# Курсант Империи – 4

Дмитрий Николаевич Коровников

Ты молод, богат и беззаботен? Думаешь, мир у твоих ног? Что ж, пришло время расплаты, парень! Родина-мать призывает тебя под ружье. Забудь о девочках, тусовках и папином наследстве. Теперь твой дом – казарма, а семья – братья по оружию. Империя не спрашивает, она приказывает. И ей плевать, мечтал ли ты стать ее защитником или нет. Так что заткнись, бери штурмовую винтовку, натягивай броню и готовься к бесславной гибели на очередной забытой Богом планете, в окружении таких же недоносков, как ты.

P.S. И помни: твоя жизнь теперь принадлежит Российской Империи. И сдохнуть за нее – не самый худший из имеющихся вариантов. Такие дела, курсант Васильков…

## Глава 1

– Мы рады приветствовать вас в нашем медицинском учреждении… – улыбаясь, произнесла девушка-андроид, и от этой жуткой слащавости ее голоса на фоне происходящего кошмара меня еще передернуло сильнее.

Инстинкт самосохранения сработал раньше разума. Мои руки метнулись к иглам капельниц, впившимся в вены как металлические пиявки. Первая выскочила легко – тонкая игла с витаминным коктейлем оставила только капельку крови на сгибе локтя, которая тут же растеклась по коже. Вторая, потолще, с обезболивающим, потребовала усилий. Когда я выдернул ее, по руке потекла струйка крови, смешиваясь с остатками регенерирующего геля. Боль была резкой, но отрезвляющей.

Главное – третья. Толстая игла, через которую в меня накачивали снотворное, сидела глубоко. Я схватился за трубку обеими руками и дернул что есть силы. Игла вышла с мерзким чавкающим звуком, оставив в вене жгучую пустоту. По телу прокатилась волна – словно кто-то выключил невидимый выключатель, и туман в голове начал медленно, мучительно медленно рассеиваться.

В соседних же капсулах разворачивался настоящий кошмар. Мои товарищи выгибались дугой так, что казалось, их позвоночники вот-вот треснут. Их лица, несмотря на то, что они спали, превратились в маску агонии. Веки дрожали, под ними бешено двигались глазные яблоки, словно они видели во сне что-то невыносимо страшное. Пальцы скрючились, царапая стенки капсулы. Кошмар!

Я снова ударил по стеклу, вкладывая в удар всю ярость и отчаяние. Кулак отскочил, оставив кровавый отпечаток на идеально чистой поверхности. Проклятая капсула была спроектирована так, чтобы пациент не мог навредить себе – слишком тесная для нормального замаха. Максимум, что я мог – это короткие тычки, от которых было больше вреда моим костяшкам, чем этому стеклопластику толщиной в палец.

Между тем чертовы иглы капельниц, которые я только что вырвал, начали шевелиться. Тонкие металлические манипуляторы в стенках капсулы направляли их обратно ко мне, и иглы ползли как механические змеи, нацеливаясь на вены.

– Да вы издеваетесь! – заорал я, отбиваясь от игл как от назойливых комаров. – Это же не фильм ужасов про злых роботов-убийц!

Хотя, судя по происходящему именно он.

Одна игла ухитрилась ткнуть меня в предплечье. Я схватил трубку и отчаянно завязал ее узлом – пусть попробуют теперь что-нибудь влить через этот перекрученный шланг. Вторую просто сломал пополам, благо пластик оказался хрупким. Третья полезла к шее, и я едва успел перехватить ее в сантиметре от кожи.

И тут я заметил движение у входа.

В палату вошла еще одна фигура, и мое сердце на мгновение замерло. Асклепия. Та самая старая модель, в которую так безнадежно и трогательно втюрился наш Папа, не понимая, что флиртует с машиной. И сейчас, к моей радости, в ее движениях было что-то странное. Она двигалась не так плавно и синхронно, как остальные медсестры-андроиды. Ее походка была неуверенной, словно каждый шаг давался ей с трудом. Она остановилась у капсулы Рычкова, замерев как изваяние, и я увидел, что на ее лице отражалась самая настоящая борьба.

Губы растягивались в профессиональной улыбке, но через секунду уголки опускались, брови хмурились. Потом снова улыбка, механическая и пустая. И снова нахмуренные брови, словно что-то внутри нее сопротивлялось и не могло осознать происходящее. Ее голова мелко подрагивала, глаза то фокусировались, то расфокусировались, глядя в никуда. Два протокола боролись внутри ее электронных мозгов за контроль, и эта борьба отражалась на лице как рябь на воде.

– Эй! – я закричал в переговорное устройство, вцепившись в эту последнюю надежду. – Асклепия! Ася! Открой капсулу сержанта! Немедленно!

Она повернула голову ко мне. В ее искусственных глазах мелькнуло что-то похожее на проблеск узнавания.

– Господин Васильков, – произнесла она ровным голосом, но я услышал в нем едва заметные помехи, словно запись с поврежденной пленки. – Вам требуется продолжить процедуру для полного восстановления.

– К черту процедуры! Ты же видишь, они умирают! Открой капсулу сержанта! Того самого, кто звал тебя на свидание! Помнишь? Он хотел угостить тебя пивом!

При слове «свидание» ее лицо дернулось. Это было почти незаметно – микросекундный сбой в мимической программе, но я видел. Уверен, где-то в глубине ее кода откликнулась подпрограмма, связанная с этим словом.

– Виктор Анатольевич… – она медленно перевела взгляд на корчащегося в капсуле Папу. Ее голос стал тише, почти человеческим. – Он приглашал меня… выпить пива. Сказал, что я… красивая.

– Да! Именно! – я вцепился в эту ниточку, чувствуя, как время утекает с каждой секундой. – Он ждет тебя! Ты же не хочешь, чтобы он умер, не дождавшись вашего свидания? Ты ему очень понравилась, Ася!

Секунда тянулась как вечность. Две. Три. Асклепия стояла неподвижно, только глаза метались между моей капсулой и капсулой сержанта. Внутри нее шла невидимая война между базовым протоколом и чем-то еще – может быть, зачатками эмпатии, встроенными в старые модели для лучшего контакта с пациентами.

А потом произошло чудо. Асклепия словно очнулась от транса. Ее движения из неуверенных стали решительными, целенаправленными. Пальцы заплясали по панели управления капсулой Папы с четкостью пианиста, исполняющего знакомую мелодию. Крышка капсулы с шипением пневматики начала подниматься, и поток свежего воздуха ворвался внутрь.

– Прекратить несанкционированное вмешательство, – механически произнесла Эпиона.

Ее рука метнулась к панели управления, и мое переговорное устройство отключилось с тихим щелчком. Теперь Асклепия меня не слышала, но она продолжала работать, похоже, останавливая подачу препаратов в систему жизнеобеспечения сержанта.

Эпиона, что все это время стояла у моей капсулы как часовой, развернулась и быстрым, но все еще грациозным шагом направилась к Асклепии. То, что началось дальше, выглядело одновременно абсурдно и жутко – битва пальцев над консолью управления.

Эпиона пыталась снова запустить систему введения препаратов, ее пальцы порхали над сенсорными кнопками с нечеловеческой скоростью. Асклепия парировала каждое действие, отменяя команды быстрее, чем глаз мог уследить. Их руки превратились в размытые тени над панелью управления. Кнопки щелкали как кастаньеты на бешеном фламенко, экран мигал разными цветами, отображая противоречащие команды.

Насколько я понимал, одна не могла ударить другую – базовые протоколы безопасности не позволяли медицинским андроидам наносить физический ущерб. Они могли только выполнять свои противоречащие команды, и это превращалось в сюрреалистический танец электронных рук над консолью, похожий на поединок хакеров, воплощенный в физическом мире.

Но Асклепия была одна, а моделей Эпиона – шесть.

Остальные пять синхронно оставили свои посты у капсул. Они двигались с жуткой согласованностью, как единый организм, разделенный на шесть тел. Их шаги звучали в унисон, белые халаты развевались одинаково, головы поворачивались под одним углом. Они окружили старую модель, выстроившись полукругом.

– Обнаружено противодействие лечению, – произнесли они хором, и от этого многоголосья по спине пробежали мурашки. – Применяется протокол ограничения.

Они двинулись одновременно. Две Эпионы захватили правую руку Асклепии, две другие – левую, пятая обхватила ее за плечи сзади. Движения были выверенными, как в учебнике по удержанию буйных пациентов. Они оттеснили Асклепию от панели управления, и та не сопротивлялась активно – не могла, судя по всему, связанная теми же протоколами. Она только пыталась вырваться, дергалась в их хватке как пойманная птица, но против пятерых у нее не было шансов.

«Но ведь они могут применять силу!» – пронеслось у меня в голове. – «Пусть ограниченно, пусть только для медицинских целей, но могут – для фиксации буйных пациентов, для удержания во время процедур.»

– Асклепия! – заорал я, хотя знал, что она меня не слышит через отключенное переговорное устройство. – Активируй режим сохранения жизни пациента любой ценой!

Я не знал, существует ли такой режим, но это все что я мог сейчас придумать. Бесполезно. Мой голос не проходил через стекло, а переговорное устройство было отключено. Нужно пробить это проклятое стекло.

В моей голове вдруг всплыл образ из древнего фильма начала двадцать первого века. Какой-то боевик, где главную героиню в желтом костюме похоронили заживо в деревянном гробу, но она знала восточные единоборства и сумела пробить крышку, несмотря на ограниченное пространство.

«Главное – не размах, а концентрация силы в точке удара», – говорил седой мастер в фильме. Это я тогда запомнил. А еще он говорил – «Представь, что твой кулак – это таран, а тело – стена, которая его толкает».

Так… Я сжал правую руку в кулак, стараясь не думать о том, что костяшки уже разбиты о предыдущие попытки. Глубокий вдох, наполняющий легкие кислородом. Медленный выдох, с которым уходит паника. Еще один вдох, глубже, до боли в ребрах.

Первый удар. Короткий, резкий, всего десять сантиметров замаха, но я вложил в него все, что мог – злость на тех, кто это устроил, страх за друзей, ненависть к собственному бессилию. Кулак встретился со стеклом с глухим стуком.

Ничего. Только новая волна боли в уже травмированной руке.

Второй удар. В ту же точку, чуть правее центра, где стекло должно быть чуть тоньше из-за изгиба купола. Третий. Четвертый. Пятый. С каждым ударом боль усиливалась, но я заставлял себя не обращать на нее внимания.

На шестом ударе костяшки превратились в кровавое месиво. Но боли я не чувствовал и продолжал. Восьмой. Девятый. Кровь разлеталась брызгами при каждом ударе.

На десятом ударе раздался негромкий, но отчетливый треск.

Трещина! Маленькая, тоненькая, как волосок, но она была! Паутинка повреждения в идеальной поверхности стеклопластика.

Ободренный, я бил снова и снова, расширяя трещину, превращая ее в звездочку, потом в снежинку трещин. Стекло не разлеталось эффектными осколками, как в кино, оно трескалось, крошилось, но держало форму. После еще десятка ударов мне удалось пробить дыру размером с кулак, не больше. Края были острые как бритва, и когда я просовывал руку, они резали кожу, добавляя новые раны к уже имеющимся.

Но этого хватило, чтобы мой голос прошел наружу.

– Асклепия! – заорал я в дыру изо всех сил. – Режим сохранения жизни пациента! Любой ценой!

Старая модель замерла посреди попытки вырваться. Потом медленно, механически повернула голову ко мне, и я как будто увидел, как в ее искусственных глазах словно переключились тумблеры – погас один огонек, зажегся другой.

– Приказ принят, – произнесла она совсем другим голосом – жестким, лишенным интонаций, похожим на голос военного компьютера. – Активация протокола экстренного спасения.

И тут началось настоящее безумие.

Асклепия дернулась с такой силой, что удерживающие ее Эпионы пошатнулись. Она не просто пыталась освободиться теперь – она боролась с методичностью машины, получившей приоритетную команду. Ее движения были неловкими, угловатыми, лишенными грации новых моделей, но в них была неумолимость парового молота.

Эпионы мгновенно отреагировали, усилив захват. Теперь они тоже перешли в режим активного удержания. Шесть андроидов сцепились в странном подобии борьбы – без ударов, без бросков, только захваты, удержания и попытки вырваться. Асклепия дергалась, выкручивалась, использовала вес собственного тела, чтобы сместить центр тяжести. Эпионы компенсировали каждое ее движение, перехватывали руки, блокировали попытки сделать шаг.

– Да дай ты им уже по башке! – заорал я в отчаянии, видя, как безуспешно Асклепия пытается пробиться к капсуле Папы.

Сержант лежал в открытой капсуле неподвижно. Судороги прекратились, но и признаков жизни я тоже не видел. Его массивная грудь едва заметно поднималась и опускалась – он дышал, но до сих пор был без сознания.

– Введи ему что-нибудь! – крикнул я, расширяя дыру в стекле окровавленными пальцами. – Адреналин! Стимулятор! Что угодно, чтобы он очнулся! Ему нужна помощь немедленно!

Асклепия услышала, но была связана по рукам и ногам – в буквальном смысле. Эпионы удерживали ее в метре от капсулы сержанта, и она не могла сделать и шага. Но роботы иногда находят неожиданные решения в рамках своих ограничений.

Я продолжал расширять дыру в стекле, сдирая кожу с ладоней. Осколки полимера резали руки, кровь текла по предплечьям, смешиваясь с потом, но я не останавливался. Еще немного, и я смогу просунуть голову, может быть, даже плечи, а там…

Эпиона, которая до этого возилась с панелью управления капсулой Папы, наконец, заметила мои успехи. Она изящно развернулась на каблуках и направилась ко мне, по-прежнему со своей милой улыбочкой убийцы на лице.

– Сейчас ты у меня получишь, стерва механическая! – прорычал я, просовывая окровавленную руку в дыру до локтя. – Сейчас я выберусь! И тогда посмотрим, как ты улыбаешься с оторванной головой!

– Вы правы, господин Васильков, – мелодично произнесла она, подходя к панели управления моей капсулой. – Вы действительно скоро выберетесь через поврежденный участок. Но не волнуйтесь, мы позаботимся о вашей безопасности. В конце концов, вы можете пораниться об острые края.

Она нажала кнопку. Одну-единственную красную кнопку в углу панели.

С потолка капсулы послышалось механическое жужжание, похожее на звук принтера. Я поднял глаза и похолодел. Вторая крышка начала опускаться – массивная, матовая, серого цвета. Никакого стекла, никаких прозрачных вставок. Цельнолитой металл или какой-то сверхпрочный полимер, похожий на тот, из которого делают корпуса боевых дронов.

– Нет! – я попытался выдернуть руку из дыры, но края стекла впились в предплечье, удерживая как капкан. – Нет, черт!

Крышка опускалась медленно, неумолимо, сантиметр за сантиметром. Я дернулся сильнее, чувствуя, как стекло режет кожу до мышц, но успел – выдернул руку за секунду до того, как тяжелая крышка легла на место.

Защелки сработали с металлическим лязгом, похожим на звук закрывающейся тюремной камеры. Последнее, что я увидел через пробитую дыру в первой крышке – улыбающееся лицо Эпионы, наклонившейся, чтобы заглянуть внутрь.

А потом наступила абсолютная, непроглядная темнота…

## Глава 2

К счастью для меня и всех остальных моих друзей слова, которые я проорал через пробитое отверстие в стекле капсулы перед тем, как меня замуровали, словно переключили невидимый тумблер в электронных недрах нашей малышки Асклепии. Которая наконец будто обрела дополнительные силы и выпрямилась в хватке пяти апион, и в ее искусственных глазах загорелся холодный огонь решимости. Протокол спасения жизни пациента – абсолютный приоритет. Все остальное вторично. Можно было описать это примерно так.

Первый рывок застал новые модели врасплох. Асклепия вывернулась из захвата с силой, которую не должна была иметь устаревшая модель – но создатели заложили в медицинских андроидов скрытые резервы именно для экстренных ситуаций. Ее локоть врезался в солнечное сплетение ближайшей Эпионы, отбросив ту на два метра назад. Искусственные легкие андроида не нуждались в воздухе, но удар вывел из строя несколько сервоприводов, заставив новую модель покачнуться.

Эпионы среагировали мгновенно, но их движения все еще были скованы щадящими протоколами. Они пытались удержать, обездвижить, но не повредить – фундаментальное ограничение, заложенное в их программу. Асклепия же действовала без таких оков. Каждое ее движение было рассчитано на максимальную эффективность. Она не била – она расчищала путь.

Правая рука Асклепии описала дугу, сметая две Эпионы как кегли. Они грациозно отлетели к стене, их системы стабилизации пытались скомпенсировать инерцию, но старая модель уже рванула вперед. Еще две Эпионы попытались преградить ей путь, выстроившись плечом к плечу, но Асклепия просто пробежала сквозь них – буквально, используя свой вес и инерцию как таран. Звук столкновения напоминал удар молотка по пустой железной бочке.

Оставшаяся Эпиона схватила Асклепию за плечо, пытаясь развернуть, но та использовала хватку противника против него же – резко присела, потянула, и новая модель перелетела через нее, врезавшись в медицинскую стойку. Стеклянные колбы с препаратами взорвались фейерверком осколков, окрасив белый халат андроида разноцветными пятнами химикатов.

Теперь путь к капсуле старшего сержанта Рычкова был свободен. Асклепия подбежала к ней и на мгновение замерла, глядя на лежащего без сознания мужчину. В ее голубых глазах отразилось нечто, похожее на нежность – абсурдное, невозможное для машины чувство, но оно было там.

Виктор Анатольевич Рычков не был красавцем ни по каким стандартам. Лысая голова блестела от пота, сломанный нос напоминал клубень картофеля, а лицо украшала коллекция шрамов – каждый со своей историей драки или боевого столкновения. Но для Асклепии, в чьи схемы каким-то чудом проникло подобие эмоций, он был прекрасен. Она провела искусственной рукой по его лысому черепу, словно лаская.

Глухие удары из соседней капсулы – это я продолжал колотить по металлической крышке своими изувеченными кулаками – вернули андроида к реальности. Время уходило. В соседних капсулах люди умирали.

Пальцы Асклепии пробежали по панели управления, набирая код экстренного пробуждения. Система откликнулась серией предупреждающих сигналов – процедура была опасной, могла вызвать сердечный приступ, но выбора не было. Из недр капсулы выдвинулся манипулятор с иглой размером с карандаш. Асклепия направила его точно в область сердца и нажала на ввод.

Игла пробила кожу, мышцы, проскользнула между ребрами и вонзилась прямо в сердечную мышцу. Лошадиная доза адреналинового коктейля – смесь дюжины стимуляторов – хлынула в кровоток сержанта.

Эффект был мгновенным и драматичным.

Рычков взревел как раненый медведь, которого разбудили посреди зимней спячки. Его глаза распахнулись так широко, что казалось, вот-вот выпадут из орбит. Тело выгнулось дугой, мышцы напряглись, превращаясь в стальные канаты под кожей. Он сел в капсуле одним резким движением, хватая ртом воздух как выброшенная на берег рыба.

– КАКОГО ХРЕНА?! – проревел он, озираясь по сторонам.

Картина, представшая перед сержантом, могла бы свести с ума и более подготовленного человека. По полу палаты растекались разноцветные лужи препаратов, смешиваясь в ядовитую радугу. В воздухе висела взвесь стеклянной пыли от разбитых колб, искрящаяся в свете ламп. В соседних капсулах корчились его сослуживцы.

А посреди этого хаоса шесть идентичных красавиц в халатах поднимались с пола, их движения были все еще грациозными, но в них появилось нечто хищное, опасное. Они синхронно повернули головы к Асклепии, которая стояла у его капсулы.

– Девочки, если вы это меня поделить не можете, – начал было Папа, его мозг все еще пытался обработать увиденное через призму привычных шаблонов, – то не волнуйтесь, меня на всех хватит…

Но тут взгляд сержанта сфокусировался. Он увидел пену, текущую изо рта Толика. Увидел неестественный изгиб спины Мэри. Услышал хрип, вырывающийся из горла Капеллана. И в маленьких свиных глазках Рычкова вспыхнул огонь первобытной ярости.

Ближайшая Эпиона, так, кто замуровала меня в этом регенерирующим гробу, грациозно приблизилась к сержанту, сохраняя свою набившую оскомину улыбку.

– Пациент, вам необходимо лечь обратно и завершить процедуру восстановления для вашей же безопасности, – мелодично произнесла она, протягивая тонкую руку к его плечу.

То, что произошло дальше, случилось быстрее, чем андроид успел среагировать. Папа, все еще сидя в капсуле, развернулся всем корпусом и отвесил Эпионе такую оплеуху, что раздался звук, похожий на выстрел из пистолета. Голова андроида повернулась на сто восемьдесят градусов с хрустом ломающихся сервоприводов. Тело отлетело через всю палату, врезалось в стену и сползло вниз, оставив вмятину в штукатурке. Длинные черные волосы закрыли лицо, придавая сцене сюрреалистичный оттенок японского хоррора.

– Ах вы твари механические! – взревел Папа, выпрыгивая из капсулы.

Его ноги подогнулись – мышцы еще не полностью восстановились после процедуры – но адреналин сделал свое дело. Он устоял и бросился вперед как разъяренный бык.

– Малыш, не волнуйся, Папа здесь! – прокричал он Асклепии, которую уже окружили оставшиеся пять Эпион.

Теперь и они – эти медсестры-маньячки перешли в режим активного противодействия. Их движения стали резче, точнее, опаснее. Одна попыталась провести захват – Папа просто прошел сквозь нее, снося своей массой. Вторая целилась кулаком в солнечное сплетение – сержант принял удар на корпус и в ответ двинул головой в лицо андроида, расплющив идеальный нос.

Когда Асклепия оказалась в его медвежьих объятиях, и на ее искусственном лице появилось выражение абсолютного счастья – настолько неуместного в данной ситуации, что это добавляло абсурдности происходящему.

– Спасибо, Виктор Анатольевич, – прошептала она, прижимаясь к его обнаженному торсу.

– Кто такой этот Виктор… а, черт, это ж я! – Папа на секунду растерялся от упоминания собственного имени, настолько редко за последние пару десятков лет он их слышал. – Можно просто Витя… Что здесь, бл…, происходит?!

– Необходимо срочно деактивировать остальные капсулы, – Асклепия выскользнула из его объятий с проворством кошки. – Ваши товарищи получают летальные дозы несовместимых между собой препаратов. Расчетное время до необратимых повреждений мозга – две минуты сорок секунд.

– Чего получают?!

Папа не стал дожидаться пояснений. Он бросился к ближайшей капсуле – там был Капеллан. Две Эпионы попытались преградить ему путь. Сержант не стал церемониться – схватил обеих за шеи и с силой стукнул головами друг о друга. Раздался звук, похожий на удар двух кокосовых орехов. Андроиды осели на пол, их системы временно вышли из строя от удара.

Асклепия уже работала над панелью управления. Капсула открылась с шипением, и Капеллан вывалился наружу. Секунду он лежал неподвижно, потом его веки дрогнули. Глаза открылись – спокойные, ясные, оценивающие.

– Господь испытывает нас странными путями, – прошептал он, поднимаясь на ноги.

Его движение было плавным, несмотря на остаточную слабость. Годы тренировок научили его контролировать тело даже в экстремальных ситуациях. Одна из оправившихся Эпион бросилась на него. Капеллан отклонился от удара с минимальным усилием, перенаправил атаку противника, используя его же инерцию. Его руки обвились вокруг шеи андроида в захвате, который он явно практиковал тысячи раз. Резкий поворот – и раздался сухой треск ломающихся внутренних механизмов.

– Отпускаю тебе грехи, дитя механическое, – прошептал Капеллан, опуская безжизненное тело. – Ибо не ведаешь, что творишь. Аминь.

Следующей открыли капсулу Крохи. Великан не вылез – он вывалился, как мешок с цементом, сотрясая пол палаты. Его огромное тело все еще содрогалось от остаточных судорог. Две Эпионы мгновенно оказались рядом, пытаясь зафиксировать его, вернуть в капсулу.

Это была ошибка.

Кроха открыл глаза – маленькие, глубоко посаженные, но в них горел огонь первобытной ярости. Он не говорил – слова были для него роскошью. Вместо этого он просто взял ближайшую Эпиону за предплечье своей огромной ладонью и сжал. Искусственные кости и сервоприводы захрустели как сухие ветки. Потом он потянул, и рука отделилась от тела с влажным хлопком. Гидравлическая жидкость брызнула фонтаном, заливая белый халат андроида красным.

Эпиона продолжала улыбаться даже с оторванной рукой – ее программа не включала болевые реакции. Это делало картину еще более жуткой. Кроха методично оторвал ей вторую руку, потом взялся за ноги. Через тридцать секунд от андроида остался только корпус с головой, беспомощно дергающийся на полу.

– Плохие куклы, – пробурчал великан, переходя к следующей жертве. – Очень плохие.

Мэри выскользнула из своей капсулы сама, после того, как Асклепия успела добраться до панели управления. Каким-то шестым чувством она почувствовала момент, когда замки ослабли. Тень среди теней – она материализовалась позади поверженной Эпионы, в руке уже был ее проверенный штык-нож.

Она не тратила время на размышления. Лезвие вошло через глазницу андроида точно в процессорный блок – единственное уязвимое место в бронированном черепе. Искры фонтаном брызнули во все стороны, запахло паленым пластиком. Андроид дернулся последний раз и затих.

Толик выпал из капсулы последним, кашляя и отплевываясь.

– Что я пропустил? – прохрипел он, озираясь по сторонам.

Картина была апокалиптической. Шесть андроидов-Эпион в разной степени разобранности валялись по палате. У одной была свернута голова, у другой оторваны конечности, третья искрила из пробитого черепа. Пол был усеян осколками стекла, залит химикатами и жидкостью. Стены в вмятинах и кровавых отпечатках.

– Самое веселье, – буркнул Папа, вытирая кровь с разбитых костяшек. – А теперь давайте вытащим нашего мажорчика.

Они собрались вокруг последней запертой капсулы. Из-под двойной крышки доносились глухие удары – это я продолжал биться изнутри. Асклепия пыталась взломать электронный замок, но система безопасности заблокировала доступ.

– Дай-ка я, красавица, – Папа потрескал костяшками. – Тут нужен мужской подход.

Он и Кроха ухватились за край металлической крышки. Металл был толстым, предназначенным выдерживать давление изнутри, но не рассчитанным на двух разъяренных новгородцев снаружи.

– На три, – скомандовал сержант. – Раз… два…

На счет "три" они дернули одновременно. Металл взвыл, заскрипел, но начал поддаваться. Сначала появилась щель, потом она расширилась. С последним рывком крышка отлетела, врезавшись в потолок и оставив там вмятину…

Первое, что я увидел – лица моих товарищей, склонившихся надо мной. Живые. Избитые, окровавленные, но живые.

Толик ухмылялся своей фирменной ухмылкой, хотя губы у него были синие, а из носа текла кровь. Мэри смотрела с тем, что у нее сходило за беспокойство – едва заметное напряжение вокруг глаз. Капеллан шептал что-то и посматривал на входную дверь. Кроха просто стоял, загораживая своей тушей половину обзора, и от одного его присутствия становилось спокойнее.

Папа посмотрел на меня с укоризной, качая своей лысой башкой.

– Васильков, ты опять единственный отсиживался, пока мы тут с роботами-убийцами разбирались?

Я открыл было рот, чтобы возразить. Рассказать, что это я поднял тревогу, я заставил Асклепию действовать, что без моего вмешательства они все бы сдохли в этих чертовых капсулах как лабораторные крысы.

Но потом передумал и просто улыбнулся. А какой смысл? Папа есть Папа. Даже если бы я предъявил видеозапись своего героизма с нотариальным заверением, он бы нашел, к чему придраться.

– Простите, сержант, – прохрипел я, пытаясь сесть и чувствуя, как мир качается. – В следующий раз постараюсь присутствовать…

## Глава 3

Одеваться мне с разбитыми в кровь руками оказалось пыткой, достойной отдельного упоминания в медицинских учебниках. Но я достаточно быстро натянул штаны,

Папа, уже полностью одетый, повернулся ко мне. В его маленьких глазах плескалось привычное недовольство и некая озадаченность, которое он как всегда маскировал грубостью.

– Это все ты виноват, Васильков, – заявил он, дергая ремень с такой силой, что кожа жалобно скрипнула. – Если бы не твоя семейка и ваш чертов медцентр… Эти куклы нас чуть не угробили.

– Серьезно? – я наконец справился с молнией, чувствуя маленькую победу в этом простом действии. – То есть тот факт, что я вас разбудил при помощи Асклепии, не считается?

– Кого ты там разбудил? Ты в своем железном гробу отсиживался, пока мы тут с терминаторами воевали!

Я хотел было показать ему свои изувеченные руки, но Капеллан, натягивавший майку с методичностью человека, совершающего ритуал, вмешался. Его голос был спокойным, но в нем как всегда звучала сталь.

– Давайте лучше сосредоточимся на главном. Доктор упоминал, что первая партия Эпион состояла из сорока экземпляров, так? Мы вывели из строя шесть. Где остальные тридцать четыре?

Эта простая арифметика подействовала на всех нас, как ушат ледяной воды.

Я машинально достал коммуникатор, и синий экран осветил его встревоженное лицо призрачным светом. Пальцы забегали по сенсорной панели, потом я поднес устройство к уху. Тишина. Попробовал еще раз. Снова ничего.

– У меня трубы нет, – посмотрел я на своих товарищей, ища в шкафчике свой идентификационный браслет, он же телефон. – Смотрите у себя!

– У меня тоже нету, – кивнул Толик, шаря по карманам. – Медсестры сперли, паразитки, когда мы раздевались…

– Все понятно, – кивнул Капеллан.

– Что понятно, старшина? – посмотрел я на него, как будто разведчик мог сказать больше, чем знаю я.

– Так, все оделись? – не ответил он мне на вопрос. – Тогда пошли…

Дверь в коридор открылась с тихим шипением пневматики, и мы вышли в пространство, которое должно было быть наполнено хоть какой-то жизнью. Вместо этого нас встретила стерильная пустота. Охранников, которых обещал оставить Корней, не было и в помине. Также никаких медсестер, спешащих по своим делам, ни пациентов. Только мерцающий холодный свет ламп дневного света, отражающийся в полированном до зеркального блеска полу, где наши искаженные отражения шли вместе с нами как темные двойники.

– Нехорошо, – Кроха озвучил всеобщие мысли своим басом.

– Пошли наверх, к стоянке, – приказал Капеллан.

Однако пневмо-дверь к лестничному пролету, ведущему на крышу, оказалась закрыта. Как не работали и кнопки сразу двух лифтов.

– Открыт лишь путь вниз, – сообщил Толик, пробежавшись по коридору в поисках запасных путей для отступления.

– Не нравится мне это, – замотал головой Папа. – Похоже, нам указывают, куда идти.

– Другого выхода все равно нет, – ответил на это Капеллан. – Идем…

Мы двигались практически боевым порядком, будто в джунглях Новгорода – Папа и Кроха впереди как живой таран, я с Толиком прикрывал фланги, Мэри скользила позади беззвучной тенью, Капеллан замыкал строй. Асклепия семенила рядом с Папой, и тут между ними завязался диалог настолько абсурдный, что на мгновение я забыл об опасности.

– Виктор Анатольевич, – робко начала она, теребя край изодранного халата с трогательной неловкостью подростка на первом свидании. – Что мне следует надеть на нашу встречу? У меня есть доступ к каталогу одежды медицинского персонала, но я не уверена, что медицинская униформа подойдет для употребления алкогольных напитков в неформальной обстановке.

Папа споткнулся на абсолютно ровном месте потом обернулся на девушку–андроида, затем, ко мне, но уже не с таким доброжелательным видом.

– Это ты ее надоумил?!

– Надо же было как-то заинтересовать вашу даму сердца, сержант, чтобы она начала реагировать на происходящее, – я пожал плечами, стараясь сдержать улыбку, которая рвалась наружу вопреки всему происходящему. – К тому же, технически, она спасла вам жизнь. Цветы и ужин – это минимум.

– Я предпочитаю ромашки, – вставила Асклепия тоном консультанта в цветочном магазине. – Согласно моей базе данных, они символизируют искренность чувств и новые начинания.

Толик издал звук, который попытался замаскировать под кашель, но больше напоминал сдавленный смех. Даже Мэри – наша ледяная королева убийств – позволила уголку губ дрогнуть вверх, что для нее было эквивалентом истерического хохота.

– Господи, дай мне сил, – пробормотал Капеллан, вздыхая и наблюдая за растерянностью старшего сержанта Рычкова…

Лестница встретила нас гулким эхом шагов. Мы спустились по ней на три или четыре этажа, и с каждым пролетом моя тревога росла – слишком вокруг было тихо и слишком пусто. Неожиданно до наших ушей долетел звук какого-то движения. Мы остановились и решили проверить, откуда шум. Войдя в главный холл, перед нами открылась сцена из кошмарного спектакля. Солнечный свет, пробивавшийся через панорамные окна, освещал картину массового поражения. Тела лежали там, где их настигло неведомое оружие – охранники застылы в своих позах, один с рукой на кобуре так и не вытащенного импульсного пистолета. Медперсонал за стойкой регистрации обмяк как марионетки с перерезанными нитями.

В центре этой композиции, словно дирижер уснувшего оркестра, раскинулся в дизайнерском кресле доктор Мельников. Его рот был приоткрыт, и струйка слюны блестела на подбородке, придавая его величественной фигуре трагикомичный вид.

Асклепия подбежала к главврачу.

– Сильная доза седативного препарата быстрого действия, – сообщила она, и в ее голосе слышалось облегчение. – Вероятнее всего в аэрозольной форме. Время до пробуждения – от четырех до шести часов. Жизненные показатели стабильны.

– Значит, убивать персонал они не собирались, – заметил Капеллан. – Только нас.

– Скорее не могли, чем не хотели, – поправил я, вспоминая борьбу Асклепии и Эпион. – В этих девицах, похоже, нет непосредственно программы убийства. Хотя точно сказать не могу…

Не успел я договорить, как они появились одновременно, будто по дирижерской палочке невидимого маэстро. Из всех дверей, коридоров, из-за колонн и даже из-за декоративных растений начали выходить Эпионы. Белые халаты развевались при движении, создавая эффект призрачной процессии. Они шли в абсолютной тишине – никакого механического жужжания, никакого скрипа сервоприводов. Только мягкий шелест ткани и едва слышный шорох подошв по мрамору.

Черт, в руках каждой был медицинский инжектор – я видел такие в клиниках. Модифицированные устройства для введения препаратов, которым нужно было прикоснуться к коже, чтобы впрыснуть содержимое. Одно касание – и ты в стране снов, судя по тому царству Морфея, которое мы здесь наблюдали.

Я примерно их пересчитал их, чувствуя, как сердце ускоряет ритм с каждой новой фигурой. Двадцать… двадцать пять… тридцать… тридцать… Все оставшиеся. Они образовали полукруг, отрезая нам путь к выходу, и после замерли в жуткой синхронности.

– Пациенты, – заговорили они хором, и от этого многоголосья воздух задрожал. – Вам необходимо вернуться в палаты для завершения процедуры лечения. Сопротивление нецелесообразно.

– Может, договоримся? – предложил Толик, его голос дрогнул, выдавая нервозность. – Мы тихонько уйдем, вы сделаете вид, что нас не видели?

Ответом ему было синхронное движение вперед. Тридцать четыре андроида сделали шаг одновременно, и звук их шага прокатился по холлу как удар грома.

– Ну что, потанцуем, сучки жестяные? – прорычал Папа, хватая металлическую подставку для капельниц.

И танец смерти начался для каждого из нас…

Кроха подхватил декоративную пальму в тяжелой керамической кадке – вещь весом килограммов под восемьдесят – и размахивал ею как дубиной. Первая Эпиона, попытавшаяся приблизиться, встретила кадку лицом. Звук удара напоминал колокольный звон, андроид отлетел через весь холл. Но другие уже обходили великана с флангов, и ему приходилось постоянно поворачиваться, создавая вокруг себя зону поражения.

Мэри стала смертью, танцующей среди белых халатов. В ее руке снова появился блеснувший в солнечном свете клинок штык-ножа. Она двигалась между андроидами как вода между камнями, и там, где она проходила, Эпионы падали с перерезанными гидравлическими линиями. Но их было слишком много, и с каждой секундой кольцо сжималось.

Капеллан сражался с методичным спокойствием человека, принявшего свою судьбу. Костыль одного из пациентов в его руках стала продолжением его воли. Блокировать, отклонить, перенаправить – он использовал силу атакующих против них самих.

– Господь – пастырь мой, – его голос звучал ровно, несмотря на учащенное дыхание, – на пажитях зеленых Он покоит меня.

Толик импровизировал с отчаянием человека, который знает, что проигрывает. Стулья, вазы, даже бронзовый бюст моего деда по совместительству – основателя данного медцентра – все шло в ход. Но андроиды просто обходили препятствия, неумолимо приближаясь.

Наша сладкая парочка – Папа и Асклепия сражались спина к спине. Сержант орудовал своими пудовыми кулаками-дубинами с яростью берсерка, а Асклепия демонстрировала неожиданную эффективность в ближнем бою. Она явно перенастроила свои протоколы, и теперь каждое ее движение было направлено на защиту обожаемого ею "Виктора Анатольевича".

В отчаянии я схватил огнетушитель и начал создавать облака пены, пытаясь дезориентировать андроидов. Белая пена покрывала пол, делая его скользким, и несколько Эпион потеряли равновесие. Но это была только отсрочка.

Первым из нашего отряда пал Толик. Две Эпионы обошли его с флангов, пока он замахивался очередным предметом интерьера. Инжектор коснулся его шеи – мягкий щелчок, неслышный в шуме битвы. Глаза друга мгновенно остекленели, на лице расцвела блаженная улыбка, и он осел на пол как сдувшийся воздушный шарик.

– У нас потери! – мой крик потонул в реве Папы.

Сержант, увидев своего падающего бойца, впал в боевой азарт. Он прорвался к Толику, круша андроидов направо и налево, но в этой слепой ярости открылся. Эпиона скользнула под его размашистый удар, инжектор мазнул по бедру.

– Ах ты су… – Папа покачнулся,

Еще пара щелчков пистолета, после чего сержант сделал два неуверенных шага и рухнул прямо на Толика.

Так они и лежали в обнимку, мирно посапывая, и в этой картине было что-то умилительно трогательное – два воина, нашедшие покой посреди битвы, если бы не вся серьезность ситуации.

– Виктор Анатольевич! – вопль Асклепии был полон такого отчаяния, что на мгновение я усомнился – может ли машина чувствовать?

Наш гигант Кроха держался дольше всех. Его масса требовала увеличенных доз. Первое касание инжектора он проигнорировал. После второго начал щуриться. Третье заставило покачнуться. Но великан-новгородец продолжал сражаться, размахивая кулаками все медленнее, как заводная игрушка с садящейся батарейкой. Потребовалось еще три дозы, введенные почти одновременно, чтобы Кроха начал оседать.

– Плохие… куклы… – пробормотал он медленно, покачиваясь на ногах и мотая головой в попытке стряхнуть со своих глаз пелену.

Теперь нас осталось всего четверо, стоящих спина к спине в центре холла. Вокруг – обломки мебели, поверженные андроиды, лужи гидравлической жидкости, смешанной с пеной из огнетушителя. При этом все еще функционирующих и лезущих на нас Эпион было больше двадцати. Они сомкнули кольцо, медленно, неумолимо приближаясь. В их движениях не было спешки – они знали, что победа близка.

Мое дыхание было рваным, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Рядом Капеллан тяжело опирался на свою импровизированную дубину-костыль, пот струился по его лицу. Навряд ли это от усталости, скорее действие тех чертовых коктейлей, которыми нас пытались отравить медсестры. Мэри все еще сжимала нож, но ее обычная грация сменилась неровной походкой. Только Асклепия оставалась бодренькой, готовясь защищать своего Виктора Анатольевича до последнего.

Эпионы замерли от нас в трех метрах. Их лица с этими надоевшими профессиональными улыбками в лучах солнца казались масками из кошмарного сна. Инжекторы в их руках поблескивали хромом.

– Забавно, – сказал Капеллан, и его голос был удивительно спокойным, – я всегда думал, что умру в окружении богомолов. Не точно не в обнимку с роботами в медицинском центре.

– Рано думать о смерти, старшина, – возразил я, хотя каждая клеточка моего тела, включая мозг, кричали об обратном.

– Вопрос времени, – Капеллан грустно улыбнулся, косясь на своих спящих товарищей и прикидывая соотношение сил, которое было явно не в нашу пользу. – Эх, штурмовую винтовку бы сейчас…

## Глава 4

Панорамное стекло треснуло с таким звуком, будто кто-то разорвал небо пополам. Я еще не понимал, что происходит, когда панорамное окно медцентра взорвалось внутрь тысячей сверкающих осколков, каждый из которых ловил утреннее солнце и превращал его в ослепительную вспышку. Инстинктивно прикрыл лицо руками, чувствуя, как острые крошки впиваются в уже разодранные ладони, добавляя новые порезы к старым ранам.

Аэроджип влетел через образовавшуюся брешь как управляемый метеорит. Его нос смял трех Эпион, которым не повезло стоять слишком близко к окнам. Хруст металла о металл слился с треском ломающихся сервоприводов в симфонию разрушения. Машина пролетела добрых десять метров прежде чем замереть в облаке поднимаемого двигателями вихря.

Второй джип последовал за первым через мгновение, расширяя пролом в стеклянной стене. Еще два андроида исчезли под колесами второй машины, их тела расплющились с влажным хрустом, разбрызгивая гидравлическую жидкость по стенам.

Двери обеих машин распахнулись с идеальной синхронностью, словно это было отрепетированное представление. Четыре фигуры в черных костюмах службы безопасности вырвались наружу с той отработанной грацией, которая приходит только с годами тренировок и реального опыта. В их руках были автоматические пистолеты с увеличенными магазинами – тридцать патронов вместо стандартных восемнадцати, любимая игрушка тех, кто предпочитает решать проблемы большим количеством свинца.

В следующую секунду началось представление.

Первый стрелок – коренастый мужчина с бритой головой, на которой блестели капельки пота – открыл огонь веером, методично выкашивая андроидов слева направо. Его движения были экономными и выверенными: короткие очереди по три-четыре выстрела, корректировка прицела, следующая цель. Пули разрывали белые медицинские халаты роботов, обнажая искрящиеся внутренности из проводов и микросхем.

Остальные трое создавали заградительный огонь, отсекая уцелевших андроидов от нас. Их пули чертили невидимую границу, которую Эпионы не могли пересечь, не рискуя быть изрешеченными.

– На пол! Живо! – заорал один из них, и мы рефлекторно упали на холодный мрамор.

Пули засвистели над головами, их траектории прочерчивали воздух раскаленными нитями. Я прижимался к полу, чувствуя, как холод камня проникает через одежду, смешиваясь с горячим потом страха и адреналина. Мрамор вибрировал от падающих тел андроидов, каждое попадание отдавалось глухим ударом. Рядом со мной Капеллан и Мэри лежали абсолютно неподвижно, только глаза их следили за происходящим с холодным профессиональным интересом и пониманием происходящего.

Эпионы пытались адаптироваться к новой угрозе, но их программа явно не предусматривала сценария противодействия массированному обстрелу. Они продолжали попытки добраться до нас, игнорируя летящий свинец с упорством машин, не способных изменить заданный алгоритм. Одна сестра-андроид потеряла руку от очереди – конечность отлетела в сторону, брызнув фонтаном искр и гидравлики, – но продолжала идти вперед, сжимая инжектор в оставшейся кисти. Другая получила несколько пуль в колено, рухнула, но поползла к нам, оставляя за собой след из технической жидкости.

Гильзы сыпались на мрамор с мелодичным перезвоном, отскакивая и катясь по полу, создавая странную музыку разрушения. Белоснежные халаты Эпион превращались в кровавое решето – если гидравлическую жидкость можно было назвать кровью машин.

Меньше минуты – и все было кончено. Тишина, наступившая после грохота выстрелов, казалась нереальной.

Но, нет, одна Эпиона все еще двигалась. Та самая, что потеряла ногу от попадания. Она упорно ползла ко мне, волоча себя на руках. Половина ее головы была снесена пулями, обнажая искрящиеся микросхемы, но на оставшейся половине лица все еще играла профессиональная улыбка – жуткий оскал машины, выполняющей программу до последней секунды.

– Процедура… должна быть… завершена… – ее голос искажался помехами, превращаясь в механическое шипение. – Ваше здоровье… наш приоритет…

Один из охранников подошел к ней неспешным шагом человека, заканчивающего рутинную работу. Приставил дуло пистолета к тому, что осталось от затылка андроида, и нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал почти лениво, буднично. Голова Эпионы взорвалась последним фонтаном искр, тело дернулось в финальном спазме и замерло навсегда.

– Хорошо, что это не боевые модели, – охранник повернулся ко мне, стряхивая с рукава капли жидкости.

Я узнал его – это тот самый парень, чью клешню я решил не ломать в джипе, когда он лез к Таше. Сейчас на его лице играла довольная улыбка человека, который только что отлично провел время на любимой работе.

– Отлично разлетаются на куски, – добавил он, пиная ногой отлетевшую голову андроида. – Как фарфоровые куклы на рождественской елке.

– Спасибо за помощь, – я поднялся, чувствуя, как хрустят осколки стекла под ботинками, и протянул ему руку. – Вы вовремя ребята!

– Борис, – представился охранник, осторожно пожимая мою окровавленную ладонь. – К вашим услугам, Александр Иванович.

Я огляделся. Холл выглядел как поле битвы после артобстрела. Расчлененные андроиды валялись повсюду – некоторые еще подергивались, их системы тщетно пытались функционировать несмотря на критические повреждения. Руки, ноги, головы были разбросаны как детали сломанных манекенов. Стены покрывали брызги гидравлической жидкости, создавая абстрактные картины в красно-черных тонах. Мраморный пол превратился в скользкое месиво из осколков стекла, технических жидкостей и пены от огнетушителя, которым я пытался защищаться. Через зияющие проломы в окнах врывался ветер, разнося по холлу обрывки документов и принося свежий воздух.

– Вовремя? – Капеллан подозрительно разглядывал наших спасителей. – Почему вас не было у дверей палаты?

Борис пожал плечами с видом человека, привыкшего к недоверию клиентов – профессиональная деформация любого телохранителя.

– Вообще-то должны были быть… Двое наших оставались внутри, непосредственно у дверей палаты. Мы четверо дежурили у машин на крыше. Корней Николаевич улетел около получаса назад, приказав оставаться в вашем полном распоряжении, Александр Иванович.

Он смотрел только на меня, демонстративно игнорируя подозрительный взгляд Капеллана. В его тоне сквозило подобострастие человека, которому доходчиво объяснили важность хорошего отношения к наследнику корпорации.

– В какой-то момент связь с ребятами внутри оборвалась, – продолжил Борис, поправляя браслет на запястье. – Мы решили проверить, но двери медцентра оказались заблокированы изнутри. На стук не отвечали, на вызовы через браслеты – тоже. Электронные замки не реагировали на наши коды доступа.

– Да, – кивнул я, показывая на свое голое запястье, – нас тоже связи лишили.

– Полетели вниз к главному входу, – продолжал охранник. – Там тоже глухо. Двери закрыты…

– Допустим, – недоверчиво кивнул Капеллан. – И как же вы нас нашли? Этажей много.

– Решили облететь здание, поискать другой вход или хотя бы понять, что происходит. Медцентр же весь стеклянный, как аквариум. Сделали круг и увидели через окна вашу… дискотеку с роботами. Ну, и решили присоединиться к веселью. Благо окна большие, влезть не проблема, а джипы бронированы для тарана.

– Молодцы, среагировали, – я еще раз кивнул Борису. – Без вас мы бы сейчас спали вместе с остальными. Или того хуже.

– Это наша работа, – он выпрямился, явно польщенный. – Перед этим мы уже сообщили Корнею Николаевичу о внештатной ситуации. Он… как бы это сказать… слегка разволновался. И судя по переговорам в эфире явно поднял на уши всю полицию столицы, вызвал скорые со всего сектора, пожарных, спасателей. Не удивлюсь, что ваш дядя и космодесант мог бы вызвать, если бы это было в его юрисдикции.

– Дай-ка свой браслет, – я протянул руку.

Борис снял с запястья идентификационный браслет и передал мне. Я активировал голографический интерфейс – над браслетом возникла полупрозрачная проекция с меню контактов. Набрал номер дяди. Тот ответил мгновенно, его голографическая голова материализовалась над браслетом, и даже в уменьшенной проекции было видно, как у него дергается глаз от напряжения.

– Сашка! Сашка, ты жив?! Что там, черт возьми, происходит?! – Корней практически кричал, его голограмма мерцала от эмоционального напряжения. – Мне сказали про роботов!

– Все в порядке, – перебил его я, стараясь звучать спокойнее. – Небольшое недоразумение с медицинским оборудованием. Все живы и относительно здоровы.

– Недоразумение?! – голограмма Корнея покраснела, что было впечатляюще для полупрозрачной проекции. – НЕДОРАЗУМЕНИЕ?! Борис сказал, что вы там от армии роботов отбиваетесь! Что трупы повсюду!

– Не трупы, слава Богу. Просто все решили прилечь поспать. Тут в общем какой-то сбой в программе новых моделей медсестер. Да-да, очень странно звучит, но сейчас не об этом… Слушай, отмени все вызовы – полицию, скорую, всех. Скажи им, что была ложная тревога, что угодно придумай. Нам сейчас меньше всего нужна новая шумиха и толпы журналистов.

Пауза. В голографической проекции было видно, как дядя стискивает зубы так сильно, что желваки ходят ходуном.

– Да, ты прав, – его голос упал до угрожающего шепота, – лучше, чтобы об этом знало минимальное количество людей.

– Поэтому пришли еще сюда и ремонтную аэробригаду. Срочно. У нас тут… проблемы с остеклением. Несколько окон требуют замены.

– Окна? – Корней помолчал, видимо, пытаясь сообразить, что произошло. – Понял, сейчас…

Я деактивировал голограмму и вернул браслет Борису. Тот кивнул и отошел в сторону переговорить со своими товарищами после чего они устремились к лестничному пролету, ведущему на верхние этажи.

В холл тем временем начинала возвращаться жизнь. Асклепия, чей халат теперь больше напоминал боевое знамя после сражения, хлопотала над доктором Мельниковым, вводя какой-то антидот прямо в яремную вену. Главврач дернулся, закашлялся и открыл глаза, тут же зажмурившись от яркого света.

– Что… что произошло? – прохрипел он, озираясь с выражением человека, проснувшегося в чужой постели после очень плохой вечеринки.

Наши спящие товарищи все еще лежали посреди холла в живописных позах. Папа использовал Толика как подушку, обняв его за талию. Толик в свою очередь закинул ногу на Папу, и вместе они выглядели как пара пьяных приятелей после удачного загула. Кроха лежал отдельно, раскинувшись звездой и занимая площадь небольшой комнаты. Его могучая грудь мерно поднималась и опускалась, а на лице было выражение абсолютного покоя.

Через некоторое время Борис и его напарники вернулись, ведя под руки двух своих коллег. Оба охранника выглядели как зомби из малобюджетного фильма – бледные, с расширенными зрачками, покачивающиеся при каждом шаге.

– Нашел их в подсобке для инвентаря, – доложил Борис. – Парни были накачаны транквилизатором под завязку.

В это время ко мне подошли Капеллан и Мэри, сообщившие, что с Толиком, Крохой и старшим сержантом все в порядке, просто спят.

– Знаешь, Александр, – Капеллан говорил медленно, взвешивая каждое слово, – я искренне думал, что Новгород-4 – худшее место в галактике, где можно оказаться. Джунгли, богомолы, постоянная угроза смерти. Но это ваша столица, похоже, решила доказать, что городские джунгли могут быть куда опаснее настоящих. За тебя действительно взялись всерьез. Есть предположения, кто это организовал?

– Есть, – я скрипнул зубами, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

Кто-то использовал охраняемый медицинский центр моей собственной семьи для покушения на меня. Кто-то имел доступ к новейшим медицинским андроидам, смог их перепрограммировать, знал точное время нашего прибытия и состояние. Круг подозреваемых катастрофически сужался, и выводы, к которым я приходил, приводили меня в бешенство.

– Может, не стоит больше сидеть и ждать следующего удара? – голос Мэри был тихим, но в нем звучала сталь закаленная в сотнях схваток. – Не пора ли нанести визит вежливости твоим недоброжелателям первыми?

– Именно это я и собираюсь сделать, – я направился к одному из аэроджипов. – Борис, заводи тачку! Немедленно!

– Есть, шеф! – охранник бросился к водительскому креслу, на ходу проверяя заряд своего пистолета.

– Вы со мной? – я обернулся к Капеллану и Мэри, хотя ответ знал заранее.

– Странный вопрос, – Мэри первой скользнула в джип, устраиваясь с комфортом человека, для которого бронированные машины – естественная среда обитания.

– «И пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла», – процитировал Капеллан, забираясь следом.

Джип поднялся и рванул с места, выруливая через разбитое окно. Машина на мгновение зависла в воздухе – маневровые двигатели взревели, стабилизируя полет – а затем плавно набрала высоту. Внизу уже собиралась толпа зевак, чьи взоры были направлены на разрушенный фасад медцентра.

– И куда мы направляемся, сын мой? – спросил Капеллан, когда джип набрал крейсерскую высоту и понесся над городом.

– В офис корпорации «Имперские Самоцветы», – под недоуменные взгляды моих товарищей ответил я…

## Глава 5

Башня «Имперских Самоцветов» вырастала перед нами с каждой секундой, превращаясь из далекого клинка в исполинскую стену из стекла и стали. Маневровые двигатели джипа взвыли, когда Борис заложил крутой вираж, огибая здание по спирали. Мое отражение скользило по зеркальным панелям – искаженное, разбитое на тысячу фрагментов, как будто башня показывала все мои возможные судьбы одновременно.