Кочетов Максим
Сто стран

Если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать.

Вольтер (1694-1778)

Часть 1. Алекс.

Глава 1. 74-я.

Первых пять стран я не помню. Есть смутное воспоминание только о шестой. Робот-воспитатель поставил меня в угол в первый же день после переезда. Я баловался за обеденным столом. До пяти лет детей не наказывают; роботов-педагогов нет, только нянечки, воспитатели, педиатры. А начиная с 19-й страны и до 61-й роботов вообще нет – люди обслуживают себя сами. Роботы, конечно, есть: промышленные, из сферы услуг, водители, пилоты и т.д. Но нет тех роботов, которые непосредственно ухаживают за людьми. Роботы-родственники, как мы их называем, появляются только когда человек слабеет. Пока люди полны сил, они ухаживают друг за другом.

Сейчас мне полных 74 года, и я живу в 74-й стране. Она находится в Австралии. За свою жизнь я жил практически во всех уголках Земли. Но я никогда не видел ни одного человека из другой страны – то есть человека другого возраста. Мы вместе росли, учились. Молодые люди брали в жены своих ровесниц, а девушки выходили замуж за ровесников. Мы с женой никогда не видели своих детей, но много знаем о них, потому что в любое время можем запросить информацию. Они прекрасны, уже взрослые: сын живет в 45-й стране, а дочери – в 54-й и 49-й. О них я расскажу вам позже.

Вообще, мне кажется очень странным, что люди разных возрастов могли жить вместе, как в прошлых цивилизациях. О чем говорить 74-летнему мужчине и 18-летнему юнцу? Ведь я помню себя в 18 – ох, и времена были! У людей разных возрастов не может быть ни общих тем для разговора, ни общих дел; вдвоем они просто не сложат пару кирпичей. Разница в жизненном опыте, физической силе, быстроте реакций и ума делает совместное проживание сумасшедшим адом. И действительно, отцы-основатели нашей цивилизации – той, где люди разделены по возрастам и живут отдельно, – были выдающимися деятелями. У нас нет войн. Чего нам делить с другими странами? Площади стран рассчитаны так, чтобы всем возрастам хватало места для решения своих задач. Самые большие – это страны с 16-й по 45-ю. В 74-й стране вы не увидите столько баров и спортивных сооружений, сколько, например, в 30-й. Да и людей здесь гораздо меньше. Здесь нет фабрик, заводов. Все необходимое нам везут из других стран. У нас не бывает конфликтов поколений. В молодости я читал великую комедию древности – Достоевского «Преступление и наказание». Всё это очень смешно и невероятно глупо. Условия, в которых раньше жили люди, – просто хаос. Конечно, и у нас бывают преступления – люди есть люди, – но представить себе бабушку, убитую топором ради денег, невозможно. Зачем бабушке деньги?

Итак, представьте: мне 74 года, и меня окружают люди, которым по 74 года. Моей жене – 74, она никогда не уйдет от меня к более молодому. Диктору в телевизоре – 74, продавцу в магазине – 74, соседу – 74, и всем-всем 200 миллионам человек в нашей стране – по 74 года. Это прекрасно. Никто никому не завидует; всего, чего ты добился, ты добился сам. Тебе не мог помочь в жизни отец или другой влиятельный человек. Здоровье, которое тебе удалось сохранить, ты сохранил сам. А если ты старая развалина – только ты сам в этом виноват. Я, например, делаю получасовую пробежку каждое утро, включая выходные. Да, я собираюсь когда-нибудь попасть в сотую страну. Там живут люди от 100 лет и до бесконечности. Шучу, конечно. А еще у людей, начиная с 90-й страны, есть визы во все страны мира. Я собираюсь увидеть своих детей – серьезно. Мы с женой оба подумываем об этом.

Глава 2. 30-я.

Страна 30 пахла пивом, потом и гормональным безумием. Австралия? Нет, тогда мы были в Канаде. Бесконечные бары, футбол на залитых светом стадионах, споры о политике, которой не было. Все – тридцатилетние боги. Мощные, громкие, бессмертные. Жена (тогда ещё просто Лена) могла танцевать до рассвета, а утром пробежать десять километров по пляжу. Мы пили дешёвое вино на крыше заброшенного завода и кричали в ночь: «Мы первые, кто долетит до сотой!». Глупости.

Детей мы не вспоминали. Они были далеко – в Стране 5 и 10, просто строчки в базе: «Рост – 128 см, успехи в математике – удовлетворительно». Какая математика? Мы хотели жить.

Однажды ночью, когда Лена уснула у меня на плече, я вдруг поймал себя на мысли: «А если завтра она станет другой? Не тридцатилетней?». Но утром всё стиралось грохотом тренажёров.

Только сейчас, в 74, понимаю:

«Мы не были счастливы». Мы боялись тишины. Потому что в тишине слышалось эхо из «других» стран – плач младенцев, кашель стариков… и смех наших детей, которого мы никогда не узнаем. Страна 30 научила нас бегать. Но не научила – «останавливаться».

Глава 3. Марк.

В Стране 30 мы думали, что смерть – это для стариков. Пока Марк не шагнул в пустоту. Мы гоняли по крышам старых фабрик – наш дикий спорт. Тот вечер пах дождём и свободой. Марк, смеясь, прыгнул на соседний склад. Край плиты крошился веками. Он не крикнул. Просто исчез в темноте с улыбкой тридцатилетнего бога. Приехали «санитары» – безликие роботы в синем. Тело упаковали в чёрный полимер. «Авария.Инцидент исчерпан». Нам не дали даже прикоснуться. Утром в новостях: 40 секунд про «несоблюдение техники безопасности на отдыхе». Имя не назвали. Страна 30 не терпит напоминаний о конце.

Мы собрались через полгода – те же крыши, тот же ветер. Лена принесла дешёвое вино, как тогда. Молчали. Плакать было… «неправильно». Смерть здесь – сбой алгоритма, а не трагедия. Кто-то пробормотал тост: «За Марка, который долетел до сотой первым». Смешок застрял в горле.

Я смотрел на тёмное пятно далеко внизу. Там не было цветов, свечей, материнского плача. Только бетон, вымытый дождями. Мы так и не научились «горевать». Нас не научили.

На прощание Лена прошептала:

– Беги. Не оглядывайся.

Но крыша кончилась. Впереди была только Страна 31.

Глава 4. Перелом.

Тогда я впервые задумался… «Зачем?» Не о правилах – о самой сути нашего безупречного мира. Ночью, пока Лена спала, я лез в «Чёрные архивы» – цифровое гетто запрещённых файлов. Там не было комедий. Там был старый мир:

«Голодные очереди за хлебом в 2047-м».

«Старик, спорящий с девочкой о звёздах».

«Женщина, целующая морщинистые руки матери…»

Я смотрел и «задыхался». Это же был хаос! Но хаос – «живой». Там люди «ошибались», а не бежали по рельсам возраста.

Утром Лена застала меня:

– Алекс, – её голос был холоднее льда, – ты не слишком увлекаешься «достоевщиной»?

Она тыкала пальцем в экран: «Преступление и наказание. Глава IV». Я ждал гнева. Но увидел другое – дрожь ресниц. Помнил ведь: как она шептала пьяная: «А представь… я бы носила нашего ребёнка на руках. Он бы плакал, сосал мне грудь!»

Как тут же стиснула зубы: «Кощунство! Какие могут быть дети!».

Детей из родильных домов всех стран сразу после рождения отправляли в 1-ю, когда им исполнялось 2 года, их отправляли во 2-ю. Потом, на следующий день после каждого Дня рождения, переезд в новую страну.

– Убери это, Алекс. Сегодня проверка санитаров.

Я кивнул. Выключил монитор. Лена верила Правилам, я верил своему желанию, все делать по-своему:

В 6 лет – разбил монитор робота-воспитателя, когда баловался за столом и был отправлен в угол.

В 30 – подглядывал в окно роддома, когда жена рожала сына.

В 45 – сжёг «Трудовую книжку».

Смерть Марка разбудила в моей душе что-то, что таилось в ней всю жизнь. Волю.

Глава 5. Тюрьмы.

Вы знаете, я ведь сидел в тюрьме. Нет, не в тюрьме – в тюрьмах. Десяти стран, от Сорок пятой до Пятьдесят пятой. Год здесь, год там… как командировки в ад с видом на море.

Наши «зоны» – не чета древним каменным мешкам. Это… «санатории без свободы». Хотя снаружи свободы не больше.

Куртки: Мягкие, серые, с геолокатором.

Корпуса: Чистые модули среди сосен или пустынь.

Работа: Собирать робо-ягоды, чинить дронов или… читать Достоевского (ирония!).

Посещения? Пожалуйста! 24/7. Кроме Рождества. Лена могла бы жить в моей камере-номере, если бы не работа, как правило, в каком-то другом городе. Приезжала, говорила:

– Алекс, держись. Осталось… 8 лет.

Её глаза были сухие. Я знал: она плачет внутрь себя. Как и я.

За что? За смерть четырёх человек.

После потери Джека я начал пить. Однажды пьяный вышел на рельсы «Скоростного Коридора-7». Поездом управлял ИИ. Ему предстоял выбор:

1. Переехать меня (шанс спасения: 0,00001%).

2. Экстренное торможение (перегрузка 9G, риск для пассажиров: 37%).

Он выбрал торможение.

Результат:

24 человека – переломы, гематомы, шок.

3 – сломанные шеи.

1 – инфаркт в больнице.

Суд длился 30 секунд. Робот-судья:

– Решение ИИ логично. Смерть пьяного пешехода гарантирована. Риск для пассажиров – вероятностный. Виновен – Алекс Воронов. С отягчающими. 10 лет. Следующее дело.

В Стране 47 меня поселили в модуль с панорамным окном. Внизу – океан. Красота, от которой тошнило.

В Стране 50 «надзирателем» был робот-психолог. Каждое утро он спрашивал: «Чувствуете ли вы вину? Шкала от 1 до 10». Я молчал. Он ставил «10» и уходил.

В Стране 53 я встретил Костю. Он целый год молча просидел со мной в одной камере. Все время крутил в руках какую-то безделушку, то ли кристалл, то ли стекляшку и поглядывал на меня хитрыми глазами.

Самое «страшное»:

Рождество. Единственный день, когда Лена не могла прийти.

Я сидел у окна. Смотрел, как роботы украшают ёлку в коридоре.

И думал: «Тот поезд… он не убил меня. Но убил во мне что-то важнее жизни. Теперь я ношу это в себе – как свой личный "чёрный ящик"».

Лена писала в чат:

– Выживай. Для меня.

Я верил ей. Но знал: она уже смотрит на мир через «решётку» моей вины.

Тюрьма научила меня главному: «Свободы нет нигде». Снаружи – рельсы возраста. Внутри – рельсы приговора.

Глава 6. Переезды.

Год в каждой стране – это как жизнь на чемодане. Только распакуешь вещи, запомнишь запах сосны за окном, найдёшь любимую скамейку у реки…Пора.

Роботы уже стучат в дверь:

– Граждане Вороновы. Через 24 часа – переезд в Страну 41. Готовьтесь.

Мы теряли дома, как перчатки, деревья на горизонте, поломанную бордюрину во дворе, запах булочной на углу – всё оставалось там.

Но самое страшное – при переезде мы потеряли его.

Джек. Наш пёс. Рыжий двортерьер с умными добрыми глазами. Мы взяли его в Стране 35. В мире «без детей» Джек стал нашим ребёнком:

Спал в ложбинке одеяла между нашими тёплыми телами, встречал с работы вилянием хвоста, нытьём выпрашивал кусок котлеты. Лена вязала ему свитера. Я чинил будку.

Правило: «Одна семья – два питомца за жизнь».

Радость – по квоте. Горе – безлимитно.

Джека потеряли при переезде из Страны 41 в 42. Роботы-грузчики грохотали, упаковывая наш «быт» в пластиковые саркофаги. Джек, напуганный шумом, рванул в открытую дверь. Мы искали его три дня. Нашли… на обочине «Коридора-7». Тот самый путь, где позже, через тысячи километров отсюда, я вышел на рельсы. Лена рыдала. Впервые за 20 лет. Не внутрь себя – навзрыд, на коленях, в пыли чужого города.

– Он же ждал… что мы вернёмся!

Но «вернуться» нельзя. Конвейер идёт только вперёд. Всегда. Всегда.

Через год я начал подумывать о новой собаке.

– Закажите в каталоге, – сказал робот-куратор. – Породу, окрас, характер. Доставка за 24 часа.

Лена посмотрела на меня. Глаза – как пустые окна заброшенного дома:

– Нет. Собаки у нас больше не будет.

Так мы стали сиротами вдвойне:

Дети – в чужих странах.

Джек – в могиле у рельсов.

Любовь – в страхе снова потерять.

Теперь при переездах:

Я пил. Лена молчала, глядя из окна вагона. А в кармане у меня – ошейник Джека. Тусклый, с гравировкой «Я Джек. Если я потерялся, позвоните по номеру…». Единственное, что не отобрали санитары.

Переезды как этапы из тюрьмы в тюрьму. Система научила: свободы нет. Джек напомнил: любовь – смертельно опасна. Но без неё – мы просто биороботы на рельсах. Мы заклеили её серой лентой правил. И поехали дальше.

Глава 7. Оля.

А однажды я увидел её. Вы не поверите: по улице Страны 39 шла двадцатилетняя девушка. Сначала я не разглядел её лица. «Сзади пионерка, спереди пенсионерка», – вспомнил я какую-то древнюю детскую поговорку. И…

Пошёл за ней. Я должен был поглядеть ей в глаза. Она зашла в магазин, я за ней; она по одному ряду, я по другому; она направо, я налево. Делаю поворот вокруг стеллажей и опять к ней, поближе. Встреча произошла на кассе. Когда наши глаза встретились, это было как выстрел. Вы думаете, это была стрела Купидона? Нет, это был серьёзный огнестрел, прямо в сердце. Мир исчез, я не мог отвести от неё взгляд. Она спросила:

– Мы знакомы?

– А кто вы? – спросил я.

Кассирша спряталась под кассу, чтобы не ржать у всех на виду.

– Я Оля.

– Ялекс, – сказал я и протянул руку.

– Ялекс?

– В смысле, я Алекс.

– А, Алекс, – засмеялась Оля.

Кассирша сидела под кассой, прямо на пятой точке.

– Слушайте, ЯАлекс, – сказала Оля, – видите там кафе в конце зала? Идите туда, я к вам сейчас подойду.

…Почему я постучался в её дверь? Почему она открыла? Ей было 39, как и всем. Но как же она сногсшибательно выглядела. Мы встречались 8 месяцев. До самого её отъезда в сороковую. Есть негласное мнение, что сороковая – это рубеж. Здесь кончается молодость. Может, мы хотели ещё раз насладиться юностью? Может быть, я, в постели с ней, закрывая глаза, действительно представлял себя молодым и дерзким хулиганом, а её – смелой девчонкой, которая решила: «Это случится сегодня» …

Я сидел в кафе, пальцы дрожали вокруг холодного стакана. «Зачем она позвала?» Секунды тянулись, как смола. Она подошла минут через десять, ветерок от движения взметнул подол её простого платья. Не двадцатилетняя. Наша. Но что-то в изгибе губ, в стремительности жеста кричало: «Смотри! Я ещё не сдалась!».

– ЯАлекс, – улыбнулась она, садясь напротив. Запахло дождём и чем-то горьким – наверное, кофе, подумал я. – Нервничаешь?

– Как перед расстрелом, – брякнул я честно.

– Хорошо, – кивнула Оля. – Мёртвые не врут.

Так началось. Не роман – побег. Побег из Страны 39 в тот забытый мир, где возраст не цифра, а вкус на губах.

Наша первая встреча произошла в её комнате в общежитии. Она никогда не была замужем. Мои руки дрожали, расстёгивая её блузку. «Я не умею… как раньше». Было неловко. Коленки врезались в продавленный диван. Локоть задел пустую бутылку. Она засмеялась вдруг – хрипло, по-женски. Этот смех убил остатки правил.

Мы встречались на чердаке старого элеватора, где пахло пылью веков и крысиным помётом. Стелили на пол старую брезентовую робу, украденную ею со склада. «Здесь они не ищут. Здесь только голуби да наши грехи».

В служебном тоннеле под теплотрассой, где гул труб заглушал наши стоны. Конденсат капал на спину. Она кусала моё плечо, чтобы не кричать. «Запомни меня. Вот так».

В кабине списанного хлебовоза на задворках автобазы. Ржавое железо, сиденье, порванное до пружин. Через грязное стекло видно было, как роботы-уборщики метут пустой плац. Я целовал ей шею, смывая горечь солью пота.

«Почему я тебе отдалась?» – спрашивала она, кутая нас обоих в колючее заводское одеяло.

«Потому что я – последний, кто видел тебя девчонкой у кассы», – бросал я наугад.

«Врёшь. Потому что боишься сорока. Как и я».

Молчание. Потом её шёпот: «Расскажи про Лену. Как вы… в первый раз?».

И я рассказывал. Про Страну 20. Про дикий пляж на море. Про то, как Лена, стесняясь, зашла за валун, а вышла в полупрозрачном купальнике, купленном тайком. Как солнце светило сквозь ткань… я ослеп. Оля слушала, не дыша. Потом прижималась сильнее. Молча о чём-то вздыхала. Плакала.

А Лена всё знала. Однажды вернулся с запахом полыни и отработанного моторного масла в волосах. Лена подошла, вдруг вдохнула глубоко у виска:

– Пахнет… тоской.

– Прости.

– Не надо. – Она отстранилась. – Просто… мойся перед ужином.

А потом, ночью, в нашей кровати:

– Она красивая?

– Да.

– Грудь… больше моей?

– Лен…

– Просто скажи.

– Нет.

Она повернулась ко мне спиной. Но через час её рука нашла мою в темноте.

Перед Олиным отъездом я пришёл к ней в комнату.

Чемодан уже стоял у двери.

– Сними платье, – попросил я. – При свете.

Она покачала головой:

– Хочешь оставить открытку на память в своей голове?

Но сняла. Стояла у окна, залитая неоном. Тени рёбер, впадина живота, шрам над коленом.

– Страшно? – спросил я.

– Ехать в сорок? Да. – Она подошла, прижала ладонь к моей груди. – Здесь. Где пуля. Ещё болит?

– Только когда дышу.

Мы упали на диван. Её тело дрожало мелкой дрожью. Я гладил её спину, как испуганного зверька.

– Я так хочу любить, – вырвалось у меня.

– Люби, пока мы здесь, – прошептала она в темноту. – Завтра… завтра мы уже другие.

Она не дала ничего на память. Только сжала мою руку до хруста костей:

– Не приходи провожать.

– Почему?

– Потому что в поезде я заплачу. А ты не должен это видеть.

Я ослушался. Стоял за колонной. Видел, как она у окна купе вытирает ладонью стекло – стирая мой силуэт, город, нашу запретную весну.

Поезд рванул. Унося её в Страну 40. К новым правилам. Новым страхам. Конец молодости. Я вернулся к Лене. Она молча подала чай.

– Всё? – спросила.

– Теперь всё.

Она кивнула. Достала из шкатулки старый кулон – подарок из Страны 30. Надела. В её глазах не было ни злости, ни боли. Только усталое понимание. Система победила. Как всегда. Но где-то под рёбрами… пуля Олиного взгляда – всё ещё горела.

Глава 8. Игорь.

Когда мы приехали в Страну 69, сразу отправились к Игорю в больницу. Больница пахла антисептиком и… тишиной. Не молчанием – именно тишиной, как в пустом соборе после отпевания. Здесь умирали красиво. По Правилам.

Тело Игоря Иванова, моего друга детства, иссохло до каркаса из кожи и костей. Карцинома IV стадии. Робот-медик в белом вводил обезболивающее. Эффект – на 37 минут. Потом ад возвращался.

– ЕЩЕ! – хрипел Игорь, выплевывая кровавую слюну. – Дай бой! До конца! До конца!

Его глаза горели лихорадочным огнём. Он цеплялся за каждый атом времени в борьбе против небытия. Боролся с протоколами, требовал экспериментальные схемы. Он исчерпал лимит страховки до последнего кредита. Теперь платил болью.

Я стоял рядом. В кармане – шершавый ошейник Джека. «Любовь смертельно опасна». Для системы смерть человека – рутина. Для меня смерть близкого друга – катастрофа.

Робот вернулся с новым шприцем. Игорь затих на минуту, дыхание хриплое, прерывистое.

– Ему хуже, – сказал я. – Нет ли чего-то другого? Посильнее?

Робот повернул сенсоры. Анализировал меня, потом умирающего.

– Варианты исчерпаны. Гражданин Иванов превысил «Страховой Потолок». Текущий протокол – оптимален. Терпение рекомендовано.

– Оптимален?! – я сжал кулаки. В висках стучало. – Он мучается! Человек мучается!

– Человек Страны 69, – поправил робот. Голос – полированный металл. – Его биологический ресурс исчерпан на 97,3%. Энергозатраты на продление нецелесообразны. Протокол «Омега» – эвтаназия – был бы гуманнее. Экономичнее. Но он выбрал борьбу. Его право. В сотой все понимают разумность «Омеги». Добровольность – ключ. Но здесь – его выбор. Терпение рекомендовано…

Робот замолчал. Резко. Неожиданно. Словно внезапно понял, что проговорился. Сенсоры на мгновение сфокусировались на мне, и с неестественной интенсивностью сканировали моё лицо.

Я сделал вид, что ничего не услышал, и с жалостью глядел на умирающего друга.

– Консультация завершена. Посещения запрещены до завтра. Соблюдайте правила.

Робот скользнул прочь. Я остался стоять. Слова висели в воздухе, ядовитые: «В сотой все понимают разумность «Омеги». Добровольность – ключ». Ключ к чему? К двери? К клетке? К добровольному уходу?

«Добровольность». Как выбор? Или как принуждение под маской выбора? «Разумность». Для кого? Для системы? Для… экономии ресурсов? Для избавления от стариков?

Я сел на краешек койки. Взял Игореву руку – горячую, влажную, беспомощную. Друг открыл мутные глаза. Узнал.

– Не… сдавайся… Алекс… – прохрипел он, сжимая пальцы с неожиданной силой. – Не в… сотую… ловушка… Рыбы… помнишь… рыбы…

Он вытаращился в угол палаты.

– Видишь Марка?

Потом его накрыла новая волна боли, и он завыл, скрючившись, как под ударом тока. «Рыбы…» Это слово, брошенное в бреду, провалилось в моё сознание, как камень в чёрную воду. Оно зацепилось за что-то далёкое, детское, забытое. Запах… Запах тухловатой воды и чешуи.

Дома Лена молча разогревала ужин. Приятный запах жареного мяса накрыл кухню. Я смотрел в окно на малиновый закат над геометрически правильными садами. В носу стоял призрак другого запаха – рыбьего.

– Игорь уходит. Мучительно, – сказал я.

Лена не обернулась. Ложка звонко стукнула о кастрюлю.

– Он выбрал путь борьбы. Это его право.

– Робот сказал… – я оторвался от окна и посмотрел на Лену, – …что в сотой все понимают разумность другого пути. «Добровольность – ключ».

Лена замерла. Спина напряглась, как струна. Медленно обернулась. Её лицо было пепельным. В глазах – не страх. Хуже. Предвидение.

– Алекс, – её голос был тихим, как скрип снега под сапогом. – Не лезь. Просто… не лезь туда. Пожалуйста.

Она снова повернулась к плите. Плечи слегка дрожали. Я сжал в кармане ошейник. Ключ. Ловушка. Сотая. И слово, выкрикнутое Игорем в агонии: «Рыбы…» Оно вибрировало под ребром, рядом с Олиной пулей. Я молча считал удары сердца. До следующего переезда. До следующей смерти. До страны, где «добровольность» была ключом к последней двери. И до детского воспоминания, которое вдруг стало острым, как нож.

Глава 9. Рыбы.

В 12-й стране я, как и все школьники страны, ходил в шестой класс. Классный робот-наставник повел наш класс на рыбозавод. «Образовательный модуль: Биоресурсы и Эффективность».

Завод грохотал и пах. Пахло холодной водой, металлом и… чем-то сладковато-тухлым. Рыбой. Огромные цеха с бассейнами. Вода клокотала аэрацией. Внутри – серебристые косяки. Одинаковые. Тысячи.

– Смотрите, – металлический голос наставника резал гул машин. – Личинки – в инкубаторы. Мальки до месяца – в бассейн «Альфа». Подростки 1-3 месяца – «Бета». Молодняк 3-6 – «Гамма». Взрослые особи 6-12 – «Дельта». На убой – «Омега».

Я и мой друг Игорь прилипли к стеклу бассейна «Гамма». Рыбы метались, сверкая чешуёй. Они были красивые. Сильные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.