалённая смола. И только тогда – тишина. Резкая. Мёртвая. Голос исчез. Всё исчезло. Осталась только мигрень и комната – та же, тёмная и пустая, вытесненная из времени.

Каталина лежала, выровняв дыхание, глядя в потолок, будто тот мог дать опору. Не плакала. Только ощущала под кожей, в венах, – холодный, скользящий след, как будто что-то незримое прошло внутри и оставило метку.

Она качнулась, сжав крестик на шее до хруста в пальцах. Лёд металла обжигал, он был не символом спасения, а наказанием. Тело выгнулось в судорожной вспышке. В голове – тяжесть, череп заливало свинцом. Ещё секунда – и он снова вернётся. Существо из глубины. Не бред. Не иллюзия. Что-то другое. Древнее. Безымянное. Он не жил в ней. Не подчинял её волю. Но в моменты слабости – вторгался, как хищник, чующий кровь.

– Он тебе не поможет,– прошипел голос. Глухой, как треск углей, как кости, ломающиеся под кожей. Ниоткуда – и отовсюду. —И тот, кто рядом… он сломается первым. Не ты.

Каталина зажмурилась. Дыхание сбилось в рывках. Крестик в руке пульсировал жаром, как раскалённое железо. Сердце билось в грудную клетку, пытаясь выскочить из этого тела. И тогда – сквозь ярость, сквозь страх – она начала шептать, почти беззвучно, но каждое слово было выдрано изнутри:

– Pater noster, qui es in caelis… sanctificetur nomen tuum…

(Отче наш, сущий на небесах… да святится имя Твоё…)

Это был не зов. Это был акт выживания.

– Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra…

(Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…)

Слова срывались с губ, как боль. Губы побелели, пальцы дрожали. Под веками – красные вспышки боли. Мигрень стучала в череп, как гвоздь в гроб.

Дверь распахнулась. Вбежала Аника – бледная, испуганная, но решительная. Ни крика, ни вопросов. Она подбежала, села рядом, обняла Каталину за плечи. Крепко, как якорь.

Каталина не оттолкнула. Даже не посмотрела. Только продолжала бормотать сквозь зубы – срывающимся голосом, как будто каждая фраза удерживала её здесь:

– Panem nostrum quotidianum da nobis hodie… et dimitte nobis debita nostra…

(Хлеб наш насущный дай нам на сей день… и прости нам долги наши…)

Аника ничего не понимала – но слышала суть. И видела: Каталина не сумасшедшая. Не одержимая. Она борется. Из последних сил. И борется одна. Аника ещё крепче прижала её к себе. Голос был почти неслышным – но в нём дрожала решимость:

– Ты не одна, – тихо сказала она. – Не одна.

***

Раннее утро. Город ещё не проснулся, но в квартире уже слышны были тихие движения: гул фена, скрип молнии на дорожной сумке, шаги по комнатам. Каталина стояла у окна, глядя сквозь стекло на безликую тень улицы. В руке —кружка ароматного кофе, остывающая, как и всё вокруг. Она не пила. Просто держала. Смотрела в пустоту, будто в ней можно было разглядеть что-то важное.

Аника в другой комнате проверяла билеты и шептала себе под нос, пересчитывая вещи, будто старалась отвлечься. Но её глаза выдавали – она почти не спала. Всю ночь просидела на краю кровати, чувствуя, как подрагивал матрас от слабых судорог Каталины, как она шепчет молитвы сквозь боль, сжав крестик до крови. Теперь же, глядя на неё из кухни, Аника прикусила губу.

– Ты точно готова? – спросила она тихо. – Может, стоит отложить всё на один день? Просто один день.

Каталина не обернулась. Только спокойно сказала:

– Времени нет. Если мы не поедем сегодня – может быть, будет поздно.

Аника хотела возразить, но промолчала. Каталина не звучала как человек, принявший импульсивное решение. Она говорила как та, кто слышала что-то, чего другим не дано, и знала цену промедления.

Зазвонил дверной звонок. Они обе вздрогнули. Каталина поставила кружку на подоконник и пошла открывать. За дверью стоял Марк – бариста из кофейни на углу. Его тёмная куртка была влажной от тумана, глаза – чуть покрасневшие, будто не спал.

– Прости, что так рано, – сказал он виновато. – Это… для тебя. Кто-то оставил это у нас вчера, поздно вечером. На твоё имя. Просто… показалось, это важно.

Он протянул ей простой серый конверт, без марки, без обратного адреса. Лишь её имя – выведено тонкими чёрными чернилами. Почерк был незнакомым.

– Спасибо, Марк, – тихо произнесла Каталина.

Он кивнул, задержав взгляд на Анике, которая стояла чуть поодаль.

– Уезжаете? – спросил он с лёгким любопытством.

– В деревню, часа три пути, – ответила Аника, не останавливаясь: её руки продолжали методично складывать вещи.

– А вы надолго?

– Как пойдёт, – спокойно ответила Каталина, не желая продолжать диалог.

– Семейное? Или…

– Просто в город, – торопливо перебила Аника, стараясь говорить легко. – У Кэт есть дело, а я за компанию.

– Ясно, – кивнул парень и замялся. Было видно, как он переминается с ноги на ногу, будто что-то вспоминает.

– Знаешь… – произнёс он наконец, после короткой паузы. – Я думаю обновить интерьер кофейни. Сделать светлее. Добавить деталей – уюта, но без излишней мишуры. А ты ведь дизайнер, верно?

Аника слегка удивилась, но кивнула.

– Да. Хотя я больше работаю в другом направлении… Но если хочешь, могу помочь.

– Было бы замечательно. Не сейчас, конечно, потом, когда вернётесь, – Марк неуверенно улыбнулся, опустил глаза и, словно собираясь с духом, полез в карман за телефоном. – Я… могу записать твой номер?

Аника, чуть улыбнувшись, продиктовала цифры. Тот записывал внимательно, неторопливо, дважды переспросил – боясь ошибиться. Каталина молчала, не вмешиваясь. Но её взгляд стал пристальнее – не враждебным, скорее как у того, кто замечает детали.

Марк убрал телефон, смущённо поправив волосы.

– Хорошей поездки. Будьте аккуратны, – сказал он, обращаясь к Анике. Но через мгновение его взгляд метнулся к Каталине и задержался на ней дольше обычного.

Каталина чуть приподняла бровь, собиралась что-то ответить, но передумала, и выдала холодное:

– Спасибо, Марк.

Он кивнул, ещё раз попрощался и вскоре растворился в утреннем полумраке за дверью.

Каталина закрыла дверь и медленно разорвала край конверта. Внутри оказался кулон: тот же символ – крест, оплетённый двумя змеями, что и на письме её матери. Вместо глаз зияли два крошечных чёрных камня, матовые, будто поглощающие свет. Крест был тяжёлый, отдающий могильным холодом.

– Обсидиан, – тихо сказала Каталина.

Аника подошла ближе, не скрывая любопытства.

– Откуда ты знаешь?

– В доме было много вещей из обсидиана. Мама коллекционировала его.

Аника медленно кивнула, но тревога в её глазах не исчезла.

– Это выглядит очень странно: сначала письмо, потом кулон с каким-то символом, и всё это совпадает с исчезновениями… – голос дрогнул. В нём был страх. Тот самый, который появляется, когда боишься не за себя, а за другого.

Каталина задержала на ней серьёзный взгляд.

– Аника, тебе лучше остаться здесь.

– Даже не думай, Кэт. От меня так просто не отделаешься. Как ты без меня будешь? Кто будет смешить тебя и отговаривать от безумных идей? – сказала она с мягким, чуть озорным смехом.

Она внезапно обняла её – дружеский порыв, тихое обещание, что рядом будет кто-то, кто поддержит, даже когда станет тяжело.

Каталина сомкнула руки на её спине. Так они и стояли – две фигуры посреди комнаты, пытаясь на мгновение укрыться от того, что ждёт впереди.

– Тебе не кажется Марк странным? – спросила Каталина, глядя на неё с тенью любопытства.

Аника фыркнула, чуть нахмурив брови:

– Не страннее тебя, между прочим.

– Серьёзно?

– Ну да, он… милый. И, кажется, немного теряется рядом со мной. Это даже забавно.

– Забавно? – усмехнулась Каталина. – Он выглядел так, будто вот-вот уронит телефон, пока записывал твой номер.

– Ты склонна преувеличивать, Кэт. Каждый раз, когда кто-то задерживает на мне взгляд, ты спешишь найти в нём все грехи, какие существуют на свете, – сказала она с досадой, но в её словах слышалось тепло – то дружеское раздражение, которое могут позволить себе только близкие люди.

– Я наблюдательна, – лениво бросила Каталина, словно это было не пороком, а естественной частью её природы.

– Ты параноик, – поправила Аника и легонько ткнула её в плечо. Затем звонко рассмеялась – её смех наполнил комнату светом, точно по углам разлилось тёплое солнце.

На миг стало легко, время ненадолго уступило им право забыть о реальности. Каталина тоже рассмеялась – смех оказался заразительным, искренним. И в этих нескольких секундах было что-то до боли правильное: близость, дружба, жизнь такой, какой она могла бы быть. Но в глубине души она знала: это – последние беззаботные мгновения. Смех постепенно стих, и вместе с ним ушло ощущение света. Внутри поднималась тяжесть – предчувствие того, что с приездом в Гриндлтон всё изменится.

***

Город всё ещё спал, воздух был сырой, как после долгой ночной грозы. На Кингс-Кросс их уже ждал Джон.

Он стоял немного в стороне, спиной к вокзалу. Высокий, в тёмном пальто, воротник поднят не столько от холода, сколько по привычке. Ветер цеплялся за ткань, не трогая лицо. На плечах – тонкий налёт изморози. Волосы растрёпаны – не успел или не захотел их пригладить. Под глазами – следы бессонной ночи, но вместо того, чтобы портить его облик, они лишь придавали ему особый, притягательный шарм.

Когда он заметил девушек, медленно выпрямился, снял перчатки и убрал телефон в карман. Его взгляд скользнул по Каталине – как будто просто отметив её в пространстве, но задержался чуть дольше, чем нужно. Внешне – спокойный, сдержанный; и всё же в глазах скрывалось что-то иное, что-то, что до конца не отпускало её.

Каталина стояла чуть в стороне, в приталенном чёрном пальто, застёгнутом на все пуговицы. Тёмные прямые волосы лежали распущенно, без лишней укладки. Чёрные перчатки, плотные брюки, ботинки на низком ходу – всё точно, как она сама: закрыто, просто, функционально. В этом была её холодная элегантность. Рядом с ней, даже молча, трудно было оставаться равнодушным.

– Готовы? – спросил он. Голос был ниже обычного, слегка охрипший, после долгой тишины или недосыпа.

Он не стал смотреть ей в глаза, ему это и нужно. Он видел всё: лёгкий изгиб плеч, скрытое волнение, маску уверенности, и нарочито равнодушный взгляд, направленный на него.

– Едем, – коротко ответила Каталина.

## Глава 3

Поезд шёл на север, и за окнами постепенно серела земля. Город растворялся позади, уступая место равнинам. Пейзаж казался знакомым и чужим одновременно – как сон, который когда-то видел, но не можешь вспомнить деталей.

В вагоне было тепло и немного душно. Каталина сидела у окна, следя за тем, как капли дождя расползаются по стеклу и исчезают под напором скорости. Пальцы едва заметно дрожали, но лицо оставалось собранным. Джон устроился напротив, молча поставив на стол три кружки горячего чая. Аника, поправив волосы, села рядом с подругой.

– Я всё ещё не понимаю, почему ты решила поселиться в поместье, – первой заговорила Аника, нарушая тишину в купе.

– Потому что оно моё, – тихо отозвалась та,– Я не собираюсь прятаться от реальности только потому, что их там убили. Да, всё произошло в тех стенах. Но там же – может оказаться разгадка.

– Там ведь пусто? – уточнил Джон, не отрываясь от книги.

Каталина кивнула, глядя в окно:

– Да. С момента их смерти дом стоит закрытым. Но там много комнат. Всем хватит места.

Аника прикусила губу, потом вскинула взгляд на подругу:

– Подожди… ты хочешь сказать, что мы будем жить там? Все вместе?

– А где ещё? – Каталина всё же обернулась. – Ты предпочитаешь гостиницу?

– Ну нет, – нервно фыркнула Аника. – Одна в гостинице я не останусь. Лучше уж в доме с приведениями. – Она попыталась улыбнуться, но смех вышел немного истеричным.

Каталина спокойно продолжила:

– Для убийцы поместье пустует. У него нет причин туда приходить. И потом, нас всё-таки трое… с нами будет Джон. Кэт бросила на него быстрый взгляд. Он кивнул, слегка улыбнувшись, и в его движении чувствовалась уверенность.

– Ты так говоришь, будто всё просчитала, – вспыхнула Аника. – Но ты сама видела это письмо! Этот крест! Кто-то явно ждет тебя, Кэт. Ты серьёзно думаешь, что стены дома остановят его?

– Гостиница – куда хуже, – вмешался Джон, наконец подняв взгляд от страниц. Его голос был сух и ровен, без оттенка сомнений. – Первое исчезновение произошло именно там. Пропала горничная.

Аника замерла, её глаза расширились. Она прижала ладонь к губам, будто сдерживая возглас.

– Господи… – прошептала она, едва слышно.

Каталина уловила её испуг и ответила ровно, без тени иронии:

– Вот и выходит: из всех мест в городе безопаснее всего – в доме, где уже произошло убийство.

Джон посмотрел на неё пристально. Его лицо оставалось холодным, но кривой, едва заметной улыбкой он выдал мягкость и сочувствие. Она почувствовала это, но никак не отреагировала. Снова повернулась к окну.

– Я не против, чтобы вы остались. Столько, сколько нужно.

Молчание снова повисло между ними, густое, насыщенное страхами, которые никто не решался произнести.

Аника опустила глаза, прижав руки к коленям. Ей показалось, что Джон чуть дольше смотрит на Каталину. В груди что-то ёкнуло, и она почувствовала странную дрожь – быструю, внезапную. Не то чтобы ей хотелось ревновать… но маленькая, почти детская тревога подпрыгнула в груди. Она чувствовала себя девочкой, которой хочется быть рядом с тем, кто важен, но страшно показывать свои чувства. С тихим вздохом Аника отогнала эти мысли.

Джон всё-таки заговорил:

– Ты не упоминала… Монику. Как она?

Каталина чуть повернула голову:

– Умерла. Несколько месяцев назад. В психиатрической лечебнице. – Она не отрывала взгляда от окна.

Слова прозвучали сухо, как констатация факта. Ни сожаления, ни жалости, ни защиты.

Аника заговорила быстро, чуть запинаясь. – Кэт, она всё время проводила там с ней. Бедная Моника… Я тоже навещала её. Санитары рассказывали, что она бредила и говорила, что видит Дьявола. И всё время с ним разговаривает, представляешь? – Её слова сыпались, как мелкие камушки. – Представляешь, с ним… прямо до самой смерти. А Каталина была там… Ужасно застать смерть тёти вот так.

Каталина резко метнула на неё взгляд. Аника замолчала, слегка покраснев.

– Прости, – тихо, но твёрдо сказал Джон.

Она чуть наклонила голову – знак, что услышала.

– Всё в порядке, – медленно переведя взгляд на него. Джон встретил его, не пряча. – Ты ведь продал дом в Гриндлтоне? – тихо спросила Кэт, будто только сейчас вспомнив.

– Да, – кивнул он. – Когда уехал в Штаты, продал всё, что мог. Купил квартиру брату, недалеко от университета. Гриндлтон давил на меня, я решил не возвращаться.

– Давил, – повторила Каталина. – Но всё равно тянет назад. Странно, правда?

Поезд замедлился, скрипя тормозами. За окнами пейзаж сменился: густой туман, облупленные вывески, старый перрон. Гриндлтон. Он будто не менялся. Или просто никогда не выглядел живым. Каменные здания, низкое небо, мрак, который не рассеивался даже днем. Здесь воздух казался тяжелее, как будто и его нужно было не просто вдыхать, а терпеть.


***

Каталина встала первой. Лицо – собранное, будто она возвращалась не в родной город, а к плахе. Джон поднял их чемоданы, не дожидаясь просьбы. Аника шла последней, чуть замедлив шаг, всматриваясь вдаль, боять что вот-вот из тумана что-то проявится. У всех было ощущение, что с этого момента начинается уже другая жизнь.

– Вот я и дома… – пробормотала Каталина, глядя вперёд. Голос звучал ровно, но где-то под ним чувствовался тонкий дрожащий слой.

В этот момент Аника взглянула на телефон. Там высветилось новое сообщение от Марка:

«Привет, Аника! Надеюсь, дорога прошла хорошо. Уже жду твоего возвращения в Лондон – хочу показать идеи для кофейни… и пригласить на ужин. Надеюсь, ты согласишься :) Береги себя и не забывай, что кто-то здесь уже считает дни до встречи с тобой.»

Она заулыбалась, почувствовав приятное смущение, которое пронизывало эти слова. В простом сообщении сквозила не только дружелюбность, но и деликатный намёк – на свидание. Связь едва ловила, Аника быстро набрала ответ, и убрала телефон.

Такси медленно двигалось по извилистой дороге – от вокзала к окраине Гриндлтона. За окнами тянулись серые поля, заросшие вереском, склоны покрывал лёгкий туман.

Каталина сидела молча, наблюдая за природой. По одну сторону – унылые пустоши. По другую – каменные домики с покосившимися крышами, узкие улицы с газовыми фонарями. На обочинах – редкие фигуры: старик с тростью в потёртом плаще, женщина в чёрном капоре с корзиной, юноша в сюртуке, поразительно неподвижный, как-будто ждал кого-то. Всё было неуместно, будто город застрял не просто во времени – в чужой эпохе.

– Точно как в театральной постановке, – сказала Аника, поправляя воротник. – словно мы вернулись в викторианскую Англию.

—Здесь мало что меняется, – тихо отозвалась Каталина. Такси свернуло с основной дороги и покатилось вдоль изгороди, за которой уже виднелось поместье – массивное, с потемневшими стенами, высокими окнами. Плющ обвивал фасад так плотно, что казалось – задушит его, как что-то живое. Двор – заросший, неухоженный, с облупленными статуями по краям. Он не казался заброшенным, но и не был обжитым. Скорее – ожидающим. В стороне от города, вне времени.

Машина остановилось у ржавых ворот. Металл давно облез, на каменных столбах сидели вороны – неподвижно, как будто ждали.

Шагнув на гравийную дорожку – под ногами сухо хрустнула щебёнка. Внутри дома было прохладно. Воздух застыл в тишине, с тех пор, как здесь в последний раз закрыли дверь полицейские. Ничего не менялось. Холл был просторным, с высокими потолками, полосами света от приоткрытых портьер. Деревянные половицы под ногами то и дело скрипели, обои на стенах поблекли, картины в рамках хранили лица – одинаково строгие, будто рисовали их против воли.

Гостиная оказалась больше, чем выглядела снаружи. Мебель – выцветшая, книги – без корешков. Не было следов запустения, но и жизни – тоже.

– Комнат много, – сказала Каталина. – Выбирайте любые. Здесь всё ещё почти как было.

Джон выбрал комнату с видом на дорогу, чтобы в случае чего первым заметить непрошеных гостей. Аника – поближе к подруге, в спальню, имевшую камин и кровать с балдахином. Каталина поднялась наверх, открыв ту самую комнату, где жила в детстве. Всё было знакомо до боли – и всё же словно воспоминание, к которому страшно прикоснуться.

Она медленно прошлась по комнате. Картина на стене – семейный портрет – притягивала взгляд. Строгое, но справедливое лицо отца, немного измученная, но миловидная улыбающаяся мать… и она сама, крошечная, с безжизненным лицом, где читалось всё, что она хотела сказать, но словно никто этого не заметил или не захотел понять.

Каталина протянула руку к холсту. Пальцы встретили не пыль, а нечто густое, слегка липкое. Металлический запах ударил в нос и подсказал первое: кровь. Но крови не было.

Вспышка – и мир вокруг сорвался в ослепительные обрывки. Кладбище, тяжёлые каменные кресты. Тонкие змеи на ее кресте сверкнули в темноте. Маленькая девочка – она – бежит по заснеженному лесу, дыхание сбивается. Шорох ветвей, звонкий хруст льда под ногами. Видение оборвалось так резко, что грудь будто сжали изнутри. Она провела ладонями по лицу, пытаясь отогнать дрожь и прийти в себя. Шум шагов и приглушённые голоса в холле медленно возвращали её в реальность.

***

В доме было странно спокойно. Почти хорошо. Но это "почти"жгло: именно в этих стенах убили её родителей. Мысль об этом каждый раз придавала лицу Каталины жёсткость. Она не позволяла себе утонуть в воспоминаниях. Нет – она должна узнать правду. И сделать это как можно скорее.

Позже, когда все обустроились, они собрались в гостиной. Огонь в камине трещал, чайник кипел. И стало даже уютнее.

– Завтра сходим в город, – сказал Джон, – Нужно поговорить с местными.

Каталина кивнула. Аника пробормотала что-то про одежду – скорее себе под нос. Тишина уже не давила.

– А сегодня? – спросила Аника.

Кэт положила на стол кулон, письмо и фотографию. Металл чуть звякнул.

– Сегодня нужно собирать всё, что у нас есть. Смотрите внимательно. Всё может быть важно. Даже то, что на первый взгляд – нет.

После небольшого перерыва на обед приступили к поискам.

Они молча раскладывали вещи, изучали бумаги. Свет камина плясал по лицам. Аника перебирала журналы и газетные вырезки, Джон обходил дом и двор в поисках улик. Кабинет отца встретил Каталину густым запахом старой бумаги и древесины. Плотные шторы почти не пропускали свет. Здесь всё было как раньше: тяжёлое кресло с чуть стёртыми подлокотниками, стопки аккуратно подшитых дел, книги с закладками, пожелтевшие записи.

На стене – дипломы и грамоты. В золотистых рамках: “Доктор Джеймс Ланкастер”. Его медицинская практика занимала особое место в жизни семьи. Для всех он был врачом, для неё – человеком, который всегда лечил не только телесную боль, но и умел найти слова, чтобы залечить душевную.

На столе, среди хаоса бумаг, стояла фотография – она, ещё подросток, рядом с отцом и матерью. Он смотрел прямо в камеру, взгляд строгий, но в уголках глаз – то мягкое тепло, которое Каталина всегда чувствовала рядом с ним. Она задержала взгляд на снимке: внутри болезненно сжалось, будто всё случившееся до сих пор было кошмаром, от которого нельзя проснуться.

И всё же в беспорядке было что-то странное. Некоторые бумаги выглядели сдвинутыми, словно их недавно перелистывали чужие руки. По ковру тянулся еле заметный след пыли, как будто ящик под столом открывали совсем недавно.

Девушка опустилась на колени и, осторожно проведя пальцами по внутренней панели ящика, почувствовала зазор. Второе дно. Сердце ударило чаще. Она поддела край ногтями – и нашла письмо.

Бумага дрожала в её руках, когда она разворачивала её. Каждое слово впивалось в сознание, и с каждой строкой внутри поднимался ледяной ужас. Она слышала голос отца, словно он читал рядом.


“Дорогой Честер,

Я не знаю, кому ещё могу доверить эти слова, поэтому обращаюсь к тебе напрямую. У меня есть серьёзные подозрения относительно Томаса Миллера. Он… занимается темными делами. Я не могу это доказать, но и не могу оставаться в стороне.

За последний месяц исчезли уже три человека: горничная из местной гостиницы и двое подростков – студенты. Мэр закрывает на это глаза и объясняет всё просто – будто они уехали сами. Но я знаю, что это не так.

Сейчас я всё больше чувствую опасность для себя и моей жены. Кажется, Томас начинает догадываться, что я знаю и не буду молчать. Если он додумается, к чему я склоняюсь, последствия могут быть ужасными.

Пожалуйста, если есть возможность, приедь со своей группой, уверен он многое скрывает. Я понимаю, что это может поставить тебя в сложное положение, но больше некуда обратиться.

С уважением,

Джеймс Ланкастер,

Гриндлтон, Ланкашир”

Пальцы Каталины сжались так, что бумага едва не порвалась. Слова прыгали перед глазами, но смысл был кристально ясен: родители были не случайной жертвой – они знали. И мысль ударила, как нож: врач, всю жизнь спасавший чужие жизни, не смог уберечь собственную семью.

Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им упасть. Слишком много лет она прожила в пустоте и молчании; теперь это письмо – ниточка из прошлого, с которой всё начнётся. Сжимая его в руках, она снова посмотрела на фотографию и прошептала едва слышно:

– Я обещаю… я не остановлюсь.

Позже, когда книги на столе уже едва помещались, а дом затих, Каталина спустилась по лестнице с письмом в руках. Темнота окутывала пространство, но ей не было страшно. Лишь увереное спокойствие. Этот дом – её. Теперь знала имя первого подозреваемого: Томас Миллер.

Она поделилась находкой с остальными. Джон, удивлённо нахмурившись, отметил, что мэр города действительно может легко скрывать важные детали. Сказав, что завтра первым делом собирается поговорить с ним и незаметно осмотреть кабинет, он добавил: что в саду заметил едва различимые засохшие следы крови. Кто-то выбегал с заднего двора, раненый, возможно – в спешке.

Он нахмурился, словно возвращаясь мыслями к увиденному.

– Кровь совсем недавняя, – произнёс он медленно. – В этом климате следы держатся недолго. Туман, дожди… всё смывается быстро. А эти – будто оставлены лишь вчера.

Аника, осторожно предположила:

– Это может быть животное? Какое-то зверьё могло пораниться о забор…

Но в её голосе не было уверенности, да и у остальных её тоже не возникло, поэтому никто не стал высказывать свои догадки вслух.

Чувствуя, как нарастает головная боль, они решили прекратить поиски на сегодня и немного отдохнуть.

Перед сном они ещё немного посидели вместе в гостиной. В полутьме огня разговор получился лёгким, словно между делом.

– Надеюсь, призраки твоих родителей не придут ко мне ночью, – усмехнулась Аника, закутавшись в плед.

Джон посмотрел на неё с осуждением.

– Ну прости, но мне уже жутко.

Каталина улыбнулась уголком губ.

– Если они и вернутся, – сказала она ровно, – ты, милая, будешь последним человеком, которого они захотят испугать.

Аника фыркнула, и напряжение немного спало.

– Расскажи о брате. Как так вышло, что ты жил в Штатах, а он – нет? – повернулась к Джону Каталина.

– Лиаму семнадцать, младший, но уж точно умнее меня. Учится в университете Ланкашира. Не захотел бросать всё и переезжать, как я. Я горжусь тем, что он не поддался уговорам, но и ненавижу себя за то, что не настоял на его переезде. В нашу последнюю встречу я поссорился с ним – уже не помню из-за чего. А теперь думаю… хотелось бы сказать ему, что ничего из этого не важно, что он вправе распоряжаться своей жизнью как хочет, и главное – чтобы он был жив и здоров.

Каталина откинулась на спинку кресла. И голос прозвучал негромко, но чётко:

– Ты найдёшь его. И скажешь, лично.

Джон тепло улыбнулся ей – искренне, без слов.

– Тебе уже писал Марк? – спросила Каталина, переводя взгляд на Анику.

Та растерянно обернулась:

– Как ты узнала?

– Видела твою реакцию, когда ты смотрела в телефон.

Аника улыбнулась смущенно, заворачиваясь еще больше в плед:

– Я… пока не знаю. Думаю он мил так со всеми.

Но взгляд, который она бросила на Джона, был слишком выразительным, чтобы остаться незамеченным.

– Марк Хадсон… это бариста в вашей пекарне? – уточнил Джон, приподняв бровь. – Не спрашивайте, откуда я знаю, – усмехнулся он, подняв руки, словно сдаваясь. – Мы с его отцом работаем в одном отделе. Пересекались пару раз. А потом я заметил его возле вашего дома. Вот и разузнал. Славный парень. Как вы познакомились?

Аника залилась румянцем.

– В кафе рядом с квартирой Каталины. Я часто остаюсь у неё – кажется, уже переехала. Марк всё время запоминал, какой кофе я беру, и откладывал для меня свежий круассан.

Она запнулась, но потом заговорила быстрее, с огоньком, будто не могла больше сдерживаться:

– Он смешной и вежливый, иногда чересчур. Любит обсуждать книги. А однажды, когда я долго не приходила, передал мне записку через знакомых: «Если не придёшь завтра утром, я украду твою любимую кружку, скажу, что она всегда была моей и перестану наливать в неё кофе».

Аника засмеялась:

– Это было глупо. Но мило.

Каталина обменялась взглядом с Джоном. Оба невольно улыбнулись – как взрослые, наблюдающие за первой влюблённостью. В этом было что-то наивное – и трогательное.

– Да уж, Марк, – протянул Джон. – Ну что ж… надеюсь, кружку он всё-таки не украдёт.

– Нет, – рассмеялась Аника. – Она у меня в рюкзаке. Он подарил мне такую же. Сказал: будем пить кофе из одинаковых кружек, и ты будешь вспоминать обо мне.

Сказала это она слишком буднично, будто старалась скрыть, как много для неё значил этот жест. Каталина мягко усмехнулась, а Джон лишь покачал головой – с тёплой усмешкой, будто поддразнивал младшую сестру.

Разговор ещё немного тянулся – лёгкий, неспешный, но вскоре стих. Кто-то зевнул, кто-то убрал кружки. Усталость брала своё. Они разошлись по комнатам, а в гостиной ещё долго трещал камин, удерживая остаток тепла старого дома.


## Глава 4

Ночь прошла спокойно, непривычно для этого места, словно дом – позволил им просто отдохнуть. Без шорохов, без глухих звуков за стенами, без ощущения, что кто-то рядом, наблюдает. Тишина не давила, а укрывала.

Каталина проснулась до рассвета. Комната была полутемной, с тусклой полосой света, пробивающейся сквозь щель в ставнях. Она не сразу пошевелилась – просто лежала, слушая утреннюю тишину. Сегодня не было приступов, и впервые за долгое время она выспалась. Воздух был свежим, влажным. Было спокойно. Без признаков угрозы – по крайней мере, пока.

Кухня встретила её скрипом половиц и запахом крепкого чая. Джон уже сидел у окна, задумчиво разглядывая задний двор. Увидев Каталину, коротко кивнул. Аника появилась чуть позже, с тенью сна в глазах и слегка растрепанными волосами.

– Пора встретиться с Томасом, – сказал Джон, глядя в сторону пустоши. Голос был спокойный, ровный. Каталина слушала молча.

– Кроме него, стоит заглянуть к Генри из архива, – добавил он. – И к тем, кто помнит твою семью. Если у отца были подозрения, у других тоже могли быть.

– Думаешь, скажут прямо? – спросила Аника, опираясь на край стола.

– Будет видно,если скрывают – Главное, не выглядеть чужаками.

Они переглянулись. Решение было принято – раствориться в городе, стать его тенью.

Позже, в лавке, они перебирали одежду. Каталина выбрала простое чёрное платье: плотная ткань, узкий ворот, длинные рукава, тугой корсет. Ни блеска, ни лишних деталей. Но, стоя в нём, она будто сама становилась акцентом – строгим, непривычно притягательным.

Джон посмотрел на неё и чуть улыбнулся краем губ:

– Ты же хотела не выделяться. А теперь похожа на хозяйку этих земель. Такую, чьё имя боятся произносить.

Он говорил почти насмешливо, но в голосе прозвучала мягкость, которую он, кажется, не успел спрятать.

– Возможно, она и есть, – заметила Аника, делая вид, что занята платьями на вешалке.

Каталина едва улыбнулась, разглаживая складки на юбке. Только посмотрела в зеркало – и замерла, словно пытаясь разглядеть не себя, а кого-то другого. Плечи чуть дрогнули, будто от неловкости.

Аника уловила это и почему-то задержала взгляд. Потом отвернулась, будто увлечённая серым платьем в витрине. Но внутри кольнуло – тонко, неприятно. Чувство знакомое, но оттого ещё более тяжёлое. Она понимала, что лишняя в этом моменте между ними.

Джон стоял рядом с Каталиной ближе, чем обычно. Смотрел на неё чуть внимательнее. В его спокойствии была тень игры, лёгкий намёк на то, что сказано не всерьёз, и всё же с подтекстом.

Аника заставила себя улыбнуться – почти машинально, почти для себя. Привычка: спрятать всё лишнее глубже и не показывать. Только внутри оставалось ощущение, будто стоишь рядом не как друг, а как случайный свидетель.

После они зашли в маленькую закусочную – тихую, с немного прокуренными стенами и запахом жареного хлеба. Устроились у окна. Каталина взяла только чай и пирог, больше слушала, чем говорила. Джон что-то рассказывал. Аника пила кофе, горячий, горький. В этом утре было что-то простое и настоящее. Возможно, это и было главное – редкий момент, когда всё казалось почти нормальным.

За завтраком они договорились: день посвятить поискам. Джон направился к мэру, Каталина – на рынок, Аника – в библиотеку. Разделиться было разумно – так проще подслушать и собрать больше информации. Вечером – встретиться в доме и всё сложить воедино.

***

Здание ратуши стояло на возвышении, рядом с площадью. Серое, простое, с облупленными перилами и знакомым скрипом дверей. Джон вошёл без стука. Внутри почти ничего не изменилось: те же блеклые стены, тот же человек на входе – теперь поседевший, но всё так же молчаливый. Он кивнул Джону, не задавая лишних вопросов, и указал наверх.

Томас Миллер – мэр Гриндлтона – сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Его движения были ленивыми, но в этой ленивости чувствовалось что-то выверенное, как будто он подбирал каждую позу, каждое слово.

– Джон, – сказал он, приподняв взгляд. – Значит, всё-таки приехал.

– Времена такие, – сухо отозвался Джон, садясь напротив. – Я приехал узнать, как продвигается дело о пропаже людей.

Он не стал обходить углы:

– Может, появилось что-то по делу родителей Каталины? Есть зацепки? Отпечатки, подозреваемые?

Мэр чуть повёл бровью, и уголок губ дрогнул в неприятной усмешке.

– Ни следов взлома, ни шума ночью – всё чисто. Будто кто-то знал, куда и когда идти. У полиции нет ни одной зацепки. Официально всё выглядит как самоубийство. Возможно так и есть, кто знает, в последнее время мы с Джеймсом мало общались.

Сказано это было ровно, но слишком уж заученно. Словно он повторял чужую инструкцию. Джон не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть, а сам медленно обвёл взглядом кабинет. На столе – стопки бумаг, папки, привычный беспорядок. Но под парой сдвинутых листов он заметил знакомый чёрный корпус телефона. Телефон Лиама. Джон был уверен – он узнал царапину у разъёма. Он снова поднял взгляд на мэра:

– А Лиам? Его кто-то видел?

Томас пожал плечами так небрежно, что стало ясно – ответ уже готов, – Нет. Я всё ещё подозреваю, что молодые люди просто решили… развлечься. Поехали колесить по стране. Это же их возраст.

– И вы просто… ничего не делаете? – голос Джона стал ниже, жестче. – Что у полиции нового?

– Ничего нет, – Томас развёл руками. – После твоего приезда обозначили, что "ведут поиски". Но… – он чуть наклонился вперёд, и в голосе прозвучала скользкая насмешка. – Иногда может дело в семье, а не в городе. Может ты наговорил что-то парнишке, он обиделся и решил так тебя проучить, уехать далеко. Понимаешь?

Джон яростно посмотрел прямо на него, не моргнув. Мэр выдержал взгляд, но его пальцы машинально постучали по крышке папки, словно выдали нервозность.

– Джон, – тихо сказал он. – Ходят слухи, что люди уходят в лес и пропадают. Будто их загрызают волки.– Он позволил себе лёгкий смешок, но глаза остались холодными.

– Томас, мне нужны не слухи, а факты. Если ты что-то знаешь – говори. Пока ещё можно найти Лиама и остальных.

Миллер кивнул в сторону окна. На холме чернела церковь – чужая, как будто нарочно отстранившаяся от города.

– Отец Уильям. Через него проходят почти все. Если кто-то что-то слышал – то он может знать.

Молчание снова затянулось.

– Каталина тоже здесь? – спросил он почти лениво, но голос тянулся слишком медленно, с ненужной мягкостью, будто пробовал её имя на вкус.

Джон уловил это сразу. Взгляд его стал жёстким. Скулы напряглись, пальцы сжались на краю стола.

– Здесь, – коротко бросил он.

Томас чуть приподнял брови, словно играя, и кивнул. Будто отметил что-то про себя. Но глаза его задержались. На мгновение Джону показалось, что этот взгляд скользнул по комнате так же, как мог бы – по самой Каталине. И от этого внутри поднялось злое, тёмное чувство, которое он удержал лишь усилием воли.

Взгляд Томаса остановился на стене. Там, под стеклом, висела старая гравюра – достояние города, хранившееся здесь не одно десятилетие. На ней была запечатлена площадь: высокий костёр, человеческая фигура в огне. Под изображением – фамилия: Миллер. Подпись судьи. И палача.

Горожане называли это «очистительным костром». Символ правосудия, память о былых временах, когда город избавлялся от «зла». Но для Джона в этой сцене не было ничего торжественного. Только гнусная демонстрация того, что чужая жизнь здесь всегда могла стать дровами для чужой власти.

Томас поднялся, ясно показывая, что разговор окончен. Но прежде чем отвернуться, бросил вполголоса, будто случайно:

– И, Джон… будь осторожен с Каталиной. Никогда не знаешь, что скрывает человек с таким прошлым.

Джон не ответил. Только его взгляд стал еще темнее. Он медленно выдохнул сквозь нос. Разговор окончен. Но выходя, он заметил, как мэр торопливо прикрыл папку – ту самую, под которой лежал телефон Лиама.

И уже на лестнице Джон снова почувствовал взгляд. Тяжёлый, оценивающий. Томас Миллер смотрел ему вслед так, словно проверял: догадался ли он?

***

Каталина двигалась неторопливо, будто без цели, но глаза выхватывали нужное: обрывки разговоров, жесты, взгляды. Рынок был шумным, как всегда – гул голосов, запах сухих трав, специй. Люди говорили больше, когда думали, что их не слушают. Местные были насторожены. Кто-то замолкал, завидев её. Кто-то отворачивался. Её здесь не ждали.

Она заметила пёстрый шатёр почти случайно – в тени старого вяза, между лавками с сушёной рыбой и фарфоровой посудой. Люди обходили его стороной, словно там пряталось что-то недоброе. Каталина остановилась, медленно отдёрнула полог и вошла.

Внутри было темно. Пахло воском и горькими травами, будто в воздухе тлел чей-то забытый сон. За низким столом сидела женщина. Её лицо было в морщинах, но глаза – ясные, острые.

Каталина не успела заговорить. Женщина подняла глаза и сразу произнесла:

– Ты пришла, Каталина.

Она чуть наклонила голову.

– Знаешь меня?

– Знаю, – гадалка усмехнулась, в её смехе прозвучала ехидная нотка. – Пришла узнать про любовь, как и все девушки…

– Нет, это мне не интересно – спокойно ответила Каталина. – Я пришла за другим.

Гадалка резко подняла руку, прерывая её. Её взгляд потемнел, сосредоточился где-то в пустоте, будто она вслушивалась не в слова Каталины, а в иной, невидимый голос. Некоторое время она молчала, потом заговорила медленно, точно подбирая слова:

– Я вижу три дороги, – сказала она глухо. – И на каждой – мужчина, что держит часть твоего сердца.

Она вытянула руку в сторону, касалась очертаний, видимых только ей.

– Первый… – её голос стал ровнее, почти спокойным. – Высокий. Сильный. Его шаги тяжёлые, но рядом с ним тише внутри. Он – опора, защита, стена, за которой можно спрятаться. Он умеет беречь. Если ты отдашь ему свое сердце, он примет это как клятву и не предаст её. Но в нём живёт тьма, о которой он не говорит даже самому себе. Он не знает её имени и боится узнать. Его свет не способен согреть твою тьму, Каталина. Этот путь… слишком ровный. Он убаюкает тебя, но не спасёт.

Женщина моргнула. Зрачки расширились, а дыхание сбилось. Когда она заговорила снова, в голосе появилась напряжённая острота:

– Второй опаснее, чем кажется. Он не давит – он привыкает. Он входит в твою жизнь тихо, как будто всегда был её частью. Он запоминает твои жесты, привычки, взгляды. Ты для него – необходимость, а не желание. Он не требует. Он ждёт. И это ожидание медленно становится клеткой. Его забота не знает границ: внимание превращается в контроль, а близость – в зависимость. Он уверен, что время на его стороне. Он не причинит боли сразу. Он позволит тебе жить, пока ты живёшь для него. Он не отнимет сердце силой. Он просто не вернёт его обратно.

Гадалка резко втянула воздух. Рука дёрнулась, словно её обожгло. Лицо побледнело, а черты исказились.

– А третий… – прошептала она, и голос уже стал чужим, ломким. – Его нельзя увидеть. Его нельзя выбрать. Он не стоит на дороге. Он всегда идёт рядом.

Её пальцы сжались в пустоте.

– Он не из плоти и не из крови. Он – тень за твоей спиной, холод в висках, и шёпот, что звучит, когда ты одна. Он знает тебя глубже, чем ты сама. Он видел твои страхи до того, как ты научилась их скрывать. Он не может быть с тобой. Этот союз невозможен – не для мира, не для тебя. Но именно поэтому он жаждет тебя сильнее остальных.

Гадалка закашлялась:

– Он не просит сердца. Он хочет всё. Если ты пойдёшь к нему – погибнешь. Если отвернёшься – он всё равно останется. Он будет ждать. Всегда. Потому что ты – единственное, что ему никогда не дано удержать целиком.

Она резко отдёрнула руку, будто порвала невидимую нить, и прошептала с ужасом:

– Ты уже связана с ним, Каталина. Ты просто ещё не признала это.

С этими словами полог шатра вздрогнул, будто от внезапного порыва ветра. Пламя свечей колыхнулось и пригасло, тени вытянулись по стенам, исказившись, словно ожили. За пределами шатра небо стремительно заволокло тучами – и стало казаться, что само время замедлило шаг. Тишина повисла тяжёлой завесой, давящей, почти осязаемой. Каталина нахмурилась, но не произнесла ни слова.

Женщина вдруг торопливо наклонилась, достала из-под стола свёрток. Старая ткань, завязанная крест-накрест. Разворачивая, шепнула:

– Я знала твоего отца. Он хотел, чтобы это досталось тебе.

Каталина осторожно развернула свёрток. Внутри лежал дневник – потёртый, в кожаном переплете. На первой странице – змеи, обвивающие крест. Она узнала его.

– Здесь многое, – прошептала гадалка. – Не всё поймёшь сразу. Но кое-что – узнаешь. Или… вспомнишь.

В этот миг воздух в шатре изменился. Кто-то невидимый шагнул ближе. Женщина вздрогнула, глаза её закатились. Голос сорвался, стал низким, чужим:

– Ты пришла слишком рано, Каталина. Всё должно было начаться позже. Но теперь —охота началась.

Пауза. Давящая, почти невыносимая.

– Я приду, когда ты будешь одна. Не отвернись. Не закрывай глаза. Я – часть тебя. Я – всё, что ты боишься вспомнить.

Каталина стиснула книгу, едва удерживая дыхание.

Гадалка вскрикнула и рухнула вперёд. Несколько секунд – тишина. Потом она подняла голову, моргнула, глядя на Каталину потерянно, как после дурного сна.

– Ты… что-то хотела?

Каталина молча поднялась. Она вышла, ощущая, что несёт не просто книгу – а нечто гораздо более ценное, почти священное. Ветер ударил порывом, с неба нависли первые грозовые тучи. Раскаты грома и вспышки молний приближались к городу, словно сама погода отзывалась на появление демона.

Торговцы поспешно сворачивали палатки, рынок быстро пустел, и по улицам разносился глухой шум голосов и бега. Несколько мальчишек с большими мешками мчались прочь, один из них едва не налетел на Каталину. Она ступила на неровный камень и пошатнулась. Книга выскользнула, пальцы не сразу среагировали – но ей не дали упасть. Чья-то рука – быстрая, уверенная – обвила её за талию, прижимая к себе, удерживая без усилия, но крепко.

– Осторожно, – прошептал голос – глубокий, бархатистый, с лёгкой игривой насмешкой. – Было бы обидно, если бы такая красота разбилась прямо у моих ног.

Каталина подняла глаза. Перед ней стоял юноша – высокий, с рыжими волосами, которые будто ловили свет и играли золотом. Его осанка была раскованной, без тени напряжения, а в улыбке мелькала та самая лёгкая, но притягательная дерзость – словно он знал нечто, недоступное другим. Его глаза – глубокие, янтарные, с искрой живого интереса – смотрели прямо на неё, вызывая одновременно вызов и притяжение запретного. Ладонь его всё ещё лежала на её талии, не спеша отпускать.

– Спасибо, – сказала Каталина сдержанно, выпрямляясь. Лёгкое напряжение проскользнуло в голосе, но тон остался ровным.

– Не стоит, – он улыбнулся шире, – хотя надеялся, что ты скажешь это чуть мягче.

Он слегка склонил голову, не отводя взгляда.

– Ты не из этих мест. Это сразу видно. У нас таких не бывает. Ни лиц, ни глаз. Я бы запомнил.

– Я просто прохожу мимо.

– Не похоже, – его улыбка стала мягче, но осталась загадочной. – Не каждый день из магического шатра появляется таинственная незнакомка. Может, ты из другой эпохи…

Каталина уже хотела было язвительно ответить, что, мол, они все здесь словно из другой эпохи, но остановилась. Встреча была слишком странной, слишком внезапной, словно кто-то давно её поджидал.

Он протянул ей розу – тёмную, почти чёрную, словно ночное небо, и воздух вокруг будто напрягся. Его присутствие одновременно привлекало и тревожило, как магнетическая сила.

– Я буду молиться о том, чтобы ты не оказалась миражом и не растворилась с наступлением дня. Надеюсь, мы ещё встретимся, – сказал он, слегка подмигнув, с едва уловимой игривостью в голосе.

– Тогда молитесь, – спокойно ответила Каталина, принимая розу.

Он тихо рассмеялся, коротко, словно оценив её остроумие.

– До встречи, загадочная незнакомка.

И растворился в толпе – быстро, почти бесшумно, словно тень, оставляя после себя лишь лёгкий ветер и аромат розы.

## Глава 5

Поместье встретило их глухой, выжидающей тишиной. Внутри было прохладно; воздух пах пылью, старой древесиной и застоем. Дом хранил это дыхание годами, не выпуская наружу ни тепло, ни помыслы. Тени в углах лежали густо, и даже шаги звучали приглушённо, как если бы сами полы не желали выдавать присутствие живых.

– Я была в библиотеке, – начала Аника, снимая плащ и машинально поправляя выбившиеся пряди.

Голос её звучал тише прежнего. День вытянул из неё силы до последней капли: под глазами пролегли тени, кожа казалась тонкой, почти хрупкой. И всё же в глубине взгляда оставался упрямый огонёк – любопытство не позволило ему погаснуть.

– Я познакомилась с девушкой. Мари – дочь прачки, – продолжила она после короткой паузы, тщательно подбирая слова. – Она работает там. Показала, где искать хроники. Так обрадовалась, что я из Лондона.

Аника отвела взгляд.

– Она мечтает уехать, но город их не отпускает. Здесь все глубоко верующие. Поколения растут на одной земле, держатся за неё. Люди укоренились, и на тех, кто пытается уйти, смотрят… иначе…

– С жалостью – как на тех, кто не понимает, где их место, – продолжила Каталина.

– Да, именно так она и сказала.

Аника открыла блокнот. На стол легла фотография из старой газеты: выцветшая сцена – девушка, привязанная к столбу, застывшие языки пламени, тёмная толпа вокруг. Лица стерты временем, превращены в бесформенные пятна, и от этого изображение выглядело ещё страшнее – жестокость принадлежала не месту, а людям.

– Это одна из зарисовок, связанных с городом. Если такое спокойно печатали в газетах, значит, город позволял существовать культу, о котором говорила, Каталина.

Она подняла глаза.

– Под иллюстрацией сохранились подписи, среди них – фамилия Миллер. Совпадение? – спросила Аника.

– Это его предок – Барнаби Миллер, – нарушил тишину Джон.

Мужчина стоял у окна, отделённый от остальных темнотой, но голос прозвучал довольно сурово.

– Один из основателей «Искупления». Со временем оно перестало быть движением, а стало культом.

Он отвернулся, и на лице мелькнуло выражение, напоминающее горечь, оставшуюся после дурного вина.

– Предки Томаса Миллера были культистами, значит, он не может быть сторонним наблюдателем. Такая кровь не отрекается от себя без последствий.

Джон медленно сжал пальцы, скользнув взглядом по Каталине.

– Бесчеловечно сжигать всех, кто не вписывается…

Он прошёлся по комнате резкими шагами. В каждом движении чувствовалась попытка стряхнуть с себя это знание. Это уже не были слухи. Всё было зафиксировано – бумагой и официальной памятью.

– Я говорил с несколькими людьми, – продолжил он. – Все повторяли одно и то же: «Он ни при чём», «Это слухи», «Кто-то должен держать город под контролем».

Он без радости усмехнулся.

– Местные боятся даже допустить мысль о его вине. Но почти каждый упоминал лес. – Он обернулся. – Говорят, там обитает нечто нечеловеческое. Туда не ходя, но и пропавших не ищут. Ни полиция, ни сами жители.

Он сжал ладонь в кулак.

– Удобная легенда. Если людей забрало «нечто», значит, искать бессмысленно. Ответственность исчезает сама собой.

Пауза между словами оказалась тяжелее самих слов.

– Послезавтра мне нужно уехать в Лондон. Всего на день, за ордером на арест Томаса Миллера.

Аника резко вдохнула.

– Твой отец был прав, – сказал Джон, тяжело переводя взгляд на Каталину. – Томас многое скрывает… Когда вернусь, привезу специалистов с полномочиями.

Он замолчал, сжал кулаки, и голос сорвался на едва заметную дрожь. – Я допустил ошибку… Раскрыл Миллеру, что ты здесь. Вдруг он решит проникнуть в поместье? Мне… мне не нравится оставлять вас одних. У меня плохое предчувствие.

Каталина задумалась лишь на мгновение.

– Делай, что должен. Это всего на день, так ведь? – произнесла она, без малейшей дрожи. – К ночи ты вернёшься. Не тревожься за нас.

Холод её интонации был непроницаем, почти строг, и в этой строгости читалась уверенность. Её спокойствие обволакивало Джона, удерживая тревогу за пределами сознания и даруя чувство, что всё под контролем.

Он кивнул, но волнение не покидало его глаз. В них мерцала тихая, мягкая забота – едва уловимая, как лёгкий ветерок в жаркий полдень, который приносит прохладу, но не снимает тяжести зноя.

Каталина направилась в столовую, расставляя приборы и подготавливая ужин. Каждое её движение было точным, сосредоточенным, но за этим скрывалась лёгкая усталость – день оставил свой след в напряжении мышц и взгляде.

Джон выждал несколько минут, обменявшись парой слов с Аникой, но вскоре последовал за Каталиной.

Когда она расставляла тарелки, он мягко перехватил её запястье, достал складной нож и осторожно вложил его в её ладонь. Металл был холодным, от него шёл лёгкий блеск.

Его пальцы легкой, но ощутимой тяжестью накрыли её руку сверху, задержались на костяшках – проверяя, ощущая, запоминая.

Каталина заметила гравировку на лезвии: аккуратные буквы «К. Л.»,

– Чьи это инициалы? – спросила она тихо, с лёгкой заинтересованностью.

Джон отвёл взгляд, смущение мелькнуло в глазах, но он быстро собрался, принимая привычную отрешённую стойку.

– Я нашёл этот нож ещё в детстве, – заверил он. – Не знал, кому он принадлежал, но с тех пор он всегда со мной – можно сказать, мой оберег.

Он посмотрел на гравировку, и тень улыбки коснулась губ.

– Довольно мило, – проговорил он тихо, почти себе. – Когда смотрю на эти буквы, представляю тебя… Каталина Ланкастер.

Девушка сжала нож и произнесла:

– Если это талисман, разве не лучше, чтобы он остался у его обладателя?

Джон на мгновение остановил взгляд на её лице. В тишине, полной скрытой недосказанности и тихой тревоги, он скривил губы в лёгкой усмешке и произнёс с решимостью:

– Нет. Пусть лучше обладательница этих инициалов останется с ним, а не нож.

Каталина слегка опустила глаза, сжимая нож, и чувствуя странное движение в груди. Джон же, будто щёлкнув выключателем, сразу надел маску равнодушия, потушив на мгновение ту искру настоящего, которую позволил себе показать.

***

Ужин был простым: мясо, хлеб, тушёные овощи. Вино – сухое, терпкое. Они ели молча, каждый погружён в свои мысли.

– Нашёл ещё кое-что, – сказал Джон, когда тарелки опустели.

Он замялся, слова давались тяжело:

– К югу от площади есть старый архив. У хранителя долгов больше, чем совести, так что завтра у меня будет полный доступ к документам. Среди них есть упоминания о культе. А после схожу в лес.

Аника оживилась, наклонилась вперёд, глаза блестели надеждой:

– Можно с тобой?

Он посмотрел на неё дольше, чем обычно. Джон ожидал этого вопроса, но не от неё.

– В лес? – Нет. В архив – как хочешь.

Голос вышел холодным, резким, даже для него самого.

Аника улыбнулась, пытаясь удержать радость, но внутри что-то осело пустотой.

Джон сделал глоток вина и перевёл взгляд на Каталину.

– А ты? Что-то узнала?

Каталина уже отложила приборы. На камине лежала роза – он заметил её ещё с порога. Перевёл взгляд с цветка на неё.

– Это тоже с рынка? – перебил он, сдержанно, но с лёгкой насмешкой.

– В каком-то смысле. Там был человек. Он помог мне, когда я оступилась и подарил розу.

Джон нахмурился, голос его прозвучал сухо, почти сдержанно:

– Очаровательный незнакомец.

Она подняла на него холодный взгляд, без эмоций:

– Почему такая реакция?

– На что? – он резко оборвал вопрос, едва сдерживая раздражение.

Пауза растянулась, наполняя комнату тягучим напряжением. Каталина слегка приподняла бровь, заставляя его почувствовать тяжесть собственного тона.

– Я насторожен, – сказал он наконец тоном, полным тревоги. – За нами следят, а ты приносишь домой подарок от человека, чьё имя даже не знаешь.

Она отвела взгляд, спокойная, непроницаемая. Его тревога осталась с ним.

Каталина достала из сумки книгу и осторожно положила её на стол.

– Вот это главное. Не цветок, – начала она, и лёгкая, почти издевательская улыбка коснулась губ. – Книга от женщины с рынка. Она знала моего отца и передала его дневник мне.

– Тот самый? – глаза Аники вспыхнули живым любопытством.

Девушка уже раскрыла дневник. Медленно, выверяя каждое слово, она скользила взглядом по страницам и читала вслух:

– «Записи доктора Джеймса Ланкастера. Первое, что он писал, это лечение людей со странными симптомами: физически они оставались полностью здоровы, но их тела и разум находились под воздействием какой-то внешней силы, и в любой момент это состояние могло закончиться внезапной смертью…»

– Что это была за болезнь? —тихо спросила Аника.

Каталина провела пальцем по строкам.

– Похоже, он считал это расстройством психики… и особым восприятием веры, – она помедлила. – Здесь описаны и методы лечения.

Она замолчала. Пауза затянулась тенью в углу комнаты.

– Лоботомия. Электрошоковая терапия. Инъекции сульфозина… Всё изложено подробно. С пугающей тщательностью.

– Какие ужасы он, должно быть, оставил на этих страницах… – Аника вздрогнула, как от сквозняка, и поднялась со стула. – Нет. Перед сном я этого не вынесу.

У двери она остановилась, не оборачиваясь, словно чувствовала, что за её спиной осталось нечто пугающее.

– Спокойной ночи.

Дверь закрылась мягко, но в комнате стало холоднее, чем прежде.

– Ты правда собираешься читать это сейчас? – нарушил тишину Джон.

В его голосе слышались забота и сдержанная строгость.

– Да. Он уже у меня, – ответила Каталина, не отрывая взгляда от строк.

– Нет, – твёрдо сказал он. – Оставь до утра. День был тяжёлый. Тебе нужно отдохнуть.

Мужчина подошёл ближе, осторожно взял дневник и отложил его в сторону. Его пальцы задержались на потёртой обложке. Жест был простым, но в нём читалось обещание: книга в безопасности. И она – тоже.

– Ладно, – согласилась Каталина, умеряя свой пыл.

– Я провожу тебя.

Коридор погрузился в полумрак. Лампа в руке Джона отбрасывала дрожащие тени на стены, скрип половиц отдавался в груди тяжёлым ударом.

Он не смотрел на неё прямо, но следил за каждым её движением, каждым отблеском в глазах. Каталина заметила напряжение в его позе.

У двери он замедлил шаг, продлевая мгновение близости.

– Спокойной ночи, Каталина, – произнёс он тихо, голос дрожал, почти беззащитный. В нём слышалась тревога, которую он пытался скрыть строгой уверенностью, и желание, которое не удавалось сдержать полностью.

Она задержалась в проёме, внимательно всматриваясь в него, ощущая его внутреннюю тягу, его потребность сохранить этот момент. Но в её глазах горела холодная сосредоточенность; интерес полностью принадлежал миссии, а не человеку перед ней. Она не отвечала на его стремление, лишь молча закрыла дверь.

Тишина комнаты стала спасительной, обволакивая мысли о прошлом и будущем. Она вспомнила слова гадалки:

«Его свет не способен согреть твою тьму».

– Мою тьму… – прошептала она. Лёгкая улыбка вечера исчезла, оставив холодное спокойствие и тревожное предчувствие, как предвестие грозы, нависшей над домом и городом, готовой разразиться в любой момент.

***

Ночь опустилась на дом тяжёлой, чёрной завесой. Луна проникала в комнату холодным серебристым светом, ложась на лицо Каталины и обнажая каждую черту, каждую линию напряжения. Она ворочалась в постели, сны возвращали фрагменты детства: строгие голоса учителей, холодные кабинеты, одинокие прогулки по лесу. Затем вспыхивал огонь – яркий, прожигающий, ослепляющий. Сердце сжималось, дыхание рвалось, кровь бурлила в висках.

Головная боль пришла постепенно, сначала едва заметная, затем сдавливающая и режущая. Каталина открыла глаза. В ушах прозвенел глухой звон, и в воздухе донёсся шёпот, холодный и близкий:

– Я хочу быть ближе…

Холод выступил на коже, сердце начало стучать бешено. Она вскочила и бросилась к окну. Ноябрьский ветер обжигал щёки, волосы слипались, дыхание рвалось прерывистыми порывами, а мороз проникал до костей.

Оперевшись на подоконник, наполняя ледяным воздухом легкие, Каталина пыталась унять трепет сердца. Тьма за окном была густой, каждое движение деревьев играло с воображением. Среди колышущейся травы возник силуэт. Он двигался медленно, почти неестественно. Внутри все сжалось, в венах закипала смесь ужаса и любопытного напряжения.

– Аника!? – вскрикнула Каталина, но ветер срывал слова.

Фигура осталась не повернулась. Паника сжала грудь. Каталина схватила плед и бросилась к подруге. Вереск царапал ноги, морозный ветер рвал одежду и волосы, не позволяя дышать. Каждый шаг давался с усилием. Она звала Анику, но голос растворялся во тьме.

Девушка в белом медленно отходила в даль. Каталина достигла Аники, едва не задыхаясь. Осторожно взяла её за локоть, повернула лицом к себе.

Лицо Аники было мертвенно-белым, глаза – чёрные, стеклянные. Каталина вздрогнула, но не отпускала подругу, удерживая её на грани между жизнью и смертью.

– Милая, что с тобой!? – кричала она, стараясь обхватить подругу руками, удерживая её от падения.

На лице Аники медленно расползлась чуждая, зловещая улыбка. Тело дернулось в судорогах, дыхание стало прерывистым и хриплым. Холодный туман опустился на плечи Каталины, стягивая её с собой в напряжённую тьму.

– Думаешь, церковь спасёт её? – низкий, мужской голос раздался из уст Аники, густой и опасный. – Хочешь помолиться за неё? Иди… молись. Но знай, ты недостойна спасения! Твоя душа не для молитвы… а для меня!

Каталина ошарашено всматривалась на подругу, которая неестественно вывернулась на ее руках. Следующие слова пробирались в самое сердце, оставляя там частичку страха.

– Только я решаю, будет ли твоя подруга дышать дальше или её сердце остановится. И если ты хочешь спасти её… – голос стал глубже и плотнее; он вторгался в сознание, сбивал дыхание, сжимал грудь и разум Каталины до боли. – Сними этот крест! Сейчас! И больше никогда к нему не прикасайся!

Каталина замерла на мгновение, забыв о том, что украшение покоилось у нее на шее с первого дня приезда. Не раздумывая, она сорвала с себя крест, оплетённый змеями, и, чувствуя острое напряжение в воздухе, бросила его в заросли черники, вглубь темноты, где он исчез. Опасность затмила все мысли. Всё внимание переключилось на подругу, тело которой продолжало бороться с невидимой силой.

Конвульсии постепенно утихали, дрожь спадала, а дыхание Аники становилось ровнее, медленнее. Каталина, удерживая подругу в своих объятиях, чувствовала, как напряжение уходит вместе с крестом, но след демона оставался ощутимым, холодным и опасным одновременно.

– Теперь… – произнёс тот же голос, глубокий, властный, – ничто не удержит меня от тебя.

С этими словами Аника потеряла сознание и обмякла в объятиях Каталины. Девушка мгновенно проверила дыхание подруги, ловя каждое дрожание тела. Сердце стучало бешено, пальцы онемели от холода и страха.

Через мгновение Аника открыла растерянные глаза:

– Где я?

Каталина помогла ей подняться, укрыла пледом, взяла за руку и медленно повела обратно в дом. Внутри всё нарастало: страх, тревога, которая выходила за рамки обычного.

Уложив Анику в кровать, Каталина села рядом, держа руку на плече подруги, пытаясь передать хоть частицу защиты. Сон не приходил; каждый шорох за окном казался предвестником новой угрозы, каждый гул на улице скрывал опасность.

Спустившись в гостиную, она направилась к столику, рассчитывая увидеть там дневник. Но поверхность была пуста. Холод прошёл по спине и обжёг ладонь, которая должна была коснуться кожаного переплёта. Она проверила полки, обошла комнату, заглянула в каждый угол, однако дневник исчез бесследно.

Сердце сжалось. Ощущение обречённости стало острым и тяжёлым. Всё, что могло пролить свет на тайны культа и исчезновения людей, ушло вместе с ним.

Темнота давила, собираясь в плотную, почти осязаемую тяжесть. Ветер за окнами шептал, страх за Анику не отпускал, а мысль о демоне, впервые заговорившем не в её сознании, а через самого близкого человека, лишала покоя. Всё это сливалось в глухую внутреннюю пустоту.

Оставалось одно: дневник был её единственным ориентиром.

И теперь его не существовало.

***

Утро встретило дом тусклым, бледным и холодным светом; солнце не решалось проникнуть в эти стены. Аника медленно села на кровать, её движения были плавны и необычно точны. Она подошла к зеркалу и несколько секунд неподвижно всматривалась в отражение, пытаясь узнать саму себя. Глаза на мгновение потемнели, в них мелькнула чёрная тень и исчезла. Лёгкая, чуждая улыбка коснулась её губ. Она поправила волосы, заправив прядь за ухо, задержала взгляд на отражении и тихо выдохнула, проявив тихое удовлетворение. Затем повернулась, расправила плечи и направилась в гостиную. Каждый шаг отдавался странной, непреложной уверенностью, вселившейся в неё извне.


## Глава 6

Джон проснулся первым – и сразу понял: что-то не так. Отсутствие чего-то важного, или кого-то. Комната Каталины была пуста. Дверь – не заперта. На столе – записка.

«Пошла на утреннюю службу. Хочу поговорить со священником. Вернусь до обеда. Не волнуйтесь.»

Аккуратный почерк. Ни одного лишнего слова. Он ещё не успел отложить лист, как за спиной тихо раздались шаги. Аника. Свежа и красива, будто и не помнила ночной «прогулки». Лицо собранное, взгляд – цепкий.

– Даже не разбудила нас, – прозвучало от неё не как вопрос, а как упрёк.

– Кэт знает, что делает, и не обязана всё докладывать, – глухо отозвался Джон, невольно оправдывая её.

На мгновение воцарилась тишина. Их взгляды встретились, и в этом коротком пересечении скрылось больше слов, чем они могли произнести.

– Пойдём в архив? – голос Аники оставался ровным, но в нём скользила едва сдерживаемая нетерпеливость.

– Да. Нужно проверить кое-что, – ответил Джон, не отрывая взгляда от её лица.

Они вышли на улицу. Туман стелился низко, скрывая мостовую, придавая Гриндлтону вид города, оставленного людьми. Лишь издалека доносился звон колокола, протягивая над улицами тихую, пустую мелодию. Джон шёл вперёд, сжимая ключи от архива, мысли невольно возвращались к записке девушки: «Не волнуйтесь». Но как удержаться от волнения, когда речь шла о Каталине?

Аника шла рядом, точно повторяя каждый его шаг. Лицо её оставалось спокойным, почти идеальным, но глаза выдали настороженность и острую наблюдательность. Она изучала его, проверяя слабые места, фиксируя малейшие движения, как исследователь, читающий чужую душу.

Архив встретил их гулкой тишиной и пронизывающим холодом. Воздух был густ от запаха старой бумаги и железа. Джон шёл уверенно, пальцы безошибочно тянулись к нужным книгам, как будто знали, где хранится каждый ответ. Аника следовала за ним, не нарушая тишины, не привлекая к себе внимания. Первое утро вдвоём без Каталины, без её пристального взгляда, что всегда вызывало одновременно раздражение и тревогу.

Джон остановился у массивного дубового шкафа, провёл пальцем по выцветшей книге.

– Не жалеешь, что пошла? – спросил он тихо.

– Нет. Хочу понять, с чем мы имеем дело. А ещё… – её взгляд задержался на его лице – интересно было, какой ты без Каталины.

Он обернулся:

– И какой же?

– Холоднее, – усмехнулась та. – Но внимательнее. И всё такой же спокойный.

Джон наткнулся на символ креста на одном из томов. Аника кивнула, но бумаги волновали её меньше, чем он.

– Ревнуешь её к тому незнакомцу?

Взгляд встретился с его.

– Просто, не доверяю тем, кто появляется из ниоткуда.

– А ей доверяешь?

– Всегда.

Сказано было без колебаний, твёрдо и окончательно. Аника шагнула ближе, улыбка играла на губах, а глаза остро и наблюдательно блеснули.

– Ты защищаешь её, – произнесла она тихо, дразня. – Похвально, но ты действительно думаешь, что подходишь ей? Нет, пожалуй, ей нужен другой. Сильнее, умнее, злее. Тот, кто готов на всё ради неё и даже больше. И поверь, это не ты.

Джон сжал пальцы на книге, и тон его прозвучал с издевкой:

– Что же… у неё уже есть на примете такой?

Аника хихикнула:

– Может и есть.

Сердце Джона учащённо застучало. Он чувствовал не просто провокацию, а испытание – проверку своих чувств и готовность защитить Каталину перед лицом чужой воли, пронзающей Анику.

– Думаешь, я не смогу защитить её?

– Не гневайся, Джон, – шагнула она ближе, и в голосе зазвенела ледяная искра. – Я говорю лишь то, что ей нужен тот, кто сильнее и яростнее. Тот, кто рядом, должен быть зверем, а не славным ягнёнком, что послушно ляжет на обеденный стол. А ты… ты слишком чист и слишком предсказуем. Она требует вкус крови, не нежности.– Каталина не такая.– Джон, – добавила она тихо, с тёмной улыбкой, – давай будем честны, ты даже не знаешь, какая она на самом деле… и чего хочет.

Аника слегка наклонила голову, держа его в напряжении:

– Посмотрим, через сколько уступишь место тому, кто сильнее.

В глубине архива резко захлопнулось окно, отозвавшись пустым гулом. Тишина стала гуще, и каждое слово для Джона стало мучением.

– Она многое скрывает, – продолжила Аника. – И делает это слишком часто.

– Мы все что-то скрываем. Иногда, – произнёс Джон, – мне кажется, ты скрываешь намного больше чем она.

– Иногда, – отозвался мягкий голос.

Взгляд скользнул по Анике – наблюдательный, изучающий, впервые видящий её такую. Под его спокойствием пряталось напряжённое ожидание.

– Ты не замечаешь? – тихо спросила Аника. – Иногда Каталина… уходит в себя. Её нет рядом, даже если она в комнате.

– О чём ты?

– Не знаю, как это назвать, но рядом с ней кто-то есть. Как будто смотрит изнутри. И самое страшное – она не пытается оттолкнуть это.

Аника замолчала, прислушиваясь к себе.

– Чужие глаза – в её глазах. Она чувствует это, и, может быть, поэтому холодна к тебе.

– Осторожно, Аника, – голос Джона стал ледяным.

– Я не обвиняю, – поспешно оправдалась она. – Я лишь пытаюсь понять, что с ней происходит. Ты, похоже, не хочешь этого видеть. Может, стоит оставить её в покое?

– Каталина сильнее, чем ты думаешь, – его голос был твёрд и непоколебим. – Если с ней что-то происходит – она справится.

– А если не справится? – ядовито бросила Аника. – Ты всё ещё будешь рядом, цепляясь за веру в ту девочку, которую когда-то чуть не убил? А может, узнав её лучше, решишь убить наверняка?

Мужчина медленно повернул голову, взгляд его стал опасным:

– Откуда ты это…?

– Знаю, – спокойно продолжила Аника. – Всё, что люди предпочитают скрывать. Ты правда считаешь, что Кэти – агнец божий?

Она продолжала безразлично листать страницы, и тишина опустилась на комнату тяжёлым, гнетущим покровом. Спустя мгновение она медленно подняла глаза, не поднимая головы. Взгляд её пронизывал Джона насквозь, вскрывая каждый скрытый порыв и тёмную мысль. В этой неподвижной, ледяной оцепенелости она казалась тенью самой себя, странно пугающей.

– Я подожду, – выдохнул Джон. – Пока она сама не решит рассказать. Без давления, не потому что должна, а потому что доверяет мне. И я буду рядом в этот момент.

Он отошёл к столу, вернувшись к документам.

– А от тебя жду другого. Если ты ей подруга – не ищи трещины. Храни то, что осталось целым. Даже если не понимаешь, особенно если не понимаешь.

Аника прищурилась.

– Я не хотела её очернить, – сказала она, сдерживая раздражение. – Лишь показать, кто есть кто. А ты… слишком спокоен, будто всё в порядке.

– Всё не в порядке, – резко ответил Джон. – Но пока Каталина сражается – она не проиграла.

– Иногда тьма выглядит как сила, и уже не понимаешь, за что борешься.

– Я понимаю, – твёрдо сказал он. – Очень хорошо понимаю.

Он снова склонился над записями, перебирая бумаги быстро и точно, притворяясь, что разговор его не задел. Но едва заметное движение бровей выдало обратное. Разговор был окончен.

Аника посмотрела на него оценивающе, с лёгким разочарованием, проверяя, выдержит ли он то, что должно было его подкосить. Она наклонилась к полке, достала свёрнутый пергамент и положила на стол перед ним.

– Вот оно… – произнёс Джон вполголоса, медленно развернув пергамент и задержав взгляд на первых строках. На листе вырисовывались слова: «Культ Святого Искупления». В записях говорилось, что следы культа тянутся сквозь века, хотя точная дата основания нигде не зафиксирована. Иерархия скрывалась под маской церковной общины, а в основе учения лежала странная догма: искупление грехов народа ценой принесённых жизней.

– Раз в несколько веков, – голос Джона звучал ровно, почти безэмоционально, – на этой земле рождается человек с «меткой тьмы». Его тело, его разум… они становятся чужими ему. Культ утверждает, что подобное существо следует уничтожить, ибо иначе разрушается всё, что удерживает мир от тьмы.

Он сделал паузу, пальцы скользнули по пожелтевшим страницам.

– Для поддержания мнимого равновесия проводят «Ритуал Искупления» – сожжение жертвы на костре. Одна смерть возвращает порядок. Но за этой видимой гармонией скрывается смертельная правда: жизнь одного становится валютой для жизни множества.

Он поднял глаза на Анику. В её лице мелькнуло мгновение резкого отвращения, тьма, скрытая в ней, протестовала против упоминания культа, но быстро уступила место привычной маске спокойствия.

– Выбирая меньшее зло, они не замечают, что это всё ещё зло, – тихо заверил Джон.

– Что произойдёт, если жертва не будет принесена? – спросила Аника, голос её был равнодушным, но напряжение в нём сжимало пространство вокруг.

– Здесь есть запись за сороковые годы позапрошлого столетия, – произнёс Джон, опуская взгляд на пожелтевший пергамент. – Мужчину сочли одержимым демоном. Ритуал не завершили, ему удалось сбежать. Сила, которую пытались обуздать, только возросла. Последствия коснулись всего города: смерть, бедствия, пожары…

Аника молчала. Пальцы медленно скользили по краю стола, уголки губ дрогнули, и на них появилась тень улыбки – холодная и едва заметная.

– Похоже, история повторяется, – прошептала она тихо, едва слышно хихикнув.

Джон продолжил листать свитки. Его взгляд наткнулся на изображение креста, обвитого двумя змеями.

– Крест со змеями – знак «Искупления» и вечного баланса, – произнёс он, пальцы скользнули по рисунку. – Две змеи оплетают перекладину: одна мертва, другая живая. Мертвая – жертва, чья жизнь уходит в огонь; живая – те, кому дарована жизнь. Если одна погибает, другая сохраняет жизнь, но обе составляют единое целое; без них крест теряет силу. Подобно кресту, город жив только тогда, когда кто-то платит цену.

На полях дрожащей рукой дописано: «Они покупают процветание кровью».

Аника вздрогнула. Слабость разлилась по мышцам, пальцы побелели, тело дрожало, мысли путались, дыхание рвалось на куски. Она сжимала руки в кулаки, пытаясь удержать себя, но ощущение чуждости и беззащитности охватило её целиком.

«Что… что это было?»– шептало сознание, холодя изнутри. «Это не я… не совсем я».

Постепенно сознание возвращалось кусочек за кусочком. «Я здесь. Это я… это я», —убеждала она себя, собирая себя обратно. Слабость отступала, а разум снова обретал контроль.

Опершись спиной о полку, глубоко вдохнув, она закрыла глаза на мгновение. «Что это? Почему я не могу вспомнить полностью?»– шептала внутренняя тревога.

Собравшись, Аника подошла к Джону, и шаги её звучали в архиве едва слышно, как сквозняк.

– Я пойду, – пробормотала она, голос дрожал на краю шёпота, боясь нарушить тяжёлую тьму, что висела в воздухе.

Джон не сразу поднял взгляд.

– Всё хорошо?

– Да… просто устала.

Он молча кивнул, но в глазах его застыл лёгкий отблеск тревоги. Аника повернулась, и её силуэт растворился в полумраке коридора, тихий, как тень, скользящая по холодному каменному полу. Она остановилась на ступенях, глядя в пустоту, где тьма, казалось, сгущалась сама по себе.

И внезапно пришла ясная, ужасающая мысль:

– Может, это и была настоящая я.

***

Дорога до поместья заняла пятнадцать минут. Для Аники – вечность. Небо было бесцветным, лишённым оттенков, мёртвым. Тишина не звенела – она давила, спрессовывалась в груди, как перед катастрофой, о которой тело знает раньше разума.

Когда она вошла, дом встретил её пустотой. Полумрак лежал на лестнице, дерево под ногами скрипело глухо и недовольно, как живое. Сняв пальто, она прошла глубже – и остановилась.

Что‑то изменилось.

Не воздух. Само пространство.

Напряжение стало густым, липким и обволакивающим. Дом сжался вокруг неё, втянул внутрь, замкнул выходы. Комнаты больше не были просто комнатами – они наблюдали. Стены дышали, потолок давил, а углы хранили ожидание. Это было чувство, уже знакомое телу: за мгновение до боли, которая разрывает сознание изнутри. Что‑то выжидало, и что‑то внутри неё уже знало – она не одна.

– Ты Боишься?

Голос был низким, чужим. Он шёл снизу – из-под пола, из основания дома, из грешной земли. Внутри всё сжалось резким, животным страхом.

Аника резко обернулась. Пусто. Сердце забилось так громко, что заглушало мысли.

– Кто здесь?

– Тот, кто сегодня отлично провел время. Ты накормила меня досыта своими страхами. Своей завистью… Ревностью… Притворством… Ты звала – и я пришёл.

Голос стал ближе. Опасно близко, он зазвучал почти у уха.

– Ты ведь всегда знала, что однажды это случится. Кого ты боишься? Её… или себя?

Слова впивались в виски, царапали череп изнутри, оставляя жгучий след.

– Что скрывается в этой очаровательной головке? Какие мысли ты кормишь, пока улыбаешься?

Аника пошатнулась. Всё в ней кричало: БЕГИ!. Но ноги не слушались. Они вросли в паркет гостиной, став частью пола.

– Ты ненавидишь её, потому что она стала той, кем ты не смогла. Ты изображаешь свет, но я вижу, как ты тухнешь. Ты знаешь, что гниёшь. Медленно и неторопливо. Я лишь пришёл посмотреть, как ты распадёшься до конца.

В углах зашевелились тени. Не формы – намёки на них. Без лиц, без тел. Что‑то недочеловеческое, лишённое очертаний.

– Ты не особенная, Аника. Никогда не была. Джон смотрит на тебя как на очередную надоедливую мошку, на Каталину он смотрит иначе: ради неё готов на многое, простить ей всё, принять её. А ты… тебе достаточно оступиться всего раз – и его взгляд изменится. От нежности не останется ничего, только холод и отвращение. Такова участь нелюбимых: жить в тени, сдерживать себя и знать что – никогда не станешь центром чьего-то сердца.

Воздух исчез. Сердце застряло в горле, билось там, как пойманный зверёк. Пальцы сжались в кулаки, а ногти впились в ладони до боли.

– Знаешь, когда Каталина услышала меня впервые, ей было четырнадцать. Она не закричала, не убегала, а просто спросила: «Ты – смерть?» И была готова принять ответ. А ты бы выла. Как щенок. Потому что ты – не сталь. Ты – воск.

Боль вспыхнула под глазницей – резкая, ледяная, как вбитый гвоздь. Мир дрогнул. Пол ушёл из‑под ног.

– Ты кормила зависть. Лелеяла её. Надеялась, что никто не заметит. А я заметил. И я здесь. Я пришёл смотреть, как ты пожираешь себя заживо.

Она рухнула на колени. Дыхание оборвалось, как перерезанная струна. Голова трещала, разрывалась изнутри.

– Что ты… что ты такое?..

– Не бойся,– Смех прокатился по комнате, оставляя дрожь в воздухе, будто сама тьма вздыхала и извивалась. – Так утешают ангелы… Ты веришь в их сияние, в их чистоту? Ха! Я покажу тебе, что скрыто за их благими обещаниями. Они играют с душами, обещая свет, а оставляют лишь пустоту, холод и пустой шёпот, что пожирает надежду.

– Я могу быть твоим, иангелом, и зеркалом.– продолжил голос. —Я не утешаю. Я открываю глаза. Я говорю правду, в отличие от первых, чьи крылья таят ложь и чьи улыбки лишь предвестники падения.

Тени зашевелились. Проползли по полу, по стенам. Шёпот поднимался по венам.

– Ты мне не интересна. Но твоё разрушение – да. Оно будет долгим и очаровательным. Я рядом. И ты больше никогда не будешь одна. Даже во сне.

Смех разорвал тишину, глухой, рвущий, как ткань.

– В этом и есть твоя правда: ты всегда хотела быть ею. Но ты – тень. И ею останешься.

Аника закричала – звук вырвался из неё резко, надломленно, как крик животного, загнанного в ловушку. Она сорвалась с места и побежала вверх по лестнице, спотыкаясь, и теряя равновесие. Пальцы срывались с перил, дерево впивалось в кожу, оставляя жгучую боль, но страх был сильнее – он заглушал всё, превращая тело в слепой инструмент бегства.

Дверь распахнулась с глухим ударом. Она ворвалась в комнату, захлопнула её за собой и, задыхаясь, трижды провернула ключ, как будто каждое движение могло удержать нечто по ту сторону. Затем ноги отказали. Она рухнула к стене и медленно сползла вниз, забиваясь в угол. Колени прижала к груди, руками сжала их до боли, словно это могло сохранить её, не дать рассыпаться.

Наступила тишина. Густая, давящая. Лишённая утешения. Но она не была пустой. Внутри головы продолжало звучать. Не снаружи – из глубины черепа, из самого основания мыслей. Шёпот был тихим и уверенным, не требующим усилий.

– Ты от меня не спрячешься.

Слова проникли глубже, чем страх. От них стало невыносимо. Возникло дикое, отчаянное желание вырвать из груди сердце, лишь бы прекратить это присутствие. Аника завопила – крик перешёл в судорожный, истерический вой. Она сжала голову руками, прижимая ладони к вискам, надеясь раздавить голос, заглушить его болью, сломать его напором собственного отчаяния.

Но он не исчез.

Он был терпелив.

И он ждал.

***

Церковь стояла в стороне от главной улицы – старая, потемневшая от времени. Фасад местами облупился, в трещинах застряла грязь, плющ обвил основание, придавая зданию вид могильного памятника. Двор был вычищен, трава подстрижена, но её цвет выдавал не жизнь, а угасание – серо-зеленая, сухая, лишённая корней. На лавках у входа лежали засохшие венки, в которых больше не осталось ни аромата, ни красоты. Внутри пахло воском, пылью и чем-то тёплым, почти телесным – как будто остатки чужих молитв впитались в камень. Свечи едва мерцали, бросая зыбкий свет на иконы: краски на них потускнели, а лики почти стерлись.

Каталина вошла бесшумно, скользнула по проходу, как тень. С каждым шагом её не покидала мысль о дневнике. Где он теперь? Если бы она только забрала его в комнату, а не оставила в холле… Представление, что ночью кто-то мог проникнуть в дом, вызывала в ней тошнотворный холод.

Несколько человек уже сидели в полумраке – старики, женщина с ребёнком, двое мужчин. И фигура в дальнем углу…Она узнала его сразу. Юноша сидел в тени колонны, не двигаясь. Не ждал, а отчетливо знал, что она придёт.

– Доброе утро, – раздалось неподалёку.

Священник. Высокий, с круглым лицом и лёгкой добродушной улыбкой, сразу притягивающей взгляд. На вид лет сорок пять – пятьдесят. Глаза ясные, тёплые, полные искренней преданности – такие видят скрытое и понимают без слов. В нём ощущалась доброта, выстраданная годами, закалённая терпением и заботой о людях.

Каждое движение было аккуратным: он не спешил, не давил присутствием, а внушал доверие. Излучал лёгкий, почти ощутимый свет, мягко согревающий даже в такое холодное утро.

– Доброе утро, Святой отец, – ответила она, и в голосе отозвалась надежда на спокойствие.

Он кивнул, улыбка не сходила с лица. Казалось, рядом с ним невозможно бояться, здесь можно быть собой.

– Вы не местная, – заверил он. – Но привело вас сюда не любопытство.

Каталина слегка кивнула.

– Мне нужно немного тишины. И, может… разговор после службы.

– Тогда вы пришли правильно, – вежливым жестом приглашая занять место. – Здесь умеют слушать.

Она села ближе к центру. Спина прямая, плечи неподвижны. На несколько мгновений почувствовала благодать – всё тело расслабилось, напряжение исчезло. Но вскоре ощутила: из тени за ней кто-то наблюдает.

Проповедь началась. Голос священника был мягким, – как у человека, который говорит сам с собой, а остальные просто слушают. Он говорил о страхе, о боли, о свете.

– Боль – не враг, – начал он, глядя на собравшихся. – Она приходит к каждому. И кто-то пытается её избегать, кто-то прячет. Но она наш учитель. Она открывает глаза на то, что мы скрываем в себе.

Он делал паузы, давая людям время прочувствовать каждое слово.

– Сердце, что страдает, учится сострадать. Душа, что ломается, становится прочнее. Через боль мы узнаём цену радости, вкус света после темноты. Не убегайте от страданий. Не прячьте их. Примите их – и позвольте им показать путь к себе самому.

Он наклонил голову чуть вперёд, голос стал мягче, но проникновеннее:

– Каждый из нас несёт свои раны, и в них скрыта сила. В них – истина. И когда мы учимся смотреть на боль прямо, когда позволяем себе чувствовать её до конца, мы открываем дверь к состраданию и к настоящему миру в себе.

– Смотреть в глаза своему страху – значит понимать себя. Прятаться от него – значит терять часть себя. Смелость рождается не там, где нет страха, а там, где мы учимся идти через него.

И в этот момент – Боль. Медленная и острая. Как будто череп сдавили изнутри. Свет в церкви поблёк, лица утратили очертания, превратившись в пятна. Мир отступил, стал далёким. Каталина не шелохнулась, лишь пальцы сильнее вцепились в ткань юбки, удерживая её здесь, среди живых.

—Ты скучала по мне, Кэти?– прошептало что-то в голове, непозволительно близко, с ленивой насмешкой. – Твоя вера… всего лишь ещё один повод для моей улыбки.

В его словах не было злобы – только уверенность того, кто давно знает исход всего. Каталина не ответила. Она знала: любое слово может выдать её. Но кто-то всё же заметил. Незнакомец на дальней скамье. Его голова повернулась едва заметно – не резко, не полностью, а как у зверя, который почуял угрозу.

– Он смотрит, на нас – произнес демон.– Почти как Джон, но не из очарования, а из интереса. Как хищник наблюдающий другого хищника.

Каталина моргнула, медленно выравнивая дыхание. Голос священника, ровный и отрешённый, вытянул её обратно, к скамье, к теплому дереву, к запаху ладана. Боль отступила, но оставила после себя тягучий след, как память о прикосновении, которого не должно было быть.

Служба подошла к концу. Люди начали расходиться. Женщины кивали Каталине – сдержанно, почтительно, с тем особым уважением, которое рождается из неясного узнавания. Каталина осталась стоять. Церковь пустела, и каждый звук шагов отдавался эхом, усиливая одиночество пространства.

У алтаря тьма застыла плотным слоем, как копоть от давно погасших свечей.

– Мисс?

Голос был мягкий, чуть сдержанный. Она обернулась. Священник подошёл бесшумно. Ступал, как человек, привыкший к тишине.

– Вы хотели поговорить после службы. Меня зовут отец Уильям.

– Рада познакомиться. Моё имя – Каталина Ланкастер.

Его взгляд прошёл сквозь неё без усилия, задержался, как будто он узнал её задолго до этой встречи.

## Глава 7

Он долго всматривался в неё, не отводя взгляда, точно пытался различить в её лице черту, знакомую и утраченную, след из прошлого, который всё ещё отзывался в нём болью. Молчание между ними не тяготило – он позволял ему длиться, не подталкивая разговор, не заполняя паузу пустыми словами.

– Я… знал ваших родителей, – наконец произнёс он. – Примите мои соболезнования.

Каталина чуть сжала пальцы, удерживая спокойствие.

– Почему их похоронили не здесь? – спросила она после короткой паузы. – Этот вопрос давно не даёт мне покоя.

Он опустил взгляд, словно сверяясь с памятью.

– Так распорядился мэр, – ответил тихо. – Когда они общались с Томасом Миллером, тот не раз подчёркивал: в случае их смерти – Лондон. Это было настойчивое решение.

Каталина медленно выдохнула.

– Я ничего об этом не знала… – голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Значит, Миллер повлиял.

Плотная тишина снова легла между ними. Он глубоко вдохнул, и по этому движению стало ясно: воспоминания до сих пор причиняли ему боль.

– Это были хорошие люди, – сказал он наконец. – Мудрые. Редкой душевной чистоты. Ваш отец… – он на миг задумался, – был из тех, кто предпочитает слушать. Он видел в людях больше, чем они готовы были показать. И как врач… он спасал не только тела. Он поддерживал город тогда, когда тот сам в себя не верил.

Голос его оставался ровным, почти сдержанным, но в каждом слове чувствовалась искренность.

– А ваша мать… Джулия, – он чуть замедлился, и в этом замешательстве проступило тепло. – В ней был свет. Не показной, не громкий. Такой, который остаётся с тобой надолго, даже когда человека больше нет.

Он снова посмотрел на Каталину – внимательно, пристально, будто искал подтверждение своим словам.

– В вас есть что-то от неё, – сказал он почти невольно. – В том, как вы держитесь. В вашем взгляде. Вы холодны, но отвести глаза трудно.

Он тут же опомнился и слегка склонил голову.

– Простите. Я не хотел быть нескромным. Вы хотели поговорить о ком-то?

Каталина кивнула. На губах мелькнула едва заметная улыбка – скорее жест вежливости, чем выражение чувств.

– Мне кажется, человек, который мне дорог, несёт тяжесть, – сказала она. – Такую, которую сам не осознаёт. Его тянет куда-то в темноту. Я боюсь ошибиться… но молчать уже не могу.

Отец Уильям слушал внимательно, не перебивая. Затем слегка наклонил голову.

– Забота о ближнем – не слабость, – ответил он мягко. – Часто человек несёт ношу не потому, что он сломлен, а потому что слишком долго был один. Это не всегда тьма. Чаще – одиночество. И в нём ищут хоть что-то, что удержит от падения.

Он сделал шаг ближе. Его голос не давил – в нём звучала уверенность того кто привык говорить с болью лицом к лицу.

– Попробуйте быть рядом. Словом, тишиной, простым присутствием – иногда, этого бывает достаточно. А если захотите… приведите его сюда. Порой человеку нужен не судья. Ему нужен тот, кто услышит.

Каталина приподняла подбородок, но глаза остались настороженными.

– А если он откажется?

– Тогда просто оставайтесь рядом с ним, – ответил он без колебаний. – Это уже половина пути.

Он замолчал, затем посмотрел на неё внимательнее.

– Но скажите… что ищете именно вы?

– Справедливости.

Священник задумался. Взгляд его стал серьёзнее, строже, словно он понял, о какой именно справедливости идёт речь.

– Ищите себя, Каталина, – произнёс он мягко. – Жажда справедливости легко оборачивается жаждой возмездия. Не позволяйте ей отравить ваше сердце. Некоторые пути выглядят праведными лишь до первого шага.

Он чуть наклонил голову, собираясь продолжить, но в этот миг у входа произошло едва уловимое движение. Пламя свечей дрогнуло, вытянулось, ощутив чужое присутствие. Дверь раскрылась медленно, без скрипа, и тьма из коридора вошла в храм первой.

В проёме стоял высокий мужчина. Свет не спешил касаться его лица, оставляя черты в полутени, точно отказываясь брать на себя эту обязанность. Он двигался неторопливо, с уверенностью человека, который не сомневается в своём праве находиться здесь. В его походке не было ни смущения, ни почтения – только спокойное знание границ, которые для него не существовали.

– Прошу прощения за вмешательство, – произнёс он, обращаясь к отцу Уильяму. Голос звучал мягко, и именно в этой мягкости скрывался холод. – Если мисс Ланкастер не будет против… я хотел бы предложить ей небольшую прогулку. После вашей беседы, разумеется.

Слова были безупречно вежливы. Интонация – слишком выверенная, чтобы быть искренней. Так говорят люди, для которых учтивость – инструмент, а не чувство.

Каталина ощутила его запах раньше, чем полностью осознала присутствие: свежий, резкий, с тонкой древесной пряностью. Он не навязывался, но постепенно заполнял пространство, заставляя воздух казаться плотнее.

Отец Уильям не выразил удивления. Лишь короткая тень промелькнула в его взгляде. Он отступил на шаг, улыбнувшись мягко и открыто.

– Конечно, – сказал он. – Если что, я буду здесь. – Затем повернулся к Каталине: – Рад был познакомиться. Мы ещё поговорим.

Он помедлил, обдумывая, стоит ли добавлять, и всё же продолжил:

– Мне бы хотелось представить вам моего сына. Недавно вернулся из семинарии. Интересуется наследием города, потому и решил остаться здесь, помогать мне.

Каталина кивнула едва заметно – и в этот миг её накрыла боль. Вспышка, резкая и жгучая, как прикосновение раскалённого металла к виску. Она не отшатнулась, но пальцы сами поднялись, коснувшись кожи.

– Священник на священнике… – прошептал голос в глубине сознания. —Ты так старательно меня отвергаешь, что готова окружить себя ими. Ещё немного – и они начнут крестить тебя по очереди, с усердием, как воду в колодце.

Он рассмеялся тихо, даже ласково, но от этого смеха внутри у девушки всё сжалось.

Каталина выдохнула. Боль отступила так же внезапно, как пришла. Демон исчез, и никто, кажется, ничего не заметил.

– Он здесь служит? – спросила она, заполняя паузу.

– Иногда помогает, – ответил Уильям. – Не так часто, как хотелось бы. Зато он умеет слушать. И быстро учится.

Она поблагодарила его и пообещала заглянуть в ближайшие дни. Когда они с незнакомцем остались одни, её взгляд потемнел, стал сосредоточеннее. Юноша заметил это сразу. Он наклонился ближе, не нарушая расстояния, но изменив саму плотность воздуха между ними.

– Мисс Ланкастер, – произнёс он. Голос стал ниже, тёплым, с лёгкой хрипотцой. В нём слышалась ленивая уверенность. – Ваша экскурсия по храму завершается подозрительно быстро. Эти стены не приносят облегчения вашей душе? Или одна её часть всё же тянется к ним?

Каталина чуть приподняла уголок губ.

– Вы всегда так внимательно разбираете людей?

Он склонил голову, взгляд задержался на ней дольше допустимого.

– Только тех, кто сам состоит из противоречий, – ответил он с тенью улыбки.

– Вы следите за мной? – в её голосе прозвучала резкая настороженность.

Он улыбнулся чуть заметнее, так, как улыбаются, услышав ожидаемый вопрос.

– Я не настолько скучен, чтобы следить. Я ждал.

Он сделал полшага вперёд. Движение было мягким, точным. Он знал границу – и не переступал её. Пока.

– С того момента, как вы исчезли с рынка, у меня возникло чувство, что мы ещё встретимся. Вопрос был лишь в месте.

Он протянул руку. Жест был выверен, почти изящен.

– Габриэль. Только имя. Фамилия не пережила меня.

Каталина не коснулась ладони, лишь кивнула коротко и холодно.

– Каталина, – ответила ровно. – Фамилия моя вам уже знакома.

***

Они вышли из церкви, и дневной свет обрушился резко, без пощады, выхватывая каждую трещину в камне, каждую складку на одежде. Воздух показался непривычно свежим после полумрака.

Габриэль смотрел на Каталину пристально, не пряча интереса. В его взгляде мелькнуло нечто хищное, но лишённое грубости – внимательное, взвешенное, как у существа, которое уже решило, что перед ним не добыча, но всё ещё изучает форму костей и плоть под кожей.

– Часто заходишь в церковь, Каталина? – спросил он, не отводя глаз.

– Когда нужно, – ответила она коротко.

Он ласково провёл пальцами по чугунной решётке у входа, будто касался живого.

– Святые места опасны, – произнёс он негромко. – Здесь редко живёт вера. Гораздо чаще – обман.

В его голосе звучала мягкая ирония человека, говорящего о знакомых вещах.

Он повернул к ней голову.

– Значит, ты ищешь справедливости? Я мог бы помочь.

Каталина напряглась.

– И как именно?

– Например, найти убийцу твоих родителей. – Он сказал это совсем буднично. – Ты ведь за этим вернулась в город.

Она резко повернула голову.

– Что ты знаешь… кто ты?

Он ответил лёгкой улыбкой, не затронувшей глаз.

– Тот, кто оказывается рядом в нужный момент. И видит то, от чего другие предпочитают отворачиваться.

– Звучит туманно, – холодно сказала она. – И что ты хочешь взамен?

Габриэль медленно растянул улыбку, предлагая игру.

– Может, душу?

Молчание повисло плотным узлом. Каталина приподняла бровь, пальцы едва дрогнули.

Он рассмеялся внезапно, громко, почти весело.

– Поверила? – сказал он. – Надо было видеть твоё лицо.

Её усмешка вышла короткой и горькой. Смех Габриэля оборвался. Он наклонил голову, голос стал ниже и серьёзнее.

– Мне она не нужна, душечка, – произнёс он с тихой насмешкой, – она уже занята. Мне любопытно лишь одно: кем именно. Его имя – вот и вся моя цена. Скажи мне, разве это слишком дорого за ту помощь, что я могу предложить?

Каталина сделала шаг назад, плечи слегка напряглись, глаза сжались.

– Мне не нужна твоя помощь, – сказала она сдержанно, – и цена твоя слишком странная, чтобы я могла согласиться.

– А я уверен в обратном, – ответил он мягко. – Хочешь, расскажу кое-что? Чтобы ты поверила.

Она прищурилась.

– Говори.

– Дневник твоего отца сейчас у Миллера. В его кабинете. В нижнем ящике стола, рядом с сейфом.

В его интонации не было сомнений.

– Как он там оказался? – спросила она сухо.

Он пожал плечами, не отводя взгляда.

– Кто-то плохо следил за вещами. Или за людьми.

Его усмешка тянулась медленно, проверяя её на слабость. Каталина не дрогнула. Подбородок был приподнят, взгляд прямой и острый.

Габриэль поймал себя на том, что не может отвести глаз. Он хотел надавить – и не нашёл точки опоры.

– Не играй со мной, – сказала она спокойно.

Воздух между ними стал гуще. Его улыбка медленно исчезла, оставив за собой тень ожидания..

– Смелая? – произнёс он тихо. В слове смешались предупреждение. – Другие давно покинули бы этот город. А ты… ты позволяешь жажде справедливости затмить инстинкт самосохранения.

Он медленно шагнул ближе. Его тень легла на неё.

– Если я захочу, – сказал он ровно, – ты не покинешь этот город живой.

В его голосе не было злости, только факт.

Каталина не отступила.

– Попробуй, Габриэль – ответила она с вызовом.

Юноша всматривался в неё, как в неразгаданную загадку. На миг губы дрогнули – усмешка или удивление, трудно было сказать.

– Ты совсем не та, кого я ждал, но тем интереснее будет.

Он наклонил голову, взгляд стал внимательнее, без привычного налёта игры.

– Будь осторожна, – его усмешка была почти ленивой. – Те, кто не страшится огня… рано или поздно сами превращаются в пепел.

Она первой отвернулась и пошла дальше, не оглядываясь. Шаги её звучали уверенно, как отказ продолжать игру на чужих условиях.

Габриэль последовал за ней. Во взгляде больше не было легкомысленной насмешки; он стал прямым, внимательным, почти тяжёлым. Они шли по узким улицам, где дома стояли слишком близко друг к другу, и тень ложилась на камень густыми полосами, пряча всё лишнее.

Некоторое время он молчал, давая словам осесть. Затем заговорил, негромко, но так, что вопрос невозможно было не услышать:

– Почему ты не носишь крест? Ты ведь верующая.

Каталина машинально коснулась пальцами шеи – пустого места, где ещё недавно ощущался холод металла.

– Не люблю украшения.

Он усмехнулся едва заметно, но без веселья.

– Не тогда, когда это просто украшение. Но это был особый символ. Значит, причина его снять всё же была?

Она остановилась и повернулась к нему.

– Расскажи что ты знаешь, Габриэль?

Он выдержал паузу, затем ответил спокойно, почти устало:

– Он сделан из чистого серебра и обсидиана. Я видел такие, несколько раз. Это знак культа – крест со змеями, думаю тебе это уже известно. Архивы оставляют удобную версию, ту, что не пугает. Истина куда страшнее…

Он снова двинулся вперёд, и Каталина пошла рядом, не задавая вопросов. Камень под ногами хранил дневное тепло, но воздух становился тяжелее с каждым его словом, точно город сам прислушивался к ним.

– Давным-давно, – начал Габриэль негромко, – здесь появилась группалюдей. Они называли себя освободителями Гриндлтона. Им казалось, что они выше страха и греха. Они хотели порядка, власти и благополучия – и нашли того, кто согласился дать им это.

Он усмехнулся, коротко и без радости.

– Они не просили милости. Они предложили плату страшному существу. Раз в сто лет – один человек становился целью зла. Рождённый на этой земле, связанный с ней кровью. Демон сам выбирал тело, правильнее сказать – оболочку, в которой мог жить и действовать.

Он замолчал. В его взгляде что-то потухло. Пространство вокруг сжалось, и резкий крик птицы за кованой решёткой прозвучал как предупреждение.

– Они поняли цену не сразу, – продолжил он. – С каждым столетием существо, над ними господствовавшее, росло в силе. Оно не подчинялось, не внимало их правилам и клятвам. Люди пытались обуздать его, заключить в ритуалах и молитвах, но каждый раз это оборачивалось гибелью. Каждая попытка – новое проклятие, новое разрушение, и ничто не могло удержать его ярость.

Он говорил ровно, но дыхание стало глубже.

– Однажды, всё превратилось в кошмар. Сын настоятеля оказался выбранным демоном. Молодой парень, воспитанный в вере, чистый и покорный. Демон овладел его разумом и телом. И плоть его стала оружием. Он разрушал дома, убивал невинных людей, без жалости. Не узнавал родных лиц, не слышал имён. Его отец видел это, и понял, что сына больше нет. Осталась лишь оболочка. Настоятель сам развёл огонь, читал молитву и смотрел, как горит то, что когда-то звалось его ребёнком.

Каталина почувствовала, как холод поднимается от камней.

– После этого наступил век тишины, – продолжил он, и в его голосе проступила усталость, пережившая не одно поколение. – Люди уверовали, что нашли спасение. Они решили, что зло не имеет собственной воли, что оно приходит в мир только через человеческую плоть. Значит, уничтожить нужно плоть. Быстро и без колебаний. Они перестали видеть в избранных людей. Их вычеркивали из списка живых первыми. Оставалась лишь клеймо – сосуд для зла. Его выводили на площадь, окружали древними молитвами, связывали верёвками, пропитанными смолой, и зажигали огонь с чистой совестью.

Габриэль сжал пальцы.

– Только пламя и пепел. Всё ради того, чтобы удержать чудище во тьме, не дать ему разорвать мир. Они называли это искуплением, потому что иначе пришлось бы признать: страх стал их законом, а жестокость – привычкой.

Он сделал шаг ближе. В его лице проступила не показная усталость.

– Но в 1940 году один из них не пришёл к костру. Он уехал в Лондон. Приехал туда, где, как ему казалось, жизнь начинается заново. Танцевальное общежитие, репетиции до изнеможения и разговоры о будущем. Мальчишка с мечтой о балете. Слишком лёгкий для города, в котором вырос, и слишком живой для его жёстких правил.

Он ненадолго замолчал, глядя куда-то поверх крыш.

– Война настигла его не сразу. Сначала тревожные ночи, затем сирены, а потом – бомбёжка, пятьдесят семь дней без паузы. Один из снарядов упал прямо на общежитие. Огонь, крики, все, кто был рядом с ним, погибли. Все! Его нашли на следующий день под обломками. Ни ожогов, ни ран. Он открыл глаза в пыли и крови, и понял, что жив. Тогда он решил, что это знак, что его уберегли. Он поверил в благословение божие, в ангелов, в особую милость. Ему казалось, что сама рука небес отвела смерть. Тогда он ещё не знал, как ошибался.

Его голос стал тише.

– Но то были не ангелы, это было само зло. Тогда он понял: смерть под обстрелом стала бы высшей милостью и спасением для него. Потому что появился Демон. Тот, кто выбрал его задолго до Лондона и войны. С того дня память юноши стала рваться. Годы исчезали, события стирались, оставались только обрывки – те, которые разум позволял удержать, чтобы не сойти с ума.

Он сжал пальцы, словно проверяя, настоящие ли они.

– Он мог за несколько часов вычеркнуть с лица земли целую деревню на севере Йоркшира. Не в ярости, не в безумии, а в хладной, острой ясности ума. Он ощущал смерть каждого, и эта власть опьяняла молодой разум, как мед, тягучий и ядовитый. А утром, очнувшись среди пепла, среди обугленных тел, он не помнил ничего из ночного кошмара. Так шло снова и снова, день за днём.

Габриэль продолжил, не глядя на Каталину:

– Он скитался, переезжал из города в город. Люди начинали узнавать его, начинали шептаться, прогонять, но он привык уходить раньше, чем его заметят.

Пауза затянулась.

– Спустя десятилетия он вернулся в Гриндлтон, в родной дом. Здесь знали клеймо тьмы; жители узнавали его, и страх вспыхнул в их глазах. Настоятель не колебался. Костёр был подготовлен быстро, с привычной сноровкой. В городе давно понимали порядок таких вещей. Страшнее всего – не видеть лица того, кто подносит к тебе факел. Лицо настоятеля оставалось тайной. Никто не видел его, а страх и власть его рук ощущались повсюду, проникая в каждый уголок.Он замолчал на мгновение, взгляд потух. Слово за словом вызывало воспоминания, которые обжигали, и он понял, что погрузился глубже, чем намеревался.

– Но самое удивительное случилось позже, – произнёс он после небольшой паузы. – Когда пламя коснулось ног юноши, небо разверзлось. Ливень обрушился стеной, гнул деревья до треска, крыши летели прочь, дома стонали, не выдерживая натиска. Демон к тому времени обрел силу, превышающую человеческое понимание. Он не допустил, чтобы его сосуд сгорел. Вырвал его из огня. Не из сострадания, из жадности. Из стремления сохранить то, что принадлежало ему по праву.

Он медленно поднял взгляд, глаза сверкнули холодной отчётливостью.

– Так один человек избежал казни. Только потому, что оказался слишком ценным для другой жизни.

Каталина смотрела на него долго. Его слова не требовали доказательств.

– Этот юноша… – произнесла она тихо. – Ты говоришь о себе?

Габриэль приоткрыл губы, но слова не сорвались. Резкий стук шагов разорвал тишину. Они оба обернулись: по мостовой приближался мэр Томас Миллер. Его походка была неуклюжей, напоминая пингвина, но взгляд скользил по улицам, каждый раз, задерживаясь на мужчине, в нём читалась настороженность. Габриэль шумно выдохнул, не отводя взгляда от мэра – ответ на вопрос Каталины придётся отложить.

Миллер подошёл, спокойно, с неизменной аккуратностью в пальто, на лице отточенная, почти натянутая улыбка.

– Габриэль, Мисс Ланкастер! – произнёс он с тщательно выстроенной теплотой, скользящей, как лёгкая тень. – Как приятно вас видеть. Какая редкость – молодёжь на старой площади. Здесь, говорят, остались лишь фонтан и призраки.

Его взгляд пронзал Габриэля, затем вернулся к Каталине, задерживаясь на каждом изгибе лица, на каждом её движении. В этом взгляде таилась мерзкая смесь доброжелательности и скрытой угрозы – как у того кто всё знает и испытывает удовольствие, удерживая тайну, словно драгоценность.

– Я всё хотел с вами пересечься. Вы теперь снова в городе. Заходите ко мне как-нибудь – на чай. Без формальностей, просто поговорить. Уверен, тем найдётся немало.

Каталина сдержанно улыбнулась. Вежливо, но натянуто.

– Благодарю. Если будет время, – ответила она ровно.

Миллер слегка наклонил голову, улыбка на губах стала ещё тоньше, с едва заметным оттенком насмешки.

– Кстати, через пару дней в городе будет праздник, в честь… а, не важно, – сказал он, бросив Каталине осторожный взгляд. – Фейерверки, музыка… и, конечно, огненное представление. – Его глаза на мгновение задержались на ней. – Вы с Джоном ведь придёте? Такое лучше не пропускать.

В его тоне не было просто шутки. Там проскальзывал намёк на нечто более тёмное, скрытое за фасадом веселья.

Каталина едва заметно напряглась, сердце сделало маленький скачок. Она улыбалась ровно, вежливость была маской. Внутри она раскладывала всё по полкам: кабинет мэра, дневник отца. План нужен без права на ошибку.

***

Полдень растекался по старому поместью тяжёлым светом. Холл встречал Каталину гробовой тишиной, точно воздух сам впитал в себя годы забвения и потери. Она сняла пальто, сбросила перчатки на тумбу – звук удара казался слишком громким, разрывая пространство, которое ещё мгновение назад дышало молчанием.

Мысли о Габриэле не отпускали её. Его слова о юноше избежавшем смерти, давали странное ощущение: каждое его описание, каждое чувство – как будто рассказывали о самом Габриэле. Но размышления оборвала гробовая тишина, проникшая в каждый уголок дома, сдавив грудь тяжестью ожидания.

На столе лежала записка от Джона: "Кэт, прости, мне пришлось уехать. Когда ты прочтешь это, я уже буду в Лондоне. Постараюсь приехать ближе к ночи. Обстоятельства изменились, медлить нельзя."

Каталина прислонилась к холодной стене, ощущая, как разум стягивает все нити. Всё это – путь, единственный правильный путь, по которому нельзя идти иначе. На мгновение проскочила тень сожаления: об Анике. Она не спросила, не поддержала. И мысленно приговорила себя: «Каталина, ты плохая подруга». Тяжёлые слова повисли в воздухе, безжалостные, как лёд, вонзающийся в грудь.

Поместье казалось пустым. Воздух неподвижный, старые полы скрипели под собственным весом, а каждый звук отдавался эхом, будто стены наблюдали и судили. Обычно Аника наполняла дом живостью, смехом, которые разбивали паутину молчания. Теперь всё было пусто и безжизненно.

Каталина медленно поднялась по лестнице, каждый шаг отдавался в груди, как предупреждение. На втором этаже темнота была плотной, почти материальной. Тьма сгущалась вокруг, обволакивая её, неразборчиво шепча о том, что скрыто за дверьми.

Под дверью комнаты Аники пробивалась тонкая полоса света – слабое, зыбкое напоминание о жизни. Каталина осторожно потянулась к ручке.

– Аника? – голос её был без нажима, она не желала напугать её. – Всё в порядке?

Ответа не последовало. Только холод молчания,пронизывающий до костей. Ручка не поддалась – дверь заперта.

В глубине души Каталина цеплялась за надежду, но понимала правду. За дверью было худшее. Он. Присутствие, которое не требует приглашения, дыхание, скользящее по нервам, тьма, что жила внутри неё с детства и теперь находилась в комнате Аники. Тот, кто проникал в мысли – он уже был здесь. И тишина – лишь преддверие того, что наступает.

Каждое мгновение, проведённое перед этой дверью, было наполнено холодом, отчаянием и предчувствием боли, которую невозможно было оттолкнуть, и убежать от неё невозможно было. Каталина знала: сейчас она стоит на грани, одной ногой в реальности, другой – в кошмаре, готовом проглотить всё.


## Глава 8


Воздух в коридоре сгустился. Он вернулся. Боль ударила в висок – резкая, точная, как укол ножа.

—Не стоит её будить,– прошептал голос. Он звучал так, будто демон стоял по ту сторону двери, уже внутри комнаты, и слова его скользили по стенам, впитывались в дерево, оседая в щелях. Голос был низкий, но мягкий – и оттого особенно холодный.

– Ты чувствуешь это. Она разлагается, медленно, в тепле. Внутри уже шевелится то, что любит тишину и темноту.

Каталина сильнее прижалась плечом к двери, пытаясь открыть её. Пальцы скользнули по холодной ручке. Плечи напряглись, дыхание стало короче.

– Что ты с ней сделал? – спросила она глухо.

– Ничего, чего бы она сама не хотела,– ответил он почти нежно. —Я подошёл ближе. Улыбнулся. И показал ей отражение. Настоящее!

Он сделал паузу. Каталина чувствовала, как он вслушивается в её страх, смакует его.

– Как я ждал этого,– продолжил он. – Так долго… Чтобы ты заговорила со мной не сквозь молитвы и отвращение. Не отворачиваясь от меня. А просто говорила.

В этот момент девушку поразило странное, пугающее ощущение: не власть и не угроза, а страх, но не её. Его! Он боялся потерять этот разговор.

– Ты навредил ей? – голос Каталины стал холоднее, но в нём дрогнула тень тревоги.

—Я был осторожен,– сказал демон. – Она хрупкая, ломкая, не такая как ты. Я лишь назвал вещи своими именами. Ту правду, которую она носила годами. Она звала меня. Не словами, а завистью и страхом, ненавистью к себе. Этого всегда достаточно.

– Она не звала тебя.

– Все зовут. Только называют это по-разному. Страх, зависть, ненависть. Всё это – двери. А она… всегда стояла за одной из них. Знаешь, какие мысли приходили к ней и кормили её неокрепший ум? Каждый раз, когда она пыталась отвернуться, эти мысли находили новый путь, как корни под землёй, медленно проникая в сознание. Они растили в ней монстра, которого она сама боялась – загнанного, испуганного, но готового сорваться в любую минуту.

Каталина опустила взгляд. Тень боли в глазах – еле заметная, дрожащая.

– Нет, она…

– …прекрасна в своей лжи, – прошептал демон, смакуя каждое слово. —Смотри, как умирает та, кого ты называла подругой.

Каталина толкнула дверь сильнее. Замок щёлкнул – неожиданно легко, как по чьей-то воле.

Комната была освещена тусклым светом лампы. Аника сидела на кровати, сжавшись, закрыв лицо ладонями. Плечи дрожали. Вся её поза говорила о сломе – не телесном, а глубоком, внутреннем. Каталина присела рядом, не прикасаясь к ней. Аника не поднимала головы, словно боялась увидеть кого-то ещё.

Запах в комнате был тяжёлым: ладан, чужие духи и густой, липкий страх. Демон молчал, но его присутствие стояло рядом, плотное и внимательное.

Каталина села на край кровати. Матрас прогнулся под её весом, и это движение оказалось единственным признаком жизни в комнате. Аника сидела, согнувшись, руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались, не находя покоя. Взгляд её метался, каждый раз возвращаясь с усилием, как если бы само зрение причиняло боль.

– Прости… – выдохнула она. Слово сорвалось, почти рассыпалось. Губы пересохли, а голос ломался. – Прости меня, Кэти. Я… я не понимала. Всегда думала – это твоя странность, твои приступы. Я убеждала себя, что ты просто хочешь, чтобы на тебя смотрели. А теперь… теперь я слышала его.

Она всхлипнула, покачнулась, прижала ладонь ко рту, сдерживая крик, который рвался наружу. В глазах стояли слёзы и страх – тяжёлый, липкий, без выхода.

– Он говорил страшные вещи, о которых никто не знал. То, что я прятала даже от себя. Он видел это. Там, глубоко внутри. Разрывал мою душу, словно сдирая с меня кожу, оставляя уязвимой и беззащитной.

Слёзы катились по щекам, но она не вытирала их. Сидела сгорбившись, уменьшившись, как человек, который решил, что больше не имеет права занимать место в мире.

– Я завидовала тебе, – продолжила она сквозь слёзы. – Всегда завидовала. Хотела быть тобой. Потом… потом хотела, чтобы ты исчезла. Не из ненависти, Кэти. Я устала. Устала рядом с тобой чувствовать себя пустой, ненужной. Я всё время старалась стать лучше – умнее, красивее. И всё равно не дотягивалась. До тебя – никогда. Я знала, что Джон никогда не выберет меня, никогда не посмотрит так как на тебя.

Каталина смотрела на неё долго. В её взгляде не было ни упрёка, ни холодной отстранённости. Только жалость – глубокая, мучительная, та, что приходит не от превосходства, а от понимания боли.

– Никто не свят, – сказала она тихо. – Ты не одна. Он не создал твою тьму. Он лишь заставил тебя увидеть её. Ты жила с ней каждый день.

Аника содрогнулась, обхватила колени, снова заплакала – уже не сдерживаясь.

– Это гниль… – слова рвались, путались. – Он сказал, что я гнию. И я чувствую это. Я притворялась правильной. А теперь знаю: внутри пусто, одна ложь. Хуже, чем я могла вынести.

Каталина наклонилась и обняла её. Движение было сдержанным, почти осторожным, как если бы она боялась сломать не тело, а остатки воли.

– Знаешь, что страшнее тьмы? – Притворяться, что её нет.

—Интересно,– раздался голос. Бархатный, низкий, он заполнял пространство, прикасался к стенам, коже. —Ты говоришь красиво, Каталина. Но я слышу правду. Ты жалеешь её, но это относится и к тебе.

Каталина застыла. Воздух осел пеплом в горле.

—Признай,– голос стал ближе, настойчивее. – Ты хочешь, чтобы я остался! Я – твоя тьма! Я не враг. Со мной ты не будешь бояться, со мной ты целая, настоящая, сильная.

Аника зажмурилась, всхлипывая. Тело её дрожало, почти в судороге. Каталина смотрела на неё – без маски, без холода. В этот миг в ней не было силы, только единственное решение.

– Оставь её, – произнесла она тихо. – Ей достаточно. Она не выдержит.

Пауза растягивалась. Он молчал, вбирая каждое слово, наслаждаясь его сладостью.

– А если я не захочу?– спросил он наконец, и в голосе появилась насмешка. —Мы вроде неплохо проводили время.

Каталина опустила взгляд на Анику. Та больше не плакала. Пальцы сжимались до побелевших костяшек, удерживая реальность из последних сил.

– Тогда будь со мной, – сказала Каталина. – Не только в боли. Всегда! Я открою дверь в своё сознание, но к ней ты не вернёшься.

Тишина стала глубже. Насмешка исчезла. Рядом, почти у самого уха, раздался голос – серьёзный, лишённый игры:

—Я оставляю её. Ты дала мне куда больше.

Воздух дрогнул. Сделка была заключена. Давление исчезло, как отступающая волна. Комната стала тише.

Аника выпрямилась, моргнула. Сделала медленный вдох, и впервые за долгое время её тело не дрожало.

– Он… ушёл?, – прошептала она. – Я это чувствую. Его нет в моей голове.

Она повернулась к Каталине. В её взгляде была благодарность и понимание, горькое и ясное.

– Что ты наделала?

Каталина отвела глаза.

– Он теперь с тобой? –спросила Аника. – Всегда?

Ответа не последовало. Только едва заметный кивок.

– Зачем… – голос Аники сорвался. – Зачем ты это сделала?

– Потому что ты мне не враг… И никогда им не станешь.

Аника расплакалась, но уже не от страха, а от стыда. От того, что не увидела раньше. Любовь Каталины была не в мягких словах и ежедневных жестах – а в готовности сгореть за неё в адском огне, если придётся. И именно эта жертва была неизмеримо ценнее всего, что можно было назвать любовью. Каталина укутала ее пледом и наклонившись ближе, замерла в нескольких сантиметров от ее уха.

Каталина накрыв подругу одеялом и, наклонившись ближе, замерла в нескольких сантиметрах от её уха.

– Спи. Он больше не тронет тебя. Только… никому об этом не говори. Ни слова. Я разберусь сама.

Дверь закрылась. В коридоре стояла густая тьма. Она задержалась на лестнице, и впервые за всю жизнь не ощутила болезненной пустоты. Воздух уплотнился – в нём теперь было чужое дыхание. Демон больше не рвался в её сознание – дверь была распахнута. Его победа здесь была полной: он не сломал Каталину физически, но занял место в её душе, заставил почувствовать, что её воля, её холодная решимость, больше не являются защитой от него. На миг она была полностью его, пусть и пока только в пределах собственного разума.

***

Каталина тихо закрыла за собой дверь. В комнате стояла прохладная тишина, впитавшая в себя запах старого дерева и пыли. Она села на край кровати, и время распалось – остаток дня исчез, не оставив и следа.

За окном лежал Гриндлтон в начале зимы. Вересковые поля тянулись до горизонта, выцветшие, суровые и безмолвные. Иней держался за траву тонкими иглами, а ветер приносил в дом холод, от которого стекло теряло надёжность, становясь тонким как лист бумаги. Луна висела низко, её свет медленно стекал по полу, задерживался в углах, касался стен, и оставлял на них тусклые блики.

Издали донёсся детский плач: тихий, стертый расстоянием, он всё же проник ей под кожу, нашёл путь к её сердцу. Каталина подошла к окну, вглядываясь в неподвижный пейзаж, но поля молчали. Отвернувшись она села за туалетный столик. Лунный свет лёг на её лицо, и отражение показалось чужим – черты были знакомы, но принадлежали не ей, а кому-то, кто смотрел из глубины. Медленно, почти ритуально, она начала расчесывать волосы.

Сквозняк с открытого окна приносил в комнату сырой, ночной ветер, от чего пальцы ног мгновенно становились ледяными. Ткань занавески трепетала, будто кто-то невидимый касался её пальцами.

Ни шагов, ни голосов, лишь редкое потрескивание лампы. Каталина подняла глаза к зеркалу. Он стоял за ней. Высокий силуэт, собранный плотной и живой тьмы. Его форма не была окончательной, черты медлили, не желая становиться человеческими. Только глаза оставались неизменными – тёмные и внимательные. Он смотрел прямо на неё и знал: она его видит.

Каталина не обернулась. Выдох вышел немного рваным.

– Ты говорил, что будешь рядом, – произнесла она тихо. – Но мы не договаривались, что ты будешь показываться мне.

Он наклонил голову, движение вышло медленным, почти насмешливым.

– Я всегда рядом, – ответил он мягко. – И надеюсь, однажды это будет не только в мыслях. Каталина, ты открыла дверь, не жалуйся, что я вошёл.

– Теперь я слышу тебя без приступов боли?

Она прислушалась к себе. Виски были спокойны, кровь в венах не стучала, и тело не било дрожью.

В его взгляде мелькнуло удовлетворение.

– Теперь – да.

– Почему не раньше?

– Ты отталкивала меня. – Его голос стал тёплым, обволакивающим. – Ты не слушала. Мне приходилось ломать тишину, чтобы быть услышанным. Сейчас этого не требуется.

Он сделал шаг ближе. Воздух за её спиной стал плотнее, насыщеннее.

– И ты наконец стоишь там, где должна, – произнёс он медленно.

– Где?

– Рядом со мной.

Каталина подняла подбородок, снова взглянув ему в глаза.

– Тебе вдруг наскучило причинять боль?

В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

– Я никогда не хотел этого. Боль была языком, который ты понимала. Теперь ты слышишь и без него.

Она смотрела на отражение, не отводя взгляда.

– Зачем ты втянул в это Анику?

– Чтобы исчезло расстояние между нами, – произнёс он, не отрывая взгляда. – Разве ты ещё не поняла? Ты бы никогда не согласилась, если бы у тебя был выбор. А твоя подруга стала идеальным рычагом, лишив тебя этого выбора.

Он склонил голову. В нём не было ни зверя, ни человека – лишь тень, знавшая обе стороны и не принадлежавшая ни одной.

– Для чего я тебе?

Его улыбка стала глубже, опаснее.

– Ты спрашиваешь не о том. Важнее – что я могу тебе дать. Без меня ты не увидишь правду и не найдёшь тех, кого ищешь.

Тишина сгустилась.

– Я буду говорить с тобой, – продолжал он, понижая голос, приближаясь каждым словом. – Я знаю людей лучше, чем они сами. Я расскажу тебе всё.

– Зачем? – спросила она спокойно.

– Понимаешь… я связан с тобой. – Он сделал паузу. – Пока ты жива, существую и я. Твоя безопасность – мой прямой интерес. Он задержал взгляд. В нём скользнула ленивая насмешка. – А правду ты всё равно не найдёшь без меня. Так что я помогу. Из скуки.

Каталина отложила расчёску.

– Ты ведь тоже хочешь что-то взамен? – почти иронично. – Может, душу? Она, видимо, всем так нужна.

Тень стала гуще. Он приблизился, и отражение заполнило зеркало. Его присутствие коснулось её волос, невидимо, но ощутимо. Комната затаилась.

– Я сам возьму то, что мне нужно, – голос раздался властно, как раскат грома, заполняющий комнату.

Каталина резко обернулась. Пусто. Ни тени, ни пронзающего взгляда. Но пустота не приносила облегчения – сердце продолжало биться с предчувствием, что он всё ещё где- то здесь, совсем близко.

***

Каталина провела большую часть дня в своей комнате, погружённая в написание книги. Страница за страницей, строка за строкой – она вкладывала в текст всё, что редко позволяла себе переживать вслух: тревогу, воспоминания, страхи, тьму, которая никогда не покидала её. В этом занятии она находила тот покой, который редко приходил, ощущение контроля над миром, которого ей так не хватало в реальности. Чернила на бумаге становились ей собеседниками, а слова – оружием и броней одновременно.

Между ней и Аникой воцарилась тишина. После вчерашнего разговора та держалась на расстоянии – не из страха, а из уважения или осторожности. Каталина не делала попыток приблизиться, понимая: некоторые паузы должны оставаться нетронутыми, как пустые строки в книге, где читатель сам решает, что происходит между словами.

Когда солнце стало опускаться, окрашивая двор в выцветшее золото, она вышла до двор. Трава была влажной, воздух – пустым, даже птиц почти не слышно. Она уже собиралась возвращаться, когда заметила что-то в почтовом ящике. Письмо, на конверте – её имя, почерк знакомый. На мгновение сердце застучало быстрее: письмо от матери.

Внутри лежал лист:

«Ты идёшь по тонкому льду, моя лилия. Ещё шаг – и ты снова упадешь. Не верь людям с мертвыми глазами. Слушайся меня – и доживёшь до весны».

Каталина прочитала строки дважды. Слова пахли угрозой, и в них было что-то личное – будто кто-то наблюдал за ней.

—Скоро будут гости,– голос раздался прямо у уха, и Каталина вздрогнула. Резко обернулась – пусто. Но холодное знание подсказало: демон здесь. В саду, среди деревьев, где свет не касался ветвей, клубилась его тень.

Каталина шагнула ближе, и слова сами сорвались с губ:

– Почему ты прячешься? Ты же обещал помогать. Так помоги… расскажи откуда это?

Но вдруг раздался гул приближающейся машины. На секунду она отвлеклась, и этого хватило: тень дрогнула и рассыпалась в темноте, будто её никогда не было.

У ворот раздался сигнал. Каталина подошла ближе, следом из дома вышла Аника. Возле каменого ограждения стоял Джон, а рядом с ним – кто-то ещё: выше ростом, с тёмными волосами собранными в хвост, в черной куртке. Спокойный взгляд, чуть небрежная походка.

– Связь здесь отвратительная, – коротко заверил Джон, убирая телефон. – Хотел предупредить, что еду не один. В участке встретил Марка и его отца. Выяснилось, что он едет в Гриндлтон, к брату. Я решил его подбросить.

Марк шагнул ближе.

– Простите за внезапный визит, – произнёс он, слегка наклоняя голову. – Джон рассказал, что происходит. Я подумал, что могу быть полезен. И… – он сделал паузу, – брата давно не видел.

Аника улыбнулась сразу, не скрывая радости.

– Я рада, что ты приехал.

Он ответил ей осторожной улыбкой.

– Проходите в дом, – спокойно пригласила Каталина. – У нас ужин почти готов.

Когда все зашли в гостинную, Джон задержал Каталину за руку, дождался, пока дверь закроется, и тихо, почти шёпотом, спросил:

– Как ты?

Девушка на мгновение замерла, сжав пальцы в кулак. Потом медленно выдохнула и сухо ответила:

– Нормально, Джон. Иначе быть не может.

Она отдёрнула руку и пошла в столовую. Холодный фасад, за которым никто не должен был догадаться, что на самом деле внутри.

В доме было тепло, стол накрыт просто, но со вкусом. Они ели, говорили об исчезновениях, о приближающем празднике, о том, что готовится в городе. Атмосфера постепенно становилась мягче, но ощущение чего-то скрытого не уходило.

Аника не выдержала первой – тишина за столом начала её тяготить.

– Марк… – она улыбнулась чуть ярче, чем нужно. – Ты ведь придёшь на праздник? С нами?

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Конечно. Я буду рад.

Каталина откинулась на спинку стула, скрестив руки. Голос её прозвучал спокойно, почти рассеянно:

– Ты говорил, что приехал к брату. Он давно живёт здесь?

– Давно, – ответил Марк. – Он не захотел уезжать в Лондон. Говорит, здесь ему легче жить.

Он сделал паузу, сдвинул брови.

– В последнее время Морт часто болеет. Я решил приехать. Проверить, всё ли с ним в порядке.

Каталина слушала, не перебивая. Но внутри неё поднималось раздражение – резкое, чуждое, слишком сильное для простой беседы. Оно не принадлежало ей целиком, и она это знала.

Она посмотрела на Марка пристально, не скрывая интереса. Затем сказала, мягко, с опасной вежливостью:

– Марк и Морт…

Она позволила паузе растянуться.

– Как интересно. Родители решили сыграть в символизм? Или, может, ты был более желанным ребёнком, чем брат?

Аника резко сжала пальцы на колене. Улыбка её погасла.

– Каталина… о чем ты? – начала она, но Джон вмешался раньше.

– Имена – это просто имена, – сказал он поспешно. – Люди часто не вкладывают в них ничего особенного.

Марк медленно поднял голову. Его лицо изменилось – улыбка осталась, но в ней появилась жёсткость.

– Нет, – произнёс он спокойно. – Ты права. В нашем случае действительно вкладывали.

Он задержал взгляд на Каталине, прямо и пронзительно.

– Моё имя значит «посвящённый Богу войны», – продолжил он, – а имя Морт означает «смерть».

Каталина неспешно взяла нож, лениво повертела его в пальцах, проверяя равновесие металла, и не сводя глаз с парня, произнесла:

– Как корабль назовёшь, так он и поплывёт, не так ли?

Их взгляды встретились, задержались. В комнате стало тише, даже стук приборов вдруг прекратился.

Марк чуть улыбнулся уголком губ, но глаза его оставались холодными, с оттенком непонимания.

– Не всем дано быть чистыми, Каталина.

Он смотрел на неё, изучая.

– Родители всегда нас разделяли. Не только в именах.

Та холодно отозвалась, почти с усмешкой:

– Значит, история здесь куда глубже, чем кажется.

Марк снова взглянул на неё из-подлобья, и в его спокойствии ощущалась странная настойчивость – как будто каждое слово обращалось только к ней:

– Несравнимо глубже, Каталина.

Девушка почувствовала, как раздражение берёт верх. Она резко отодвинула стул. Нож с сухим звуком лёг на стол.

– Простите.

Каталина поднялась и вышла поспешно, не оборачиваясь. Тишина за столом стала гуще, тяжелей, чем прежде. Никто не торопился заговорить. Первым её прервал Марк. В его голосе не было насмешки – наоборот, лёгкая осторожность:

– Я её обидел?

Аника поспешно качнула головой.

– Нет, нет. Каталину трудно обидеть. Почти невозможно.

Она улыбнулась слишком быстро, стараясь вернуть разговору прежний тон.

– В университете однажды пытались вывести её из себя – целый месяц. Она даже не заметила…

Марк слушал, но его внимание постепенно ускользало от слов. Улыбка стёрлась с лица, черты стали жёстче, сосредоточеннее. Взгляд потемнел. Он откинулся на спинку стула, сжал ладонь под столом так сильно, что она побелела.

– И всё же… – произнёс он медленнее. – Пойду проверю. Может, мои слова прозвучали не так, как я хотел.

Джон нахмурился.

– Может, стоит дать ей время?

Но Марк уже положил салфетку на стол и поднялся. Его движения утратили прежнюю лёгкость – в них появилась сдержанность, почти робость.

В ванной Каталина стояла, опершись руками о раковину. Вода стекала по лицу, забирая с собой жар и усталость, но не тревогу. Она подняла взгляд – и увидела в зеркале тень за плечом.

Он был там. Не полностью, не до конца, но присутствие ощущалось кожей.

– Что происходит? – спросила она тихо, не оборачиваясь. – Не смей управлять мной! Никогда!

– Я захотел, – холодно ответил он. Голос звучал близко, слишком близко. – Я вижу, как он смотрит на тебя. Ни одно его движение не ускользнет от меня. Ни одно слово, которое он удерживает в себе.

По позвоночнику прошёл холод.

– Я сама решаю, – сказала Каталина, сжимая край раковины. – Что говорить и что чувствовать!

Она подняла голову выше.

– Не прикасайся ко мне! Ни к мыслям! Ни к телу!

В зеркале отражался его силуэт – высокий, почти человеческий, но лишённый тепла живого. Она смотрела прямо в его глаза, злилась, но держала себя под контролем. Каталина закрыла кран резким движением и распахнула дверь.

Марк стоял прямо перед ней. Их взгляды встретились, и на мгновение время остановилось. Она шагнула вправо – он тоже. Влево – и снова их движения совпали. Марк замер, на лице не было иронии, лишь болезненная печаль. Он хотел что-то сказать. Это было видно. Слова тяжело лежали в нём, не находя выхода. Но эта внутренняя тяга к ней ощущалась почти физически: воздух дрожал между ними, как будто она могла ощутить все его тайны каждой клеткой своего тела.

– Прости… – начал он и замолчал.

Губы дрогнули.

– Здесь… уборная?

Каталина молча кивнула и отступила.

Он прошёл мимо, слегка задевая её плечо. Они разошлись, но странное чувство не исчезло. Он ушёл с вопросами, которые не смог задать, и с чем-то ещё – глубоко спрятанным, непонятым даже им самим.

Что он скрывает?

***

Джон продолжал говорить о предстоящем задержании мэра, его слова, сухие и деловые, казались чужими в мягком свете свечей, отражавшемся в стеклах, пока за столом шла трапеза. Разговоры прерывались на обрывки смеха, на редкие улыбки, но ничто не могло согреть пространство, полное скрытой настороженности.

Когда ужин подошёл к концу, первым поднялся Марк. Он встал, и движение его казалось одновременно уверенным и осторожным.

– Спасибо за ужин, – произнёс он, обращаясь к Каталине.

Она слегка кивнула, холодный свет её глаз пересёкся с его взглядом, не раскрывая ни радости, ни приветливости, лишь тонкий, ледяной отблеск рассудка.

– Передай Морту, пусть поправляется, – сказала она тихо, улыбка не тронула глубины её взгляда.

Марк кивнул. И на миг в его взгляде мелькнула искра – неуловимый личный интерес.

Аника тоже поднялась:

– Я провожу, – сказала она тихо, и в её голосе звучало больше, чем простая вежливость.

Вдвоём они вышли, шаги их отдавались мягким эхом на пустынной дорожке. Ночной воздух сжимал плечи, пробираясь под одежду, делая паузу между ними ещё ощутимее.

Он молчал. Держал её ладонь в своей – осторожно, боясь спугнуть. Не смотрел прямо, словно скрывал то, что хотел сказать на самом деле.

– Я скучал, Ка… – сорвалось у него, но он резко оборвал себя, едва заметно сжав её пальцы. Секунда тишины. – …Аника. – Голос дрогнул, стал теплее. – Без твоей улыбки работать было тоскливо, – сказал он, не поднимая взгляда.

Он поднял её руку к губам и слегка коснулся пальцев – не галантно, а наигранно нежно. Аника слегка опустила глаза, и улыбка зажглась на её лице.

– Доброй ночи, – прошептала она, всё ещё не отпуская его руку.

– Спокойной, – ответил Марк и вышел в темноту.

## Глава 9

Утро легло на город тяжёлым, непроснувшимся грузом. Туман не отступал, держался низко, цепляясь за крыши и ветви, через которые скупо и неохотно пробивался бледный свет. Дом дышал тишиной. Половицы отзывались глухим скрипом на редкие шаги, на кухне звякнула чашка – звук вышел резко, но сразу погас.

Каталина сидела у окна. Она не шевелилась, не меняла позы, и можно было подумать, что она там уже давно. Взгляд её уходил в сад – мокрый, потемневший, с листьями, прижатыми к земле сыростью. В этом взгляде не было рассеянности; он озорял сад, вылавливая красоту умирающей природы.

Внезапный звонок в дверь разрезал тишину, вырвав поместье из забытья. Джон вышел в прихожую и вскоре вернулся не один. С ним был Марк. Он остановился у порога гостиной, вошёл не сразу, оглядел комнату, остановив свой взгляд на Каталине. Лицо его было напряжено, глаза горели слишком ярко для спокойного утра, а движения резали воздух – резкие и едва сдерживаемые усилием воли.

Сев за стол, Каталина начала разливать чай – руки не выдавали напряжения, но в глазах мелькнула едва заметная искра нетерпения.

– Вчера вечером, – начал Марк, слова срывались одно за другим, – Морт почувствовал себя лучше, и мы решили пройтись немного. Без цели, просто шагали, разговаривали… И вдруг поняли, что оказались прямо у края леса. И там… – он замялся. – Мы увидели горничную из гостиницы. Ту, что пропала.

Аника подняла голову. Пальцы её сжались на чашке.

– Ты уверен? – спросила она. – Ты правда уверен, что это была она?

– Да, без сомнений, – кивнул Марк. – Это была она. Морт сразу узнал её. Но едва она нас заметила, сорвалась и исчезла – так быстро, что мы просто не успели среагировать.

– И вы её не догнали? – Джон нахмурился. Раздражение прозвучало резко, почти обвиняюще.

– Морт бы не выдержал погони, – ответил Марк жёстко. Челюсть его напряглась. – А оставить его одного я не мог. Я не знал, что там, в лесу и кто ещё может быть рядом.

Джон медленно покачал головой.

– Я осматривал этот лес перед отъездом в Лондон. Не один раз. Прошёлся вдоль и поперёк. Никаких следов! Ни малейших признаков, что там кто-то скрывается.

– Значит, ты что-то упустил, – сказал Марк без упрёка, но с тяжёлой уверенностью.

Каталина подняла взгляд от чашки и задержала его на Марке. Мысль не отпускала её: его появление здесь было слишком своевременным, а то, что он заметил, – слишком точным. Он видел то, что ускользало от остальных, и это начинало напрягать её.

Марк заметил её взгляд и устало выдохнул.

– Понимаю, как это выглядит. Бариста из Лондона вдруг сунулся в чужие тайны. Но я переживаю за брата. Он слаб, болен… Он не сможет защититься, если за ним придут. И если есть хоть малейшая вероятность, что он станет следующим, я не смогу это пережить. Если я могу помочь – я помогу.

– Хорошо. Если ты действительно хочешь помочь, – произнесла Каталина, – мне нужно попасть в кабинет мэра. Забрать кое-что.

Она повернулась к остальным.

– Кто сможет его отвлечь?

– Отвлечь? – приподнял бровь Джон.

– Скажи, что проверяешь безопасность праздника. Или что поступила срочная жалоба. Ты умеешь находить причины.

Джон скрестил руки на груди, прищурился.

– Каталина, чего ты добиваешься?

– Мне нужно забрать то, что принадлежит мне, – коротко ответила она.

– И ты не хочешь объяснить?

– Не сейчас.

– Но…, – нахмурился Джон.

– Это займёт несколько минут, – перебила она спокойно. – Мне нужно только это. Я не прошу большего.

Она замолчала, задержав дыхание, и стало ясно: объяснений не будет.

– Я пойду с тобой, – неожиданно вызвался Марк. – Вдвоем мы сделаем это намного быстрее, ну и если придётся выносить тебя из кабинета, я буду рядом и сделаю это.

Каталина чуть склонила голову.

– Я не дама в беде. Меня не нужно выносить.

– Отлично, – ответил Марк с лёгкой усмешкой. – Тогда я буду просто лишним раздражающим фактором.

Джон нахмурился, его взгляд остановился на Марке.

– Лишний раздражающий фактор? – холодно проговорил он. – А ты не думаешь, что здесь важнее, чтобы мы работали слаженно, а не создавали лишнего шума?

– Поверь, шума не будет, – спокойно ответил Марк, даже не взглянув на мужчину. – Всё пройдёт тихо.

– А я? – тихо спросила Аника.

Она всё это время сидела в стороне, и в её голосе теперь отчётливо звучала обида.

– Мне отведена роль зрителя? Просто сидеть здесь, пока вы решаете всё без меня?

Марк взглянул на неё мягко, но в голосе не было уступчивости:

– Аника, это может быть опасно. Вдруг что-то пойдёт не так, в доме хоть кто-то должен остаться.

– Прекрасно, – прохрипела она. – Значит, мне досталась роль сиделки у камина.

– Ты сама понимаешь, – вмешался Джон. – Лучше, если ты останешься. Мы ненадолго.

Аника отвернулась, упрямо скрестив руки на груди. За окном туман сгущался, медленно расползался по городу, плотный и молчаливый, похожий на ядовитый дым, под которым шевелились старые тайны.

***

Они пришли к ратуше ближе к полудню. Джон ждал у ступеней: улыбка вежливая, но пустая, а взгляд был прикован к двери – человек, привыкший отвечать за других, редко позволял себе расслабиться.

– Томас, – начал он, перехватывая мэра. – Нужно обсудить безопасность на празднике.

Мэр кивнул и, устало скользнув взглядом по нему, позволил себя отвести.

В это время Марк распахнул дверь и уступил Каталине путь. Коридоры ответили глухой тишиной. Он шёл впереди, проверяя путь.

– Сюда, – тихо сказал он, открывая дверь кабинета.

В комнате пахло старой бумагой, кофе и табаком, въевшимся в стены и занавески. Воздух был спертым, будто здесь долго никто не открывал окна. Марк стоял у стекла, силуэт его отражался в мутной поверхности, и от этого казалось, будто их двое. Он молчал, но взгляд его не отрывался от улицы.

Каталина продвигалась почти беззвучно, переходя от одного шкафа к другому. Каждый её шаг был быстрым и точным, но внутри всё сжималось от тревоги. Сердце гремело, страх быть пойманной обжигал, заставляя каждое движение казаться одновременно необходимым и опасным.

Время подгоняло. Шорох бумаги резал слух, каждый слишком резкий вдох казалось выдаст их присутствие. Нервы были натянуты до предела; любое промедление могло стоить слишком дорого.

Каталина перебирала папки быстро, но аккуратно. Пальцы скользили по плотной бумаге, по затёртым корешкам, на которых годы оставили следы чужих рук. Названия мелькали и тут же исчезали из поля зрения – пустые, не те. Она чувствовала это почти физически: нужное где-то рядом.

И вдруг – тонкий журнал, спрятанный глубже остальных, задвинутый так, чтобы на него не падал взгляд. Он выбивался из общего порядка: совсем другой формат, другая бумага.

Каталина открыла его, и взгляд зацепился за страницу, исписанную ровными строками. Чёткие, холодные записи – будто списки инвентаря, а не имена.

– Дориан Филч – ритуал не пройден / мёртв.

– Ханна Уотсон – готова к ритуалу.

– Лиам Хейз – готов к ритуалу.

– Каталина Ланкастер – не найдена.

Журнал дрогнул у неё в руках. Сначала взгляд остановился на имени Лиама, и сердце болезненно сжалось. Она чуть не уронила его, но тут же наткнулась на своё имя. Холод прошёл по коже, воздух в комнате стал плотным. В висках зашумело.

– Быстрее, – прошептал Марк, заметив в окне силуэт мэра, поднимающегося по ступеням.

Она поспешно спрятала журнал в сумку и направилась к шкафу у сейфа. В нижнем ящике лежал дневник отца. Габриэль не солгал, мелькнуло в голове. Каталина положила находку к журналу. Шаги раздались прямо у двери. Марк шагнул вперёд, заслоняя её собой.

– В шкаф! Быстро!

Они втиснулись в тёмный отсек. Дверь захлопнулась, и узкое пространство наполнилось тяжёлым запахом верхней одежды. Марк наклонился, слишком близко, но не из осторожности, а потому что иначе было невозможно. Их лица оказались почти вплотную.

Дыхание Марка коснулось её шеи. Он задержал его, затем выдохнул снова – с усилием, сдерживая что-то куда более опасное, чем шум. Каталина почувствовала это сразу: напряжение в нём было плотным, и оттого почти ощутимым кожей.

Сквозь щели шкафа полосы света ложились на её лицо. Марк видел это отчётливо – слишком отчётливо: Линию губ, тень от ресниц. То, как она держится прямо даже здесь, зажатая между стенкой и его телом.

Он отвёл взгляд на долю секунды – и тут же вернул обратно, злясь на себя за эту слабость.

Каждый её вдох отзывался в нём резким, нетерпеливым желанием сократить это расстояние, стереть его вовсе. Руки непроизвольно сжались в кулак, потом разжались медленно, с усилием.

Снаружи скрипнула ручка двери. Каталина испуганно напряглась. Он почувствовал это мгновенно – не через движение, а через изменение её дыхания, оно было слишком громким.

Марк действовал прежде, чем успел осознать. Ладонь легла на её губы – резко, но не грубо. Его пальцы были холодными, напряжёнными; он прикасался к ней так, как прикасаются к чему-то ценному, не позволяя ни звуку, ни дрожи вырваться наружу.

Он склонился ближе, почти касаясь лбом её виска. Тишина между ними стала оглушающей.

Шаги приближались, а секунды тянулись мучительно долго. Марк с пугающей ясностью и раздражением на самого себя осознал: всё его внимание сосредоточилось не на двери и не на мэре, настороженно оглядывающем кабинет, а на её пульсе под пальцами. Каждый удар отдавался в нём острым, едва сдерживаемым желанием – отстраниться, но удерживать её рядом. Он скривился, недовольный собственной неспособностью контролировать импульс.

Марк сжал челюсти, плечи напряглись, каждая мышца готова была к резкому движению. Он видел, как мэр медленно тянется к двери шкафа. И вдруг, в окне мелькнуло движение – лёгкая тень, едва заметная, но достаточно, чтобы забрать всё его внимание.

Мэр замер на полшага, бровь приподнята. Его взгляд быстро скользнул по кабинету: стол, бумаги, сейф – но ни на чём не задержался. Ещё один взгляд на окно, затем на дверь шкафа. Чувство тревоги скользнуло по нему, – предчувствие, что он не один.

– Томас! – прозвучал громкий голос из коридора. – Нужно обсудить музыкантов на завтра!

Мэр выругался, едва сдержав раздражение. Резко вышел из кабинета, захлопнув дверь.

Марк не убирал руку сразу, вслушивался в тишину, пока не убедился, что опасность миновала. Его пальцы скользнули с её губ медленно, против воли задержавшись на мгновение дольше, чем требовалось.

– Пора, – сказал он тихо. Голос вышел хриплым.

Они вышли почти одновременно. Сердце билось слишком громко, слишком быстро. Узкая лестница, чёрный ход – и город принял их холодным воздухом и тесными дворами.

Марк вёл её быстро, не оглядываясь. Иногда его рука находила её – касания были краткими, почти случайными, но в них оставалось то же напряжение, что и в шкафу.

Хватит позволять ему касаться тебя,– холодно прошипел демон в голове. – Он просто ищет повод.

– За нами никто не бежит, – оборачиваясь, произнесла Каталина.

– Да? – Марк усмехнулся. – Мне показалось, охранник побежал за нами.

Она видела, как он смотрит на неё. Его взгляд был сосредоточенным, пронзительным, каждое её движение и каждый вдох фиксировались им полностью.

– Ты нашла то, что искала? – его голос был ровным, как будто он уже знал ответ.

– Не говори про дневник, – снова раздался голос демона.

– Нашла кое-что, – Каталина достала журнал. Руки дрожали, но взгляд оставался холодным.

Сзади раздался резкий топот. Джон догнал их, дыхание тяжёлое, глаза настороженные.

– Куда вы так рванули? – голос звучал холодно. – Никто за вами не гнался.

Каталина раскрыла страницы. Джон взял журнал в руки. Его взгляд скользнул по строкам, и лицо побледнело.

– Лиам Хейз?… – слова слетели с его губ как глухой шёпот. – "Готов к ритуалу".

Джон сжал журнал так, что бумага скрипнула.

Он опустил взгляд ниже, брови сошлись, дыхание стало прерывистым.

– Каталина… – голос дрогнул, и он поднял на неё глаза. – Что это значит? Что за ритуалы?

Марк шагнул ближе. Его тень легла на страницы. Голос был ровный, но в нём звучала холодная уверенность: – Откуда она может это знать, Джон? Там и её имя. Похоже, это учёт жертв. Значит, ещё есть шанс. Нужно найти место проведения ритуалов.

– Лиам среди них, – сказал Джон, глаза горели яростью. – А теперь и Каталина. Почему именно она? Что им нужно?

Каталина молчала. Внутри всё кипело – страх, злость, предчувствие, – но лицо оставалось холодным и неподвижным.

– Если найдём место, – спокойно сказал Марк, не отрывая взгляда от страниц, – сможем сорвать их план.

– Ты слишком уверен, – перебил Джон, глаза сверкали опасностью. – Откуда тебе это известно?

– У тебя есть план лучше? – усмехнулся Марк. – Слепая ярость не ведёт к успеху. Нужна холодная голова. Сейчас ты не в состоянии контролировать даже себя.

Они стояли лицом к лицу, взгляды столкнулись, как клинки. Джон сжал журнал, а Марк сделал шаг вперёд, сокращая пространство.

– Хватит! – рявкнул Джон. – Это не место для игр!

– Игры? – усмехнулся Марк, не отводя взгляда. – Я говорю о том, что реально важно. Ты слишком эмоционален, Джон. Остынь!

Джон сделал шаг ещё ближе. Их лица оказались на расстоянии вытянутой руки. В глазах обоих – напряжение, готовность к столкновению.

– Что ты знаешь, а? – выплюнул Джон, кулаки сжаты. – Говори!

– Я знаю ровно столько же, сколько и ты, – холодно сказал Марк. – Только я умею отключать ярость и мыслить ясно. Холодная голова – единственный шанс что-то решить. Нужно взять себя в руки и искать!

И тогда раздался шёпот в её голове, проскользнувший как змеиный язык:

—Не ищи их. Они сами найдут тебя. Я буду рядом. Я не дам тебя в обиду.

Каталина сжала сумку, чувствуя, как в глубине бьётся дневник, словно чужое сердце. Её волновало только то, что таилось на его страницах.

***

Они вернулись быстро – то ли потому, что дорога занимала всего пятнадцать минут, то ли из-за резкого всплеска адреналина. Каталина отгородилась от остального мира, погрузившись в свои мысли. Джон с Марком обсуждали ночную вылазку в лес, их голоса отдалялись, пока она проходила мимо них.

Не произнеся ни слова, она вошла в сад с сумкой в руках. Села на каменную скамью и открывая дневник отца.

Но теперь, среди множества строк, глаза её находили то, чего она ждала годами – строки, написанные для неё. Строки, которые должны были быть увидены ею раньше, но открылись лишь сейчас, обжигая сердце теплом и болью одновременно.

Она открыла первую страницу, адресованную ей, и почувствовала, как каждое слово оживает под пальцами. Это было то, что она так долго ждала: слова, которые могли объяснить, оправдать, пожалеть. В его записках чувствовалась тяжесть эмоций, о которых он не решался говорить вслух. Каталина читала, и мир вокруг сжимался, оставляя только её и эти строки, наполненные тем, чего она так долго была лишена.

Дневник Джеймса Ланкастера

8 ноября 1995

"Я жду её. Считаю дни. Джулия говорит, что всё будет хорошо. Я верю. Никогда ещё я так не ждал ничего в жизни."

16 ноября 1995

"Сегодня я держал её на руках. Наша дочь, Каталина. Слёзы душили меня, но я не стыдился. Обещал себе и Богу: я буду защищать её всегда. Моя жизнь теперь принадлежит ей. Дочь… я люблю её так сильно, что ничто не сможет изменить это."

12 августа 1997

"Первый смех. Лёгкий, прозрачный. Я слышал его и плакал. Джулия смеётся вместе со мной. Каждый день с ними – дар. Я так хочу защитить Каталину от всего мира."

24 мая 2000

"Иногда я испытываю страх. Каталина… её взгляд… в нём что-то, чего я не понимаю. Джулия говорит, что она особенная, и нужно принять это. Порой кажется, что Каталина слишком взрослая для своего возраста. Сегодня она смотрела на меня дольше обычного. Я почувствовал странное напряжение, словно она видела мои мысли. Любовь моя к Джулии и дочери – единственное, что удерживает меня от страшных мыслей."

12 декабря 2001

"Сегодня она ударила ребёнка. Я был потрясён – с какой жестокостью это произошло. Я всегда мечтал видеть в ней ангела, но теперь понимаю: это был лишь образ, который я сам создал в своём сердце. В её движениях – сила, которой не должно быть. Она жестока и не знает сострадания. Джулия говорит, что это всё нужно переждать. Но я не могу отделаться от чувства, что внутри неё скрыто нечто страшное, что нельзя понять."

16 июля 2002

"Снова психотерапевт. Каталина молчит. Ни слова. Уже почти семь лет. Джулия устала. Её глаза красные от бессонницы. Я боюсь за них обеих."

4 мая 2003

"Джулия говорит, что всё пройдёт. Но я не знаю, что думать. Эта девочка… словно дьявол. В ней нет тепла, нет доброты – только ледяная пустота, которая сжимает сердце. Я боюсь, что она не ребёнок, что внутри неё скрыто нечто чуждое, не поддающееся моему пониманию. И всё же… я её отец. Я должен быть сильным ради них. Но я не понимаю её! Я боюсь её!"

15 сентября 2004

"Сегодня она второй раз в жизни рассмеялась так, что слёзы навернулись и у меня. Джулия удивилась. Я понял: даже в холоде есть тлеющий уголёк тепла. Но отчаяние сжимало грудь – что, если это тепло погаснет? Что, если оно исчезнет, прежде чем я успею его сохранить? Я хочу найти способ удержать его, но чувствую собственную беспомощность перед тем, что скрыто в её сердце."

9 декабря 2007

"Приходил священник. Говорит, здесь ей хуже, что Гриндлтон душит её. Говорит, нужно другое место. Я не верю в это, но тревога гложет меня изнутри, сжимает грудь, не отпуская ни на минуту. Каждый раз, когда вижу Джулию, замечаю, как Каталина реагирует на её голос – внимание дочери сосредоточено слишком остро, будто она видит то, что скрыто от меня. Страх, тревога, беспомощность переплетаются с тихой, едва уловимой гордостью: пусть хоть Джулия умеет дотянуться до этого закрытого сердца, пусть хоть кто-то может проникнуть сквозь лёд, который я сам не могу растопить."

11 января 2008

"Зимой она исчезла. Обыскали весь город и лес. Нашли на пирсе – босую, в пижаме, со стеклянными глазами. Я не понимал, что с ней происходит, и это разрывало меня изнутри. Её взгляд это зеркало чужого мира. Никогда не видел ничего подобного, и это пугает меня до глубины души."

26 октября 2009

"Перевезли её в Лондон – к моей сестре Монике. Через месяц она заговорила, словно раньше просто не хотела. Проблеск надежды: может, она сможет быть как все? Я наблюдал за ней каждый день. Если это цена её счастья – я заплачу. Молиться не смог; вся моя вера теперь – в то, что Каталина станет обычной."

14 февраля 2010

"Сегодня Каталина нарисовала картину. Не обычную – она нарисовала ад. Линии точные, резкие, краски тёмные. Я вижу её внутренний мир – странный, зловещий. На мой вопрос, что здесь изображено, она спокойно ответила: что там ее дом. Джулия будто не замечает, или ей так же больно, как и мне. Я не понимаю, что происходит внутри неё, и тревога сжимает грудь, но я стараюсь принять это."

6 апреля 2010

"Каталина растёт. Она красавица, но всё так же холодна – мир её почти не касается. Со своей подругой Аникой она мягче. Иногда улыбается, порой смеётся. Я благодарен, что она нашла кого-то, с кем может быть другой. Иногда ловлю себя на мысли: что если я не смогу защитить её? Но когда смотрю на Джулию, понимаю – вместе мы справимся. И в этом есть надежда: что даже её холодное сердце способно открыть кусочек тепла, если рядом будет любовь и забота."

15 декабря 2011

"Сегодня звонили из больницы. Каталина лежит без сознания. Говорят, её кто-то вытащил из озера. Сердце разорвало от страха. Когда увидел её – белая, холодная, с мокрыми волосами – впервые подумал, что могу её потерять. Она дышит, открыла глаза… но смотрит мимо меня. Снова пустота, снова пугает. Любовь моя к ней – моя сила и наказание одновременно."

Перевернув страницу, сердце Каталины пропустило глухой удар. Строчки плыли перед глазами, каждая буква обжигала, открывая правду, отдававшуюся болью где-то в грудной клетке. Она ощутила одновременно шок и пустоту.

2 марта 2013

"Сегодня я узнал правду. Случайно услышал разговор Джулии и отца Уильяма. Они говорили почти шёпотом, но каждое слово пробивало меня насквозь. Джулия пыталась донести, что он не имеет права вмешиваться в её жизнь после того, как оставил её беременной. Я застыл. В груди застрял камень, и я не мог сделать вдох. Тогда я осознал: Каталина не моя родная дочь… Они увидели меня. И всё раскрылось. А я… я всю жизнь думал, что Каталина – мой ребёнок. Любовь к Джулии была сильнее этого. Каждый раз, когда Уильям приходил с советами и видимым участием, я сдерживал гнев, сомнения, ревность. Не смел упрекнуть Джулию. И всё же… я люблю Каталину. Люблю и Джулию. Я стою перед ними разорванный, бессильный, и ощущение утраты, предательства и собственной беспомощности давит на меня с каждой секундой. "

18 ноября 2020

"Джулия, слишком ранимая и слабая, я боюсь что не сумею уберечь её от…"

На этом запись прерывается.

Лицо Каталины оставалось непроницаемым, руки с силой сжимали дневник.

Она медленно подняла взгляд на вересковую пустошь, ветер пронизывал её молчание, касался каждого уголка сознания. Снаружи она была равнодушна и неподвижна, но Демон ощущал каждое движение её души – тихое, почти неслышное. Боль, обида, сомнение, недоверие к миру и к самой себе жили в ней, скрытые за холодной маской.

– От кого отец пытался уберечь маму?

– От тебя, – не скрывая правды ответил демон.

Каталина не ответила. Её глаза устремились в сад, на серую траву и каменные дорожки. Лицо оставалось неподвижным, ни один мускул не дрогнул.

– Теперь ты другая, – продолжил Демон. – Ты изменилась, Кэти, – голос смягчился, стал осторожным, – правда о твоём происхождении… теперь ты знаешь.

На лице Каталины не появилось ни тени эмоции. Лишь холод, абсолютная твердость.

– И внутри тебя… – голос Демона смягчился, – ты всё равно чувствуешь боль, я знаю. Раздирает, пугает… Ты хотела бы кричать, рвать, разбрасывать всё вокруг, но не можешь. Не будь той, от которой ты избавилась.

Каталина опустила взгляд на дневник.

– Что мне чувствовать? – тихо спросила Каталина. – Что мне с этим делать… я даже не знаю, что должна ощущать.

– То, что захочешь, – ответил Демон. – Но равнодушие хуже всего. Ты можешь прятаться за маской от кого угодно, Кэти. Но не от меня.

Он сделал паузу.

– Иногда достаточно выпустить малую часть боли. Не копить её, а позволить чувствам выйти.

– Мне незачем показывать это кому-либо, – сказала она тихо, почти себе. – Никто не поймёт. Никто не имеет права понять.

– Я и не говорю о других, – мягко поправил он. – Только для себя, ты можешь чувствовать.

Голос стал спокойнее.

– Захочешь злиться – злись. Я удержу тебя, если дело дойдёт до убийств и разрушения деревень, – в голосе мелькнула теплая насмешка. – Не бойся.

Каталина молчала. Её лицо оставалось неподвижным, руки крепко сжимали дневник. Она ощущала внутри ядовитую смесь непонятную для неё. Она не могла кричать, не могла плакать, не могла дать выход эмоциям. Но сейчас, рядом с ним, она позволяла себе чувствовать, и этого уже хватало. Он разделял тишину вместе с ней.

– Я не помню своего детства, – произнесла она глухо. – Я правда была такой, как он писал?.. – голос дрогнул на слове.

Тишина затянулась.

– Ты была не как все, – произнёс он наконец. – Не от мира сего. В тебе было то, что обычно пугает людей. То, что есть в каждом, но у тебя… этого было больше.

– Чего? – тихо спросила Каталина.

– Тьмы. Но то, что было тогда, не решает, что будет дальше.

Она кивнула, почти незаметно. В этом кивке был смысл, не требующий слов.

– Тогда… под водой я слышала голос, – сказала она, поднимая глаза к горизонту. – Это был ты?

– Да… с того момента я стал приходить к тебе, – прошептал он. В его голосе скользнула тень нежности, как тихое признание.

Каталина всматривалась в тень деревьев, туда, где темнота сгущалась в едва различимый силуэт человека. Он был там. Она ощущала его взгляд – глубокий и почти невидимый, но пронзающий насквозь.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал он мягко. – Сегодня будет спокойная ночь. За "дружков"не беспокойся… они всё равно ничего не найдут. Иди спать.

В его голосе промелькнула мягкая, почти чуждая ему нотка заботы. Каталина уловила её, бросив взгляд в темноту и зависнув на его глазах, но не сказала ни слова. Всё её тело ощущало это: лёгкое давление воздуха рядом, тонкое тепло его присутствия. Даже если она потеряет всех остальных, он останется рядом.

У неё не осталось сил спрашивать, спорить, искать объяснения. Она позволила себе быть уставшей, надломленной, не сопротивляться этому состоянию. Девушка медленно обвела взглядом поля. Серые, выжженные, лишённые цвета. Ветер выдувал из них всё живое. И в этой стерильной, мёртвой пустоте было что-то болезненно родное. Внутри – только пустота, холодная и прозрачная, и в ней странным образом было безопасно.

## Глава 10

День праздника был необычайно тёплым для конца ноября. Каталина стояла на веранде, прислонившись к перилам, и взгляд её невольно упал на две фигуры в саду: Аника шла рядом с Марком. Он говорил много, смех его звучал легко, уверенно, но жесты казались немного театр