Анастасия Карпасова
ВИТЯзь

Глава 1

Звонок в дверь прозвучал в самый неподходящий момент. Виктор Горемыкин, он же Витя, в этот момент исполнял сложнейший акробатический этюд на шатком табурете, пытаясь вкрутить лампочку, которая упорно не желала занимать своё законное место. Балансируя с грацией начинающего канатоходца, он крикнул в пространство:

– Секунду! Не уходите! Я почти победил законы физики!

За дверью послышался вздох, полный вселенской скорби. «Посылка! Расписываться!» – донёсся голос, в котором угадывались годы разочарования в человечестве.

Посылка! Ах да, та самая! Та, что была заказана в порыве ночного вдохновения после трёх чашек крепчайшего чая и философских размышлений о бренности бытия. На том самом маркетплейсе, где можно приобрести буквально всё – от шапки-невидимки до настоящего зубного протеза динозавра. Он тогда, восхищённый дерзкой мыслью, нашёл товар от продавца с рейтингом ровно ноль процентов. «Машина времени. Антиквариат. Медь. Ручная работа. Коллекция. Редкость». Цена – 999 рублей. Сумма, идеально подходящая для того, чтобы доказать самому себе: да, ты готов спустить последнее на нечто абсолютно гениальное и бесполезное.

Спрыгнув с табурета с ловкостью, удивившей его самого, Витя распахнул дверь. На пороге стоял курьер с лицом человека, видевшего всё и уже ничему не удивляющегося. В его руках покоилась коробка. Не просто коробка, а нечто, явно побывавшее в самых захватывающих приключениях, пока добиралось до адресата. Она была помята, перепачкана загадочными веществами и заклеена скотчем с иероглифами, один из которых подозрительно напоминал улыбающегося кота.

– Вот, получайте, – пробурчал курьер, протягивая электронный планшет. – Тяжёлая штука. Кирпичи, что ли?

– Хм, нет, – с таинственным видом ответил Витя. – Машина времени. Драгоценный антиквариат.

Курьер медленно отвел на него взгляд, полный бездонной жалости, развернулся и удалился, громко шлёпая по мокрому после недавнего дождя полу.

Витя занёс коробку в квартиру и с торжественным грохотом водрузил на стол. От неё пахло пылью, машинным маслом и лёгкими нотами чего-то древнего и забытого, будто её только что извлекли из гробницы фараона, который коллекционировал диковинные безделушки.

Процесс вскрытия напоминал археологические раскопки. Под слоем пупырчатой пленки, которая хрустела с неподдельным оптимизмом, лежало Оно. Устройство из тёмной меди, покрытое благородной патиной и выглядевшее так, словно его собрали на скорую руку гениальный безумец и очень старательная обезьяна. Катушки, проволока, какая-то рукоять и, что самое прекрасное, – вилка. Настоящая, советская, ржавая вилка, которой в природе уже лет тридцать как не существовало.

– Вау, – произнёс Витя с неподдельным восторгом..

К коробке прилагалась инструкция. Вернее, листок, испещрённый символами, отдалённо напоминавшими то ли скандинавские руны, то ли инструкцию по сборке табуретки из Икеи. Но внизу, мелким почерком, кто-то вывел по-русски: «Сила – в Слове. Воля – в Вере. Путь – в Правде. Остерегайся Кривды».

– Остерегайся Кривды, – вслух прочёл Витя. – Это, наверное, про отзывы на том самом маркетплейсе.

Он порылся в ящике, нашёл переходник с советской розетки на евро, с торжеством воткнул вилку и включил аппарат в сеть. Произошло ровно ничего. Ни вспышек, ни гула, ни портала в другое измерение. Устройство просто сидело на столе и молчаливо излучало ауру дорогого, но бесполезного хлама.

Ярость, благородная и возмущённая, подкатила к горлу. Даже машина времени для него не работает! Это уже не просто невезение, это какая-то кармическая насмешка.

– Ну конечно! – воскликнул он, обращаясь к безразличной люстре.

Он плюнул на ненавистный аппарат от всей души. Слюна, тёплая и искренняя, попала прямиком на медные контакты у основания рукояти.

Раздался щелчок. Негромкий, но очень уверенный в себе. Потом аппарат вздохнул – низкий, нарастающий гул, будто где-то в недрах его медного тела проснулся и захотел на завтрак вселенную. Трубки засветились изнутри тусклым, но решительным светом.

– Ого, – произнёс Витя. – Слюноактиватор? Серьёзно? Это какая-то очень странная система защиты от детей.

Воздух в комнате заколебался, стал густым, как кисель. Предметы поплыли, затанцевали загадочное танго. Чашка с надписью «Я босс» медленно и грациозно расплылась в воздухе радужными разводами. Ключи от квартиры извились, как угри, и застыли в причудливой позе.

Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рокот. Лампочка, которую Витя так и не вкрутил, взорвалась с весёлым хлопком, осыпав всё конфетти из стекла.

– Так, стоп, отмена! – закричал Витя, хватая аппарат. – Я передумал! Верните всё как было! Я ещё не мыл посуду!

Его пальцы коснулись вилки. Разряд тока, будто обиженный за что-то персонально, ударил его с свирепой радостью. Мир поплыл. Пол под ногами стал проваливаться, становясь прозрачным. Витя падал, но не вниз, а сквозь. Сквозь слои старого линолеума, бетона, чьих-то снов о лете и пластов земли, хранивших кости древних тварей.

Последнее, что пронеслось в его голове перед отключкой: «Черт. А сработало-то».

Очнулся он от того, что что-то упорно и настойчиво тыкалось ему в бок. В лицо бил ослепительный солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву. Воздух был густым и пьянящим, пахло прелой листвой, диким медом и… чем-то очень навозным. Рядом раздавалось довольное хрюканье.

Витя приоткрыл один глаз. В метре от него, деловито роясь рылом в земле, стоял кабан. Не огромный вепрь из сказок, а такой, средненький, деловой кабанчик, явно настроенный на продуктивный день.

– Ну здравствуй, – хрипло произнёс Витя. – А где я? В эко-парке?

Кабан поднял взгляд. Его маленькие глазки сузились. Он фыркнул, выбросил изо рта клочья пены, явно не одобряя такого раннего визитёра.

– Слушай, дружище, – заговорил Витя, медленно отползая. – Я тут, видишь ли, случайно. Машина времени, понимаешь, глюкнула. Сейчас я тихонечко испарюсь, и ты сможешь дальше… копать.

Кабан, видимо, принял это за неуважение к его копательному труду. Он издал боевой клич, больше похожий на визг обиженного поросёнка, и ринулся в атаку.

– Ааай! – вскрикнул Витя, кубарем откатываясь в сторону. – Не по-соседски!

Он нащупал в кармане куртки телефон. Бездумно, на автопилоте, он выхватил его и швырнул в кабана со словами: «Держи, новую игрушку!»

Телефон бонком ударил кабана по носу, отскочил и упал в траву. Экран на секунду вспыхнул, заиграла стандартная мелодия вызова, и тут же погас.

Эффект был потрясающим. Кабан замер, его рыло изобразило крайнюю степень оскорбления. Он испуганно взвизгнул – совсем не по-геройски – и, развернувшись, бросился прочь, ломая кусты с паническим воплем.

Витя сидел на земле, тяжело дыша.

– Вот черт, – сказал он своему спасенному заду. – А на том телефоне был несохранённый черновик.

– Эй! Ты! – раздался грубый голос. – Чего удумал, зверя пужать? Он же теперь с перепугу пол-леса пробежит!

Из-за деревьев вышел мужчина. Бородатый, в серой рубахе, подпоясанной веревкой, и в лаптях. В руках он держал заострённую палку, которой, судя по всему, собирался воевать с целым миром.

– Я? – переспросил Витя. – Это он на меня напал! Я просто тут… медитировал.

Мужик приблизился, с любопытством разглядывая его джинсы и куртку.

– Говорка у тебя диковинная, – произнёс он, почесывая бороду палкой. – И одежа… нездешняя. Ты чей будешь? Боярин, что ль, заблудший?

– Боярин? – Витя фыркнул. – Скорее бомжарин. Своей собственной жизни.

– Бомжарин? – переспросил мужик, нахмурившись. – Не слыхал такого селения. Ну да ладно. Пойдём к старосте. Он разберётся. У него на все бумага есть.

Он ткнул палкой в направлении тропинки. Витя вздохнул, поднялся и пошёл, чувствуя себя героем очень странного и очень непонятного ролевого квеста.

– Как звать-то тебя? – спросил мужик, идя рядом.

– Витя.

– Витя? – Мужик хмыкнул. – Малость. У нас тут имена покрепче будут. Ну да ладно, Витя так Витя. А я Миша. Проходи, не робей.

«Ну вот, – подумал Витя, бредя за своим новым знакомым. – Начинается. Интересно, у них тут есть хоть что-то съедобное, кроме того кабана? И главное – есть ли Wi-Fi?»

Глава 2

От мысли, что его ведут к какому-то «старосте», на душе скребли кошки. В лучшем случае – местный участковый с розгами. В худшем – шаман с бубном, требующий объяснить, что за шайтан-ящик он кинул в священного кабана.

Тропа вела под уклон, и вскоре сквозь частокол вековых сосен и кривых берёз показалось селение. Витя замер, ожидая увидеть пряничные терема с коньками и петушками, но реальность оказалась куда менее гостеприимной.

– Ну, вот и Горелово, – с нескрываемой гордостью произнёс Миша, опираясь на свою палку-посох.

«Горелово. Ну, конечно. Очень символично», – мысленно хмыкнул Витя.

Деревня представляла собой жалкую кучку построек, выглядевших так, будто их собирали во время сильного похмелья и из того, что было под ногами. Кривые, почерневшие от времени избушки с крошечными оконцами, больше похожие на бойницы. Соломенные крыши, на которых кое-где зеленели плешины мха. Узкие, немощёные улочки, превращённые в сплошное месиво из грязи и чего-то ещё, на что Витя предпочитал не наступать и уж тем более не вдыхать.

Воздух, ещё недавно пахнувший диким мёдом и свободой, здесь густо замешался на дыме печных труб, кисловатом запахе квашеной капусты, преющем навозе и чём-то таком плотном и зверином, что щекотало ноздри и вызывало лёгкий рвотный позыв. Из-за плетня донёсся возмущённый хрюк – видимо, тот самый кабан уже доложил своим о странном пришельце.

Витя чувствовал себя героем крайне неудачного эпизода «Самых слабых звеньев», который вот-вот выбьют из игры. Он шёл, стараясь не вляпаться во что-то особенно глубокое и выразительное, и ловил на себе тяжёлые, недружелюбные взгляды. Из-за дверей, из-за углов, из-за корыт с какой-то мутной жижей на него смотрели местные. Мужики в таких же, как у Миши, сермяжных рубахах и лаптях, бабы в тусклых, выцветших сарафанах. Лица у всех были землистыми, измождёнными, с просекой глубоких морщин, а глаза – спокойными и пустыми, как у людей, которые слишком много работают и слишком мало о чём-то думают.

Они пялились на Витю без стеснения, с молчаливым, почти животным любопытством. Его городские джинсы и куртка выглядели здесь вызывающе инопланетно, как скафандр на сельском сходе.

– Мишаня! – окликнул хриплый голос из-за забора. – Ты кого привёл? Не нашего роду-племени шибко…

– С пути, дядя Ефим, – отмахнулся Миша. – Человек он. К старосте его веду.

«Человек. Сомнительный комплимент», – подумал Витя.

Он пытался сохранять подобие достоинства, но почва под ногами предательски хлюпала и чавкала. Чтобы не упасть, он посмотрел под ноги и замер. Прямо на его пути зияла внушительная, мутная лужа, оставленная, судя по следам, недавно прошедшим небольшым табуном копытных.

И в этой луже, в её тёмной, отражающей небо воде, он увидел себя.

Свой силуэт, свой испуганно-ошалевший вид. Свои джинсы. Свою куртку.

Но что-то было не так.

Он пригляделся, отшатнувшись от вони. Лезвие холодного ужаса медленно и методично протолкнулось ему под рёбра.

На его современной, стильной куртке тёмно-синего цвета… проступили заплаты. Грубые, из домотканой материи, тёмно-серые, будто их вшили поверх, а потом сто раз стирали. Они были на локтях, на плечах. И на джинсах – на коленях и на одном кармане. Такие же убогие, кривые, но идеально сливающиеся с тканью, будто всегда там и были.

Он моргнул. Потом протёр глаза. Отражение не изменилось. Он выглядел как нищий студент исторического факультета, готовящийся к реконструкции «Быт крестьян позапрошлого века».

– Эй, ты чего? – обернулся Миша. – Утонуть возжелал? Или воду нашу приметаешь? Не стоит, гнилая она у нас.

– Что… что на мне надето? – осипшим голосом спросил Витя, тыча пальцем в своё лужевое отражение.

Миша подошёл, с интересом посмотрел в лужу, потом на Витю.

– А что? Одежа как одежа. Пообтрепалась, это да. Заплатки видны. Ну, так ты, сказывал, бомжарин. У вас, видать, так и положено. Бомжить.

– Это не заплатки! – почти взвизгнул Витя. – Это была целая куртка! Итальянская! Ну, типа… казанская! И джинсы… джинсы были целые!

Он судорожно стал ощупывать локти. Под пальцами грубая, колючая ткань. Настоящая. Он попытался подцепить край одной заплаты ногтем, сорвать её, но та держалась намертво, будто была частью исходного материала.

Мир поплыл для него вторично за этот день. Но если первое путешествие было стремительным и электрическим, то теперь его накрывала тягучая, липкая волна безумия. Тихого, бытового, от которого не сбежишь.

«Машина времени. Она же не просто перемещает в пространстве. Она… адаптирует? Маскирует? – лихорадочно соображал он. – Как черепашка-ниндзя. Только вместо брони – лохмотья. О, великий и могучий китайский продавец, что ты мне продал?»

– Да перестань ты её ковырять, – флегматично заметил Миша. – Староста Игнат, он у нас человек строгий, но справедливый. Может, тебе новую рубаху справит. За работу.

– Какую ещё работу? – с тупой надеждой спросил Витя.

– А хлеб наш насущный кто пахать да сеять будет? Лес валить? Рыбу ловить? – Миша посмотрел на него с лёгким сожалением, как на умственно отсталого. – Силы, я гляжу, в тебе маловато. Ну, может, со скотиной управишься. Или с сортиром.

«Сортир. О боже. У них тут, наверное, дыра в полу над свиным корытом», – с ужасом подумал Витя, чувствуя, как его бунтарский цинизм медленно тонет в этой самой луже вместе с отражением итальянской куртки.

Он посмотрел на свои руки. На грубые заплаты. Потом на убогие избы. На хмурые лица мужиков, которые уже перестали на него глазеть и занялись своими делами – кто дрова колол, кто чинил плуг.

И тут его осенило. Осенило с такой силой, что он чуть не сел в ту самую лужу.

Машина времени. Инструкция. Тот самый листок с рунами и надписью: «Сила – в Слове. Воля – в Вере. Путь – в Правде. Остерегайся Кривды».

А что, если она продолжает работать? Что, если она не просто маскирует, а… подстраивается? Что, если его слова здесь – не просто звук? Что, если он, сам того не ведая, уже что-то наговорил?

Он обернулся к Мише, который уже собирался тронуться в путь.

– Миша… а что я тебе сказал, когда ты меня нашёл? Просто… на всякий случай. Повтори.

Миша нахмурился, почесал бороду.

– Ну… сказал, что ты… бомжарин. Своей собственной жизни. Словечко-то какое вычурное. Но понятное. Значит, бездомный. Без рода, без племени. Так?

Витя медленно кивнул, по телу побежали мурашки.

«Бездомный. Без рода, без племени. Бомжарин».

И его одежда мгновенно «обогатилась» соответствующими атрибутами.

Это была не маскировка. Это было пророчество. Самосбывающееся. Исходящее из его собственного рта.

Он почувствовал лёгкий, панический хохоток, подкатывающий к горлу. Ситуация перестала быть просто нелепой. Она стала дико, адски, сюрреалистично опасной.

Да я тут от собственного языка огрести могу! Он сейчас чихнёт что-нибудь вроде «да я, кажется, заболел проказой» – и всё, здравствуй, колония для прокажённых!

– Ты чего опять замер? – нетерпеливо спросил Миша. – Иди уж. Игнат ждать не любит.

Витя сделал шаг. Потом ещё один. Его ноги были ватными, а в голове стучала одна-единственная мысль: «Молчать. Держать рот на замке. Никаких шуток. Никакого сарказма. А то щас ещё лысину какую-нибудь наговорю себе или, не дай бог, третью ногу».

Он шёл, стараясь дышать ровно, и смотрел на деревню уже новыми глазами. Это был не просто суровый быт. Это была гигантская минное поле, где он был и сапёром, и миной одновременно. Одно неверное слово – и ему конец.

Они подошли к одной из самых больших изб, у которой даже было некое подобие крыльца – две скособоченные ступеньки из полувкопанного в землю берёзового чурбака.

– Ну, вот и пришли, – Миша обернулся к нему и вдруг подмигнул. – Не бойся. Он хоть и с бумагой, а кусается редко.

Витя попытался улыбнуться в ответ, но получилась лишь жалкая гримаса. Он посмотрел на дверь, за которой сидел «староста Игнат». Человек с бумагой. Человек, который будет задавать вопросы.

Вопросы, на которые нужно будет отвечать. Словами.

«Витя, – сказал он сам себе. – Твоя миссия, если ты, конечно, хочешь выжить, – стать самым скучным, самым занудным и самым правдивым человеком на этой богом забытойземле. Никакого креатива».

Он глубоко вздохнул, пахнувший дымом, навозом и тоской, и приготовился встретиться со своей новой, чрезвычайно словесной, реальностью.

Глава 3

Дверь в избу старосты отворилась со скрипом, таким душераздирающим, что, казалось, скрипели не петли, а души грешников. Из темноты на них глянуло лицо – бородатое, испещренное морщинами, как карта безнадежных дорог, с глазами-щелочками, в которых читалась не столько злоба, сколько хроническая усталость от человеческой глупости.

– Ну, Мишаня? – прогремел голос, идеально подходящий лицу – хриплый, прокуренный дымом и раздражением. – Опять кого привел? Опять кому избу спалил, али с барского амбара зерно таскал?

– Да нет, Игнат Кузьмич, – засуетился Миша, вдруг ставший меньше ростом. – Человека нашел. В лесу. Блудит. Говорит, он… бомжарин.

Староста Игнат медленно, с разбором, перевел тяжёлый взгляд на Витю. Тот почувствовал себя букашкой под лупой энтомолога, который как раз подумывает о новом экспонате.

– Бом-жа-рин? – староста растянул слово, будто пробуя его на вкус, и оно ему явно не понравилось. – Это с каких это волостей? Не слыхал. Иди сюда, подойди поближе. Не бойся, не укушу. Сразу не укушу.

Витя, повинуясь тону, не допускающему возражений, переступил порог. Изба внутри была такой же мрачной: полутень, пахшая луком, кожей и старой бумагой. На грубом столе лежали несколько исписанных листов, рядом – гусиное перо и чернильница. Тот самый «ларец с бумагами».

Игнат уселся на лавку, костяшками пальцев постучал по столу.

– Ну? Излагай. Чей будешь? Откуда? Как звать? И главное – зачем в мои угодья пожаловал? Смуту сеять али просто так, зверя гонять?

Язык у Вити тут же онемел и попытался спрятаться куда-то вглубь горла. Молчать. Главное – молчать. Но под пристальным взглядом этих узких глаз молчание казалось самой кричащей формой вины.

– Я… – начал он и сглотнул комок страха. – Меня зовут… Витя… Витангир.

Имя выскочило само – полувоспоминание из какого-то старого фэнтезийного романа, который он правил и который все равно отвергли.

Игнат нахмурился.

– Витан-гырь? Опять незнамо. Продолжай.

Мозг Вити, привыкший за годы писательства спасаться бегством в выдумки, заработал на пределе. «Остерегайся Кривды». Но что, если обернуть кривду в такую очевидную сказку, что в неё никто и не поверит? Такую нелепую, что она будет безопасной?

– Я… сказитель, – выдавил он. – Из далёких… северных… скал. Моего племени уже нет. Случилась беда. Великий… э-э-э… Морок напал. И я пошёл искать правду. Чтобы развеять его. А зовут меня… Витя..зь Витангир.

Он замолчал, внутренне корчась от ужаса. «Витязь Витангир»? Серьёзно? Это же уровень детского утренника!

В избе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лучинки в светце. Миша за спиной у Вити замер, открыв рот. Лицо Игната оставалось каменным. Витя готовился к тому, что сейчас его поднимут на смех, выведут за порог и великодушно предложат идти куда подальше со своими сказками.

Но староста медленно почесал пером за ухом.

– Сказитель… – произнёс он задумчиво. – Это который былины сказывает? Про богатырей? Про дела давно минувших дней?

– Ну… да, – осторожно подтвердил Витя, чувствуя, что попал в неведомые ему сети.

– Гм. —Игнат отложил перо. – А доказать можешь? Ты же сказитель. Скажи что-нибудь. Про нашу землю. Про нас. Вот, к примеру, отчего у нас хлеб не родится? А? Морок твой наслал?

Витя почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он поймал на себе взгляд Миши – полный немого ужаса и мольбы. Мольбы не сболтнуть лишнего.

«Ничего нельзя. Только сказка. Только бред. Самое нелепое, что придет в голову».

Он закрыл глаза, собираясь с духом, и начал, стараясь придать голосу таинственную, напевную интонацию:

– Ох, не проста сия загадка, Игнат Кузьмич… Вижу я… вижу великого Подземного Крота! Да-да, Крота, что размера с телка! Он… он точит корни ржи оселком своим алмазным! И ещё… вижу я… злых духов Урожая! Они… э-э-э… танцуют лунными ночами на вспаханной ниве, и от их плясок земля каменеет! А ещё… – он сделал паузу для драматизма, – староста Игнат… то есть, ты… слишком много бумаги пишешь! Духи бумаги, они… высасывают соки из земли! Бумага множится, а хлеб вянет!

Он закончил, почти не дыша, ожидая взрыва хохота или гнева.

Но в избе снова повисла тишина. Игнат смотрел на него во все глаза. Потом медленно, очень медленно, он кивнул.

– Крот… – произнёс он с придыханием. – С телка. С алмазным оселком. Вот оно что-то. А я то думал, просто земля оскудела. А духи бумаги… – Он бросил взгляд на свои листы, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на суеверный страх. – Это сильно сказано. Духи бумаги…

Витя не верил своим ушам. Они что, купились на это? На этого дурацкого Крота?

– Так ты, значит, Витязь Витангир, – подвел итог Игнат. – И видишь, что другим не видно. Сила в тебе, знать, есть. Ну что ж… – Он тяжко вздохнул. – Останешься у нас. Поживешь. Посмотрим на твои… видения. А коли врун окажешься… – Он не договорил, но по его лицу было ясно, что варианты у него на этот случай были, и все они были неприятными.

Дверь избы распахнулась, и на пороге показались любопытные лица мужиков и баб, слышавших весь разговор. Они смотрели на Витю уже не с враждебностью, а с опасливым любопытством. На того, кто видит Подземных Кротов.

Миша тронул Витю за локоть.

– Ну, Витязь ты наш Витангир, – прошептал он с непередаваемой интонацией. – Ты чего насобирал-то? Теперь они тебя либо на руках носить будут, либо на вилах.

Витя стоял, чувствуя, как его новая, самосшитая легенда облепила его с головой, став новой, ещё более тесной и неудобной курткой. Он хотел быть самым правдивым человеком на земле. А стал Витязем, сказителем про алмазных кротов.

…Витя почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Они что, купились на это? На этого дурацкого, высосанного из пальца крота?

В этот момент Витя заметил движение в самом темном углу избы. Возле печки, на низкой табуретке, сидела девушка. Сидела так тихо, что он принял ее сначала за тулуп, сваленный в кучу. Она не произнесла ни звука за все время допроса, и теперь, когда на нее упал взгляд Вити, она не отвела глаз. Большие, серые, как мокрый лес, глаза смотрели на него без страха, но и без любопытства. Смотрели, как смотрят на дождь за окном или на потухающие угли в печи – как на явление природы, на которое не влияешь.

– Ульяна, – кивнул в ее сторону Миша, заметив взгляд Вити. Гордость и большая грусть прозвучали в его голосе. – Дочка моя. Немой ребенок. Слово сроду не молвила, но все слышит и понимает. Лучшая тебе свидетельница, Витязь. Всё приметит, всё запомнит.

«Вот прекрасно, – похолодел внутри Витя. – Мне и так надо следить за каждым чихом, а тут еще живой детектор лжи с глазами совести приставлен. Спасибо, конечно. Не надо было».

Ульяна медленно опустила глаза, уставившись в пол. Казалось, она и правда все запомнила. До последней запятой в его бредовой речи о кротах.

Игнат поднялся с лавки, с грохотом отодвинув ее.

– Ладно, развлекать меня кончил, пора и дело решать. Останешься – значит, нужен тебе кров, хлеб да дело. Без дела человек звереет и смуту сеет. И без надзора. – Он многозначительно посмотрел то на Витю, то на Ульяну. – Жениться тебе надо. Жену взял – к земле привязался, оседлым стал. И глаза за тобой да за твоими… виидениями будут. Мишаня, а у тебя дочь как раз в невестах ходит. Самый раз.

Миша замер с открытым ртом, будто ему предложили торговать родной баней. Он растерянно перевел взгляд с сурового лица Игната на безучастное лицо дочери и на испуганно-недоумевающую физиономию Вити.

– Игнат Кузьмич, да я… да она… да он же… – залепетал он.

– Он – Витязь, – жестко пресек его староста. – Человек с силой. Пусть и дураковатый. Дочь твоя под надежным присмотром будет. А он – под ее. Дело выгодное.

Витя поперхнулся собственным языком. Его, Виктора Горемыкина, только что просватал за немую девушку какой-то местный староста-мафиози. И все это – в течение пяти минут. Это был новый рекорд даже для его бедственной карьеры.

– Послушайте, Кузьмич, – залепетал он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Это же такая ответственность! Я… я человек странный. Я ночами не сплю, кротов вижу… Алмазных! Я могу ей… кошмаров насказывать во сне! Она же испугается!

– Не бойся, не испугается, – махнул рукой Игнат. – Характер у нее крепкий, Миша хорошую дочь вырастил. Решайся, Витязь. Двух вариантов нет. Или женишься, и становишься своим, с правом голоса и хлебной пайкой. Или… – Он снова многозначительно посмотрел на топор. – Идешь лесом. На все четыре стороны. К своим кротам.

Витя посмотрел на Мишу. Тот стоял, потупившись, сжав свою шапку в руках. Было видно, что он не смеет перечить старосте, но мысль отдавать единственную дочь за только что найденного в лесу сумасшедшего в странных одеждах повергала его в ужас.

И тут Витю осенило. Второй раз за сегодня. Игнат не верил в его магию. Не верил ни на секунду. Этот прагматичный, жесткий мужик видел в нем странного, возможно, опасного, но потенциально полезного дурачка. И женитьба на дочери одного из своих мужиков – это идеальный способ его привязать, контролировать и использовать его дар болтологии в хозяйственных целях. Это был гениальный ход. Циничный, практичный и совершенно беспощадный. Ко всем сразу: и к Вите, и к Мише, и к Ульяне.

– Ладно, – сказал он, с вызовом глядя на Игната. – Будь по-вашему. Жениться, так жениться.

Миша, выглядевший так, будто только что видел, как рождается сам Перун, кивнул с таким отсутствующим видом, что было ясно – его мысли витают очень далеко. Вероятно, в поисках того, как объяснить все это жене.

– Пойдем, э-э-э… Витязь… – Он произнес это без всякой радости.

Ночь в Горелове была не просто с отсутствием солнца. Это была отдельная, плотная, живая субстанция. Она пахла мокрой древесиной, дымом от прогоревших печей и таким количеством разных звуков, что городской слух Вити разбегался, как тараканы от внезапно включенного света. Хрюканье, мычание, непонятный скрежет, чье-то храпение за стеной – казалось, сама деревня дышала, ворочалась и жила своей, непонятной ему жизнью.

А Витя лежал на жесткой лавке в углу избы Миши и чувствовал себя узником в камере с очень странным интерьером. Идея побега созрела мгновенно, едва только за ним захлопнулась дверь. Жениться? На немой девушке? По приказу местного пахана с бородой и топором? Это переходило все границы его и без того размытого представления о приемлемом.

«Окей, Горемыкин, – мысленно бубнил он, глядя в потолок, где тень от лучины плясала зловещий танец. – Ситуация: ты в глухой деревне каменного века. Тебя приняли за сумасшедшего витязя. Тебя хотят женить на Золушке из сурового сеттинга. Выход один – драпать. Пока не стало поздно и тебе не выкатили калым в виде трех гнилых реп и поношенных лаптей».

Он прислушался. В избе царила глубокая тишина, прерываемая лишь ровным, тяжелым дыханием Миши и тихим посапыванием за занавеской, где спала Ульяна. Идеально.

Подъем был отработан с грацией немого киношного вора. Он скользнул с лавки, задержал дыхание, нащупал свои ботинки – единственное, что пока не обросло заплатками. Дверь скрипнула так, что у Вити остановилось сердце, но никто не проснулся. Видимо, местные привыкли к более эпическим ночным звукам.

Холодный ночной воздух ударил в лицо. Улицы деревни были пустынны и залиты лунным светом, превращавшим лужи в серебряные зеркала, а навозные кучи – в таинственные курганы. Он помнил дорогу к лесу. Ту самую тропинку, по которой его вели днем.

«Беги, лес, река, цивилизация, – выстраивал он маршрут в голове. – Или хотя бы другая деревня. Где нет старост с маниакальной склонностью к сватовству».

Первые метры дались легко. Адреналин, страх и дикое желание оказаться где угодно, но не здесь, делали его легким и быстрым. Он уже почти достиг края деревни, где избы редели и начиналось поле, когда из-под ног с громким недовольным визгом выскочил поросенок.

Витя вздрогнул, едва не издав звук, достойный того же поросенка.

– Тихо, ты! – прошипел он на бегущее существо. – Спалишь всю операцию!

Поросенок, фыркнув, умчался в темноту. Витя облегченно выдохнул и сделал следующий шаг. Прямо в корыто с какой-то мутной жижей.

Громкий плеск прокатился по ночной тишине, показавшийся ему громче сирены воздушной тревоги. Из ближайшей избы послышался кашель и бормотание. Витя замер, прижавшись к скрипучей стене сарая, сердце колотилось где-то в горле.

– Кто тут? – раздался хриплый голос из-за двери. – Кикимора, что ли, в корыто ныряет?

Витя мысленно поблагодарил местный фольклор за предоставленное алиби и, не дыша, пополз дальше, стараясь обходить хоть какие-то предметы. Наконец, позади остались последние плетни. Впереди темнел лес, такой же неприветливый и загадочный, как и днем, но сейчас казавшийся единственным спасением.

Он перевел дух, оглянулся на спящее Горелово.

– Прощай, адский сплав и исторической реконструкции, – прошептал он. – Я был плохим витязем. И еще худшим женихом.

И бросился бежать к лесу.

Бег по ночному лесу – это не романтичная прогулка при луне. Это постоянная борьба с невидимыми ветками, которые бьют по лицу, с кочками, норовящими подставить подножку, и с собственной паранойей. Каждый шорох казался приближающейся погоней, каждый крик ночной птицы – зовом старосты Игната.

Он бежал, спотыкаясь, задыхаясь, хватая ртом холодный воздух. Мысли неслись вихрем: «Где тут, черт возьми, река? Куда я бегу? А что, если я на самом деле в заповеднике, и скоро выйду к шоссе? О, боже, я бы сейчас убил за чашку кофе. Даже самого растворимого. И сотовую связь. Хоть один процент».

Он уже начал позволять себе робкий оптимизм. Деревни давно не было видно, вокруг стояла глубокая, почти благородная тишина. Он замедлил шаг, пытаясь сориентироваться. Луна пробивалась сквозь чащу, создавая причудливые узоры на земле.

Именно поэтому он заметил их. Сначала тени. Глубокие, скользящие, слишком уж синхронные. Потом тихий шорох листьев, не похожий на ветер. И наконец – глаза. Пара холодных, зеленых точек в темноте. Потом еще одна. И еще.

Он замер, кровь стыла в жилах. Это были не собаки.

Из-за ствола старой сосны вышел крупный, серый волк. Его шерсть сливалась с ночью, и только глаза горели недобрым, голодным огнем. К нему присоединился второй, третий. Они выходили из тьмы беззвучно, грациозно, окружая его полукольцом. Рычания не было. Было молчаливое, куда более страшное ожидание.

«Волки. Настоящие, дикие, голодные волки. Вот черт. Вот невезение. Вот именно то, чего не хватало в этом и так переполненном адреналином дне», – пронеслось в голове Вити панической мысленной тавтологией.

Он медленно, очень медленно стал пятиться, упираясь спиной в ствол березы. Руки сами собой поднялись в защитный жест.

– Эй, ребята… песики… – его голос дрожал и звучал неестественно высоко. – Я не съедобный! Серьезно! Сплошная химия, ГМО, глутамат натрия! У вас же несварение желудка будет!

Волки не оценили его кулинарные характеристики. Вожак сделал шаг вперед, обнажив белые клыки. Тихий, глубокий урчащий звук вырвался из его глотки. Это был звук, не оставляющий сомнений в намерениях.

«Сила в Слове. Остерегайся Кривды. Остерегайся Кривды!» – застучало в висках. Он не мог ляпнуть что-то вроде «ах, какая пушистая смерть!» или «да вы просто голодные милашки!». Последствия могли быть самыми буквальными и печальными.

– Я… я иду! – выдохнул он, стараясь вложить в слова максимум уверенности, которой не чувствовал. – Я ухожу! Прямо сейчас! Быстро и надолго! И… и не вернусь!

Он сделал резкое движение, будто собираясь рвануть в сторону. Это была ошибка. Вожак с коротким лающим звуком бросился вперед. Остальные последовали за ним.

Витя вскрикнул и зажмурился, поднимая руки перед лицом в бесполезном жесте. Он уже чувствовал запах звериной шкуры и горячего дыхания.

Но вместо клыков, впивающихся в плоть, он услышал резкий, свистящий звук. Что-то просвистело у него над головой и шлепнулось оземь прямо перед мордой вожака.

Произошла мгновенная трансформация. Вожак отпрянул с недоуменным, почти обиженным взрывным фырканьем. Он потянул носом воздух, и его уверенность куда-то испарилась. Вместо нее в зеленых глазах появилось что-то вроде брезгливости и беспокойства. Остальные волки тоже замедлили бег, занервничали, начали беспокойно перебирать лапами.

Витя осторожно приоткрыл один глаз.

Прямо перед вожаком на земле лежал размокший комок из темных листьев и трав, издававший резкий, терпкий, отталкивающий запах. Запах полыни, чего-то горького и еще десятка незнакомых Вите трав.

Из темноты, справа от него, вышла она. Ульяна.

Она стояла, закутавшись в темный платок, в руке – еще один такой же травяной комок. Лицо ее было спокойно и сосредоточено. Она не смотрела на Витю. Ее серые, почти бесцветные при лунном свете глаза были прикованы к волкам. Она не делала резких движений. Она просто стояла и смотрела. Молча.

Потом она медленно, очень медленно подняла руку с этим комком и сделала им отгоняющий жест. Не угрожающий. Скорее… констатирующий. Как будто говорила: «Вы здесь не нужны. Уходите».

И волки… послушались. Вожак еще раз фыркнул, тряхнул головой и, не оборачиваясь, рысцой побежал обратно в лес. Остальные, бросив на Витю последние взгляды, полные не то что разочарования, а скорее досады, последовали за ним. Через несколько секунд от стаи не осталось и следа. Только запах трав и тишина.

Витя стоял, прислонившись к березе, дрожа как осиновый лист. Он смотрел на Ульяну, на этот комок в ее руке, на исчезающие в чаще тени.

– Ты… – его голос сорвался на шепот. – Ты… как?..

Ульяна опустила руку и повернулась к нему. В ее взгляде не было ни упрека, ни гнева, ни даже удивления. Был лишь спокойный, безмятежный вопрос. Молчаливый, но абсолютно понятный: «Ну и что ты тут делаешь в середине ночи?»

Он попытался собрать остатки своего достоинства.

– Я… гулял. Ночью. Воздухом дышал. Лесным. Очень… свежим. А эти… местные собачки… неправильно меня поняли.

Она медленно подошла к нему. В упор ее глаза казались еще больше и проницательнее. Она посмотла на его грязные, в непонятной жиже ботинки, на его перекошенное от страха лицо, на то, как он все еще вжимается в дерево. Потом ее взгляд скользнул в сторону, туда, где начиналась тропинка обратно в деревню.

Она не стала ничего говорить. Она просто кивнула в ту сторону и посмотрела на него снова. Ждала.

И Витя вдруг с поразительной ясностью понял несколько вещей. Во-первых, побег отменялся. Во-вторых, эта немая девушка, которую он по глупости считал просто немым придатком к своему новому статусу, только что спасла ему жизнь. Не силой, не криком, а каким-то древним, тихим знанием. И в-третьих, она все прекрасно понимала. Абсолютно все.

Он глубоко вздохнул. Адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и стыд.

– Ладно, – сдался он. – Ладно, я иду. Только… – он показал рукой на то место, где исчезли волки. – Это что было? Ты их чем, усыпила? Гипнозом? Травкой-одурманкой?

Ульяна лишь пожала плечами, развернулась и пошла по тропинке обратно, не оборачиваясь, будто была на сто процентов уверена, что он последует за ней.

Что ему, собственно, и оставалось делать.

Он плелся следом, чувствуя себя последним идиотом. Супер-витязь, которого спасает от волков невеста, которую ему навязали. Сценарий, от которого бы взвыл любой уважающий себя редактор.

– Слушай, – сказал он ей в спину, ломая тягостное молчание. – Этот… ароматный букетик… это что, от всех зверей работает? Или только от волков? Просто на всякий случай спрошу. Вдруг на медведя наткнемся. Или на того кабана… он, я чувствую, затаил на меня обиду.

Ульяна обернулась, и он увидел в ее глазах… улыбку? Нет, не улыбку. Скорее, легкую, едва уловимую искорку тепла. Она покосилась на кусты, потом на него, и сделала короткий, изящный жест рукой: пальцы сложились в фигуру, напоминающую клюв, который тычет и щиплет.

– Что? – не понял Витя.

Она повторила жест, потом указала на него и снова «клюнула» воздух.

– А… понял. Кабан. Он меня… боится? Потому что я в него телефон кинул? – Витя фыркнул. – Ну, техника пугает дикую природу, это да. А этот твой волчий репеллент? Он как, долго действует? Надо мне такой на пробу. Для города. От соседей с перфоратором.

Она шла впереди, и он видел, как слегка вздрагивают ее плечи. То ли от холода, то ли от беззвучного смеха. Он решил верить в последнее. Это было менее унизительно.

Так они и шли – он, болтая без умолку, пытаясь заполнить словесный потоком жуткую неловкость ситуации, она – безмолвная, лишь иногда оборачиваясь, чтобы жестом или взглядом ответить на его очередной идиотский вопрос.

И чем ближе они подходили к спящей деревне, тем больше Вити приходило жуткое, невероятное осознание. Его спасительница, немая дочь простого крестьянина, возможно, была самым сильным и знающим человеком во всей этой дыре. И он, со своим даром самосбывающегося вранья, только что пытался сбежать от нее в лес, полный волков.

Это было настолько эпически глупо, что даже у него не находилось саркастичного комментария. Только тихий, внутренний стон.

Ульяна остановилась на краю деревни и обернулась к нему. В ее руке снова появился маленький, аккуратно свернутый пучок трав. Она протянула его ему.

Он осторожно взял. Травка пахла все той же полынью и чем-то еще, горьким и сильным.

– Это что? – спросил он. – На счастье? На удачу? Или если опять волки?..

Она покачала головой. Потом поднесла свою руку ко рту, сделала вид, что что-то жует, и скривилась, изображая отвращение. Потом указала на него.

– Понял, – кивнул Витя, внезапно все понимая. – От запаха изо рта? После той похлебки? Спасибо. Забота тронула.

На этот раз он точно увидел, как уголки ее губ дрогнули вверх. Она развернулась и пошла к своей избе, оставив его стоять с дурацким пучком травы в руках и с новой, совершенно ошеломляющей загадкой.

Глава 4

Утро в Горелове началось не с пения птиц, а с густого, как кисель, ощущения надвигающейся беды. Воздух звенел от напряжения, и даже куры, обычно деловито копошащиеся в навозе, нервно перебегали с места на место, словно чувствуя, что скоро их скромные владения превратятся в арену для выяснения отношений.

Витя, всё ещё перематывая в голове вчерашнее ночное приключение с волками и своей загадочной спасительницей, сидел на завалинке и пытался незаметно жевать тот самый пучок травы, подаренный Ульяной. На вкус он напоминал смесь жвачки «Орбит» и хозяйственного мыла, но зато дыхание, и правда, становилось свежее. Хотя, возможно, это был эффект плацебо, усиленный страхом перед предстоящим днём.

Его размышления о тонкостях средневековой гигиены полости рта прервал оглушительный рёв – не то быка, не то очень расстроенного оперного певца.

– СХОДКА! На луг! ВСЕ-Е-Е-Е-Е! – орал здоровенный детина с бородой, в которой, казалось, запуталось и уснуло с десяток мелких птичек. Это был Горыня, местный силач и, по совместительству, правая рука старосты. Он бил в подвешенный на столбе ржавый лемех от плуга обухом топора, и грохот разносился по всей деревне, вышибая из изб даже самых закоренелых сонь.

Миша вышел из избы, бледный, как свежевыбеленная стена. Он бросил на Витю взгляд, полный такого отчаяния, что тому стало не по себе.

– Ну, Витязь… – вздохнул он. – Пойдём. Тебя, поди, и ждут.

– Меня? – Витя сделал наивные глаза. – А что я? Я ничего. Я тихий, мирный, кротов видел. Может, я побуду тут? Пока вас нет, избу подмету, картошку почищу…

– Игнат велел привести, – упёрся Миша. – Не упрямься. Хуже будет.

На деревенском лугу, собралось всё взрослое население Горелова. Мужики в своих вечных сермягах, бабы в выцветших сарафанах – все смотрели на большую колоду, служившую импровизированным трибуной, где восседал Игнат. Рядом с ним, вытянувшись в струнку и стараясь казаться выше и значительнее, стоял Горыня.

Витю, под аккомпанемент ворчания и шепота, привели в самый центр этого человеческого круга. Он чувствовал себя настолько лишним, что, казалось, даже комары жалили его с меньшим энтузиазмом.

– Ну что, – начал Игнат, обводя собравшихся тяжёлым взглядом. – Решаем. Дело ясное. Нашлёпка у нас тут завелась. – Он ткнул пальцем в сторону Вити. – Зовёт себя Витязем Витангиром. Брешет, что кроты с теля размером корни ржи грызут. Но сила в нём, гляди, и правда есть. Волков от себя отвадил. Ведьминой травой, сказывают.

В толпе прошелестело. «Волков отвадил» звучало куда солиднее, чем «убежал от них, пока немая девка его спасала».

– Так что с ним делать будем? – продолжил Игнат. – Оставить? Так он чужой. Без роду, без племени. Женить на Ульяне? Так Миша с жёнкой чуть с голоду не помирают с тоски. Выгнать? А ну как он этими своими видениями нам ещё чего наговорит на прощанье? Вроде как насорить в чужой избе перед уходом.

– Сжечь его! – раздался из толпы звонкий голос. – На удачу! Чтобы хлеб лучше родился!

Витя поперхнулся слюной.

– Эй, полегче! – выкрикнул он. – Я не дрова! Я горю плохо! Проверено! И для урожая бесполезен, я ж углеводы!

– Молчать! – прикрикнул на него Игнат, а затем обернулся к инициатору идеи. – И тебя, Марфа, заткни. Нечего зря добро жечь. Он хоть и бревно, но, гляди, крепкое. Может, в стройке сгодится.

– А может, он и впрямь боярин заблудший? – осторожно предположил какой-то тщедушный мужичок. – Из тех, что с умом заскорузли? Отдать его тиуну! Пусть разберётся.

Князю в подать сойдёт. Избавимся от головной боли да ещё и выслужимся.

Тиун. Слово прозвучало как удар колокола. Даже Витя, плохо разбирающийся в местной табели о рангах, понял – ничего хорошего. В общем, тот, перед кем даже суровый Игнат, вероятно, будет заискивать.

– Тиун… – проворчал он. – Он ещё дороже возьмёт. Не только его, но и с нас последние шкуры сдерет за «укрывательство». Скажет, боярина у себя прятали, от князя скрывали. Нам это надо?

Толпа зашумела, заспорила. Предложения сыпались самые разные: от «привязать к дубу и оставить на растерзание злым духам» до «определить в пастухи – пусть на скотину свои видения рассказывает, может, та от этого жирнее будет».

Витя слушал этот базар с нарастающей паникой. Его судьбу решали, как судьбу немого инвентаря. И варианты были один другого краше.

И тут вперёд выступил Горыня. Он выпрямился во весь свой немалый рост, надул грудь колесом и ударил себя кулаком в кадушку, служившую ему грудной клеткой.

– Чего думать да гадать! – прогремел он, и несколько человек вздрогнули. – Я сам его к тиуну отведу! На своём горбу донесу, коли надо! Не явится тиун к нам по своей воле – так мы к нему явимся с поклоном да с подарком!

В толпе воцарилась немая сцена. Все уставились на Горыню с немым вопросом на лицах. Даже Игнат поднял бровь.

– Ты, Горынюшка? – переспросил староста. – Сам вызвался? А чего это ты такой услужливый вдруг стал?

Горыня сделал лицо, полное праведного негодования.

– Да я за мир наш горой! За Горелово! Негоже, чтоб всякий шлык тут по дворам шлялся, смуту сеял! Отведём его тиуну, всё и объясним. Мол, нашли в лесу, не били, не мучили, сразу к тебе, барин, принесли. За это, гляди, он нам и подать уменьшит. Или хоть новым топором наградит!

Он посмотрел на Игната с таким простодушием, что тому, похоже, даже в голову не пришло заподозрить подвох. А Витя заподозрил. И ещё как. Этот здоровяк явно что-то замышлял. Может, хотел прикарманить «подарок» тиуна себе? Или просто мечтал вырваться из деревни и посмотреть на мир, пусть даже в роли конвоира городского сумасшедшего?

– Ну… – Игнат почесал затылок. – Ладно. Дело, пожалуй, верное. Только смотри, Горыня, – он сузил глаза, – чтобы он до тиуна дошёл в целости и сохранности. А то скажут, мы его по дороге укокошили.

– Так точно! – рявкнул Горыня, сияя от счастья, как медный таз. – Будет вам, Игнат Кузьмич, целый! Не примнутый!

Он бросил на Витю взгляд, полный такого торжества, что тому стало не по себе. Этот взгляд говорил: «Ну, попался, бояринчик. Теперь ты мой».

– Подождите! – не выдержал Витя. – А если я не хочу? У меня тут… дела. Кротов жду. Они же с оселком! Без меня скучают!

– Молчать! – хором рявкнули на него Игнат и Горыня.

– Решено, – окончательно рявкнул староста. – Завтра на рассвете Горыня отводит боярина к тиуну. А пока… – Он посмотрел на Витю. – Чтобы ты тут больше безобразия не учинил, определю-ка я тебе дело. Будёшь у Марфы корову доить.

Витя почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

– Корову? – переспросил он, бледнея. – Доить? Вы в своём уме? Я в жизни корову только в виде котлеты видел!

– Ничего, научишься, – махнул рукой Игнат. – Сила в тебе есть, говоришь? Вот и применяй. А не получится – Марфа тебя научит. У неё кнут есть.

Толпа, получив своё зрелище, стала потихоньку расходиться, бурно обсуждая предстоящую поездку и глупость Горыни, который сам напросился на такую обузу. Горыня же, довольный, подошёл к Вите и хлопнул его по плечу с такой силой, что тот едва не врос в землю по колено.

– Не бойся, боярин, – просипел он ему на ухо, и от его дыхания пахло хреном и злым умыслом. – До тиуна доведу. Как родного. Только дорога дальняя… Леса дремучие… Волки голодные… Всё может случиться. Ой, всё может случиться.

Он многозначительно хмыкнул и удалился, оставив Витю стоять одного посреди луга с ощущением, что его только что купили, продали и в придачу назначили дояркой.

К нему подошёл Миша, всё такой же бледный.

– Ну, Витязь… – вздохнул он. – Прости уж… Не вышло.

– Да ясно всё вышло, – мрачно буркнул Витя.

Он посмотрел на удаляющуюся спину Горыни, потом на хмурое лицо Игната, на любопытные взгляды односельчан.

И его осенило. Второй раз за утро. Горыня не просто так вызвался. Он что-то задумал. Что-то такое, что должно было случиться по дороге к тиуну. Что-то плохое. Для Вити.

Но правила игры были просты и страшны. Одно неверное слово – и всё может стать реальностью.

Он глубоко вздохнул, поднял голову и с самой безрассудной решимостью в голосе заявил:

– Ничего! Я готов! И корову подою! И к тиуну схожу! Только вот… – Он сделал паузу для драматизма. – Чую я… чую сердцем своим витяжеским… что дорога наша будет… знатной! Полной приключений! И встретим мы на пути… великого Змея Горыныча! Да-да, того самого! Трёхголового! Изрыгающего пламя! Но не бойтесь! Я, Витязь Витангир, знаю его слабость! Он… обожает сметану! И если мы возьмём с собой побольше сметаны… он нас не тронет! А может, даже поможет!

Он закончил, переводя дух. Толпа замерла, впечатлённая. Даже Горыня обернулся и смотрел на него с глуповатым изумлением.

Игнат медленно лицом.

– Змей… Сметана… – пробормотал он. – Ну, витязь, даёшь. Ладно. Марфа! Дай им сметаны на дорогу! Ведро! Чтобы Змею хватило!

Витя с торжеством посмотрел на Горыню. Тот стоял, и его довольная ухмылка медленно сползала с лица, сменяясь полным недоумением и даже легкой паникой.

«Вот так, – ликовал про себя Витя. – Нате вам! Теперь тащи на себе ведро сметаны через полстраны. Посмотрим, как ты там меня по дороге «потеряешь»».

Он чувствовал себя гением. Абсолютным, беспрецедентным гением. Он только что превратил свою потенциальную смерть в абсурдный комедийный квест.

По крайней мере, он на это надеялся. Потому что если этот Змей вдруг и впрямь существовал и сметану не уважал, то ему, Вите Горемыкину, точно будет не до смеха.

Воздух на лугу сгустился до состояния браги, которую забыли процедить. Витя стоял в центре круга из любопытствующих, зевающих и откровенно враждебных рож, чувствуя себя экспонатом на сельскохозяйственной выставке под названием «Кого нам сегодня сжечь/женить/сдать тиуну». Горыня с его планом «сдать боярина и получить за него новенький топор» выглядел самым очевидным злом. Злом с очень вонючим дыханием и кулаками размером с борщевой набор.

Мысли Вити метались, как та самая мышь, которую он пытался представить, чтобы отвлечься от неминуемой расправы. Бежать? Куда? От этих лаптей и сермяг, кажется, не убежишь даже на спорткаре. Согласиться на роль молочного фермера при корове Марфы? Сомнительная карьера, учитывая, что единственное, что он доил в жизни, был пакет с кефиром.

И тут его взгляд упал на Ульяну. Она стояла чуть в стороне, завернувшись в свой платок, и ее спокойный, ничего не выражающий взгляд вдруг показался ему единственной точкой опоры в этом безумном мире. Она не спасла бы его сейчас травкой. Но она смотрела. И в этом взгляде было что-то, что заставило его внутренний компас, обычно показывающий строго на «спасай свою шкуру», дрогнуть и повернуться в сторону «ва-банк».

«Сила в Слове, – пронеслось в голове. – Остерегайся Кривды. Ну так я и не буду кривить. Я совру так эпически, так глобально, что это перестанет быть кривдой. Это будет… былина».

Он выпрямил спину, откашлялся, сгоняя с горла комок страха, и сделал шаг вперед, к импровизированному трибуну из колоды, где восседал Игнат.

– Постойте! – голос его, к собственному удивлению, прозвучал громко и уверенно, без тени привычного циничного треска. – Вы всё неверно поняли! Все до единого!

Толпа затихла, впечатленная такой наглостью. Игнат приподнял свою единственную бровь.

– Это как же мы, по-твоему, неверно поняли, Витязь? То, что ты шлык бесхозный и врешь как сивый мерин?

– Я не вру! – возопил Витя, и тут его собственный язык будто отделился от мозга и пошел в самостоятельное плавание. Слова потекли сами, складываясь в странные, напевные конструкции. – Я вещаю! Я зрю в самую суть! Я есть… Витязь Витангир!

Тишина стала еще гробовее. Даже куры замолчали.

– Витязь Витангир! – снова повторил Витя, и его речь сама собой начала обретать ритм, странный и убаюкивающий, будто кто-то включил внутри него древний эпический чип.

– Не вру я, о люди добрые, не порочу я душу свою кривдою лукавою! Сказываю я быль, да не простую, а быль-бытовую, самую что ни на есть сущую правду, да присказками украшенную, да пословицей подпоясанную! Ибо вижу я, что творится в землях ваших! Вижу я Крота Подземного, да не с телка он, ошибся я, грешный… с избу он! С целую горницу! И точит он не корни, а саму основу мироздания вашего оселком своим, да не алмазным, а… ржавым! Оттого и хлеб не родится, и молоко у коров киснет!

Горыня, услышав, вздрогнул и нахмурился, но Витя уже не мог остановиться. Слова лились рекой, обретая силу и ритм настоящей былины.

– И послан я сюда, Витязь Витангир, он же просто Витя…зь, не случайно! А дабы правду говорить в лицо вам, кривде поперек! Ибо кривда эта, ой, как въелась в ваши избы, в ваши души! Кривда, что старец Игнат мудр лишь потому, что борода у него с лапоть! Кривда, что Горыня силён, а сам с собственной тенью боится спорить! Кривда, что вы все ждёте, что кто-то придёт – князь, тиун, боярин заблудший – и жизнь вашу наладят, а сами палец о палец не ударите!

Он видел, как глаза округлились у всего селения. Они слушали, открыв рты. Его слова, его современные мысли, облеченные в этот странный, псевдонародный склад, гипнотизировали их. Даже его собственный цинизм куда-то испарился, уступив место какому-то первобытному пафосу.

– И про тиуна вашего думаете – о, думаете! – Отдадим ему Витязя, он нас за то наградит! Ан нет, любезные вы мои! Приедет тиун, возьмёт он меня, а заодно и последнюю курицу вашу, и мешок зерна, который вы у боярского амбара в прошлом году стырили, и дочь чью-нибудь в услужение! И скажет: «Спасибо, дурачки гореловские, что бродягу у себя приютили! А теперь – подать за три года!» Вот она, ваша правда-то!

Игнат аж привстал с колоды, его каменное лицо потрескалось от изумления.

– Как?! – прохрипел он. – Откуда ты про то зерно…

– Я ж говорю, я всё зрю! – воскликнул Витя, нащупывая кураж. – Я ж Витя..зь! Мне птицы на хвосте приносят, комары на крыльях нашептывают! А вы мне – «сжечь его»! Да «тиуну сдать»! Давайте лучше подумаем, как самим себе помочь! Без князей, без тиунов! Я, конечно, не местный, я так, мимоходом, но идеи у меня есть! Гениальные! Например… Э-э-э…

Мозг, отключившийся на время эпического потока, попытался вернуться к работе и выдал первое, что пришло в голову.

– …Молоко взбивать! Взбивать сильно-сильно, пока оно белым и пышным не станет! И продавать его в соседних селениях! Как деликатес! «Гореловские сливки»! Богачи скупят! У вас же коровы есть! И руки есть! А то только и умеете, что на печи лежать да ругаться!

В толпе прошелся сдержанный ропот. Кто-то даже одобрительно крякнул.

– Сливки? – переспросил какой-то дед. – Взбивать? А это зачем?

– И сметана, нужно чтобы воздушная была! Сладкая! Как облако! – фантазировал Витя, уже почти веря в собственную гениальность. – А то у вас она, простите, на плиту севшую смахивает! Я вчера пробовал – чуть зуб не сломал!

– Он правду глаголет, – вдруг сказала какая-то бабка. – У Марфы сметана и впрямь дубовая. Как кирпич.

– Молчи ужо! – огрызнулась Марфа.

– А ещё… – Витя, окрыленный первым успехом, парил. – …Лодки делать! Не такие, у вас, чтоб с одного конца дыра, с другого – закуска, а нормальные! Чтобы на них по реке ходить можно было! Торговать! Рыбу ловить! А то сидите тут, как лягушки в болоте, и квакаете, что жизнь плоха!

Он закончил, переводя дух. Эффект был ошеломляющим. Они смотрели на него не как на сумасшедшего, а как на… странного, но интересного пророка. Пророка от сельского хозяйства и малого бизнеса.

Игнат медленно опустился обратно на колоду, почесывая бороду.

– Витязь… – проговорил он в раздумьях. – Это сильно сказано. И насчет сметаны… это дельно. А насчет зерна… – он бросил на толпу грозный взгляд, – я потом со всеми поговорю.

Горыня стоял с таким видом, будто его только что лишили не только топора, но и любимой мозоли. Его план рушился на глазах.

– Так что с ним делать-то будем, Игнат Кузьмич? – взвыл он. – К тиуну-то вести?

– Передумал, – отрезал староста. – Пусть пока остаётся. Как Витязь наш доморощенный. Посмотрим, какие ещё былины он нам наговорит. А насчёт сметаны… Марфа! Сходи-ка к Агафье, у неё тот деревянный венчик есть, бабушкин… Пусть Витязь нам свою воздушную сметану покажет. А то и впрямь, как кирпич, есть невозможно.

Витя почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он только что выиграл время. Он избежал Горыни и тиуна. Но он только что пообещал этим людям революцию в молочной промышленности. Имея в активе лишь теоретические знания из кулинарного шоу на YouTube.

Он посмотрел на Ульяну. Та, казалось, смотрела куда-то сквозь него. Но уголки её губ снова дрогнули в едва уловимой улыбке. Было ясно: она всё поняла.

«Ну вот, – подумал Витя с обреченностью. – Теперь я не только Витязь, но и былинер. Специалист по взбиванию сметаны и разведению водного транспорта. Надо было просто сказать, что я заболел проказой».

Но было уже поздно. Слово было сказано. И оно, как и полагается в этом странном мире, начало тут же материализовываться. Кто-то из мужиков уже нес то самое корыто, в которое Витя ночью угодил. Марфа тащила глиняный горшок с чем-то белым и зловеще плотным.

На следующий день.

Игнат медленно обвел взглядом собравшихся на лугу жителей, и его взгляд, тяжелый, как жернов, вновь остановился на Вите. В воздухе повисло напряженное молчание, прерываемое лишь беспокойным мычанием коровы на привязи и отдаленным карканьем вороны.

– Ну што ж, Витязь, – протянул староста, и в его голосе змеиной искоркой плеснулось ядовитое любопытство. – Наговорил тут нам про кротов алмазных, да духов бумажных. Слово – оно, конечно, дело хорошее. Да только мужик простой, я вот, думкой тяжелой, больше верю тому, што вижу. Сила у тебя есть – покажи. Не перед народом, так хоть передо мной. А то сказывают, будто и волков ты не силой, а травой Ульяниной отвадил. Негоже витязю на девке немой держаться.

Витя почувствовал, как по спине пробежали противные, холодные мурашки. Он инстинктивно потянулся к карману, где обычно лежал телефон – его последняя ниточка, связывающая с привычным миром. Карман был пуст. Проклятие! Тот самый телефон, которым он швырнул в кабана! Он же остался там, в траве, на опушке!

– Э-э-э, насчет доказательств… – залепетал он, лихорадочно соображая. – Сила она… она не всегда на показ просится. Она как… благодать. Незримая. Постигается верой. Может, лучше я вам еще крота какого-нибудь опишу? Медного? С изумрудными глазами?..

– Покажи, – уперся Игнат, и его щелочки-глаза сузились еще больше. – А не то признаю тебя пустобрехом и пущу на подстилку свиням. Бумаги на тебя все равно нету.

Витя отчаянно огляделся, словно ища спасительную уловку в глазах суровых мужиков и любопытных баб. И тут его взгляд упал на Ульяну. Она стояла чуть поодаль, у плетня, и ее лицо было, как всегда, спокойным и невозмутимым. Но ее большие серые глаза были прикованы к нему. Она медленно, почти незаметно, кивнула в сторону леса, а затем ее рука совершила короткое, стряхивающее движение, будто она что-то бросала на землю.

Сердце Вити екнуло. Он не понял смысла жеста, но ощутил в нем подсказку. Может, она знает, где телефон? Может, она его подобрала?

– Ладно! – вдруг выпалил он, делая отчаянную ставку на свою параноидальную догадку. – Не хотели верой – будет вам явью! Пойду я… я принесу свой… свой сказительный камъкан! Да-да! Магический артефакт моих предков! Он в лесу остался! Силу его вы сразу узрите! Только… – он сделал паузу, глядя на Игната с вызовом, – никто за мной не следит! А то камъкан дух свой спрячет от чужих глаз!

Игнат хмыкнул, пожевал губами.

– Ладно. Иди. Только смотри… – он многозначительно посмотрел на топор Горыни. – Не задерживайся. А то Горынюша скучать без тебя начнет.

Витя, стараясь не бежать, но и не тащиться, зашагал к опушке. Спиной он чувствовал десятки любопытных взглядов. Он нырнул в кусты, отбежал подальше от края леса и начал лихорадочно шарить по траве.

– Ну где же он, где же он… – бормотал он, разгребая папоротники. – должен же он где-то быть!

И вдруг его пальцы наткнулись на что-то гладкое и холодное. Он отпрянул, чуть не вскрикнув. Это был он! Телефон! Лежал экраном вниз, присыпанный листьями, целый и, как ни странно, почти чистый. Рядом на земле лежал небольшой, аккуратно свернутый пучок полыни – визитная карточка Ульяны. Она и правда его нашла и пометила место.

– Вот же она, магия-то настоящая! – с облегчением выдохнул Витя, хватая свое сокровище. – Без всяких слов. Спасибо тебе, немая подсказчица!

Он судорожно нажал на кнопку питания. Экран вспыхнул, показав зловеще красующуюся полоску заряда в 2%. Да уж, долго этот сеанс магии не продлится.

– Ладно, главное – эффектно войти и выйти, – прошептал он, засовывая телефон во внутренний карман куртки (которая, к его счастью, пока еще не обросла новыми заплатками). – Включу что-нибудь громкое… ну, стандартные рингтоны… может, птички запоют классически…

Он вернулся на луг, стараясь придать своей походке величие и таинственность. В руке он сжимал телефон, держа его так, чтобы диковинный предмет был виден всем.

– Вот он! – торжественно провозгласил Витя, поднимая руку с телефоном над головой. – Камъкан сказительный! Хранитель голосов далеких духов! Силу его вы сейчас услышите!

Он попытался вспомнить, какой рингтон у него стоит по умолчанию. Какая-то безобидная мелодия, вроде бы…

Он потыкал в боковые кнопки, пытаясь нащупать регулятор громкости. В голове пронеслись идиотские мысли: «А что, если они подумают, что это я его щекочу? Что духи щекотки боятся?»

Игнат, Миша, Горыня и все остальные смотрели на него с плохо скрываемым скепсисом. Кто-то из баб скептически хмыкнул.

– Ну, вызывай своих духов, Витязь, – процедил Игнат. – А то обед у народа скоро. Кашу есть охота.

Витя, нервничая, тыкал в кнопки сильнее. И тут его палец промахнулся и случайно зажал не кнопку громкости, а боковую клавишу быстрого запуска. Он сам когда-то в настройках назначил ее на запуск музыкального приложения и автоматическое воспроизведение самого «адреналинового» плейлиста под названием «В бой!».

Раздался негромкий щелчок. Потом – нарастающий, оглушительный, сокрушительный гитарный рифф, извергающийся из маленького, но мощного динамика. Это был не просто звук. Это был физический удар. Плотная, искаженная волна тяжелого метала, которую Витя слушал в моменты крайнего отчаяния и злости, чтобы заглушить весь мир.

«BWWWWAAAAAAAAAM-DA-DA-DA-DAAAAAM!..»

Эффект превзошел все, даже самые безумные, ожидания Вити.

Игнат отшатнулся так, будто его ударили обухом по лбу. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось в гримасе первобытного ужаса. Он инстинктивно перекрестился, потом схватился за бороду, как за якорь спасения.

Мужики, секунду назад скептически ухмылявшиеся, попадали на колени. Один из них, тот самый тщедушный, что предлагал отдать Витю тиуну, с визгом зарылся лицом в землю, затыкая уши ладонями.

Бабы взвыли в унисон гитаре, схватились за детей и попытались ими прикрыться, как живыми щитами. Дети, впрочем, не плакали, а смотрели на телефон расширенными от восторга и ужаса глазами.

Даже Горыня, эта гора мышц и глупости, отпрянул, выпучив глаза. Его могучая челюсть отвисла, и он медленно, как во сне, начал пятиться, наступая на ноги оцепеневшим от страха односельчанам.

– ШТО ЭТО?! – завопил Игнат, перекрывая на секунду грохот ударных. – КАКОЙ ШАЙТАН В ЭТОЙ ШАЙТАН-КОРОБКЕ ЖИВЕТ?!

– Это… это дух рока! – закричал Витя, сам оглушенный и ошеломленный происходящим. Гитара выла, высекая искры из воздуха. – Дух… железа и грома! Он повелевает молниями! Он… враг кротов! И духов бумажных!

Он пытался перекричать свой же плейлист, чувствуя, как вибрации музыки отдаются в его костях. Это было и ужасно, и потрясающе.

– ЗАКРОЙ ЕГО! ЗАКОПАЙ В ЗЕМЛЮ! – завопил кто-то из толпы.

Витя судорожно тыкал в экран, пытаясь попасть по крестику или кнопке паузы. Но от волнения он только увеличил громкость на максимум.

«…AND JUSTICE FOR ALL!..» – проревел из динамика хриплый, скрежещущий голос вокалиста, и это стало последней каплей.

Несколько женщин громко запричитали, заголосив по-покойнику. Два мужика, побледнев как смерть, сорвались с места и побежали к деревне, видимо, чтобы спрятаться в самых темных углах своих изб.

И тут Витя увидел Ульяну. Она не бежала и не падала на колени. Она стояла на том же месте, у плетня, и смотрела не на телефон, а на него. И в ее серых, бездонных глазах он увидел не ужас, а… недоумение?

Этот взгляд вернул ему самообладание. Он с силой нажал на кнопку блокировки. Музыка оборвалась на самом пронзительном гитарном соло, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину.

На лугу лежали, сидели и стояли в ступоре жители Горелова. Воздух пах страхом, потом и чем-то новым – запахом перевернувшейся реальности.

Витя, тяжело дыша, опустил руку с телефоном. Он был горячим.

Игнат медленно, очень медленно выпрямился. Он был бледен, его руки дрожали. Он посмотрел на телефон, потом на Витю, и в его глазах читался уже не скепсис, а животный, суеверный страх, смешанный с жгучим любопытством.

– Так… – хрипло выдохнул он. – Вот она кака… сила-то. Шумная.

– Да уж, – с трудом выдавил из себя Витя, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. – Этот дух… он очень… экспрессивный.

– И он… враг кротов? – переспросил Игнат, с опаской косясь на телефон.

– Злейший! – тут же подхватил Витя. – Он их на расстоянии… вибрациями… размягчает! И духи бумаги его звуков боятся пуще церковного ладана!

Игнат глубоко задумался, почесывая бороду. Страх в его глазах понемногу сменялся хитрой, расчетливой мыслью.

– Гм… – произнес он наконец. – Штука, ясно дело, опасная. Шайтанская. Но… коли против другой нечисти работает… – Он бросил взгляд на своих перепуганных односельчан. – Ладно. Поверили. Сила у тебя есть, Витязь. Шумная, дурацкая, но есть.

Он помолчал, обдумывая что-то.

– Только смотри… – его голос вновь стал жестким. – Чтобы этот твой… гремящий дух… без моего слова больше не беспокоил. А то мы его и в речке утопить можем. Вместе с тобой. Понял?

– Понял, понял! – поспешно кивнул Витя, суя телефон обратно в карман, подальше от греха. – Только по большим праздникам. Или если кроты совсем обнаглеют.

Толпа потихоньку начала приходить в себя. Мужики, смущенно отряхиваясь, поднимались с земли. Бабы, утирая слезы, принимались успокаивать детей, которые теперь смотрели на Витю как на самого могущественного колдуна на свете.

Горыня подошел поближе, с опаской поглядывая на карман Вити.

– Громкая штука, – буркнул он. – У тиуна, поди, такой нету.

– У тиуна много чего нету, – с натянутой значительностью ответил Витя, чувствуя прилив странной, истерической уверенности.

Оставалось только надеяться, что у него хватит заряда на аккумуляторе и смекалки, чтобы придумать, что делать, когда этот «дух» окончательно умолкнет. Но это была уже проблема будущего Вити. А пока он был героем. Со своим личным саундтреком.

Игнат откашлялся, выпрямился во весь свой не слишком внушительный рост и обвёл толпу тяжёлым, властным взглядом.

– Ну што, – изрёк он, и его голос, слегка дрогнувший после концерта, вновь приобрёл привычные медные нотки. – Видели? Слыхали? Сила есть. Не наша, нездешняя, гремучая… но есть. Значит, и человеку место должно быть подобающее. Негоже витязю, пусть и дураковатому, по чужим углам спать.

Витя мысленно напрягся. «Подобающее место» в его воспалённом городском воображении тут же нарисовало картинку: что-то вроде терема с резными наличниками, пусть и ободранными, но с отдельной комнатой, а то и с сенями. Может, даже с печкой, которая топится не по-чёрному. Мечта!

– Мишаня, – повернулся староста к отцу Ульяны. – Твоя изба и так трещит по швам. Жена, дочь, ты да ещё этот… сказитель. Не уместитесь. Витязю отдельные хоромы надобны.

– Отдельные? – просиял Витя, уже почти чувствуя под спиной не грубые доски нар, а нечто мягкое, возможно, даже сенник посвежее. – Ну, Игнат Кузьмич, я, конечно, не требую, но если настаиваете…

– Конечно настаиваем! – Игнат хлопнул его по плечу с такой силой, что Витя чуть не врос в землю. – У нас для особо важных гостей хоромы особые есть! Лучшая изба в Горелове! Светлая, просторная, дымная… э-э-э… то есть, дымом прогретая! Целебная!

Слова «светлая» и «просторная» звучали как музыка. Витя уже мысленно расставлял там свою тощую писательскую мебель, которой, конечно, не было.

– Вестимо, – подхватил Горыня, и в его глазах заплясали знакомые Витюшке ехидные огоньки. – Изба что надо! Только её сперва подготовить надо. Протопить хорошенько. Для нового жильца.

– Протопить? – насторожился Витя. – А что, она сырая? Или мыши там?

– Мыши? – Игнат фыркнул. – Какие мыши! Там… дух особый. Банный. Целебный. Полезный для твоей… витяжеской косточки. Ведите его, мужики! Покажите хоромы!

Толпа оживилась. Обречённость сменилась любопытством. Несколько мужиков, возглавляемые сияющим Горыней, обступили Витю и почти на руках понесли его через всю деревню. Он пытался улыбаться, кивать, но ледяная струйка паранойи уже ползла по позвоночнику. Слишком уж радостно они сияли. Слишком уж знакомо это было по фильмам про то, как ведут на плаху.

Его принесли к краю деревни, к небольшой, на удивление крепко срубленной и действительно отдельно стоящей избе. Она выглядела даже неплохо: брёвна темные, но целые, крыша из тёса, а не соломы, и даже маленькое окошко с слюдой.

– Ну вот, – Горыня с размаху распахнул низкую, но массивную дверь. – Входи, Витязь, не бойся. Обживайся.

Витя переступил порог. И обомлел.

Первое, что ударило в нос – не запах старого дерева и пыли, а густой, въедчивый, знакомый до слёз дух дёгтя, золы и… чего-то прокисшего. Внутри было темно, лишь слабый свет пробивался из окошка и откуда-то снизу, из-под пола. Воздух был обжигающе горячим и влажным. И вместо привычных лавок и полатей по центру избы зияла чёрная, закопчённая яма очага, над которым на цепи висел огромный, почерневший котёл. Стены и потолок были покрыты толстым, лаковым слоем вековой копоти.

– Это… это же баня! – выдохнул Витя, охваченный ужасом. – Баня по-чёрному!

– А то! – радостно подтвердил Горыня, стоя на пороге. – Лучшая в округе! Целебная! Как раз для тебя! Место почётное!

– Ээ.. это я в ней жить буду? – голос Вити предательски запищал.

– Конечно! – в толпе мужиков кто-то сдержанно захихикал. – Ты ж теперь наш банщик! Почётная должность! Топишь её, паришь народ, здоровье всем поддерживаешь! А заодно и живёшь тут. Даром!

Витя почувствовал, как почва уходит из-под ног в самом прямом смысле – он поскользнулся на мокром от конденсата полу и едва удержался, ухватившись за скользкую от сажи стену.

– Погодите! – завопил он. – Я не банщик! Я сказитель! Витязь! Я духов бумажных вижу! А не… не вениками махаю!

– А сила-то у тебя огненная! – не сдавался Горыня. – Ты ж сам сказал – дух рока, молнии! Ну так направь свою силу на благое дело – баню истопи! Чтобы аж камни трещали! Негоже такой силе пропадать!

– Да я печку в жизни не топил! У меня в квартире даже газовой колонки нет! Я боюсь спичек! – несолоно хлебавши, выпалил Витя и тут же схватился за язык. Но было поздно.

В толпе мужиков пронёсся одобрительный гул.

– Вот и славно, – заключил Игнат, появившись в дверях. Его лицо выражало глубочайшее удовлетворение. – Осваивайся, Витязь. С вечера натопишь – к ночи мужиков попаришь. А завтра – баб. Работа найдётся. – Он обернулся к толпе. – Разошлись! Витязю делом заняться надо! Дров ему принести! Воды! Веников!

Толпа, довольно гудя, стала расходиться. Горыня бросил Витю последний насмешливый взгляд и скрылся. Дверь захлопнулась, оставив его одного в полумраке прокопчённого сруба, в оглушительной тишине, нарушаемой лишь мерным падением капель с потолка и треском остывающих углей в яме.

Витя медленно сполз по скользкой стене на пол.

– Вот тебе и хоромы, – прошептал он в кромешную тьму. – Лучшая изба. Банный комплекс «У грёбаного Вити». С полным пансионом и самообслуживанием.

Он сидел, обхватив голову руками, и пытался осмыслить масштаб катастрофы. Он, Виктор Горемыкин, чей главный спортивный подвиг – донести пакет с пельменями от метро до дома, должен был истопить баню по-чёрному. Для всей деревни. И, судя по всему, жить в ней.

– Ладно, Горемыкин, – сказал он сам себе, поднимаясь. – Соберись. Ты пережил падение во времени, кабана, волков и метал-концерт для аграриев. Справишься и с этим. Это же просто физика. Горение. Термодинамика, блин.

Он осмотрел своё новое жилище. В углу валялась груда берёзовых веников, похожих на измученных ёжиков. У стены стояла кадка с водой и черпак – деревянный, с дыбом. Рядом с очагом лежала груда поленьев – сыроватых на вид и предательски тяжёлых.

– Окей, – вздохнул Витя, хватая первое попавшееся полено. – Шаг первый: разжечь огонь. Как у Робинзона. Только у него был Пятница, а у меня… – он посмотрел на дверь, – …вероятно, скоро будет очередь из желающих попариться.

Он сунул полено в чёрную пасть очага. Оно упало с глухим стуком, не вызвав никакой реакции.

– Так, не то. Наверное, нужно сначала маленькие палочки. Щепочки. Растопку.

Он вышел наружу, насобирал немного хвороста и сухой хвои и вернулся. Аккуратно сложил это добро в очаг поверх полена. Потом достал из кармана телефон. Заряд – 1%. Отчаяние – 100%.

– Ладно, дух рока, – прошептал он, тыкая в экран. – Выручай. Нужен огонь. Нужен… гайд «Как растопить баню по-чёрному для чайников».

Он открыл браузер. Значок загрузки пополз с черепашьей скоростью.

– Давай, давай, – уговаривал он устройство. – Покажи мне хоть одну спасительную картинку! Схему! Кривой перевод с древнерусского!

Экран погас.

Телефон издал жалобный писк и умер окончательно. Последний процент заряда ушёл на безнадёжную попытку поймать призрачный сигнал из будущего.

Витя застонал и отшвырнул телефон в угол, где тот мягко шлёпнулся в груду веников.

– Вот и всё. Конец связи с Большой землёй. Теперь я и есть Большая земля. С баней.

Он снова уставился на очаг. Мысль о том, чтобы попробовать добыть огонь трением, вызвала у него истерический хохоток. Он представил, как Игнат застаёт его за попыткой зажечь огонь, сверля палкой кусок дерева, и объявляет это новым магическим ритуалом.

Внезапно дверь скрипнула. Витя вздрогнул, ожидая увидеть Горыню с требованием немедленно подать пару.

На пороге стояла Ульяна. В руках она держала небольшую глиняную плошку с тлеющими углями и пучок сухого мха.

Они молча смотрели друг на друга. Витя чувствовал себя идиотом, стоящим посреди банного хаоса. Ульяна – спасительным ангелом с огнём в руках. Немым ангелом.

Она вошла, поставила плошку на пол, достала из складок одежды кремень и огниво – простые, грубые, но эффективные. Ловким, отработанным движением она высекла несколько искр прямо на мох. Тот вспыхнул ярким, почти невесомым огоньком.

Не глядя на Витю, она наклонилась над очагом, аккуратно подложила тлеющий мох под его хворост и начала раздувать огонь тихими, ровными движениями руки. Вскоре весело застрещали щепки, и первый живой огонёк осветил её сосредоточенное лицо.

– Ты… – начал Витя. – Ты меня опять спасаешь.

Она подняла на него глаза и пожала плечами, словно говоря: «Кто же ещё?»

– Я не умею, – признался он с комичной безысходностью. – Я с этим не сталкивался. У меня везде было центральное отопление. И бойлер.

Ульяна указала на поленья, потом на огонь, затем сделала плавное движение руками, показывая, как нужно подкладывать дрова – не сразу, а понемногу.

– Понял, – кивнул Витя, чувствуя, как горячая волна стыда смешивается с дикой благодарностью. – Медленно, постепенно. Не закидывать всё сразу. Как с сюжетом в сериалах.

Ульяна встала, отряхнула руки и направилась к выходу. На пороге она обернулась и кивнула в сторону разгорающегося огня, потом указала на него и сделала вращательное движение у виска – универсальный жест «ну ты и бестолковый».

И скрылась за дверью.

Витя остался один на один с набирающим силу огнём и своей унизительной беспомощностью.

– Ну што ж, – пробормотал он, пододвигая к очагу первое полено. – Принято. Я – банщик. С волшебным камъканом, который не работает, и немой помощницей, которая всё за меня делает. Начинается новая глава. И пахнет она дёгтем и поражением.

Он глубоко вздохнул, и густой, смолистый воздух бани впервые показался ему не враждебным, а… сложным. Как и всё в этой новой, абсурдной жизни.

Утро в банных хоромах началось с того, что Витя отчаянно чихал, вытряхивая из ноздрей стойкий аромат дыма, дёгтя и собственной беспомощности. Он провёл ночь, свернувшись калачиком на наименее прокопчённом участке пола, укрывшись охапкой веников, которые кололись и пахли, как новогодняя ёлка, перебравшая глинтвейна. Сон был тревожным и прерывистым – ему снилось, что он заперт в гигантской мультиварке, а снаружи Горыня с Игнатом добавляют в него лавровый лист и перец горошком.

Его разбудил настойчивый стук в дверь – не громовый удар кулаком Горыни, а робкий, почти несмелый. Витя протёр глаза, попытался придать своему лицу выражение хоть какого-то достоинства и открыл.

На пороге стояла высокая, худая женщина в тёмном, выцветшем сарафане. Её лицо было измождённым, а глаза – красными от слёз или бессонницы. Витя узнал её – одна из тех, кто вчера с опаской смотрел на его «камъкан».

– Витязь… – прошептала она, сжимая в руках узелок, от которого пахло свежим хлебом и какой-то травой. – Молю тебя… за помощью…

Витя насторожился. Помощь в этой дыре обычно означала что-то тяжёлое, грязное или то и другое вместе.

– Входи, – буркнул он, отступая вглубь своего дымного царства. – Только предупреждаю, консультация платная. Но так уж и быть, из уважения к… э-э-э… твоему горю. Хлеб принимаю.

Женщина робко переступила порог и опустила узелок на пол.

– Меня Феклой звать. Вдова я. Муженька моего, Степана, медведь задрал прошлой осенью… – голос её дрогнул. – И осталась у меня одна коровёнка, Зорька. Кормилица. А она… она молока почти не даёт. Совсем оскудела. Сил нету. А мне ребятишек кормить… трое их у меня…

Она замолчала, смахнув украдкой слезу. Витя почувствовал себя последним подлецом. Его цинизм дал трещину, обнажив что-то неуклюже-человеческое.

– Так… – сказал он, скуля от сочувствия. – Понимаю. Кризис лактации. Надо её… э-э-э… витаминизировать. Сочными кормами. Может, массаж вымени сделать? Хотя я, честно, не в курсе…

Фекла смотрела на него с таким обожанием и надеждой, что ему стало не по себе.

– Сказывают, ты силой своей можешь… – она замялась. – Нашептать можешь. На плодородие. На достаток. Как кротам тем алмазным нашептал, чтобы корни не грызли…

Витя закатил глаза. Вот черт. Опять эти сказки. Он устало потер переносицу.

– Фекла, я не ветеринар. Я… сказитель. Мои слова – они больше для… общего развития. А не для увеличения надоев.

– Хоть что-нибудь! – взмолилась женщина, и в её глазах плеснулся такой отчаянный ужас, что Витя сдался. Он махнул рукой.

– Ладно, ладно. Приводи свою Зорьку. Я на неё посмотрю. Поговорю с ней. По-витяжески.

Фекла вспыхнула, словно он пообещал ей не молоко, а золотые слитки.

– Спасибо тебе, кормилец! Я её сейчас!

Она выскочила из бани и через минуту вернулась, ведя за верёвку тощую, печальную корову с грустными глазами и обвисшим выменем. Зорька выглядела настолько несчастной, что, казалось, вот-вот расплачется.

– Ну, здорова, бурёнка, – неуверенно сказал Витя, ощущая всю нелепость ситуации. Он подошёл к корове, которая смотрела на него с немым укором. – Слушай сюда. Ты, я смотрю, совсем рухлядь стала. Надо тебя в тонус привести. Энергии добавить. Кальция. Белка.

Он погладил её по боку, и корова безучастно вздохнула.

– Ну что я ей такого скажу? – пробормотал он себе под нос, лихорадочно соображая. – «Молока больше давай»? Так это же прямое указание! А вдруг сработает? А потом ко мне вся деревня с вёдрами повалит! Мне потом доить их всех до скончания века?

Фекла смотрела на него с благоговением, ожидая магических пассов или, на худой конец, заклинания на латыни.

И тут его взгляд упал на мёртвый телефон, валявшийся в углу. И в памяти всплыли дурацкие рекламные ролики, которые он ненавидел всем сердцем, но которые въелись в подкорку намертво.

– А, чёрт с ним! – махнул он рукой. – Раз уж на то пошло… – Он наклонился к самому уху коровы, чтобы Фекла не слышала, и зашептал с самой ехидной, издевательской интонацией: – Слушай сюда, Зорька. «Новый йогурт! Йогурт, который обожают дети! С кальцием и витамином D для здорового роста! Пейте йогурт – и будете здоровы!

Он даже представил себе, как говорит это голосом какого-нибудь закадрового диктора с неестественно бодрой улыбкой. Зорька встрепенулась, её ухо дёрнулось, и она посмотрела на Вито с новым, непонятным интересом.

– Вот и всё, – выпрямился Витя, чувствуя себя полным идиотом. – Я… э-э-э… активировал её внутренние резервы. Теперь всё зависит от её веры в светлое молочное будущее.

Фекла, не слышавшая конкретных слов, но видевшая сам ритуал, упала перед ним на колени.

– Благодарю тебя, витязь! Благодарю! Теперь у моих детушек молочка будет!

– Да не за что, – смущённо пробормотал Витя, отступая. – Только ты, смотри, никому не рассказывай про этот… ритуал. Секретный он. Для избранных.

Фекла кивала так пылко, что, казалось, вот-вот сломает шею. Она поднялась, ещё раз поклонилась и, осыпая его благодарностями, увела свою Зорьку, которая шла заметно бодрее.

Витя закрыл дверь и прислонился к ней.

– Ну вот, Горемыкин, – сказал он сам себе. – Ты достиг дна. Ты шептал рекламные слоганы коровам в бане по-чёрному в какой-то богом забытой дыре. Карьера пошла вверх.

Он махнул рукой, отогнал мрачные мысли и решил, что это был просто ещё один абсурдный эпизод в его абсурдной новой жизни. Он и думать забыл об этом к вечеру, когда с горем пополам пытался приготовить себе похлёбку на тлеющих углях.

На следующее утро его разбудил не просто стук, а настоящий гул голосов у его двери. Он открыл, ожидая увидеть очередь на баню, и обомлел.

Перед его порогом стояла толпа. Вся деревня, кажется. И в центре этой толпы сияла Фекла. А рядом с ней стояла её Зорька. Но это была не та тощая, печальная корова. Это было упитанное, блестящее животное с полным, тугим выменем, которое, казалось, вот-вот лопнет от молока. А рядом стояло деревянное ведро, полное до краёв густого, парного молока.

– ВИТЯЗЬ! – крикнула Фекла, и её голос звенел от счастья. – Смотри! Смотри, что она наделала! С самого утра! Целое ведро! И такое густое, такое жирное! Не молоко – сливки!

Толпа ахнула, загудела. Мужики смотрели на ведро с жадностью, бабы – с завистью и надеждой.

– Это он! – Фекла указала на остолбеневшего Витю. – Он ей нашептал! Силой слова своего! Я сама видела!

Игнат, стоявший впереди толпы, смотрел на Витю с новым, почтительным изумлением.

– Так… – протянул он. – И на коров тоже работает твоя сила? Молочное заклинание?

Витя открыл рот, чтобы сказать, что это чушь, случайность, что корова просто на свежей траве поправилась… Но он видел их лица. Видел веру. И видел полное ведро молока, которое на глазах меняло его статус с деревенского дурачка на могущественного волхва.

– Ну… – сказал он, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Это было несложно. Просто активация молочных протоков на метафизическом уровне. С помощью… э-э-э… специальной мантры изобилия.

– Мантры? – переспросил Игнат, и в его глазах зажглись хищные огоньки.

– Да, – Витя почувствовал, как его понесло. Остерегайся кривды? Да ну её. – «Йогурт»! – громко провозгласил он, поднимая руки. – Великое заклинание из моих северных скал! Оно наполняет любое существо силой и желанием давать молоко! Но… – он сделал паузу для драматизма, – оно очень мощное! Опасно для непосвящённых! Только я могу его контролировать!

Толпа замерла в благоговейном ужасе. Даже Горыня смотрел на ведро с молоком с новым уважением.

И Витя понял. Он не просто соврал. Он создал новую реальность. Реальность, в которой его самые дурацкие, самые циничные шутки становились силой. Силой, которая могла напоить молоком голодных детей.

Он выпрямился и посмотрел на толпу с новой, неожиданной для себя самого уверенностью.

– Ну што, – сказал он. – Кто следующий? Только предупреждаю – мои услуги подорожали. Теперь беру не только хлебом.

Глава 5

Слава о «молочном заклинании» разнеслась по Горелову быстрее, чем запах горелой каши от неудачных кулинарных опытов самого Вити. Его банные хоромы превратились в подобие районной поликлиники, только вместо белых халатов – запах дыма, а вместо талонов на прием – лукошки с яйцами, горшки с топленым маслом и даже живой цыпленок в качестве благодарности (цыпленка Витя, скрепя сердце, отпустил на волю, представив это как «обряд очищения»).

К нему шли все. Бабка Арина, которая жаловалась, что «курка плохо несется». Витя, едва сдерживая смех, посоветовал ей «повысить мотивацию пернатых с помощью визуализации яиц идеальной формы». Наутро старуха принесла ему десяток яиц – самых крупных, какие он в жизни видел.

Мужик по имени Потап, у которого лошадь начала лысеть, получил от Вити строгое предписание «делать ей ежевечерний массаж шампунем с кератином и аргановым маслом» и «читать вслух стихи о беге». Потап, конечно, не нашел ни шампуня, ни стихов, но стал усерднее ухаживать за клячей и шептать ей ласковые слова. Грива у лошади и правда стала гуще.

Витя ловил себя на том, что начинает входить во вкус. Его цинизм никуда не делся, но теперь он был приправлен щепоткой изумления и ложкой растущего самомнения. Он, Виктор Горемыкин, недочитавший свой же черновик писака, стал местным гуру. Его слово лечило, его советы – работали. Пусть и через жуткие, абсурдные формулировки.

Он даже завел себе «книгу жалоб и предложений» – точнее, обрывок бересты, куда палочкой записывал самые дурацкие просьбы, чтобы потом хоть как-то систематизировать этот хаос. Назвал он её «Справочником витязя-многопрофильника».

Как-то раз к его порогу, вместо очередной просительницы, пришел сам Миша. Лицо его было серым от беспокойства, а в глазах плавал знакомый Вите ужас – тот самый, что бывает у родителей, когда чадо болеет.

– Витязь… – голос Миши дрогнул. – Беда у меня. С сыном моим младшим, с Прошкой…

Витя отложил в сторону костяшку, которую пытался приспособить под расческу.

– Что с ним? Опять на дерево залез и свалился? Или с кабаном породниться решил?

– Хуже, – Миша сглотнул. – Кровь из десен у него. Сильная. И зубы шатаются. И сам бледный, как поганка. Лежит, не встает. Бабка-знахарка травки какой-то давала – не помогает. Говорит, цынга это самая… от недоедания. А чем его кормить, коли у нас и у здорового-то рацион – краюха да пареная репа?

Витя замер. Цинга. Это слово выдернуло его из роли шарлатана-импровизатора и больно ткнуло в реальность. Он помнил из исторических романов, что эта болезнь косила моряков и жителей осажденных городов. Вызвана нехваткой витамина C. Лечится… чем? Лимонами? В этой глухомани о лимонах и слыхом не слыхали. Клюквой? Брусникой? Но сезон ягод еще не начался.

И тут его осенило. В одном из его же забракованных черновиков про викингов герой спасал от цинги целый экипаж, найдя на берегу заросли какого-то кислого растения. Какого именно? Он лихорадочно копался в памяти, отодвигая слои самоиронии и отчаяния.

– Миша, – сказал он, стараясь звучать максимально уверенно. – Твоему Прошке нужна кислота. Но не уксус, нет. Природная. Сила солнца, законсервированная в растении.

Миша смотрел на него, широко раскрыв глаза.

– Какое растение?

– Э-э-э… – Витя заколебался. А что, если он ошибется? Но вид отчаявшегося отца не оставлял выбора. – Лимонник! – выпалил он, надеясь, что такой вообще существует. – Или что-то очень похожее. Лиана такая, с красными ягодами. Растет в сырых местах, у воды. Ягоды его… освежающе-кислые, прямо до оскомины. Их нужно жевать. Или заваривать как чай. Они… притягивают потерянные силы обратно в тело!

Он сам удивился своей напыщенности. «Притягивают потерянные силы» – звучало как из рекламы энергетика.

Миша не двигался, переваривая информацию.

– Лимонник… – повторил он. – Не слыхал. А где его искать?

– У реки! – уверенно заявил Витя, хотя понятия не имел. – Ищи вьющиеся растения. С ягодами. Пробуй на кислятину. Но осторожно! Не все красное полезно! Может, и волчьи ягоды попадутся!

Миша кивнул с таким решительным видом, будто ему поручили штурмовать вражескую крепость.

– Понял. У реки. С ягодами. Кислое. Спасибо тебе, Витязь. Выручил.

Он развернулся и почти побежал к лесу. Витя смотрел ему вслед, и по его спине снова побежали противные мурашки. На этот раз – от страха. Он только что прописал ребенку несуществующее лекарство. Что, если Миша найдет что-то не то? Отравится сам или, того хуже, принесет отраву сыну?

Весь день Витя не находил себе места. Он не мог есть свою пресную похлебку, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Он представлял себе самое худшее: молчаливый приход Игната, обвиняющий взгляд, веревка на шее…

К вечеру он не выдержал и пошел к избе Миши. Изнутри доносились приглушенные голоса. Сердце у Вити упало. Он робко постучал.

Дверь открыла Ульяна. На ее лице не было ни горя, ни укора. Она выглядела… спокойной. Она отступила, пропуская его внутрь.

У печки, на ковре из шкур, сидел Миша. А рядом с ним, прислонившись к отцу, сидел мальчик лет семи – бледный, худой, но ЖИВОЙ. И он… жевал. В руках он сжимал гроздь ярко-красных ягод.

– Витязь! – Миша поднялся навстречу, и его лицо сияло. – Смотри! Нашел! Там, у излучины, целые заросли! Как ты и сказал! Лиана, ягоды кислые-прекислые! Прошка уже третью горсть жует! И говорит, что сил прибавляется!

Мальчик посмотрел на Витю большими, ясными глазами и улыбнулся. Из-за его губы не сочилась кровь.

– Спасибо, витязь, – прошептал он хрипло.

Витя почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он прислонился к косяку.

– Это… это лимонник? – выдавил он.

– Ага! – Миша с гордостью указал на туесок, полный красных ягод. – Самый что ни на есть! Кислющий, как осенняя кислица! Настоящее спасение!

Витя медленно подошел, взял одну ягоду и положил в рот. Его скривило от дикой, вяжущей кислоты. Это был не лимонник, а, скорее всего, обычная калина. Но она была полна витамина C. И она работала.

Он смотрел на мальчика, на сияющее лицо Миши, на спокойные глаза Ульяны, и в его душе что-то перевернулось. Это была не случайность. Это был не абсурд. Его слова, его выдумка, рожденная от отчаяния и обрывков памяти, – спасла жизнь.

– Ничего, – хрипло сказал он. – Пусть жует. Но умеренно. А то… кислотность желудка повысится. Лучше заваривайте как чай. С медом, если найдется.

Он вышел на улицу, и его трясло. Не от страха. От осознания. Он обладал силой. Он мог не только нечаянно навредить, но и намеренно помочь.

На следующее утро у его бани выстроилась новая очередь. Теперь не только за молочными заклинаниями. Теперь – за целебными советами.

К нему подошла старуха, жалующаяся на боль в суставах.

– Вам нужно… – Витя задумался на секунду, представляя статью из глянцевого журнала в очереди к стоматологу. – …активировать внутреннюю энергию ци через согревающие компрессы и… э-э-э… ароматы хвойных масел. Идите в баню, поддайте пару с пихтовым веником.

Он смотрел, как уходят люди, верящие в его слова. И впервые за долгое время его циничная ухмылка не была защитной реакцией. Она была другой – удивленной и немного испуганной.

Он возвращался в свою дымную обитель, к своему «Справочнику витязя-многопрофильника», и добавлял в него новую строку: «Лимонник (калина?) – от цинги. Кислое = сила».

Он все еще был лжецом. Но теперь он был лжец, который начал спасать. И это было самой невероятной выдумкой из всех, что он когда-либо придумывал.

Слава Вити как целителя и советника росла, как на дрожжах, но у каждой медали есть обратная сторона. А обратной стороной оказался Горыня. Силач деревни, привыкший быть первым парнем на деревне, смотрел на растущую популярность «боярина-сказителя» с кислой миной, которая постепенно превращалась в откровенную злобу.

Дело дошло до точки одним вечером, когда Горыня, приняв изрядную дозу самогона, сваренного из чего-то очень сомнительного, решил восстановить справедливость. Он подкараулил Витю, когда тот возвращался от Миши, где делил с семьей скромный ужин.

– А, боярин забубённый! – Горыня вырос перед ним из темноты, как злая гора. От него пахло хмелем, потом и агрессией. – Шляешься тут, людей морочишь своими погаными словесами! Баб да мужиков крутишь вокруг пальца! Думаешь, сила есть, раз волков отвадил? Так это девка немоя тебя спасла, все знают!

Витя внутренне сжался. Он был худым, городским писателем, а Горыня мог перешибить его одним мизинцем.

– Горынюша, друг, – начал он, стараясь звучать миролюбиво. – Давай без эксцессов. Я тебе лучше на шепчу на твои… бицепсы. Чтобы стали как у терминатора. Ну, это такой богатырь стальной у нас…

– Молчать! – рявкнул Горыня, и дыхание его было как удар тарана. – Надоел ты мне, червь книжный! Вызываю тебя на поединок! Прямо тут! Силушкой померимся! Кто кого – сразу видно будет!

Толпа, всегда готовая к зрелищу, моментально образовала вокруг них кольцо. Слышалось одобрительное улюлюканье. Даже Игнат, привлеченный шумом, наблюдал с порога своей избы с каменным лицом.

Витя понял, что драться – значит превратиться в лепешку. Бежать – значит навсегда потерять лицо. Оставалось одно – импровизировать.

Он выпрямился во весь свой невысокий рост и сделал вид, что снисходительно усмехается.

– Помериться силой? С тобой? – он фыркнул с таким презрением, что даже Горыня на секунду опешил. – Это же так… примитивно. По-скотски. Я – витязь. Моя сила – не в мышцах, а в разуме. В мудрости. Если уж так хочешь померяться – давай померимся ею.

Горыня тупо уставился на него.

– Как это?

– Битва мудрости! – провозгласил Витя, и его осенила гениальная, отчаянная идея. – Загадки! Я тебе загадываю три загадки. Отгадаешь хоть одну – признаю тебя самым сильным и мудрым во всем Горелове. И уйду отсюда к своим кротам. Не отгадаешь… – Витя сделал эффектную паузу, – …признаешь мою силу и оставишь меня в покое. Навсегда.

Толпа загудела от интереса. Битва загадок – это куда зрелищнее, чем простая потасовка. Даже Игнат склонил набок голову, заинтересовавшись.

Горыня покраснел от злости и смущения. Он был силен, но с загадками у него отношения не складывались.

– Ладно! – выдохнул он, понимая, что отступать поздно. – Загадывай свою муть! Я все отгадаю! У меня ум тоже сила есть!

– Прекрасно, – улыбнулся Витя. Он почувствовал себя как дома – не в драке, а в словесной дуэли. – Загадка первая, на разминку. Сидит девица в темнице, а коса на улице. Что это?

Горыня нахмурился. Лицо его стало похоже на смятый пирог с капустой. Он чесал затылок, смотрел на небо, на землю.

– Девица… в темнице… – бормотал он. – Это… это кто под арестом? За вину какую? А коса… коса это оружие? Она что, в темнице с косой? Странная девица.

Народ захихикал. Горыня злобно оглядел толпу.

– Молчать! Я думаю! Это… еж! Нет… медведь в берлоге! Нет…

– Время вышло, – с наигранной грустью сказал Витя. – Это, друг мой, морковка. Ну ладно, даю тебе шанс отыграться. Загадка вторая. Висит груша – нельзя скушать. Что это?

Горыня уже вспотел от напряжения. Он смотрел на Вито с ненавистью.

– Груша… нельзя скушать… Ядовитая, что ли? Или червивая? Может, это… луна? Висит же на небе!

– Близко, но не угадал, – покачал головой Витя. – Это лампочка. Ну, или… шар такой светящийся. – Он быстро поправился, видя полное непонимание на лицах окружающих.

Горыня был в ярости. Он понял, что его водят за нос.

– Ты меня дурачишь! Это не загадки, это бред сивой кобылы!

– Ты сам согласился, – пожал плечами Витя. – Последняя загадка. Если не отгадаешь – признаешь свое поражение. Итак… Что всегда перед нами, а мы видеть не можем?

Это была последняя капля. Горыня зарычал, схватился за голову.

– Что перед нами… а видеть не можем? Собственный нос! Нет… будущее! Нет… черт! Судьба! Не знаю я!

Он побагровел и сделал шаг к Вите, сжимая кулаки.

– Хватит этих дурацких слов! Давай драться как мужики!

Но толпа была уже на стороне Вити. Люди смеялись, обсуждая загадки. Даже Игнат не выдержал и усмехнулся.

– Все, Горыня, – сказал староста. – Проиграл. Признавай поражение. Правила есть правила.

Горыня стоял, тяжело дыша, смотря на Витю взглядом, полным бессильной ярости. Он был побежден. Не силой, а какой-то непонятной, изворотливой штукой под названием «мудрость».

– Ладно, – просипел он сквозь зубы. – Твоя взяла. Но это не конец. Я еще до тебя доберусь, боярин.

Он развернулся и, отталкивая людей, побрел прочь, пошатываясь.

Витя выдохнул. Он снова ускользнул. Он победил, не ударив и пальцем.

– А что это все-таки было? – спросил кто-то из толпы. – Что перед нами, а видеть не можем?

Витя улыбнулся.

– Будущее, друзья. Всегда будущее.

Он повернулся и пошел к своей бане, чувствуя себя не банщиком и не шарлатаном, а настоящим витязем. Витязем, который только что выиграл свою первую битву. И оружием в ней были не меч и щит, а простые слова из другого времени.

Воздух в Горелове стал густым и тягучим, как испорченный кисель. Виной тому был Горыня. Его унижение после поражения в битве загадок витало над деревней, смешиваясь с запахом дымных печей и кислой капусты. Его можно было почти пощупать – плотное, злое, готовое вот-вот взорваться.

И оно взорвалось на третий день. Витя как раз занимался важным делом – пытался втолковать местной козе преимущества сбалансированного питания, шепча ей на ухо о клетчатке и пробиотиках. Коза смотрела на него пустым взглядом и жевала старую кожаную рукавицу.

Из-за угла бани, словно разъяренный медведь, вывалился Горыня. Его лицо пылало краснотой – смесь бессильной ярости и вчерашнего самогона.

– Боярин-шептун! – прогремел он, перекрывая недовольное блеяние козы. – Со скотиной время нашел, а про людей забыл?

Витя вздрогнул, чуть не уронив драгоценную запись на бересте: «Коза. Клетчатка. ??? прибыль».

– Горынюша, здорово! – он сделал шаг назад, инстинктивно используя козу в качестве живого щита. – Как самочувствие? Мышцы в тонусе? Не нужно ли им мантру о несгибаемости?

– Задолбал ты меня своими мантрами! – Горыня пнул ближайшую деревянную лоханку, та с грохотом укатилась под забор. – Я не Миша с его соплявым сыном, не Фекла с дойной коровой! Я – сила! Настоящая, мужская сила! А ты меня этими дурацкими загадками, будто мальчишку, выставил на посмешище!

На шум уже сбегалась вся деревня. Игнат наблюдал с порога своей избы, скрестив руки, с лицом, выражавшим лишь хроническую усталость от человеческой глупости.

– Это было не посмешище, а интеллектуальное противостояние! – попытался парировать Витя, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Ты сам согласился на правила…

– Плевал я на твои правила! – Горыня был неумолим. – Ты всем тут чудеса творишь! Коровы от тебя молоком фонтанируют, больные с постели встают! А мне что? Я что, хуже коровы? Я самый сильный здесь! Мне и чудо должно быть самое мощное!

– Горыня, чудеса – они не на заказ. Это вам не щи хлебать. Это тонкая материя. Эфемерная.

– А ты материализуй! – уперся детина, сжимая кулачищи. – Силу мне прибавь! Чтобы я одним мизинцем этот пень расколол! Или… – в его глазах блеснула хитрая, тупая искорка, – или признайся, что ты пустой болтун и вся сила твоя – от немой да от шайтан-коробки!

Толпа загудела. Отступать было некуда. Игнат молча наблюдал, и этот молчаливый суд был страшнее криков Горыни.

Мозг, привыкший в стрессовых ситуациях искать спасение в самых идиотских уголках памяти, вдруг выдал спасительную строчку. Старый, позабытый анекдот.

Витя выпрямился, принял самый таинственный вид и поднял палец к небу.

– Ладно! – провозгласил он так, чтобы слышала вся деревня. – Не я буду, коли ты сомневаешься в силе слова моего! Получишь свое чудо, силач! Испытание для настоящего мужчины!

Горыня насторожился, ожидая подвоха.

– Какое испытание?

– Будешь ты сегодня… в воде! – с пафосом изрек Витя, едва сдерживая саркастичную ухмылку. Он мысленно доигрывал анекдот: «…И мужика тут же окатили из ведра». Имелось в виду, что Горыню заставят таскать воду до потери пульса – работа муторная, идеальное наказание для выскочки.

Но мир Горелова жил по своим законам. По закону буквального толкования.

Горыня отшатнулся. На его лице отразилась буря эмоций: от недоверия к разочарованию, а затем к торжествующей ярости.

– В ВОДЕ?! – проревел он так, что с ближайшей крыши слетела пара воробьев. – И это всё?! Я у тебя, боярин, силы просил! А ты мне… банные процедуры предлагаешь? Я и так каждый месяц моюсь! По большим праздникам!

Витя почувствовал, что его блестящий план дал трещину.

– Нет, ты не понял… это не просто вода… это… испытание стихией! Закалка духа! – залепетал он, но было поздно.

– Стихией? – Горыня фыркнул. – Да я хоть сейчас в реке выкупаюсь! И не такую стужу видал! Это что за сила такая – в воде быть? Любая баба в корыте может!

– Именно! – подхватил Витя, пытаясь вернуть всё в русло сарказма. – Вот и иди, попробуй! Докажи, что ты не баба! Окунись с головой! Желательно в самом глубоком месте, у крутого берега, где течение сильное!

Он произнес это с максимально язвительной интонацией, надеясь, что даже Горыня поймёт намёк. Но Горыня уже загорелся. Идея доказать свою крутость и одновременно прижать к ногтю витязя-обманщика оказалась слишком соблазнительной.

– А, так вот оно что! – он ткнул жирным пальцем в грудь Вите. – Хочешь, чтобы я, самый сильный мужик в Горелове, позорно бултыхнулся в реку и простыл? Чтобы все видели, что твоё «чудо» – чистой воды издевка? Думаешь, я не пойму?

Витя облегченно выдохнул. Наконец-то до него дошло.

– Ну, вообще-то да, именно это я и…

– НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ! – перекрыл его Горыня. – Я сейчас пойду и сделаю это! И выйду из воды еще сильнее! А ты потом всем расскажешь, как твое слово меня усилило! И признаешь меня главным силачом! Идет?

Витя открыл рот, чтобы возразить, но понял, что это бессмысленно.

– Идет, – безрадостно пробормотал он. – Только смотри, не простынь.

Горыня, сияя от торжества, развернулся к толпе.

– Слышали, люди добрые? Витязь нашептал! Сейчас сила моя удесятерится! Иду купаться!

Толпа радостно загудела. Для них это был магический ритуал. Игнат скептически хмыкнул, но не стал вмешиваться.

Витя, с растущим ужасом наблюдая, как Горыня сбрасывает сермягу и бредет к реке, почувствовал знакомое щекотание страха в животе. «Остерегайся Кривды», – ехидно напомнил ему внутренний голос.

– Эй, Горыня, постой! – крикнул он, делая последнюю попытку. – Я может быть погорячился! Может, лучше веником по спине? Для циркуляции крови!

– Не отвлекай! – рявкнул Горыня, уже стоя по колено в ледяной воде. – Чувствую, сила уже прет! Сейчас окунусь – и меня никакой медведь не сломит!

Он сделал последний шаг, вода дошла ему до пояса, потом с размаху бултыхнулся в реку с дурацким кличем: «За силу!».

На секунду воцарилась тишина. Потом Горыня вынырнул, отфыркиваясь и красный от холода.

– ВАААА! – проревел он. – Видал, витязь? Жив! И сильнее стал! Еще!

Он снова нырнул. И тут Витя заметил то, что упустил из виду. Течение у крутого берега и правда было сильным. Дно – илистым и скользким. Горыня, пытаясь встать, поскользнулся на мшистом камне. Течение подхватило его и понесло вниз.

– А-а-а-а! – на этот раз его крик был полным искреннего удивления и страха. Он забарахтался, тяжелые мокрые портки тянули его ко дну.

Толпа ахнула. Игнат выпрямился, его лицо выразило озадаченное недоумение.

– Вот черт, – пробормотал Витя. – Он же и правда «в воде». Буквально. Анекдот сбылся. Я гений непрямого убийства.

Но мысль о том, что он стал причиной гибели человека, заставила его внутренности сжаться в холодный комок.

– Дурак! – закричал он, срываясь с места. – Хватайся за корягу!

Горыня, вынырнув и отчаянно хлебая воздух, услышал его. Но вместо коряги он с дикой яростью потряс кулаком в сторону Вити.

– Это твоя сила, боярин! Я так и знал! Ты меня утопить захотел! Помогите!

Витя замер на берегу, осознавая всю глубину идиотизма ситуации. К счастью, на крики уже бежали мужики с палками. Через несколько минут Горыню, синего от холода и непрерывно ругающегося, подтянули к берегу. Он был жив, цел и невредим, если не считать ушибленного достоинства.

С минуту на берегу царила тишина, нарушаемая лишь хлюпающими звуками и тяжелым дыханием Горыни. Он стоял, по колено в воде, сгорбленный и беспрестанно дрожащий, словно медведь, попавший в капкан. Вода с него стекала ручьями, образуя раскисшую лужу. Мужики молча пялились на него, не решаясь подойти ближе.

Первым пришел в себя Витя. Инстинкт самосохранения, отточенный годами общения с сердитыми редакторами, сработал быстрее мысли.

– Ну что, прочувствовал? – раздался его голос, на удивление твердый и полный претензии на величие. Он сделал шаг вперед, стараясь не смотреть на сжатые кулаки Горыни. – Прочувствовал капризный нрав водяного духа?

Горыня поднял на него взгляд, полый такой немой, животной ярости, от которой у Вити похолодело под ложечкой. Силач зарычал что-то нечленораздельное и сделал шаг из воды, с явным намерением переломить болтливого боярина пополам.

– Стоять! – скомандовал Витя, в отчаянии вкладывая в голос все, что могло сойти за власть. – Не смей выходить! Не завершил обряд! Ты что, силу свою загубить хочешь?

Горыня замер, сбитый с толку. Его мозг, явно перегруженный произошедшим, медленно переваривал слова.

– Какой… обряд? – просипел он, все еще злой, но уже неуверенный. – Я чуть не утонул!

– Именно! – пафосно воздел руки Витя, ловя кураж. – Испытание водою на то и дано, чтобы слабаки тонули, а сильные – закалялись! Ты же чувствуешь? Ледяная мощь реки теперь в твоих жилах течет! Мужает она тебя, Горыню! Закаляет дух!

Он подошел ближе, рискуя собственной шеей, и драматично обвел рукой силуэт мокрого богатыря.

– Любуйтесь, люди гореловские! Не каждому дано выдержать взгляд водяного! А он выдержал! Вернулся к нам не с пустыми руками, а с… э-э-э… с новой силой!

Горыня с тупым интересом посмотрел на свои ладони, будто вправду надеясь увидеть там диковинные переливы.

– Сила? – переспросил он, и злость в его голосе поутихла, уступая место пробуждающемуся любопытству.

– Еще какая! – убежденно сказал Витя. – Ты же сам теперь ее носитель! Испытатель! Попробуй-ка, подними вон то бревно. Не просто подними, а почувствуй, как сила водная из тебя через руки переливается!

Горыня, все еще хлюпая водой, неуверенно подошел к указанному бревну. Он привычно наклонился, поддел его плечом – и легко взгромоздил на себя, как перышко. Он и раньше бы это сделал, но сейчас… Сейчас он делал это с совершенно новым выражением лица – озадаченным и торжественным одновременно.

– О-о-о-о! – пронесся по толпе восхищенный гул.

– Видите! – воскликнул Витя, чуть не подпрыгивая от восторга, что его блеф сработал. – Он даже не вспотел! Сила реки в нем говорит!

Горыня осторожно опустил бревно и повернулся к Вите. Гнев в его глазах окончательно сменился недоуменным благоговением.

– Это… это правда я теперь сильнее? – спросил он простодушно.

– Сильнее духом, Горынюша! – важно изрек Витя. – Ты теперь не просто силач. Ты… ученик! Первый ученик Витязя Витангира! Носитель тайного знания!

Лицо Горыни озарилось таким восторгом, что Витя на мгновение почувствовал укол совести. Он только что превратил самого опасного врага в самого преданного и… самого глупого последователя.

– Учитель! – вдруг рявкнул Горыня и неожиданно рухнул на одно колено, громко шлепнув по грязи. – Прости меня, слепого! Я думал… я думал ты меня утопить хотел!

– Встань, ученик, – с напускной снисходительностью произнес Витя, чувствуя, как его саркастичная натура трещит по швам. – Великие воины на коленях не стоят. Великие воины… таскают воду для всей деревни. Чтобы закрепить связь со стихией.

Лицо Горыни вытянулось.

– Опять вода?

– ОСОБЕННАЯ вода! – тут же поправил его Витя. – Вода, принесенная с молитвой и… особым вихревым движением коромысла! Иди! И пусть каждый глоток из твоих ведер принесет гореловцам крупицу твоей новой силы!

Горыня вскочил, полный рвения, и помчался к колодцу, сметая все на своем пути.

Витя с облегчением выдохнул.

С этого дня его жизнь превратилась в сплошной абсурд. Горыня стал его тенью. Тенью двухметрового роста, с горящими фанатичным блеском глазами.

– Учитель! Ты чихнул! Это знак? Нам нужно срочно начать ритуальный танец?

– Учитель! Дядя Ефим косо на тебя посмотрел! Разреши мне пойти и объяснить ему ошибку его мировоззрения? Кулаками.

Витя пытался направлять эту лавину преданности в мирное русло.

– Горыня, великий воин должен созидать! Иди… помоги Мише дрова колоть. Но не колоти их об коленку! Используй инструменты! И визуализируй, как с каждым ударом ты дробишь не полено, а свои сомнения!

И Горыня шел. И колол дрова с таким усердием, что штабеля вырастали до небес. Деревня потихоньку начинала пожинать плоды этой странной дружбы. Дров было запасено на три зимы вперед.

Сидя на завалинке, Витя наблюдал, как его «ученик» гармонизирует пространство, перекладывая поленницу с востока на запад. Он чувствовал себя режиссером самого абсурдного спектакля в своей жизни. Спектакля, где он сам придумал правила, но уже перестал понимать, кто на самом деле дергает за ниточки.

«Ну что, Горемыкин, – подумал он, с наслаждением вдыхая запах свежерасколотых дров. – Похоже, твой самый успешный роман ты пишешь не на бумаге. И он, черт возьми, бестселлер».

Прошло несколько дней с момента моего торжественного назначения на пост главного банщика и неофициального колдуна Горелова. Дни сливались в единую полосу абсурда: с утра ко мне ломились за «молочными заклинаниями», днём я пытался растопить баню, не спалив её к чёрту, а вечером отбивался от назойливых вопросов Горыни о «силе духа» и «вихревом движении коромысла». Моя жизнь напоминала плохой ситком, где я играл все роли сразу – от героя до суфлёра.

Именно в такой момент тотального истощения и родился гениальный, как мне тогда показалось, план. План побега. Нет, не из деревни – сбежать от Горыни и его духовных исканий хотя бы на пару часов.

– Ученик! – провозгласил я, выстроившись в позу, полную витяжеского достоинства. – Мне требуется уединение для… э-э-э… созерцания внутренних потоков силы. И для сбора редких трав. Один.

Горыня, который как раз пытался гармонизировать пространство, перетаскивая поленницу с юга на север, замер с выражением глубокой обиды на лице.

– Учитель! Но травы можно и вдвоём! Я могу носить твою сумку! И отгонять… э-э-э… духов дисгармонии!

– У духов дисгармонии сегодня выходной, – отрезал я. – Это тонкая работа. Солистная. А ты иди… помоги Марфе. У неё корова опять грустит. Шепни ей что-нибудь обнадёживающее про удои.

Надев на себя самое многозначительное выражение, какое только смог изобразить, я вышел за околицу. Воздух, пахнущий свободой и лёгкими нотами навоза, ударил в голову. Я шёл, наслаждаясь тишиной, и постепенно мой мозг начал выдавать идеи одна другой краше. А что, если обойти деревню кругом и выйти к тому месту, где я впервые появился? Мало ли… портал ещё не закрылся? Или валяется что-то полезное из моего времени. Хотя бы тапок.

Я шёл, разгребая папоротники и отпугивая мирно спавших кузнечиков, и в голове у меня уже строились планы: найти переходник, может, даже случайно упавшую банковскую карту… И вот я на опушке. То самое место. Поляна выглядела точно так же, как и в тот злосчастный день: трава примята, кусты слегка помяты – видимо, тут регулярно проходил тот самый философский кабан.

И тут моя нога зацепилась обо что-то тяжёлое. Я едва не полетел вперёд, грациозно взмахнув руками, как начинающий аист.

– Вот чёрт! – выругался я, оглядываясь в поисках виновника. – Опять коряга? Или Горыня уже гармонизирует тропинки, закапывая в них брёвна?

Я наклонился, чтобы отшвырнуть помеху, и обомлел. Из-под куста свешивался знакомый уголок. Медный, уже изрядно потёртый, с той самой ржавой вилкой, что смотрела в небо с немым укором.

Это был ОН. Тот самый аппарат. Машина времени. Шайтан-коробка. Причина всех моих бед и источник моего неожиданного социального роста.

Он лежал там, будто его кто-то аккуратно пристроил под кустик, чтобы не промок. Выглядел он… обиженно. Покрытый пыльцой, паутинкой и парой прилипших травинок, он напоминал кота, которого выгнали на улицу за плохое поведение.

– Ну у тебя и вид, – не удержался я от комментария. – Прямо скажем, не ахти.

Я огляделся по сторонам. Никого. Кабан, видимо, был на медитации. Пришлось брать дело в свои руки. Я наклонился и поднял аппарат. Он был тяжёлым, холодным и абсолютно безжизненным.

– Что, молчишь? – поинтересовался я, тряхнув его немного. – Кончились слюни? Или просто надулся, потому что я тебя тут бросил на произвол судьбы? Извини, понимаешь ли, был немного занят – меня чуть не женили, потом чуть не съели волки, потом назначили ответственным за молоко и парилку…

Я потер ладонью медную поверхность, счищая пыль. И тут мои пальцы наткнулись на что-то шероховатое. Я присмотрелся. На гладкой ранее меди проступили царапины. Не простые, а замысловатые, глубокие. Слишком уж правильные, чтобы быть случайными.

Я протёр рукавом пыль, поднёс ближе к глазам. Сердце вдруг застучало где-то в горле. Это были руны. Угловатые, злые. Они складывались в короткое, ёмкое слово. Универсальное. Понятное на всех языках всех времён.

ЛОЖЬ

Я отшвырнул аппарат, как раскалённый уголь. Он с глухим стуком приземлился в мягкую траву, не выразив никаких эмоций. Слово «ЛОЖЬ» смотрело на меня с медного бока, словно живое.

– Что?! – прошипел я.

Аппарат молчал. Он просто лежал и светился своим новым, зловещим статусом.

Ко мне понемногу начало возвращаться самообладание, приправленное привычной долей цинизма.

– А по-моему, ты просто завидуешь, – сделал я следующее предположение. – У меня тут карьера пошла в гору, народная любовь, ученик преданный… А ты что? Валяешься под кустом, покрываешься патиной и ругательствами. Нехорошо. Не по-товарищески.

Я осторожно подошёл ближе и ткнул аппарат носком ботинка.

– Объяснись. Это твоё имя? Модель так называется? «Машина времени «Ложь», антиквариат, медь, ручная работа, редкость»? Сомнительное маркетинговое решение, если честно.

Внезапно аппарат издал тихий, едва слышный щелчок. Я отпрянул. Из его глубин послышалось слабое шипение, будто выпускали пар. Или смеялся маленький, злобный демон, запертый внутри.

На мгновение солнце скрылось за тучей. В лесу стало темно и как-то неуютно. По спине пробежали противные мурашки.

– Окей, – сказал я сам себе, стараясь звучать бодрее. – Ситуация: я заблокирован в игре. Мой личный гаджет начал токсичить и выводить мне настройки прямо на корпус. Прекрасно. Просто прекрасно.

Я присел на корточки, разглядывая зловещую надпись. В голове всплыли слова из той самой инструкции: «Остерегайся Кривды».

– Так вот ты о чём… – протянул я. – Ты не просто так меня предупреждал. Ты… ты что меня наказываешь? Ведешь учёт моих грехов? За каждую ложь – по руне? А после десятой что? Самоликвидация?

Аппарат снова щёлкнул. На этот раз громче. И слово «ЛОЖЬ» на его боку будто стало глубже, темнее, живее.

Меня охватила лёгкая паника. А что, если это не шутки? Что, если это система предупреждений? И за определённое количество «лжей» меня отсюда просто… удалят? Перманентный бан без права переписки?

Я вскочил на ноги и зашагал по поляне.

– Так, Горемыкин, думай. Что ты соврал в последнее время? Ну, кроме того, что ты витязь, что у тебя есть сила, что ты знаешь, как увеличить надои, вылечить цингу, поговорить с духом рока и гармонизировать пространство с помощью дров… О, чёрт.

Список вышел длинным. Очень длинным.

Я подошёл к аппарату с новым, уже научным интересом.

– Слушай, а у тебя есть система скидок? – поинтересовался я. – Или бонусная программа? Я, например, могу стать твоим амбассадором. Буду рассказывать, что это волшебные устройства от великого кудесника с Севера… Ой.

Рядом со словом «ЛОЖЬ» выступила новая, короткая руна, похожая на молнию.

– Всё, всё, я понял! – взмолился я, отскакивая. – Шучу! Это была шутка! Чёрный юмор! Ты же понимаешь, да? Самоирония! Свойственная всем великим сказителям!

Шипение прекратилось. Новая руна побледнела и словно втянулась обратно в металл. Осталось только первое слово.

Я выдохнул.

– Вау. У тебя, дружок, нет чувства юмора. Это диагноз. Надо лечить. Может, я тебе пошепчу что-нибудь про позитивное мышление? Или про то, что смех продлевает жизнь?

Аппарат молчал. Но в его молчании теперь чувствовалась угроза. Как у кота, который пока не кусается, но уже прижал уши и хвост трубой.

Я сел на землю, прислонившись спиной к сосне. Мы сидели друг напротив друга – я и моя медная карма. И она меня оценивала.

– Ладно, – тихо сказал я. – Правила игры ясны. Ты – мой персональный моральный компас. В виде антиквариата. И ты выносишь мне вердикт. Прямо на корпус. Без права апелляции.

Я замолчал, обдумывая последствия. Вся моя новая жизнь здесь строилась на лжи. Красивой, спасительной, иногда даже полезной, но лжи. Если я перестану врать… что мне останется? Честно признаться, что я планктон, который не знает, с какой стороны подойти к корове? Меня тут же на вениках разорвут.

А если продолжу… аппарат может в любой момент взять и… что? Разрядиться? Взорваться? Отправить меня не домой, а в ещё более жуткое место? Например, в эпоху палеолита? Или прямиком в объятия тиуна?

От этих мыслей стало совсем не по себе.

Я вздохнул, поднял своего молчаливого судью и повёл обратно к деревне. Теперь у меня был не просто груз. У меня был самый откровенный собеседник на свете. И самый беспринципный стукач.

– Ладно, – пробормотал я ему уже на пороге своей дымной резиденции. – Ты выиграл этот раунд. Но игра ещё не окончена.

Я поставил его в угол и ткнул пальцем в медную поверхность.

– Слушай сюда, «Ложь». Я здесь главный сказитель. И если я решу, что людям нужна красивая история, а не горькая правда, я буду её рассказывать. Понял? А если ты не согласен – сделай что-нибудь. Ну, кроме как хмуриться и царапать мне оскорбления на боку. Не детский сад.

Аппарат молчал. Слово «ЛОЖЬ» по-прежнему красовалось на его боку, но теперь казалось, что оно смотрело на меня с вызовом.

Приняв вызов, я гордо повернулся к миске с вчерашней похлёбкой. Я был банщиком, витязем, целителем и теперь ещё и оппонентом магического гаджета. Дела шли как никогда хорошо. Если, конечно, не считать, что всё это было чистейшей воды ЛОЖЬЮ. И мой личный цензор теперь всегда был при мне.

Глава 6

Лето в Горелове достигло своего пика, превратив воздух в густую, тягучую субстанцию, пахнущую навозом, пылью и жареными мухами, прилипшими к раскаленным на солнце бревнам. Витя, исполняя свои прямые обязанности главного банщика и косвенные – деревенского шамана, пытался растолковать местному козлу Грише преимущества средиземноморской диеты.

– Слушай, – хрипел он, отчаянно жестикулируя. – Оливки! Маслины! Понимаешь? Никакого этого твоего старого лаптя! Аромат солнца, вкус морского бриза! Я бы тебе нашел, да тут, понимаешь ли, дефицит глобальный…

Козел Гриша смотрел на него желтым глазом и жевал его рукав, явно предпочитая проверенный временем вкус пота и отчаяния средиземноморской экзотике.

Внезапно привычную послеобеденную дрему деревни прорезал звук, от которого у Вити замерло сердце и отлип от рукава даже козел.

Это был скрип. Скрип несмазанных колес. Громкий, натужный, неестественно механический для этого мира звук.

По деревне пробежал встревоженный гул. Из изб повыскакивали мужики и бабы, вытирая руки о передники. Даже Игнат, обычно являвшийся лишь по случаю вселенской катастрофы или бесплатной раздачи хлеба, появился на пороге своей избы, сурово вглядываясь в даль.

Витя, забыв про козла, присоединился к общему строю, испытывая странное чувство – смесь надежды и паники. Колеса? Значит, что-то большее, чем телега. Значит, извне. Значит, цивилизация? Или, что более вероятно, налоговая инспекция в лице того самого тиуна.

Из-за поворота тропы, поднимая клубы удушающей пыли, выползла повозка. Не просто телега на кривых колесах, а нечто более основательное – нечто вроде крытого возка, запряженного парой тощих, но гордых лошадей. Возок был цвета грязи и отчаяния, но на его фоне гореловские избы выглядели как скворечники для бедных.

Но все это было не главное. Главное было на облучке. Сидел мужик в кафтане, потном и запыленном, но все же кафтане, а не в сермяге. А рядом с ним…

– Оо-оо-оо! – пронесся по толпе сдержанный возглас. – Да это ж Алёна! Из города вернулась!

Витя напряг зрение. На облучке действительно сидела девушка. Не похожая на местных, сгорбленных тяжестью бытия. Сидела прямо, в темном, но чистом платье, и в ее осанке читалось что-то новое, чужое.

Возок с скрежетом остановился посреди деревни, словно инопланетный корабль, совершивший вынужденную посадку в глухой провинции. Мужик в кафтане спрыгнул на землю, отряхнулся с видом человека, только что пересекшего пустыню Сахару на осле, и протянул руку девушке.

Та спустилась легко, окинула взглядом родные пенаты и… чуть заметно поморщилась. Витя поймал этот взгляд. Он знал этот взгляд. Это был взгляд человека, вернувшегося из отпуска в Турции обратно в офис.

– Алёнушка! – Миша, отец семейства, пробился сквозь толпу с лицом, выражавшим всю гамму чувств от радости до ужаса. – Дочка! Жива! Здорова!

– Здорова, тятя, – голос у девушки был низковатым, спокойным. Никаких восторгов. Деловая поездка завершена.

– Ну, как там? – засуетился Миша. – Город-то? Князь? Улицы, поди, золотом мощены?

Алёна позволила себе легкую, едва уловимую улыбку.

– Не золотом, тятя. Грязью. Но побогаче нашей. И людей – тьма. И лавок… разных.

Толпа завороженно слушала. Для них она была как космонавт, вернувшийся с орбиты.

– А это, – Алёна повернулась к возку и кивнула вознице, – гостинцы. От боярина, у которого в услужении была. За работу честную.

Возник начал выгружать на землю немыслимые богатства. Мешок с солью – огромный! Не та серая жижа, которую выпаривали здесь из золы. Несколько свертков плотной, добротной ткани. Глиняный горшок с каким-то темным медом. И – о чудо! – небольшой бочонок. От него сразу попер дух не древесной сивухи, а чего-то настоящего, крепкого, мужского.

Народ ахал, словно наблюдал за фокусом. Витя чувствовал, как у него слюнки потекли. Соль! Он уже забыл вкус нормальной соли. Его внутренний циник тут же прокомментировал: «Поздравляю, Горемыкин. Ты радуешься соли».

И тут Алёна сделала то, что заставило замолчать даже внутреннего циника. Она бережно, как хрустальную вазу, вынула из-за пазухи и подняла над головой некий предмет.

Он был невелик, в потертом кожаном переплете, с толстыми деревянными застежками. Но в его виде было что-то, заставлявшее замереть. Это была книга.

Тишина стала абсолютной. Слышно было, как мухи бьются о стекла оконниц, и как у Горыни отвисла челюсть.

– А это, – голос Алёны прозвучал торжественно и тихо, – самое главное. Дар боярина за спасение его сына от лихорадки. Сия книга – «Изборник Святослава». Писания духовные и мудрые. Боярин сказывал, сия книга – свет во тьме и ключ ко всем знаниям.

Витя почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Книга. Настоящая, древняя, рукописная книга.

Игнат первый пришел в себя. Он медленно, как архиерей, приблизился и почтительно склонился над книгой, не смея дотронуться.

– Книга… – прошептал он с благоговейным ужасом. – Слыхал я… у княжих людей такие есть… А чтобы в деревне… никогда…

– Она… она говорит? – робко спросила какая-то старуха.

– Глухая штоль! – фыркнул кто-то. – Это ж не птица!

– А как же в ней знания? – не унималась старуха. – Она шепчет, что ли?

Витя не выдержал. Его писательская и циничная натура взбунтовалась.

– Да не шепчет она! – выпалил он, пробираясь вперед. – В ней… буковки! Значки такие! Кто умеет – тот читает и узнает, что там внутри!

Все взгляды перевели на него. Алёна впервые заметила его. Ее глаза скользнули по его залатанной куртке, современным, но уже сильно потрепанным ботинкам, и в них мелькнуло неподдельное любопытство.

– А ты откуда знаешь, Витязь? – с вызовом спросил Игнат. – Тоже книги у себя в северных скалах имел?

– Имел! – не моргнув глазом, соврал Витя. – Целые библиотеки! Горы книг! Только они… сгорели. При Великом Мороке. От искры. – Он трагически вздохнул, давя подкатывавший смех.

– Так ты… читать умеешь? – Алёна смотрела на него с новым, пристальным интересом.

– Читать? – Витя фыркнул с таким видом, будто его спросили, умеет ли он дышать. – Я не просто умею. Я… вижу смыслы между буковок! Я могу прочесть даже то, что не написано! Это мой дар.

Он подошел ближе, к самой книге. Сердце колотилось где-то в горле. Он, выпускник обычной московской школы, собирался трогать древнейший раритет. Рукопись. «Изборник Святослава», блин! Это ж надо…

– Можно? – он кивнул на книгу, стараясь выглядеть как эксперт-реставратор, а не как голодный шакал у куска мяса.

Алёна, после секундного колебания, осторожно протянула ему книгу. – Только бережно. Боярин наказывал…

Витя взял ее. Кожа переплета была теплой от солнца и ее рук. Он ощутил тяжесть истории, знания, абсурда всей ситуации. Он медленно, почти с религиозным трепетом отщелкнул массивные застежки.

Страницы. Пожелтевшие, толстые, из пергамента. Плотный, убористый текст, написанный чернилами, которые все еще казались черными. Инициалы, украшенные замысловатым орнаментом. Он не мог прочитать ни слова – это была церковнославянская вязь, но он мог любоваться ею. Это было искусство. Это было чудо.

– Ну? – нетерпеливо спросил Игнат. – Что там написано-то? Про что сия книга?

Все затаили дыхание. Витя медленно поднял глаза, окинул взглядом полные ожидания лица. Его дар самосбывающегося вранья уже тек по жилам, готовый вырваться наружу.

– Здесь… – он сделал паузу для драматизма, – …написано обо всем. О законах небесных и земных. О том, как лечить болезни. Как предсказывать погоду. Как… увеличить урожайность репы на пятнадцать процентов.

Последняя фраза сработала как удар тока. Толпа ахнула.

– О репе? – прошептал Миша, смотря на книгу как на живое существо. – Серьезно?

– Самая ценная глава, – кивнул Витя с важным видом. – С таблицами. И графиками. – Он листал страницы, делая вид, что ищет нужное место. Его взгляд упал на иллюстрацию – какого-то святого, укрощающего символического льва. – А вот! Смотрите! Здесь про… про духов огорода! Видите? – он ткнул пальцем в льва. – Это дух Репохват. Он отвечает за размер и сочность корнеплода. И здесь написано, как его умаслить.

– Чем? – хором спросили несколько человек.

Витя задумался на секунду. Что могло быть ценным в этом мире? Не соль, не мед…

– Песней! – выпалил он. – Нужно петь ему особые песни. На рассвете. Протяжные. Чтобы дух проснулся в хорошем настроении и… поливал репу изнутри.

Народ загудел, обсуждая открывающиеся перспективы. Игнат смотрел на книгу с жадным блеском в глазах.

– А про… про бумаги мои там есть? – он кивнул на свою избу. – Про духов бумажных, которых ты сказывал?

– Есть! – не моргнув глазом, подтвердил Витя. – Целая глава. «О суетных духах канцелярии и как их укротить частым мытьем рук». Очень важное знание.

Алёна все это время молча наблюдала за ним. И в ее глазах читалось не благоговение, как у других, а холодный, аналитический интерес.

– Странно, – тихо сказала она, так что слышно было только ему. – Боярин сказывал, книга сия – о вере и о спасении души. Ни про какую репу он не сказывал.

Витя почувствовал легкий укол паники. Умная девчонка. Городская шпана испортила.

– А ты что, читать умеешь? – парировал он, играя на опережение.

– Малость, – призналась она. – Но мне зачитывали. Отдельные места.

– Ну вот видишь! – обрадовался Витя. – Тебе зачитывали то, что считали нужным. А там, внутри, спрятано еще много всего. Тайные знания. Для избранных. – Он многозначительно постучал пальцем по виску. – А я – избранный. Я вижу суть.

Он закрыл книгу с таким видом, будто только что заключил с ней договор. В голове уже стучала мысль: «Надо срочно научиться хоть как-то читать по-церковнославянски.

– Так што, – подвел итог Игнат, смотря на книгу как на нового, самого главного жителя деревни. – Книга сия будет храниться у меня. В сундуке. Под замком. А Витязь будет к ней приходить и… вычитывать нам нужное. Про репу. И про духов. А ты, Алёна, молодец. Подняла честь нашей деревни.

Алёна кивнула, но ее взгляд все еще был прикован к Вите. Взгляд, полный вопросов.

Вечером Витя сидел у своей бани, наблюдая, как Горыня, вдохновленный новостью о духе Репохвате, пытался петь что-то протяжное и жуткое у огорода Марфы. Получалось так, что репа, наверное, мечтала бы сдохнуть, лишь бы не слышать этого.

К нему подошла Алёна. Она принесла ему краюху хлеба – настоящего, из муки, привезенной из города.

– На, – сказала она просто. – Слышала, ты наш благодетель теперь.

– Ага, – вздохнул Витя, принимая хлеб. – Благодетель с дырявой кармой и воображением гиперактивным. Спасибо.

– Откуда ты на самом деле? – спросила она прямо, без предисловий. – Твоя речь… одежда… ты не отсюда.

Витя взглянул на нее. Уставшее, но умное лицо. Глаза, видевшие больше, чем Горелово.

– Сказать тебе правду? – спросил он.

Она кивнула.

– Я из такого места, где книги – не редкость. Где их много. Где люди уже научились печатать духоподъемные романы про любовь вампиров и даже не ценят этого.

Алёна слушала, не перебивая.

– И как ты тут оказался?

– Машина времени, – честно сказал Витя. – Сломалась. И теперь я тут. Со своими талантами.

Она долго смотрела на него, а потом неожиданно улыбнулась. Улыбка преобразила ее строгое лицо.

– Ладно. Пусть будет машина времени. По крайней мере, не скучно. А за книгу спасибо. Я боялась, ее тут сожгут как колдовскую.

– Ни за что! – воскликнул Витя. – Она же теперь наш главный поставщик сельскохозяйственных иди… то есть, мудростей!

Она ушла, оставив его с хлебом и с новой, грандиозной проблемой.

Он отломил кусок хлеба. Он был невероятно вкусным. «Ну что ж, – подумал Витя, жуя. – Теперь я еще и библиомант».

Он посмотрел на звезды, такие яркие в этом лишенном светового загрязнения мире. Жизнь становилась все сложнее и все абсурднее. И он, к своему удивлению, был этим почти доволен. Почти.

На следующее утро Горелово проснулось с ощущением, что в деревне появилась новая святыня. Не икона, не целебный источник, а нечто более материальное и потому еще более загадочное – Книга. И её главный жрец – Витя.

Он сидел на завалинке перед своей дымной баней, чувствуя себя примерно как рок-звезда на автограф-сессии. Только вместо гитар – куча бересты. Вместо фломастеров – заостренная палочка. И вместо восторженных фанаток – очередь из сопливых ребятишек, бабок с куриными яйцами и мужиков, смотревших на него с надеждой, смешанной со страхом.

– Держи, Витязь, – семилетний Прохор, уже заметно окрепший после цинги, торжественно протянул ему кусок бересты размером с ладошку. – Насри мне на удачу. Чтобы я в палки лучше играл.

Витя поперхнулся слюной.

– Насрать? – переспросил он, морщась. – Прохор, друг, может, лучше написать что-нибудь ободряющее? Типа «будь круче всех»?

– А насрать – это не ободряюще? – искренне удивился мальчик. – Папа всегда говорит: «Я на всех насрать хотел!», когда у него дела хорошо идут.

Витя сдался. Он взял берестину, с самым серьезным видом что-то нацарапал на ней палочкой (это была кривая загогулина, отдаленно напоминающая кота, сидящего в позе лотоса) и протянул обратно.

– Держи. Великое заклинание «Пофигизм». Работает безотказно. Только не злоупотребляй.

Прохор с благоговением прижал бересту к груди и убежал, сияя. Следующей в очереди была Марфа.

– Мне, Витязь, на корову. Чтобы зря не блеяла. А то ночью мычит, как речной дух утопленник, спать мешает.

Витя вздохнул и принялся выводить на бересте замысловатый узор, отдаленно напоминающий схему подавления шума в наушниках. Он уже вошел во вкус этого абсурда. Его внутренний циник комментировал: «Поздравляю, Горемыкин. Ты перешел от написания никому не нужных романов к рисованию каляк-маляк на коре. Карьерный рост налицо».

Именно в этот момент его и застала Алёна.

Она стояла в стороне, прислонившись к косяку своей избы, и наблюдала. Не с благоговением, не со страхом, а с холодным, оценивающим взглядом городского следователя, прибывшего на место преступления. Её глаза, острые как бритва, скользили по восторженным лицам односельчан, по берестяным «автографам» и наконец остановились на самом витязе.

Витя почувствовал этот взгляд на себе – тяжелый, пронизывающий. Он попытался сохранить маску великого сказителя, но под этим взглядом она начала трещать по швам.

– Ну, что, – он с пафосом протянул очередную берестину старику Ефиму. – Сие есть символ великой тишины. Повесь в сенях – и никакая нечисть ночная беспокоить не станет. Проверено наукой. То есть, мной.

Старик Ефим удалился, счастливый. Очередь на время иссякла. Витя, почувствовав облегчение, откинулся на завалинке и потянулся.

– Уф. На сегодня хватит спасать мир. Перерыв на кофе. Э-э-э… на отвар из коры.

Он не заметил, как Алёна бесшумно подошла к нему. Она стояла и смотрела на разбросанные вокруг берестяные «труды».

– Интересно, – произнесла она тихо, и её голос прозвучал как выстрел в тишине. – Очень интересно.

Витя вздрогнул и поднял на неё глаза.

– Алёнушка! Привет. Ну как, осваиваешься? После города-то тут, наверное, скучновато?

– Скучно? – она подняла одну из берестин с его «заклинанием» для курицы, чтобы та лучше неслась. На ней красовалась загогулина, которую Витя в душе называл «спиралью продуктивности». – Напротив. Очень даже занимательно.

Она взяла другую берестину. Потом третью. Её глаза сузились. Витю вдруг пробрала непонятная тревога. Он почувствовал себя школьником, у которого учительница вот-вот обнаружит шпаргалку.

– Что-то не так? – попытался он сыграть в легкое недоумение.

– Скажи мне, Витязь, – она подняла на него взгляд, и в её глазах не было ни восхищения, ни страха. Там был чистый, незамутненный скепсис. – Эти твои… символы. Мудрость великих северных скал. Ты сам их придумал?

– Ну… – Витя заколебался. – Они… приходят ко мне. Во снах. В видениях. Иногда после плотного ужина. Это сложный процесс.

– Понимаю, – кивнула Алёна, и в её голосе зазвучали странные, металлические нотки. – А то, что ты вчера сказывал про духа Репохвата… «Сила земли – в силе духа, и дух сей подвластен слову крепкому»… Это тоже тебе во сне привиделось?

Витя почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Фраза действительно звучала знакомо. Он её лихо скомпилировал на ходу из обрывков памяти о плохих фэнтези-романах и одного рекламного слогана.

– Ну… да, – неуверенно сказал он. – Примерно так.

– И про то, что «вода точит камень не силой, а частотой падения»? – её голос стал тише и острее. – Это тоже твоё?

Витя совсем перестал понимать, к чему она клонит. Его паранойя, всегда дремавшая где-то на задворках сознания, подняла голову и завыла сиреной.

– А что? – попытался он набраться наглости. – Разве не ясно? Это же фундаментальные законы мироздания! Частота, вибрации… – он замялся, вспоминая, что дальше было в той статье на «Хабре».

Алёна медленно, не сводя с него глаз, достала из-за пазухи небольшую, аккуратно свернутую берестяную грамотку. Не его мазню, а что-то с настоящим, плотным текстом.

– Мне боярин, – сказала она ледяным тоном, – давал послушать кое-что из книги. Пока мы ехали. Чтоб дорога не столь скучной была. Цитаты, так сказать, на пробу.

Она развернула бересту и начала читать. Её голос, тихий и четкий, резал воздух, как лезвие.

– «Сила земли – в силе духа, и дух сей подвластен слову крепкому, ибо слово есть меч обоюдоострый…»

Она сделала паузу и посмотрела на него.

– «…вода точит камень не силой, а частотой падения, и так же слово мягкое кости ломит…»

Ещё пауза. Длиннее.

– «…и воззри на крота подземного, ибо упорством своим он горы движет, а не силою мышц своих…»

Витя сидел, как парализованный. Его мозг лихорадочно пытался сообразить, что происходит. Совпадение? Не может быть! Он же всё это выдумал! Вернее, скомпилировал из обрывков…

И тут его осенило. Осенило с такой силой, что он чуть не свалился с завалинки. Он же не читал эту книгу! Он не знал церковнославянского! Он просто… говорил. Лил воду. Использовал штампы, обрывки фраз, крутившиеся в голове у каждого мало-мальски начитанного человека. А книга… Книга была древняя. И в ней, видимо, были собраны те самые вечные, универсальные истины, которые все так или иначе знают. Он не плагиатор. Он… угадал. Попал в самую суть тысячелетней мудрости своим дилетантским, циничным бредом!

На его лице должно было отразиться озарение. Но Алёна увидела совсем другое – замешательство, растерянность, испуг. И она сделала свои выводы. Ошибочные, но абсолютно логичные с её точки зрения.

– Ну что, «витязь»? – её голос стал ядовитым. – Что скажешь? Великие северные скалы и боярская библиотека – одно и то же что ли? Или твои духи-сказители тайком в город к боярину по ночам летают, почитать новые поступления?

Она сделала шаг вперед. Теперь она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах горел огонь разоблачения.

– Шарлатан. Ты не сам придумываешь. Ты берешь чужое и перевираешь! Ты обманываешь их всех! – она махнула рукой в сторону деревни.

Витя открыл рот, чтобы возразить, чтобы объяснить эту фантастическую случайность, этот абсурдный каламбур судьбы… Но ничего не вышло. Что он мог сказать? «Прости, я не ворую, я просто на удивление банален»? Звучало не очень убедительно.

– Погоди, – попытался он всё же. – Это просто… универсальные истины! Они… витают в воздухе! Их все знают! Я просто… озвучил!

– Универсальные истины? – она икнула с презрением. – «Репохват»? Это тоже универсальная истина? Про духа, который любит, чтобы ему пели? Это в книге точно не написано.

Витя замолк. Вот это был промах. Слишком уж он увлекся.

– Я… развил мысль, – слабо пробормотал он. – Интерпретировал. Это называется творческий подход.

– Это называется вранье, – холодно отрезала Алёна. – И использывание доверия простых людей. Я не знаю, кто ты такой на самом деле. Но ты – не витязь. И не сказитель.

Она свернула свою бересту и сунула обратно за пазуху.

– Пока я не разберусь, что к чему, – сказала она, глядя на него в упор, – тебе лучше прекратить это… представление. А то я могу случайно проболтаться Игнату. Или Мише. Или всей деревне. О том, откуда твоя «мудрость» на самом деле растет.

Она развернулась и ушла, оставив его сидеть на завалинке с разинутым ртом и полной грудью ледяного ужаса.

Вот так поворот. Он пережил кабана, волков, попытку женитьбы и даже обвинения в шарлатанстве со стороны деревенского дурачка. Но теперь у него появился враг нового типа – умный, образованный (по меркам этого мира) и смертельно опасный. Враг, который подошёл к его магии с самой неожиданной стороны – с точки зрения авторского права.

Он посмотрел на груду бересты со своими «автографами». Теперь они выглядели не смешно, а жалко. Как улики.

Он понял, что ему срочно нужно найти способ поговорить с Алёной. Объяснить. Выкрутиться. Соврать ещё больше, но так, чтобы она поверила. Или… найти способ действительно прочитать ту чёртову книгу. Чтобы в следующий раз цитировать её правильно.

Задача казалась невыполнимой. Почти как написать бестселлер. Но он уже был здесь. А значит, шанс всегда был.

Идея устроить пир в честь возвращения Алёны родилась в голове у Игната спонтанно, что было для него крайне нехарактерно. Обычно его мозг работал в режиме строгой экономии мыслей, как у жаждущего сэкономить на всём бухгалтера. Но тут, видимо, сработала гордость: его деревня, его люди, пусть и нищие, пусть и вонючие, но смогли породить такую умницу, которую сам боярин отблагодарил. Да ещё и книгу подарил! Это был повод для эпической попойки, способной затмить даже память о неурожае репы 687 года.

Весть о пире разнеслась по Горелову со скоростью, с которой обычно разносятся слухи о чьей-нибудь внезапной и нелепой смерти. Началась лихорадочная подготовка. Марфа, чья корова после витяжеского «заклинания» доилась как сумасшедшая, притащила целое ведро творога – правда, такого кислого, что от него скривился даже вечно голодный Горыня. Миша наловил рыбы – мелкой, костлявой, но в неимоверном количестве. Из заветного бочонка, привезенного Алёной, стали нацеживать то, что местные мужики с благоговением называли «боярским пивом», а на вкус оно напоминало жидкость для розжига костра с лёгкими нотами забродившего хлеба.

Витя, наблюдая за этим разворачивающимся гастрономическим адом, испытывал смешанные чувства. С одной стороны, есть было нечего. С другой – есть было страшно. Его внутренний гурман, воспитанный на дошираках и суши-роллах из соседнего магазина, плакал и молил о пощаде. Но был и третий, главный аспект – Алёна.

Она сидела на почётном месте рядом с Игнатом, прямая, строгая, неприступная. Её глаза, холодные и оценивающие, скользили по собравшимся, и Витя ловил себя на том, что пытается втянуть живот и выпрямить спину. Абсурд! Он, циничный житель мегаполиса, пытался произвести впечатление на девушку из глухого средневековья! Но её скепсис был таким современным, таким узнаваемым… Он бросал ему вызов.

– Ну што, – поднял свою деревянную кружку Игнат, – выпьем за Алёнушку! За нашу умницу! Показала всей округе, что и в Горелове люди не лыком шиты! Хотя… шиты, – он окинул взглядом свои заплатанные портки и задумался.

Толпа громко загудела, чокаясь кружками. Витя чокнулся с Мишей, сидевшим рядом, и сделал вид, что отпил. На вкус «боярское пиво» оказалось именно таким, каким и должно было быть – ужасным.

– А ведь Алёнушка наша не только умница, да и видная такая стала, – подмигнул Игнат, уже изрядно набравший градус. – Глядишь, скоро и женихов из города посылать начнут. Не чета нашим-то деревенским лбам.

Несколько молодых парней, услышав это, потупились. Витя же, наоборот, почувствовал прилив азарта. Вызов был принят.

– Женихи? – он фыркнул с таким видом, будто только что отказался от руки самой принцессы королевской. – Да что эти женихи могут знать о мире? Сидят в своих каменных хоромах, торгуют мехами да мёдом, думают, что край света – это соседнее княжество.

Алёна подняла на него глаза. В них мелькнул интерес. Скептический, но интерес.

– А ты, Витязь, много мира повидал? – спросила она, и в её голосе явственно прозвучала ловушка.

– Повидал? – Витя сделал глоток своего «пива» для храбрости и чуть не поперхнулся. – Подруга моя, я не просто повидал. Я его… измерял. Шагами. И не только. Я видел земли, где снег никогда не тает, а люди ездят на животных с горбами на спине…

– Верблюдах, – негромко сказала Алёна.

– Вот именно! – обрадовался Витя, что его поняли. – И видел я земли жаркие, где люди ходят почти что без одежды, а из плодов выжимают масло, которое пахнет… э-э-э… солнцем и здоровьем!

– Оливы, – снова вставила Алёна, и её губы дрогнули в подобии улыбки.

Витя начал разогреваться. Её одобрение (или то, что он принял за одобрение) действовало на него лучше любого алкоголя.

– А ещё видел я великий торговый путь! – воскликнул он, вдохновленный собственным враньём. – Тянется он от северных морей, где водятся чудовища с клешнями, до самых тёплых южных морей! И везут по нему шёлк, пряности, диковинные металлы… Идёт караван – верблюды, кони, слоны…

– Слоны? – переспросил кто-то из мужиков, впечатлённо открыв рот. – А это кто?

– Ну, такие… большие, с хоботом, – объяснил Витя, показывая рукой на всю длину стола. – Как изба, только ходит и трубит.

Народ ахнул. Даже Игнат забыл про пиво. Алёна слушала, подперев щеку рукой, и её лицо было невозмутимым.

– И путь этот, – продолжал Витя, захваченный всеобщим вниманием, – идёт через пески пустыни, мимо великих гор, потом поворачивает на запад, к Чёрному морю, а оттуда уже…

Он запнулся, пытаясь вспомнить обрывки школьных знаний по географии. Карта мира плыла перед его глазами, смазанная и невнятная.

– …ну, короче, идёт он на… Кафу, кажется… – он выпалил первое пришедшее на ум название, почерпнутое из какой-то старой игры.

Воцарилась тишина. Мужики переваривали информацию о слонах. Алёна же медленно опустила руку и посмотрела на Витю с выражением, в котором разочарование боролось с презрением.

– Кафа? – переспросила она тихо, но так, что было слышно всем. – Торговый путь на Кафу? Тот, что идёт от северных морей?

– Ну да, – с облегчением выдохнул Витя, радуясь, что вспомнил хоть что-то. – Именно тот. Великий шёлковый… то есть, меховой путь!

Алёна покачала головой. В её глазах погас последний проблеск интереса.

– Любопытно, – сказала она, и её голос прозвучал ледяным колоколом. – А боярин, у которого я была в услужении, сказывал иное. Он говорил, что главный путь на Кафу идёт с Востока. Из Золотой Орды. А с севера идут пути на Новгород и на Балтику. И они никак не соединяются с путём на Кафу. Разве что вокруг всей Европы обогнуть. Но это уж совсем другой путь. Долгий. Опасный. И уж точно не по пустыням.

Она сделала паузу, давая словам просочиться в мозги собравшихся.

– Странно, – добавила она, глядя прямо на Витю, – такой великий путешественник, а путает восток с западом. Или у вас в северных скалах география… другая?

Она произнесла это странное слово «география» с лёгким иностранным акцентом, явно услышанным в городе, и это прозвучало как приговор.

Витя почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки. Он попался. Попался на элементарной ошибке, на том, что любой мало-мальски грамотный человек того времени должен был знать. Он был как студент-двоечник, пытающийся блеснуть знаниями перед строгим профессором.

– Ну… – попытался он выкрутиться, чувствуя, как краснеет. – Это… это у нас путь такой… альтернативный! Малоизвестный! Тайный! Им только избранные пользовались! Волхвы, маги… – он замолк, видя, что тонет.

Мужики перестали жевать и смотрели то на него, то на Алёну. Игнат нахмурился.

– Альтернативный? – переспросила Алёна, и в её голосе зазвенела насмешка. – То есть, неправильный?

– Неправильный – это у всех! – отчаяно воскликнул Витя. – А у нас – особенный! Сокровенный! – Он отчаянно искал глазами поддержки и увидел только Горыню. Тот смотрел на него с обожанием, явно не понимая сути спора, но готовый в любой момент ринуться в бой за учителя.

– Ясно, – Алёна отодвинула от себя кружку. – Значит, ты не только сказы чужие перевираешь, но и географию… альтернативную имеешь. Очень интересно.

Она встала.

– Спасибо за угощение, тятя, Игнат Кузьмич. Устала я с дороги. Пойду отдохну.

Она удалилась, оставив после себя гробовую тишину. Пир был безнадёжно испорчен.

Витя сидел, чувствуя себя полным идиотом. Его попытка блеснуть эрудицией обернулась полным провалом. Он снова был разоблачён, причём на глазах у всей деревни.

Игнат мрачно смотрел на него.

– Ну што, Витязь? Опять твои духи-сказители тебя подвели? Или ты сам запутался в своих трёх соснах?

– Они… они не подвели! – взвился Витя, хватаясь за последнюю соломинку. – Они… перестроили пути! Из-за… Великого Морока! Да! География сдвинулась! Съехала! Теперь Кафа – на севере! Или север – на Кафе… – он безнадёжно замолк, понимая, что только усугубляет положение.

Горыня, пытаясь его поддержать, громко сказал:

– Ничего, учитель! Мы им покажем! Мы её найдём! Я её гармонизирую!

Но было уже поздно. Авторитет Вити дал серьёзную трещину. И он знал, кто за этим стоит. Умная, начитанная и смертельно опасная девушка из города.

«Ну всё, Горемыкин, – прошептал он сам себе, глядя в свою пустую кружку. – Твой рейтинг упал до критического уровня. Тебе срочно нужен квест «Восстановление репутации». Или, на худой конец, очень сильное опьянение».

Он вздохнул и потянулся за жбаном с «боярским пивом». Иногда только алкоголь мог помочь пережить позор. Особенно такой исторически достоверный.

Пир окончательно выдохся, как и все его участники. «Боярское пиво» сделало своё чёрное дело: кто-то храпел, уткнувшись лицом в стол, кто-то, бормоча что-то невнятное о репе и великих путях, брёл в сторону домов. Даже Игнат, обычно несокрушимый, клевал носом, уронив голову на грудь.

Витя сидел на завалинке, чувствуя себя разбитым и абсолютно несчастным. Его авторитет лежал в руинах, а виновница торжества удалилась с видом победительницы, даже не удостоив его последним уничижительным взглядом. Он был на дне. И это дно пахло кислым творогом и перегаром.

Внезапно он услышал рядом с собой лёгкий шорох. Поднял голову – и увидел Алёну. Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, и смотрела на него не со злорадством, а с холодным, аналитическим любопытством, как учёный на редкий, но неприятный экземпляр жука.

– Ну что, великий путешественник? – произнесла она тихо. – Устал от своих географических открытий?

Витя хотел было огрызнуться, съязвить, уйти в привычную защитную позу циника. Но что-то в её взгляде остановило его. В нём не было злобы. Был лишь чистый, незамутнённый интеллект, требующий ответов.

– А что? – он развёл руками, стараясь сохранить остатки достоинства. – Открытия – они такие. Иногда приводят в тупик. Особенно если местные жители плохо знают собственную местность.

Алёна села рядом с ним на завалинку. От неё пахло дымом и какой-то городской травой – не грубой деревенской полынью, а чем-то более утончённым.

– Давай договоримся, – сказала она, глядя прямо перед собой. – Без этих шуток. Без этих «духов» и «великих Мороков». Ты не из северных скал. И твоя одежда, и твоя речь… ты откуда-то издалека. Очень издалека.

Витя почувствовал, как у него перехватило дыхание. Она говорила не как разгневанная деревенская девка, а как следователь, который уже всё понял и просто проверяет гипотезу.

– Я… – он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

– Ты много знаешь странного, – продолжала она, не давая ему опомниться. – Знаешь вещи, которых не может знать никто здесь. Но при этом ты не знаешь простого. Не знаешь, как растопить баню. Не знаешь, как доить корову. Путаешь восток с западом. Ты как… как ребёнок, который выучил наизусть сложную песню, но не знает, как завязать себе пояс.

Она повернулась к нему, и в её глазах горел не скепсис, а жгучий интерес.

– Кто ты? И зачем ты здесь? По-настоящему.

И тут в Вите что-то переломилось. Давление недель постоянного страха, вранья и необходимости быть кем-то другим нашло выход. Он устал. Он устал от собственного фарса.

Он посмотрел на неё – умную, смелую, видевшую больше, чем вся эта деревня вместе взятая – и сдался.

– Ладно, – тихо сказал он. – Ты права. Всё это была… проверка.

Алёна приподняла бровь.

– Проверка?

– Да, – Витя сглотнул и пошёл ва-банк, превращая свое признание в новую легенду, но на этот раз – с долей шокирующей правды. – Испытание. Моё… и твоё. Видишь ли, откуда я родом… там есть такая традиция. Прежде чем открыть человеку истину, испытывают его ум. Его способность отделять зёрна от плевел. Его… скепсис.

Он сделал паузу, давая словам просочиться.

– Я намеренно говорил абсурдные вещи. Намеренно путал дороги. Намеренно притворялся шарлатаном. Чтобы посмотреть… заметишь ли ты это. Сможешь ли ты увидеть несоответствия. Или поверишь в красивую сказку, как все они.

Он кивнул в сторону храпящего Игната.

– И ты… ты прошла испытание. Блестяще. Ты не поверила ни единому моему слову. Ты поймала меня на каждой ошибке. – Он горько усмехнулся. – Честно говоря, ты поймала меня на таком, в чём я и сам не отдавал себе отчёта. Эта Кафа… я и правда её не там поставил?

Алёна смотрела на него, и её лицо было невозмутимым, но в глазах что-то менялось. Лёд скепсиса начинал таять, уступая место острому, живому интересу.

– Не там, – подтвердила она. – Совсем не там. Так что… это всё было испытание? И твои «заклинания» коровам? И дух Репохват?

– Особенно дух Репохват, – с убитым видом сказал Витя. – Это был высший пилотаж моего… э-э-э… искусительного искусства. Я думал, ты точно поведешься на это.

Он вздохнул, изображая усталость великого учителя, разочарованного в своих учениках.

– Но ты оказалась умнее. Гораздо умнее. Ты увидела суть. И теперь.. Я могу говорить с тобой по-настоящему.

Он замолчал, давая ей переварить информацию. Его сердце колотилось где-то в горле. Он только что совершил либо гениальный ход, либо самоубийственную глупость.

Алёна молчала несколько секунд, вглядываясь в его лицо, будто пытаясь прочитать между строк.

– И какая же истина? – наконец спросила она. – Кто ты?

– Я… странник, – сказал Витя, выбирая слова с невероятной осторожностью. – Из мира, который очень отличается от твоего. Где знания… они другие. Где мы знаем, почему идет дождь, но разучились разговаривать с духами рек. Где у нас есть машины, которые могут летать по небу, но нет времени посмотреть на звёзды. Я заблудился. И моя задача здесь… найти путь. Но не на карте. А в… в головах. Понять, что действительно важно.

Он говорил полуправду, прикрывая её одеялом мистификации, но в его словах впервые зазвучала искренность.

Алёна слушала, не перебивая. И потом медленно кивнула.

– Машины, что летают по небу… – произнесла она задумчиво. – Это красиво. И грустно. – Она посмотрела на него с новым выражением – в нём уже не было обвинения. Был интерес. И даже капля жалости. – И что же ты нашёл здесь? В наших головах?

– Что вы верите в слово, – сразу ответил Витя. – Сильно верите. Так сильно, что оно может стать правдой. И это… это и страшно, и удивительно. У нас… в моём мире… слова обесценились. Их слишком много. Они ничего не значат. А здесь… здесь слово может убить. Или исцелить.

Он не врал. Впервые за долгое время он говорил то, что действительно чувствовал.

Алёна снова кивнула, как будто это было совершенно разумное объяснение.

– Поэтому ты и притворялся? Чтобы не навредить?

– Чтобы не навредить, – с облегчением подтвердил Витя. – И чтобы найти того, кто сможет понять. Кто сможет отличить правду от вымысла без помощи летающих машин. Кажется, я нашёл.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было неподдельное восхищение. Он не притворялся. Она и правда была самой умной человеком в радиусе ста километров.

Алёна опустила глаза, и он поклялся, что увидел на её щеках лёгкий румянец.

– Ладно, – сказала она, вставая. – Допустим, я тебе верю. Пока. Но если это испытание… то, наверное, у него должен быть какой-то приз? Для того, кто его прошёл.

Витя растерялся.

– Приз? Ну… моё безграничное уважение? Доступ к великим тайнам мироздания? Бесплатные сеансы с духом Репохватом?

– Книга, – коротко сказала Алёна. – Ты будешь учить меня читать её. По-настоящему. Не только разбирать буквы, а понимать. Если ты такой знающий, ты сможешь. А я… – она немного замялась, – я буду твоими глазами и ушами здесь. Я помогу тебе не запутаться в наших дорогах. Договорились?

Витя понял, что ему предложили сделку. Опасную, сумасшедшую, но сделку. Он получил союзника. Умного, проницательного и опасного.

– Договорились, – он кивнул, стараясь выглядеть солидно, а не как человек, только что избежавший смертельной опасности. – Уроки начнутся завтра. После того, как я… э-э-э… проведу утренний ритуал по гармонизации пространства. Горыня без этого заскучает.

Уголки губ Алёны дрогнули.

– Конечно. Нельзя оставлять пространство негармонизированным. До завтра, странник.

Тишина, повисшая после ухода Алёны, была густой и сладкой, как медовая коврижка. Витя сидел на завалинке, ощущая себя дирижёром, который только что договорился с первой скрипкой о тихом саботаже всего оркестра. Гениально! У него теперь был свой личный исторический консультант, переводчик с дремучего на… чуть менее дремучий. Он уже мысленно составлял список вопросов: «Почему у вас тут повсюду грязь?», «Это навоз так пахнет или у кого-то прорвало канализацию?», «Как объяснить Горыне, что гармонизировать пространство кулаком по морде – непедагогично?»

Его сладкие грёзы прервал шорох. Лёгкий, как падение пера, но от этого ещё более зловещий. Витя обернулся и почувствовал, как кровь застыла у него в жилах.

В трёх шагах от него, сливаясь с вечерней тенью, стояла Ульяна. Та самая, немая. Та самая, которая только смотрела своими огромными глазами и всё понимала. Её лицо было непроницаемым маской, но в глазах плясали чёртики – живые, озорные и до ужаса осведомлённые.

«Она всё слышала, – промелькнула у Вити паническая мысль. – Всё. Про летающие машины. Про дурацкие испытания. Всё. Сейчас она развернётся, побежит к Игнату и начнёт… молчаливо обвинять. Или, что хуже, напишет всё на бересте. С подробностями».

Он замер, ожидая неминуемой расправы. Но Ульяна не двинулась с места. Вместо этого её губы дрогнули в едва уловимой, но совершенно безошибочно хитрой ухмылке. Она медленно подняла руку и сделала самый элегантный и многозначительный жест, который Витя видел в своей жизни: приложила указательный палец к собственным губам, а потом провела им по воздуху, будто застёгивая на них невидимую молнию.

А потом случилось нечто. Нечто, от чего у Вити задрожали поджилки.

Из её глотки вырвался звук. Не мычание, не стон, а низкий, чуть хрипловатый, но абсолютно членораздельный шёпот.

– Ваш… секрет… – прошептала она, и каждое слово падало в ночную тишину, как камень в колодец, – …в надёжных… руках.

Витя почувствовал, как его челюсть отвисла до состояния подставки для кружек. Он бессвязно захлопал глазами, ожидая, что вот-вот проснётся в своей закопчённой бане с похмелья мирового масштаба.

– Ты… ты же немая! – выдавил он наконец, умоляюще глядя на неё, как будто она могла взять свои слова обратно.

Ульяна наклонила голову набок, её глаза сузились, словно у кошки, поймавшей не только мышь, но и её личный дневник.

– Бывала… и такой, – её шёпот был насмешливым. – Но некоторые секреты… слишком вкусны… чтобы хранить их в молчании.

Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание бросила через плечо:

– Не волнуйтесь, сказитель. Ваши истории… мне нравятся. Они… смешные.

И она растворилась в сумерках, оставив за собой шлейф из аромата полыни и тотального, вселенского недоумения.

Витя стоял, прислонившись к стене бани, и пытался перевести дыхание. Его мозг, уже привыкший к ежедневным катаклизмам, выдавал ошибку 404. «Немая девушка заговорила. Ключевое слово: „немая“. Заговорила. Шёпотом, да. Но заговорила. Потому что я… что, потому что я?»

Он вспомнил свои россказни. Свои неловкие попытки объяснить, откуда он. Свою машину времени, которая работала на плевках и искренних эмоциях. Инструкцию: «Сила – в Слове».

И его осенило. Это не он заставил её заговорить. Это она – поверила. Поверила в него. В его нелепые, сумасшедшие истории. И её вера, её любопытство, её молчаливое принятие его бреда оказалось тем самым ключом, который открыл её собственную немоту.

Его слова не просто меняли реальность. Они лечили. Калечили. Открывали двери, которые должны были оставаться на замке.

Он медленно сполз по стене на землю.

– Вот чёрт, – прошептал он в темноту. – Кажется, я только что прошёл квест «Разговорчивая немота». Получил достижение «Ненадёжный хранитель секретов». И, кажется, меня только что приняли в клуб местных заговорщиков. С условием, что я буду продолжать нести чушь. Потому что это… смешно.

Он сидел и смотрел в тёмное, усыпанное звёздами небо, чувствуя, как границы его и без того шаткой реальности радостно разъезжаются в разные стороны. У него теперь было два консультанта. Одна – умная, язвительная и опасная. Другая – бывшая немая, с прекрасным чувством юмора и явной склонностью к шантажу.

«Ну что ж, Горемыкин, – подумал он, поднимаясь и отряхивая портки. – Похоже, твоё враньё достигло нового уровня. Теперь оно лечит. Надеюсь, в следующий раз оно не заставит заговорить, скажем, ту самую корову Марфы. А то она, я чувствую, расскажет про меня такое, что никакая Алёна не спасёт».

Он вздохнул и побрёл к своей бане, на ходу составляя мысленный список тем, которые следовало избегать в разговорах. На первом месте было: «Всё».

Глава 7

Тишину, прилипшую к избам и заборам, разорвал вопль. Не просто крик, а настоящий вой, от которого кровь стыла в жилах даже у куриц, немедленно забившихся под крыльцо.

– ТИУН ЕДЕТ! СПАСАЙСЯ, КТО МОЖЕТ!

Эффект был впечатляющим. Деревня Горелово, секунду назад дремавшая на солнышке, взорвалась суетой, точь-в-точь как муравейник, в который ткнули палкой. Из изб повыскакивали перепуганные жители, Марфа выронила миску с похлёбкой прямиком на голову вездесущему козлу Грише, а силач Горыня так рванул верёвку колодца, что ведро с оглушительным лязгом полетело вниз.

Витя в этот момент в сотый раз пытался втолковать козлу, что жевать его рукав – дурной тон. Услышав крик, он вздрогнул и обернулся к побледневшему Мише.

– Кто едет? Что за «тиун»? – спросил он, у которого это слово вызывало ассоциации разве что с опечаткой в слове «тиран».

– Беда, Витязь! – прошипел Миша, судорожно крестясь. – Княжеский слуга! Судья, сборщик податей! Отнимет последнее! Шкуру сдерёт, да ещё и посолит!

На поляну влетел запыхавшийся пастушок Васёк, глаза у него были круглые, как плошки.

– Видел! Сам видел! Трое на конях! В кафтанах! И у одного – лицо такое… будто его уксусом натирали! И бумага в руке!

По толпе прокатился испуганный гул. Даже непробиваемый Игнат выскочил из избы, на ходу подпоясываясь. Его лицо было мрачнее грозовой тучи.

– ТИШЕ! – рявкнул он, но в его голосе слышалась та же дрожь, что и у всех. – ВСЕХ на сходку! НЕМЕДЛЕННО!

Через пять минут всё взрослое население деревни стояло перед Игнатом, напоминая стадо овец перед волком. Витя протиснулся вперёд, чувствуя себя лишним. Алёна стояла рядом с отцом, прямая и холодная, но Витя заметил, как она сжала кулаки.

– Ну, што, гореловцы, – начал Игнат. – Дождались. Приехал за своим. И не только за тем, что по закону положено.

– Он же грозился! – выкрикнул кто-то из толпы. – Грозился, что в этот раз заберёт не только курей да зерно, но и кого из девок в услужение!

– МОЛЧАТЬ! – прикрикнул Игнат. – Паника нам не помощник. Думать надо. Как встречать?

– Откупиться! – тут же предложил кто-то. – Соберём всё, что есть! Мёд, шкуры… Может, смилуется.

– Смилуется? – фыркнула Алёна, и все взгляды устремились на неё. – Тиун Лютоволк? Он это слово слышал? Он не милует. Он выжимает всё до капли. Откупиться – значит показать, что есть что брать. Он будет возвращаться снова и снова.

– А что предлагаешь, умница? – с вызовом спросил Игнат. – Спрятать всё? Так он избы перевернёт! Он не уйдёт с пустыми руками!

– Спрятать не всё, – парировала Алёна. – Спрятать самое ценное. Зерно для посева – в лесную яму. Девок – в дальние сени, завалить старым хламом. А ему вынести то, что не жалко. Старую одежду, пустые горшки. Сделать вид, что мы нищие. Может, брезгливо отвернётся.

Народ зашумел, обсуждая оба варианта. Витя слушал, и его циничное городское сердце сжималось от безнадёжности. Это напоминало ему встречу с налоговой, только тут вместо блокировки счёта могли запросто заблокировать жизнь.

И тут его взгляд упал на Алёну. На её сжатые губы, на упрямый подбородок, на глаза, в которых читалась не паника, а холодная ярость. И эта ярость была направлена на то, чтобы спасти людей. Эта мысль ударила его, как током.

А ещё ударило дикое, нелепое желание – доказать ей. Доказать, что он не просто болтун. Что его слова могут быть не только ложью.

И прежде чем мозг успел крикнуть «СТОП!», язык уже понёсся вперёд.

– Господа! – раздался его голос. Все замолчали и уставились на него. – Вы забываете о главном! Обо мне!

Игнат скептически поднял бровь. Алёна смотрела с немым вопросом.

– Ты, Витязь? – процедил Игнат. – И что ты сделаешь? Будешь ему кротов показывать? Или духа рока из коробки вызовешь? Он не испугается.

– Испугается ли – ещё вопрос! – пафосно воздел руки Витя. – Но это слишком просто! Я предлагаю не пугать, а… поговорить. Я один выйду ему навстречу. Проведу дипломатические переговоры.

В толпе пронёсся изумлённый шёпот. «Дипломатические переговоры» прозвучало так же странно, как «полёт на Луну».

– Ты? – недоверчиво переспросила Алёна. – Один? С Лютоволком? Витя, здесь не слова решают, а…

– А сила права! – подхватил Витя, лихо жонглируя словами. – Именно! А кто у нас главный специалист по силе слова? Я убедил вас, что я витязь! Я убедил корову давать больше молока! Я убедил Горыню, что таскать дрова – путь к счастью! Может, я смогу убедить и этого Лютоволка, что грабить нас – невыгодно? А?

Он окинул всех победным взглядом. Идиотизм плана зашкаливал, но он был красив.

Игнат смотрел на него, будто видел впервые.

– Ты серьёзно? – тихо спросила Алёна.

– А кто, если не я? – с вызовом ответил Витя. – Я же ваш витязь. Может, именно сейчас и сработает!

Игнат тяжко вздохнул.

– Ладно, – сказал он неожиданно. – Попытка – не пытка. Иди, Витязь. Попробуй свои переговоры. А мы… мы пока по плану Алёны подготовимся.

Витя почувствовал, как у него подкосились ноги. Он рассчитывал, что его отговорят. Но нет. Все вдруг решили, что это прекрасная идея.

– Отлично! – выдавил он. – Я сейчас… подготовлюсь. Соберусь с мыслями.

Он развернулся и побрёл к опушке леса, стараясь идти уверенно, а не как приговорённый к казни.

«Горемыкин, ты чего наделал? – стучало у него в висках. – Ты сейчас пойдёшь говорить с бандитом? О чём?! Он тебя на колени посадит!»

Он прислонился к дереву, пытаясь унять дрожь в коленках.

Внезапно он услышал шаги. Обернулся – перед ним стояла Алёна.

– Ты совсем дурак? – спросила она без предисловий. В её голосе слышалась тревога.

– Статистически – да, – честно ответил Витя. – Но иногда дуракам везёт.

– Лютоволк – не Горыня, – сказала она. – Его словами не проймёшь. Он сломал много людей умнее и сильнее тебя.

– Значит, я буду первым идиотом, которого он сломает. Это тоже достижение.

Алёна покачала головой и протянула ему маленький завязанный узелок.

– На, – сказала она коротко. – Держи при себе. Не ешь.

Витя взял узелок. От него пахло мятой и чем-то горьким.

– Что это? Яд? Чтобы я мог достойно уйти, если всё провалю?

– Это чтобы ты не ушёл раньше времени, – поправила она. – Если что… разотри это в ладонях и поднеси к его носу. Говорят, вызывает смятение. Ненадолго.

Витя посмотрел на узелок, потом на Алёну. В её глазах не было насмешки.

– Спасибо, – сказал он искренне. – Я постараюсь его не разочаровать.

Уголки её губ дрогнули.

– Смотри, чтобы он тебя не разочаровал. Своей дубиной.

Она ушла. Витя остался один с маленьким узелком в руке и с огромным страхом внутри.

Он уже готов был придумать новый план – например, просто упасть в обморок, – когда с дороги донёсся чёткий стук копыт. Ближе. Ещё ближе.

Сердце Вити гулко стукнуло. Шоу начиналось.

Из-за поворота, поднимая тучи пыли, ехали трое. Впереди – мужчина в потёртой, но настоящей кольчуге, туго перетянутой ремнём с массивной пряжкой. Его лицо, украшенное багровым шрамом от виска к подбородку, выражало одно – хроническую, профессиональную усталость от человеческой глупости и необходимости её наказывать. За ним – двое подручных, здоровенных детин с дубинами и лицами, на которых мысль была редким и незваным гостем.

– Староста! К чёртовой матери старой! Явиться! – голос тиуна пророкотал, не нуждаясь в усилии. – И чтоб вся деревня тут же была! Кто в лесу – волкам на съедение, кто в избе – избу подожгу!

Деревня высыпала на улицу, как испуганные овцы. Игнат выступил вперёд, пытаясь придать лицу выражение подобострастного достоинства и терпя в этом полное фиаско.

– Добро пожаловать, кормилец! – начал он, но тиун его перебил, даже не глядя.

– Отвечать будешь, когда спросят. Подать за три года. По последней переписи. Зерном, мёдом, воском, холстом. Что есть. И отдельно – за укрывательство бродяг безродных, кои смуту сеют.

Его глаза, маленькие и колючие, как гвозди, медленно обвели толпу, останавливаясь на каждом новом лице с немым вопросом «И это всё, что ты можешь предложить?». Они скользнули по перепуганному Мише, по бледной Марфе, по Горыне, который инстинктивно встал в позу «защитника отечества», и… зацепились за Витю.

Витя почувствовал этот взгляд физически – будто его потрогали холодным утюгом. Он инстинктивно попятился, пытаясь слиться со стеной бани, но было поздно. Шрамный детектив уже вёл своё расследование.

– А это кто? – тиун ткнул в его сторону пальцем в потной перчатке. – Новенький? С виду не местный. Безродный? Беглый? Глаза шпионские.

– Это… это наш… сказитель, – залепетал Игнат. – Витязь Витангир. Из далёких… северных…

– В дурку твою северную, – перебил тиун. – Я тебя о подати спрашиваю, а ты мне сказки рассказываешь. Значит, так. Со всей деревни – тройной оброк. А за этого… витязя, – он презрительно выплюнул слово, – отдельно. Десять монет. Или он со мной пойдёт разбираться.

В толпе пронёсся испуганный гул. Тройной оброк разорял деревню вусмерть. Десять монет за Витю были просто насмешкой.

– Да мы… да у нас… – начал Игнат, но тиун его не слушал. Его взгляд уже уполз дальше и вдруг замер. Зацепился. Впился.

Витя проследил за его взглядом и похолодел. Тиун смотрел на Алёну. Она стояла чуть в стороне, прямая и спокойная, но в её глазах читалась та же холодная оценка, что и у пришельца. Городская выучка против деревенского произвола.

– А это что за ягодка? – голос тиуна внезапно потеплел, став от этого только противнее. – Тоже новенькая? Не видать таких тут раньше.

– Дочь моя, – выступил вперёд Миша, заслоняя Алёну. – Из города вернулась. Из услужения у боярина.

– У боярина? – брови тиуна поползли вверх. – Интересно. Очень интересно. Значит, обученная. Грамотная, поди?

Он сделал шаг вперёд, оттесняя Мишу плечом, как назойливую муху.

– Как звать-то, красная девица?

– Алёна, – ответила она ровно, не опуская глаз.

– Алёнушка… – тиун протянул руку, грубой рукавицей провёл по её щеке. Она не отстранилась, только глаза её сузились, стали как щёлочки льда. – Красивая. И видная. Не чета этим деревенским чумичкам.

Он обернулся к Игнату, и вся его мнимая любезность испарилась.

– Ладно. Оброк тройной – это само собой. А за этого витязя… – он махнул рукой в сторону Вити, будто отмахиваясь от комара, – я, так уж и быть, прощаю. Взамен на… компенсацию.

Он повернулся и ткнул пальцем в Алёну.

– Она со мной поедет. В качестве живого дара. Для боярина. Он таких обученных ценит. Для домашних… дел.

Тишина стала абсолютной. Слышно было, как где-то далеко мычала корова и как у Миши затряслись руки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.