# На границе фантазий, в темнице снов

Пётр Аков

Всё в этом мире взаимосвязано, и поступки одних сплетаются с судьбами других. Тринадцать мистико-сюрреалистических рассказов, на первый взгляд не связанных между собой, и лишь внимательный читатель сможет сложить из них цельную мозаику. Что-то в ней будет настораживать, что-то – пугать, а что-то – погружать в ужас. Все истории имели место в действительности, и каждый может решить, где реальность сливалась со сном и уходила в море фантазий.

«Жизнь с её явлениями можно уподобить сновидению, фантому, пузырю, тени, блеску росы или вспышке молнии и представлять её следует именно такой»

Будда

## Отчаяние обиды

«Память об обидах долговечнее, нежели память о благодеяниях»

Пьер Буаст


Впервые об аномальной зоне в Удмуртии я услышал в 2002 году от коллеги по работе. Тогда Валера Терёхин, инженер проектного отдела, рассказал мне, что когда он был на охоте в Красногорском районе Удмуртии, то забрёл на такой лесной участок, из которого долго не мог найти выход. «Это притом, – отметил он, – что я десять лет охочусь в тех краях». Почему он не мог найти выход, Валера внятно объяснить не мог. Он лишь сказал, что, видимо, забрёл в аномальную зону Красногорья, где пропадают люди. Позже, уже от разных людей, я слышал об этой территории и о необъяснимых явлениях, которые в ней происходят.

Тянулись годы, а вместе с ними, пополнялся и мой багаж историй про эту местность. Каждое лето я планировал отправиться туда, чтобы увидеть и почувствовать всё самому. Но всякий раз, когда поездка должна была состояться, какое-нибудь непредвиденное обстоятельство вмешивалось в мои планы, и поход откладывался на неопределённое время. Наступило лето 2007 года, и я, приехав к родителям, в очередной раз оказался в Удмуртии, рядом с тем местом, в которое никак не мог попасть. В один из вечеров я встретился со своими друзьями, Евгением Фроловым и Андреем Смирягиным, в баре «Три толстяка», как мы и договаривались. В эти же дни из Москвы приехала ещё одна наша общая знакомая – Александра Миронова, которая также обещала присоединиться к нам в развесёлом заведении. Когда она подошла, мы уже сидели около часа и успели рассказать друг другу основные моменты нашей жизни, которые произошли за прошедший год. После этого беседа плавно перешла в русло давних воспоминаний и проблем сегодняшнего дня.

– Привет, как дела, о чем говорим? – задорно начала Саша.

– Привет, Саш, – начал Женя, слегка хмельной от пива, – дела как обычно. О чем говорим? А о чем можно говорить, когда Лёха приехал. Либо о том, что все знают, либо о том, что никому не известно. О как!

Женя рассмеялся заразительным смехом, и мы подхватили его. После того как все успокоились, Саша села за стол.

– Ну а если серьезно, вспомнили ту историю про аномальную зону в Красногорье. Помнишь? – продолжил Женя, рукой зачесывая русые и, как всегда, слегка засаленные волосы.

– Конечно, помню. Лёша постоянно в неё попасть хотел, да не мог. Вечно что-то мешало, – ответила Саша.

– Вот, аномалия хотя бы даже в этом. А Андрей говорит, что это всё ерунда, – сказал я.

– Полная ерунда. Аномальные зоны, параллельные миры и временные ямы – всё это байки для таких, как вы. В жизни всё более упрощённо и всё объяснимо наукой. Просто наука не всегда всё может объяснить… пока не может, – категорично заявил Андрей.

– Вот когда наука объяснит, тогда и вопросов не будет, а пока не объяснила, это аномальное явление, – ответил Женя.

– Хорошо, я тебе сейчас аномальные зоны на подносе науки преподнесу, – не сдавался Андрей.

– Я весь внимание, профессор, – Женя сделал акцент на последнем слове и, закинув правую ногу на колено левой, откинулся на стуле.

– Есть теория, что аномальные зоны возникают там, где есть разломы в земной коре. Радон, просачиваясь через трещины, выходит на поверхность и воздействует на сознание людей. А электромагнитное поле влияет на работу соответствующих приборов. Поэтому и люди блуждают, и приборы не работают. Всё элементарно, мой юный друг, – сказал Андрей, язвительно заканчивая.

С нашей последней встречи его худое, усыпанное веснушками лицо ещё более осунулось, а сам он, как мне показалось, стал пессимистичным и тяжёлым в общении.

– Уважаемый коллега, – продолжал саркастично Женя, – радон не объясняет исчезновения людей и то, что люди видят в этой зоне.

– Насчет первого – да, радон не объясняет исчезновений, но и ты не отслеживал жизнь каждой семьи якобы пропавшего. Может быть, они находились впоследствии. А то, что люди видят там, как раз может объясняться воздействием радона на мозг, – серьёзно заявил Андрей, на что Женя просто развел руками.

– Кстати, об исчезновениях, – включился я в разговор, – есть так же теория, что в аномальных зонах могут быть переходы в параллельные миры и ловушки.

– Что за ловушки? – заинтересовалась Саша.

– Допустим, ты идёшь и натыкаешься на невидимую стену. Ты влево – стена, вправо – стена, назад – то же самое. Попадаешь в ограниченное пространство, из которого не можешь выйти. Причём ты окружающих видишь, а они тебя – нет. Конечный параллельный мир, – ответил я.

– И что происходит с этими людьми? – тревожно спросила Саша.

– Как что, конец мира – конец жизни, – вмешался Женя. – Если тебя, Саша, в закрытом помещении оставить на несколько дней без еды и воды, что произойдёт?

– Ужас какой, – заворожено ответила Саша, – ребята, давайте съездим туда.

– Ты серьёзно? – спросил я её.

– Вполне. Ты же сам туда хотел.

– Согласен, – ответил я. – Когда едем?

– Предлагаю завтра и можно на моем УАЗе. Я тоже с вами, – сказал Женя. – Андрей, ты как?

– Я пас, мне это всё равно не интересно, – скептично сказал Андрей.

– Да ладно, Андрей. Поехали, – обратилась к нему Саша и положила свою ладонь на его руку.

– Нет, нет. Это без меня, – сухо ответил он.

– Ну ладно… Значит, завтра? – обратилась ко мне с Женей Саша, на что мы утвердительно кивнули.

– Ура, ура, ура, – захлопала в ладоши Саша и открыла меню, которое принесла ей официантка.

Мы посидели в баре достаточно долго, чтобы вспомнить много весёлых моментов из нашей жизни и поговорить на серьезные темы. Расходясь задолго за полночь, я, Женя и Саша договорились завтра созвониться по поводу поездки.

На следующий день, только часовые стрелки успели перевалить за полдень, как ни странно (обычно на следующий день появляются неотложные дела, чтобы не исполнять планы, возникшие накануне в баре), мне позвонил Женя и поинтересовался, едем ли мы в зону. Я ответил положительно, и мы договорились встретиться у него дома в три часа дня. Саша, к моему удивлению, тоже была настроена решительно и по телефону сказала, что уже ищет одежду для похода в зону. Мои сборы заняли немного времени: кепка, легкая куртка, спортивные штаны и кроссовки – на себя, термос с черным чаем, бутерброды с сыром и сапоги – в городской рюкзак. Гораздо больше времени и сил ушло на то, что никак не вписывалось в мои планы.

Складывая вещи в рюкзак, я не услышал, как в прихожую, где я находился, тихо зашла мать.

– Куда-то собираешься?

– Ага, решили с ребятами в Красногорье съездить. Ну, туда, где эта аномальная зона.

– Поняла, поняла. Да, слышала про неё много разных историй. Говорят, там и люди пропадали. Хотя, наверно, всё это сказки.

– Вот мы и едем проверить, сказки или нет.

– Как с ребятами встретился?

– Хорошо.

– Как Андрей, как Женя?

– Да нормально всё.

– Не женились ещё?

– Нет.

– А ты когда думаешь?

– Не знаю, мам. Как получится, тебе сразу сообщу.

Последнюю фразу я сказал резко, даже сам не ожидая этого. Мать сразу осеклась, увидев мое раздражение. Каждый раз, когда я приезжал домой к родителям, а также в телефонных разговорах с матерью, она периодически вытягивала из меня ответы по этой теме, медленно и нудно натягивая струны моего терпения. Постояв несколько секунд в напряженной тишине, мать решила продолжить. Причем в очень категоричной форме.

– Лёша, тебе уже 29 лет, а ты себя до сих пор как ребёнок ведёшь. Не успел к родителям приехать, как до ночи где-то с друзьями ходил. Домой пьяный пришёл. Не успел встать – в какую-то зону собрался. Ведёшь себя, как ребёнок, ей-богу.

– Мама, вот давай только не будем начинать, ладно.

– Как не будем, как не будем? Ты посмотри на себя, превращаешься натурально в отца. Тому всю жизнь ничего не нужно было, лишь бы с друзьями где-то выпить, да на охоту съездить. В результате и ружье где-то потерял, и сам спился, и в жизни ничего не добился. И ты по его стопам.

– А что ты хочешь?! Я другого примера не видел. Что видел, то и перенял. Я родителей не выбирал, а ты отца сама выбрала, так что нечего теперь локти кусать. Что взяла, то и имеешь! Сама виновата, и нечего виновных искать, и сама виновата в том, что я такой, непутевый уродился!

– Да ты хоть знаешь, как мне одной, при твоем отце-алкоголике, тебя на ноги тяжело было ставить! Хоть бы слово благодарности от тебя услышать. Нет же, одни только упреки, как и от отца твоего. В том, что он алкоголик, он тоже меня винит. Да! Это я во всём виновата, одна я. Конечно, а кто же ещё? У самого силы нет, чтобы бросить пить. Естественно, надо крайнего найти. Кто угодно виноват, только не он. Ты такой же, как он – пьяница и никчёмный человек.

– А ты просто дура.

В сердцах сказав последнюю фразу, я взял рюкзак и вышел из дома, хлопнув дверью, слыша, как мать зашлась слезами. Сердце моё сдавила совесть, и на душе стало невыносимо тяжело. Я пожалел, что сказал это матери. В этот момент я готов был отдать что угодно, лишь бы всё вернуть назад и не допустить сделанной ошибки. Но слова были сказаны. Гнев, вспыхнувший на мать, ещё не был до конца потушен чувством вины, и я шёл к друзьям, ничего не различая вокруг от обуревавших меня эмоций.

Около трёх часов дня я и Саша подошли к Жене домой. К тому времени я уже немного успокоился и решил, что, как только вернусь к родителям, сразу же попрошу у матери прощения и постараюсь сделать всё возможное, чтобы не огорчать её впредь. Мне полегчало, и я ещё раз окинул взглядом экипировку друзей. Она была аналогична моей. Все рассчитывали на то, что это будет весёлая прогулка в лес. Когда мы выходили из квартиры Жени, он сказал, что в одной из местных газет была статья об этой зоне, и написал её журналист, который сам живёт в посёлке Красногорье. Никто из нас не знал, где именно находится аномальная зона (леса в Удмуртии протяжённые и глухие), и мы решили найти этого журналиста.

Дорога до посёлка заняла час. Красногорье представляло собой обычный российский посёлок, расположенный в лесах, на пути к крупному городу. Население – несколько тысяч человек, основной род занятий – лесозаготовка. Когда мы въехали в посёлок, я обратил внимание, что общую массу деревянных построек разбавляло около десятка кирпичных пятиэтажек. В этом посёлке, в отличие от большинства российских деревень, люди ещё как-то пытались работать, хотя значительная часть населения была загнана на дно бутылки зелёным змием.

Третья женщина, которую мы встретили при въезде в посёлок, подсказала, где можно найти редактора местной газеты, но о журналисте ничего не знала. Это нас удивило, так как и две первые женщины преклонного возраста, которых мы встретили, ничего не могли о нём рассказать. Создавалось впечатление, что в небольшом посёлке никто не знает о единственном человеке, прославившем их зону на весь регион.

Посигналив около дома редактора, мы увидели крупную женщину средних лет с пышной причёской. Я спросил у неё о том, где можно найти журналиста, который писал об аномальной зоне. После недолгого выяснения у меня причины, по которой он мне понадобился, редактор назвала его адрес и сказала, что его зовут Андрей Геннадьевич. К указанному ей адресу мы подъехали минут через пять. На наше счастье, журналист был дома и вышел на улицу, когда я сказал о цели визита. На вид ему было лет шестьдесят, слегка тучный и медлительный. Его добрые «улыбающиеся» глаза смотрели на меня с удивлением через очки.

– Андрей Геннадьевич, вы сможете объяснить, как проехать в эту зону? – спросил я его.

– Объяснить смогу, но не знаю, найдёте ли вы. Лес всё-таки… Сейчас я вам кое-что покажу, – сказал он и с загоревшейся искоркой в глазах ушёл в дом.

– Вот смотрите, это снимок той зоны из космоса, – с волнением сказал он, показывая нам топографические снимки, доставая их из папки, которую он вынес.

– Ого, а это кто снимал? – спросил с удивлением Женя.

– Космонавты, – тихо рассмеялся Андрей Геннадьевич, – к нам сюда из какого-то московского института специалист по этим зонам приезжал дважды. Оба раза в конце зимы с интервалом в год. Я с ним её искал, так как хорошо знаю здешние леса. Но сколько мы ни ходили, так ничего и не почувствовали. У него с собой ещё приборы были специальные, но и они ничего не показали. После этого я решил написать статью в газету, – сказал он с удовольствием и достал из папки газету со статьёй и ещё несколько заметок про данную зону.

На крыльцо дома вышла его жена и посмотрела на нас. Мы стали читать статью. Для себя я отметил, что журналист сам увлечён этой зоной. У меня возникла идея.

– Андрей Геннадьевич, а может, с нами съездите, покажете, где она находится… и вдруг найдём? – сказал я ему, понимая, что поступаю коварно.

Он посмотрел на часы, было двадцать минут пятого, на жену, на нашу машину и, повернувшись к жене, сказал: «Тоня, я быстро съезжу, покажу ребятам, ладно?». Жена посмотрела на него пристальным, серьёзным взглядом, ничего не ответила и ушла в дом.

– Я сейчас, – сказал Андрей Геннадьевич и, положив документы о зоне в папку, зашёл в дом.

Через несколько минут он вышел, одетый по-походному, и сказал, что готов. Андрей Геннадьевич сел на переднее пассажирское сиденье и указывал Жене, куда надо ехать. Следуя его указаниям, Женя возвращался той же дорогой, какой мы приехали в Красногорье. После того как мы проехали тринадцатый километр (совпадение, но факт) от Красногорья, Андрей Геннадьевич сказал Жене, чтобы он сбавил скорость и свернул с дороги вправо на первом перекрёстке. Сделав всё, как просил журналист, мы съехали на грунтовую дорогу и порядка десяти километров проехали по лесу до развилки, на которой Женя свернул налево. Проехав ещё около пяти-шести километров, мы упёрлись в тупик грунтовки. Андрей Геннадьевич сказал, что дальше, до начала зоны, придётся идти пешком около часа. Я посмотрел на часы. Стрелки на циферблате показывали двадцать пять минут шестого. «Успеем до темноты, – подумал я, – темнеет всё равно около десяти вечера». Быстро переобув кроссовки на сапоги, мы тронулись в путь за пожилым журналистом. Я шёл за ним, за мной – Саша, группу замыкал Женя.

Тропинка, по которой мы шли, была, скажу прямо, еле различима в высокой траве и кустах, которых становилось всё больше. По обе стороны от неё возвышались старые ели с мохнатыми ветками-лапами, создавая впечатление густой, непроходимой чащи. В кроне деревьев щебетали птицы, довершая образ девственной природы. Я с удовольствием вдыхал воздух хвойного леса, подумав, что, даже если ничего особенного не произойдёт, то прогулка в лес получится просто великолепной. Тогда я даже не подозревал, чем обернётся этот поход. Всю дорогу Андрей Геннадьевич рассказывал мне о зоне. Интересно было то, что он был ею увлечён, так ни разу и не попав в неё. «Удивительно, – подумал я тогда, – чем больше чего-то хочешь, тем сложнее это получить». Раньше я просто мечтал попасть в зону и не мог. Сейчас она была мне безразлична, и дорога сама вела в неё. Пройдя около сорока минут, Андрей Геннадьевич остановился. Мы подошли к нему. Перед нами, на расстоянии ста метров, открывалась территория вырубленных и поваленных деревьев.

– Сейчас эту вырубку минуем, войдём в «бурелом», и где-то там будет зона, – сказал журналист.

– Как здорово! – с восторгом сказала Саша.

– Наконец-то, – недовольно сказал Женя, – а то что-то надоело уже идти.

– А здесь животные есть? – спросила Саша у Андрея Геннадьевича.

– Есть. Медведи, волки, лоси, иногда кабана встретить можно, – ответил он.

– Волки… А они на нас могут напасть? – уже с опасением поинтересовалась Саша.

– Да нет. Животных вообще тяжело увидеть. Они же осторожные все. А волков давно никто не видел, – успокоил Сашу Андрей Геннадьевич. – А вот про зону говорили, что где-то в ней песчаные дюны видели. Не знаю, правда, или нет. Может, конечно, всё выдумка, но что слышал, то и говорю. Да, кстати, телефоны здесь не ловят, но это не из-за зоны.

– Предлагаю идти, – резво сказал Женя.

Андрей Геннадьевич пошёл к вырубке. Я посмотрел на панель мобильного телефона. Связь действительно отсутствовала. «Ничего не поделаешь, – подумал я, – лес». Мы двинулись за журналистом прежним порядком. По поваленным деревьям идти было тяжело. Миновав вырубку, мы углубились, действительно, в непроходимую чащу. Плотность елей и кустарников была очень высокая. Ветки деревьев хлестали по лицу, раздражая с каждым ударом. На три метра вперёд ничего не было видно. Создавалось впечатление, что лес стоял сплошной стеной. Поваленные деревья ещё больше затрудняли шаг. Нога так и соскальзывала с мокрой коры в промежутки между стволами, рискуя подвернуться. Саша стала капризничать и спрашивать, когда начнётся зона и как мы поймём, что это она. Андрей Геннадьевич сказал, что он взял с собой компас и наручные электронные часы, и, как только они начнут показывать неверную информацию, то можно говорить о том, что мы вошли в аномальную зону. Мы шли по прямой, как мне казалось, около тридцати минут. Андрей Геннадьевич периодически останавливался, клал на открытую ладонь компас и смотрел на стрелки, а затем на часы. Наконец, он сказал, что с компасом что-то не так, и остановился.

У меня перехватило дыхание, и пробежал холодок по спине. Мы все подошли к нему. Стрелки компаса действительно стали вращаться хаотично. Наш проводник посмотрел на часы. Часы показывали точное время. Пока точное. Все решили пройти ещё немного. Пройдя ещё метров двадцать, Андрей Геннадьевич остановился и сказал, что и часы перестали работать нормально. Мы подошли к нему и убедились в этом сами.

– Как здорово! – сказала Саша.

– Да? А я ожидал большего, – разочаровано сказал Женя, – ничего особенного, наверно, Андрей был прав.

– Зато, наконец-то, побывали в аномальной зоне, – попытался приободрить его я.

Если честно, сам я был не то чтобы разочарован, но и не возбуждён от того, что наконец-то вошёл в аномальную зону. Было такое ощущение, что ничего особенного в ней нет. Всё как-то обычно.

– Ну что, домой? – сказал Женя, на что все сразу согласились.

Андрей Геннадьевич развернулся и пошёл в обратном направлении. Пройдя минут сорок, он остановился и стал осматриваться по сторонам. Не знаю, что он искал, но кругом был лес. И, как мне казалось, со всех сторон одинаковый. Попади я один в такую чащу, ни за что бы не выбрался. Журналист посмотрел на верхушки деревьев и пошёл дальше. Пройдя ещё около пятнадцати минут, Саша, с еле различимой ноткой волнения, спросила его о том, скоро ли мы выйдем. Он обернулся к ней и, виновато улыбнувшись, ответил, что, видимо, он немного отклонился в сторону, но ещё чуть-чуть, и мы выйдем к «вырубке», так как идём в верном направлении.

Мы прошли ещё около двадцати минут, после чего Саша вновь начала капризничать и сказала, что ей это уже надоело, и она хочет выйти. Андрей Геннадьевич ничего ей не ответил. Женя, пока ещё бодрым голосом, сказал, чтобы она не переживала, так как всё под контролем. Он спросил журналиста о том, не заблудились ли мы, на что тот ответил, что, как ему кажется, да. Женя попросил меня, чтобы я помог подсадить его на дерево. Он решил подняться до макушки дерева и посмотреть, в какой стороне вырубка, видно ли дорогу и посёлок (определять по деревьям, где север, а где юг, в такой чаще было бесполезно). Я подсадил его к одной из массивных елей, и он медленно полез по веткам вверх.

Когда он спустился, то лицо его было в царапинах, в волосах застряли маленькие веточки и иголки. Но не это поразило нас. Глаза его были округлены, то ли от удивления, то ли от шока. Саша тревожно спросила его, что с ним.

– Ребята, ни вырубки, ни дороги, ни посёлка не видно. Кругом один лес, во все стороны до горизонта. А впереди у нас вообще… не передать что, – механически сказал он.

– Что там? – со страхом в голосе спросила его Саша.

– Дюны… Ребята, там натурально песчаные дюны, – ответил он ей всё тем же голосом.

– Сотовые, – отрывисто сказал я и достал свой мобильный телефон, чувствуя, как надпочечники начинают качать адреналин.

– Я свой на макушке ели проверял. Связи нет… и батарея вообще разрядилась, – сказал он.

Я и Саша посмотрели на свои телефоны. Экраны были погасшие. Мы включали их, но они тут же отключались, как только появлялась заставка на дисплее. За долгие годы я впервые ощутил испуг. Такой как в детстве, когда родители меня оставляли вечером дома одного.

У Саши на глазах выступили слёзы.

– Блин, что делать? – спросил всех Женя.

– Предлагаю к дюнам, может, там связь есть, – ответил я.

– Я боюсь, – в ужасе сказала Саша.

– Саша, всё будет хорошо. Это просто кучи песка. Может, там связь есть и, во всяком случае, там удобнее, чем тут, – стараясь успокоить её, говорил я ровным, тихим голосом.

– Ладно, идёмте, – отрывисто сказал Женя и пошёл первым вперёд.

– Пойдём, Саша, – сказал я ей и предложил идти.

Она с испуганными глазами молча стояла и смотрела на меня.

– Пойдём, – сказал я ей ещё более тихо и положил свои руки ей на плечи. – Всё будет хорошо.

Она медленно пошла за Женей. Я посмотрел на Андрея Геннадьевича. Он растерянно смотрел по сторонам и молчал.

– Пойдёмте, – сказал я ему и пошёл следом за Сашей. Журналист медленно пошёл за мной.

Мы прошли ещё около пятнадцати минут, как я стал различать впереди, между деревьями, залитые лучами заходящего солнца, песчаные дюны. В другой ситуации мне было бы даже интересно. Но сейчас я почувствовал опасение, и меня охватил страх. Я сразу вспомнил все истории про то, как люди пропадали в этой зоне без следа. Когда оказываешься в таких условиях, то начинаешь верить во всё. Но самое главное, что паника, которая захватывает мозг, мешает здраво мыслить, и ты мечешься из стороны в сторону, не зная, что делать.

– Вижу их, – громко сказал Женя, видимо, тоже увидев в просвете деревьев дюны, и бросился бежать через бурелом.

– Женя, не спеши, – крикнул я ему, но поздно.

Не успев сделать и нескольких шагов, Женя, подвернув ногу в поваленных деревьях, резко вскрикнул и упал, после чего я услышал его стон вперемешку с руганью. Я и Саша ускорили темп, сами рискуя соскользнуть с какого-нибудь ствола. Андрей Геннадьевич немного отстал от нас. Саша по-прежнему шла впереди, журналист шёл последним, держась чуть левее, метрах в пяти от меня. Сделав несколько шагов, Саша запнулась о ветку дерева. Я сделал рывок, чтобы удержать её, но не успел, и она упала. Нагнувшись к ней, я спросил о том, всё ли в порядке. Плача, она ответила, что да. Я обернулся, чтобы посмотреть, где журналист, и остолбенел.

Его нигде не было. «Этого не может быть, – подумал я, – он был за мной, буквально в нескольких метрах от меня». Пройдя немного назад, я осмотрел всю территорию, насколько позволял обзор. Он пропал. Ужас скрутил мои внутренности, холодом пробежав по спине. Саша, поняв в чём дело, в ужасе произнесла: «Мамочка», и заплакала. Впереди стонал Женя и звал на помощь.

Выйдя из оцепенения, я стал звать Андрея Геннадьевича, но безрезультатно. Ответом на мои крики была тишина. Я подошёл к Саше, убрал с её лица пряди чёрных волос, которые от слёз и пота стали похожи на сосульки, и помог ей встать. Подойдя вместе с ней к Жене, я спросил его, что с ним. Он сказал, что не может идти. Я попытался посмотреть, что с ногой, но он закричал на меня благим матом, как только я прикоснулся к ней. Необходимо было что-то делать. Я сказал ему, что схожу до дюн и посмотрю, есть ли там сотовая связь. Саша сказала, что она пойдёт со мной, и вцепилась в рукав моей куртки. Взяв мобильный телефон Жени, я вместе с Сашей дошёл до дюн.

То, что мы увидели, было нереально. Даже невозможно. Я просто не верил своим глазам. Посреди леса находились песчаные дюны. Они были метра четыре в высоту. Но что ещё больше поражало – это песок. Он был белый, как на коралловых пляжах, а не коричневый, какой обычно встречается в лесополосе. После того как сознание хоть как-то восприняло увиденное, я и Саша поднялись на ближайшую дюну. Мы увидели, что площадь, которую они занимают, незначительна и представляет собой круг. По всему периметру, где заканчивались дюны, резко начинался лес, и никаких следов вырубки, через которую можно было бы подъехать на машине, чтобы привезти или вывезти песок. Паника не отпускала меня, так что я даже не задумался о том, как вообще могли появиться тут эти песчаные дюны. Достав мобильные телефоны, мы проверили их. Всё было безрезультатно.

Мы вернулись к Жене. Он по-прежнему лежал. Боль в ноге отражалась на его лице.

– Связь есть? – спросил он.

– Нет, – ответил я.

– Отлично, – продолжил он, – а где журналист?

– Он пропал, – сказал я, посмотрев Жене в глаза.

– Что-о? … То есть, как пропал? Тут лес кругом, – кричал на меня Женя.

– Я откуда знаю как. Пропал и всё. Нет его! – крикнул я Жене в ответ.

– Блин, этого не может быть, просто не может, – тихо сказал Женя, смотря куда-то в пустоту.

Я увидел страх и у него в глазах. Сев рядом с ним, я уставился в землю. Саша плача попросила, чтобы я ей сказал, что всё будет хорошо. Я выполнил её просьбу, но сам даже боялся об этом думать. Видимо, по моему взгляду она поняла, что я не верю в это, и в истерике стала кричать, зовя на помощь. Сорвав голос и ничего не добившись, она села рядом с нами и вновь заплакала.

Я осмотрел ногу Жени. Щиколотка опухла и была сизого цвета. Идти он не мог, учитывая бурелом и поваленные деревья. Я попробовал его нести. Ничего хорошего из этого не вышло. Как только я помог ему подняться и попробовал сделать первый шаг, он сразу стал кричать и ругаться, когда его вывихнутая нога задела дерево. Да и идти-то было некуда. Я помог Жене сесть, а сам сел рядом с Сашей.

– Ты родителям сказала, куда едешь? – спросил я её.

– Да, – продолжая плакать, ответила она.

– А ты, Женя? – обратился я к нему.

– Ага, сам только на это и надеюсь, – сквозь зубы сказал он.

– Да, и у журналиста жена знает, куда мы поехали. Так что искать нас будут, – постарался я успокоить всех и в первую очередь себя.

До сумерек мы просидели в состоянии потрясения. Угасающий дневной свет превращал не так давно ещё зелёные ветви елей в чёрные контуры на бледном небе, которое через некоторое время стало стремительно темнеть. Пока ещё не забрезжили первые звёзды, я стал кричать о помощи, но бесполезно. Измотанная, уставшая и выплакавшая все слёзы Саша попросила меня не кричать. Я вновь сел рядом с ней, и она, свернувшись калачиком, забылась тревожным сном, сложив голову мне на колени. Женя стонал рядом, периодически впадая в дремотное состояние.

Я же не мог спать. Мысли о том, как прожить эту ночь, сменялись теми, что сейчас делают мои родители. О том, что я еду в зону, я сказал только матери. Я отгонял от себя мысль, предательски закрадывающуюся ко мне в сознание, что я больше её не увижу. Совесть не давала мне покоя. Я снова вспомнил наш скандал с ней, вспомнил мои обидные слова в её адрес, и невыносимое чувство вины стало терзать моё сердце. «Так глупо, – подумал я, – поругался-то из-за пустяка». Но слова сказаны, а прощение не попрошено. В отношениях осталась недосказанность и молчаливое напряжение. Я даже боялся подумать о том, что так всё и останется. Мне не хотелось, чтобы эта недосказанность и обида были последними воспоминаниями моей матери обо мне. Уход близкого человека из жизни переживать всегда легче, когда последние воспоминания о нём не связаны со ссорой, обидой или болью. А брошенные в запале бранные слова всю жизнь будут терзать и угнетать того, кто остался жить. Если бы знать наперёд, что всё так сложится. Думать о том, что мы останемся в этом лесу, в этой зоне, не хотелось. Но окружающий нас мрак леса невольно наталкивал на эти мысли.

До этого случая ночь в лесу я проводил только в детстве, пару раз вместе с отцом. Воспоминания об этом практически стёрлись, и я даже не помню, было ли мне тогда страшно. Но сейчас, находясь в кромешной тьме, мне было очень страшно. Ужасал не столько сам лес, сколько осознание того, что мы заблудились и окружает нас непроглядная ночь. Она была чёрная, как тушь. Сияние звёзд давало мне слабую надежду, но не свет. Тонкий серп стареющей луны так же не спасал от тёмной ночи. На расстоянии одного метра ничего не было видно. Со всех сторон раздавались звуки леса. Каждая надломившаяся веточка рисовала картины того, что к нам подходят волки или ещё бог весть знает что.

Я посмотрел на Сашу и вспомнил, что это была её идея найти эту зону. «Зачем только предложила?» – подумал я, начиная испытывать к ней лёгкую злость. Я снова вспомнил про мать, и сердце моё заныло, когда я представил её опечаленное лицо. Причём виноват в этом был именно я. Именно я, повернувшись к ней спиной, ушёл, хлопнув дверью и заставив её терзать себя. «Если бы только возможно было повернуть время вспять», – подумал я. Сидя в этом мрачном лесу, я обещал себе, что больше никогда не скажу ей ничего обидного, лишь бы только можно было выбраться отсюда. Только сидя в этой непроходимой чаще и ясно представляя, что я могу отсюда никогда не выбраться, я понял всю важность последних слов, которые мы говорим друг другу, и важность тех отношений, которые мы оставляем после своего ухода.

Я вспомнил журналиста и его жену. Вспомнил её взгляд и понял, что и она была зла на него, когда он решил ехать с нами. И виноваты в этом были мы. Из-за нас он пропал, и из-за нас его жена будет всю жизнь винить себя за то последнее чувство, с которым она отпустила мужа.

Ночь была бесконечно длинна и ужасна. От каждого звука в лесу останавливалось сердце и перехватывало дыхание. Мне казалось, что я сойду с ума от неведения того, что происходит вокруг. Жуткий страх не давал мне возможности заснуть. Саша, видимо чувствуя защиту во мне, спала рядом, периодически просыпаясь и вскакивая. Женя простонал всю ночь. К нашему счастью, никого из диких животных к нам не привлекло. Воя волков я тоже не услышал. Но и без него было не по себе. Каждая минута растягивалась, превращаясь в часы. Было невыносимо сидеть вот так, в полной темноте, не зная, который час и когда наступит рассвет. Мне казалось, что я никогда его не дождусь. Час за часом я сидел, уставившись в непроглядную темень вокруг меня. Что я пережил за эту ночь, словами не описать. Это был один сплошной страх, растянувшийся на целую вечность. Когда ночное небо наконец-то стало приобретать матовые оттенки, а звёзды растворяться в нём, я начал различать контуры поваленных вокруг деревьев. Тьма постепенно рассеивалась, и я увидел, что нас по-прежнему окружает сплошная стена из стволов старых елей. Восходящее солнце разбудило птиц, и их неугомонный щебет успокоил меня, как ничто другое.

Я не понял, как заснул. Стресс, в котором я пребывал всю ночь, прошёл, и обессиленный я провалился в сон. Меня разбудила Саша. Её веки были опухшими от слёз, глаза уставшими, несмотря на то, что всю ночь она спала. Мы перекусили бутербродами (у каждого в рюкзаке был сухой паёк) и чаем из термоса.

Часть дня мы кричали, зовя на помощь, но безрезультатно, как и вчера. Я залез на макушку ели, но увидел лишь лес, который простирался до самого горизонта и, дюны рядом с нами. Телефоны не включались. Я решил обойти дюны по окружности, в надежде, что найду тропинку. На силу уговорив Сашу остаться с Женей, я положил у кромки леса, в том месте, откуда вышел, рюкзак Жени и пошёл вдоль дюн.

Вчера мне показалось, что они занимают небольшую площадь. Но сегодня, пока я шёл, у меня стало складываться впечатление, что им нет конца. Пейзаж на протяжении нескольких часов не менялся – слева от меня были дюны, справа – лес. Сколько бы я ни шёл, все было одинаковым, и никакого намека на тропинки. Когда солнце достигло зенита и стало медленно клониться к горизонту, я стал волноваться, так и не видя рюкзака. Тревога с каждым шагом всё больше проникала в меня. Паника постепенно стала просыпаться во мне. Воображение уже рисовало контуры грядущей ночи, которую мне придется провести одному. Невзгоды всё-таки легче переносятся, когда ты не один. Я не выдержал и стал звать Сашу, от истерики сорвав голос на фальцет. Но, как и прежде, на все мои крики мне отвечала только тишина. Я закусил губу и чуть не зашёлся в крике. Быстро взбежав на вершину первой дюны, я посмотрел кругом. Первое, о чём я подумал, когда увидел раскинувшийся передо мной ландшафт, это то, что я, не сходя с места, сойду с ума. К несчастью, я в полном сознании, которое стремительно заполнял ужас, продолжал стоять на вершине дюны и смотреть на окружавший меня кошмар. Бесконечный океан белого песка убегал вперед и терялся на горизонте. Эта песчаная тюрьма прямой линией расходилась в обе стороны, возможно сливаясь где-то вдали с кромкой леса.

В полном исступлении я спустился с дюны, сел рядом с елью и впервые в жизни не знал, что мне делать. То, что я увидел, не могло происходить в реальности, во всяком случае, я не мог в это поверить. Я убеждал себя, что я сплю и сон очень реален. Скоро я проснусь, и всё исчезнет сразу. Но шли часы, а дюны и лес продолжали оставаться той единственной реальностью, которая меня окружала. Я заорал в панике, зовя на помощь, пока не охрип. Но в лесу продолжали лишь петь птицы. Решив двигаться дальше вдоль леса, я провёл в пути ещё несколько однообразных часов. Рюкзака Жени я так и не увидел. От страха в животе всё крутило и сводило от холода. Выбившись из сил, я зашёл в лес, сел около старой ели и в одиночестве стал ждать захода солнца.

Пока ещё не наступили сумерки, я достал из рюкзака блокнот с ручкой и решил всё записать с самого начала. Вновь вспомнив о матери, я сделал первую надпись: «Мама, прости меня». Я знал, что она будет молиться за меня. Сколько я себя помню, она постоянно ходила в церковь. Я же, напротив, никогда не верил в Бога, но сейчас, когда я заканчиваю своё повествование, дописывая последние строки в догорающем закате и ожидая приближения ещё одной ночи в этом лесу, я молю лишь об одном: «Господи! Помоги мне…»


«Отчаяние – это страх без надежды»

Рене Декарт

## Визитёры сна

«Подлинное познание человечества – это познание человека»

Александр Поуп


За годы моей практики, в череде депрессий, тревожных, биполярных и иных расстройств психики, изредка встречались случаи, которые запоминались надолго, но и они с годами стирались из памяти. Один из них я, возможно, забыл бы, как и большую часть, если бы не его исход.


Холодным ноябрьским днём к нам в клинику пришла женщина с семнадцатилетним сыном. Ольга Валерьевна сказала, что изначально они были у психолога, но тот направил их к нам. Её сын стал бояться засыпать из-за кошмаров, которые, по её словам, он начал видеть наяву около месяца назад. Из-за недостатка сна и постоянных кошмаров он находился на грани нервного истощения. В школе его успеваемость снизилась, из-за чего её часто вызывали, но всё было безрезультатно. Она не стала обращаться к школьному психологу, опасаясь, что у сына могут возникнуть дополнительные проблемы в школе ещё и из-за этого. После долгих раздумий, когда никакие отвары и другие безрецептурные средства не помогли, она решилась на визит к врачу. С профессиональной точки зрения – ничего особенного. Как говорится: «И не с таким обращались». Я попросил мать подождать в коридоре, а её сыну предложил присесть напротив окна. Сразу бросились его огненно-рыжие волосы и тёмные круги под глазами, которые из-за бледности лица подростка выглядели отталкивающе.

– Меня зовут Олег Борисович, – представился я.

– Меня Вадим, – съёжившись и глядя перед собой, ответил парень.

– Вадим, ответь, пожалуйста, на вопрос. От ответа во многом зависит наше с тобой общение. Считаешь ли ты сам, что тебе нужна помощь? – обратился я к нему, желая увидеть невербальную реакцию на вопрос.

Вадим резко посмотрел на меня глазами, полными мольбы и отчаяния. Ещё до того, как он произнёс ответ, я уже знал его.

– Да… Вы мне сможете помочь? – взволнованно спросил он.

– Помочь в чём, Вадим? – ответил я вопросом, чтобы он сам сформулировал свою цель.

– Я хочу избавиться от того, что вижу, и просто спать… без всяких кошмаров, – отчаянно начав, тихо закончил он.

– Вадим, я тебе помогу, и ты будешь хорошо спать, без всяких кошмаров, – сказал я ему твёрдо, от чего он посмотрел на меня с искоркой в глазах.

Подросток промолчал, и я продолжил.

– Когда у тебя начались сложности со сном?

– Около месяца назад, – задумавшись на какое-то время, ответил он.

– Расскажи мне, что именно тебя пугает во сне?

– Не знаю, это даже не ночной кошмар, как говорит моя мать. Я даже уснуть не успеваю, как начинаю всё это видеть, – зрачки Вадима расширились.

– Что ты видишь? – спросил я его, пытаясь узнать, сможет ли он перебороть страх при воспроизведении пугающих его моментов.

– Как только я ложусь спать, ко мне в комнату приходят разные люди. То есть они появляются непонятно откуда и мне становится страшно, – ответил он.

– Эти люди пугают тебя? Они пытаются причинить тебе вред?

– Нет… Они не делают ничего такого, чтобы напугать меня специально. Мне просто становится страшно оттого, что они приходят… и от того, что я ничего не могу сделать.

– Поясни, что именно ты хочешь сделать, когда они появляются?

– Я вообще ничего не могу сделать. Мне до такой степени страшно, что я даже не могу ни пошевелиться, ни крикнуть, – ответил он после небольшой паузы.

– Ты в комнате спишь один или с кем-то?

– Один.

– Братья или сёстры у тебя есть?

– Нет.

– В тех людях, которых ты видишь, есть что-нибудь страшное?

– Вроде нет… не могу точно сказать.

– Опиши мне их, пожалуйста, Вадим?

– Даже не знаю, – начал он медленно после раздумий, – иногда это женщина в белом… в белом платье, и голова покрыта белой сетчатой накидкой. Иногда кто-то ещё. Ничего такого особенного.

– Это молодые, взрослые или пожилые люди?

– Взрослые.

– Всегда?

– Да, всегда.

– Какой длины у них волосы?

– Короткие. Да, точно не длинные.

– Какого они роста?

– Не высокие, но и не низкие. Обычные.

– Во что они одеты?

– Одеты… Ну, вот женщина в белом. Остальных… не помню.

– Они говорят?

– Нет.

– Сколько их приходит?

– Иногда один, иногда несколько, и когда я вижу их очертания либо чувствую, что в комнате кто-то есть, мне становится страшно. Даже очень страшно.

– Тебе страшно оттого, что они в комнате? – с целью конкретизировать ответ спросил я.

– Да.

– Ты говорил, что не можешь крикнуть, а пробовал ли ты что-нибудь сказать им или спросить у них?

– У меня никогда не получалось ни спросить, ни сказать. Даже родителей не могу позвать на помощь, – пояснил Вадим.

– Почему ты не можешь позвать на помощь? – я фактически дублировал вопросы, изменяя их, но этого требовала ситуация.

– От того, что мне страшно, что они появляются. Я хочу кричать, но не могу. Не могу даже пошевельнуться, до того мне становится жутко от их появления.

Суть его ответов не менялась. В ситуации, которую он описал, как я и предполагал, не было ничего сверхъестественного. Подросток стал видеть галлюцинации. Плохо, конечно, для него и для его родных.

– Вадим, ты видишь их в других ситуациях? Кроме тех, когда ты ложишься спать?

– Нет, только когда ложусь спать.

– После того как ты начал их видеть, было ли когда-нибудь такое, чтобы ты ночевал не у себя дома?

– Нет.

– А в другое время, не тогда, когда ты засыпаешь, ты их видишь? – задал я уточняющий вопрос.

– Нет, только когда ложусь, – просто ответил он.

– Они что-нибудь делают с тобой или делают что-либо в твоём присутствии? – задал я вновь контрольный вопрос, видоизменив его.

– Нет, просто стоят надо мной или ходят, – опять же просто сказал он.

– Как часто ты их видишь?

– Практически каждую ночь, – ответил Вадим, подняв на меня глаза, полные страха.

– Когда и почему они уходят? – задал я последний вопрос из первой группы.

– Я не знаю.

– Тебе удаётся заснуть?

– Только под утро, когда они уходят сами.

С профессиональной точки зрения, картина выходила ординарной. Семнадцатилетний подросток практически каждую ночь стал видеть в своей комнате людей, которые пугают его своим присутствием, склонившись над ним, но при этом ничего не делают. Так же он не может позвать на помощь. Это не кошмары. Скорее, галлюцинации. Один из симптомов, в диагнозе «шизофрения», но, конечно же, необходимо было обследование.

Со слов Вадима с ровесниками в школе и друзьями он общается, как и прежде, переживает из-за низкой успеваемости, каким-либо формам насилия не подвергается, травм головы у него не было, наркотики он не употребляет, головными болями не страдает и перед сном не переутомляется компьютером, телевизором или уроками. После беседы с его матерью всё сказанное им было ею подтверждено. Так же она пояснила, что ни Вадим, ни их ближайшие родственники не страдали какими-либо психическими расстройствами. Соответственно, иные признаки шизофрении после сбора анамнеза не прослеживались.

Наличие одних лишь зрительных галлюцинаций было недостаточно для постановки диагноза. Я порекомендовал Ольге Валерьевне написать заявление в школу о том, что Вадим пропустит уроки по семейным обстоятельствам в течение недели, и пояснил, что в этот период Вадиму следует исключить уроки, компьютер, телевизор и увеличить физическую нагрузку: бег, бассейн, тренажёры. Возможно, образы, которые он видел, – это результат малейшего умственного перенапряжения, учитывая, что он учится в одиннадцатом классе.

Они пришли через неделю, как я и сказал. По их виду было понятно, что ничего не изменилось. После того как Вадим остался в кабинете, а его мать вышла, он посмотрел на меня, и от его взгляда мне стало не по себе. В его глазах читался дикий ужас.

– Вадим, что произошло после нашей встречи? – спросил я спокойно.

– Сегодня ночью я слышал детские крики за окном.

Я выдержал небольшую паузу. Прогрессирующая симптоматика – к зрительным добавились слуховые галлюцинации.

– Ты делал какие-нибудь уроки, играл в компьютерные игры, переписывался с друзьями?

– Нет, я сделал, как вы просили.

– Что кричали дети?

– Они просто кричали. Знаете, просто крики, когда дети играют где-то вдали. Вы слышите крики, но непонятно, что они кричат.

– Да, понимаю. Это были радостные крики, как при игре? Или они звали на помощь?

– Радостные. Точно радостные. Дети играли за окном.

– На каком этаже вы живёте?

– На пятом.

– У тебя в комнате окно было открыто или закрыто?

– Закрыто.

– Ты услышал крики сразу, как лёг спать, или позже?

– Позже. Уже была ночь.

– Почему ты думаешь, что уже была ночь?

– Не знаю, но мне кажется, что уже было поздно.

– Который час был, ты можешь сказать?

– Нет.

– Кто-нибудь в комнате при этом появился?

– Нет, никого не было.

– Ты подошёл к окну, чтобы посмотреть, кто кричит?

– Нет, я снова не мог пошевелиться, как в тех случаях.

– Но ты пытался встать?

– Да. Но я не мог, и от этого мне было ещё страшнее.

– Опиши мне, что у вас за окном.

– Там просто небольшая полянка, ну… просто трава и деревья… и напротив нашего дома ещё один дом.

– Дети на этой поляне могли играть?

– Да, конечно. Но по крикам я понял, что дети маленькие, и была же уже ночь.

– Раньше когда-нибудь ты слышал по ночам детские крики?

– Нет, никогда.

– Как давно вы живете в этом доме?

– Я там постоянно с родителями жил и живу.

– Ты рассказал об этих криках родителям?

– Нет.

– А людей, как прежде, ты видел?

– Нет, я же говорил. Только дети кричали.

– Как долго?

– Всю ночь.

В ноябре маленькие дети не могли играть всю ночь на улице. Это точно. Я решил изменить характер вопросов и узнать, а понимал ли Вадим когда-нибудь, что он во сне.

– Вадим, у тебя было когда-нибудь такое состояние, что ты понимаешь, что тебе снится сон? То есть, что ты находишься во сне?

– Да. До того, как я стал видеть тех людей, это было практически постоянно. Раньше такое тоже было, но как только я это понимал, тут же просыпался.

– Раньше? Потом что-то изменилось?

– Да, потом я как-то смог … как бы это сказать… удерживать свой сон и оставаться в нём.

– Ты контролировал свой сон?

– Да.

– Это называется состоянием осознанного сна, а сновидения при этом становятся осознанными, так как ты сам решаешь, что будешь делать во сне и что будешь видеть. Что ты делаешь во сне, когда понимаешь, что это сон?

– Я уже давно не вижу сны… обычные. Ну… как раньше. С тех пор как начал видеть тех людей, мне перестали сниться обычные сны. Только под утро, но это всё равно контролируемые мной сны.

– А до того? Когда тебе ещё снились сны, и ты понимал, что ты во сне?

– То, чего человек не может в реальности, – я летал куда хотел и оказывался там, где хотел.

– Вадим, ты знаешь, я тоже пару раз понимал, что нахожусь во сне и, так же, как и ты, тоже летал. На мой взгляд, это самая потрясающая вещь, которую можно совершить во сне. Испытать то, чего никогда не испытаешь наяву, – я увидел, как у Вадима горели глаза. – А когда ты стал контролировать свои сновидения?

– Чтобы уже совсем хорошо, то месяца три, а так – чуть меньше полугода. Может быть месяцев пять.

– То есть ты начал контролировать сны около пяти месяцев назад, а практически совершенства достиг месяца три назад?

– Да, – удручённо сказал он.

– А эти люди были во снах, которые ты мог контролировать? – пришлось задать этот вопрос, как бы странно он ни звучал.

– Не знаю, были это они или нет, – задумавшись, начал он, – но на меня нападали какие-то люди, точнее, хотели напасть, но я или убегал, или улетал от них.

– Вадим, я правильно тебя понял, что во сне, который ты контролировал, на тебя хотели напасть люди, действия которых ты не мог контролировать?

– Да, – просто ответил он.

– В такие моменты ты пытался изменить саму обстановку, место, которое ты видишь во сне?

– Да, я постоянно это делал. Всё менялось, как я и хотел, но нападавшие на меня всё равно появлялись через некоторое время.

– То есть ты контролировал во сне всё, кроме этих людей?

– Да.

– Вадим, как ты стал понимать, что тебе снится сон? – решил я вернуться к началу.

– Не знаю. Просто как-то однажды я понял, что мне снится сон. Мне это понравилось, и потом я постоянно думал о том, чтобы такое ещё раз произошло. Когда я вновь понял, что нахожусь во сне, то постарался удержать его, так, чтобы не проснуться.

– Опиши мне самое первое, что ты помнишь из того, что сделал, когда понял, что находишься во сне.

– Ну… мне снилось, что я у себя в комнате, и тут я понимаю, что сплю. То есть, понимаю, что я нахожусь во сне. Я просто беру и взлетаю над полом. Это я сам захотел. А потом мне захотелось оказаться за окном, на улице. И раз – я тут же оказываюсь в воздухе напротив окна моей комнаты. Я просто висел в воздухе. Ну, и потом просто захотел полетать.

– И ты просыпался, когда понимал, что находишься во сне?

– Да, практически сразу же, но зато я почти каждый раз стал понимать, что нахожусь во сне, и каждый раз я мог всё больше и больше в нём оставаться.

– И как долго ты мог контролировать сон?

– Сначала немного, но со временем всё больше и больше. Потом я научился контролировать полностью весь сон и не просыпаться.

– Вадим, ты каждую ночь создавал собственные сны?

– Да.

– И как долго ты можешь контролировать сны? – повторил я вопрос, изменив его.

– Вот как раз около трёх месяцев. Сложно сказать, когда я стал полностью контролировать сны и не просыпаться.

– Вадим, что стало происходить раньше – появление людей, которые тебя пугают, или нападение на тебя людей в контролируемых тобой снах?

– Нападение.

– Когда люди стали нападать на тебя в контролируемых тобой снах?

– Не помню точно, но это стало происходить через какое-то время после того, как я стал полностью контролировать их.

– А контролировать ты их стал?

– Месяца три назад.

– Так, а людей стал видеть около месяца назад?

– Да.

– И ещё, Вадим, почему ты считаешь, что контролируешь сны около трёх месяцев?

– Это было на каникулах. Был август.

– После того как ты научился контролировать сны, тебе снились обычные сны? То есть без твоего вмешательства?

– Нет, я же говорю, я каждый раз понимал, что нахожусь во сне, и сам создавал свои сны.

– В течение этих трёх месяцев, пока ты контролировал сны, ты просыпался оттого, что понимал, что находишься во сне?

– Нет, я контролировал весь сон и не просыпался.

Последнее обстоятельство, а также то, что семнадцатилетний подросток каждую ночь создавал свои собственные сны, на мой взгляд, было его фантазией. Я не обманул его, когда сказал, что пару раз я так же понимал, что мне снится сон. Но невозможно постоянно оставаться во сне, осознавая, что тебе снится сон. Да, можно продлить это состояние, но контролировать все сны каждую ночь и при этом не просыпаться невозможно. Вадим явно увлекся этой фантазией. Я решил, что приглашу его с матерью ещё раз, чтобы он описал мне сны, которые создаёт, но уже на том этапе я сделал предположение, как помочь ему.

– Тебе удаётся сейчас поспать? – я задал вопрос, на который он уже отвечал при первом посещении.

– Да, но под утро, когда те люди уходят.

– Это обычный сон или контролируемый тобой?

– Контролируемый.

– В этом сне на тебя продолжают нападать какие-нибудь люди?

– Да.

– Вадим, я обещал тебе, что помогу, и что ты будешь хорошо спать, и я действительно смогу тебе помочь, но для этого ты должен кое-что сделать сам.

– Что?

– Ты научился контролировать свой сон. В разумных пределах это здорово, как и большинство всего остального. Я считаю, что из-за того, что ты так сильно контролируешь свои сны, у тебя возникли сложности со сном. Сон нам дан для того, чтобы мозг отдыхал, а ты заставляешь его работать, когда он должен и хочет отдыхать. Это всё равно, как если бы ты всю ночь подряд копал грядки. Не сможешь же так, верно? Устанешь и дашь мышцам передохнуть. Вот и мозгу необходимо дать отдохнуть. Оставаясь каждую ночь во сне в сознании, ты сам переутомляешь свой мозг, и те люди, которых ты видишь, – результат этого переутомления. Я предлагаю ослабить контроль, а ещё лучше, отпустить его совсем. Пусть сон идёт своим чередом. Позволь себе заснуть без попытки создавать собственные сновидения. Пусть тебе снятся сны без твоего вмешательства. Вот тогда ты начнёшь отдыхать по-настоящему. Я понимаю, что это тяжело. Ты уже по привычке понимаешь, что сон – это сон и тут же начинаешь его контролировать. Вспомни, как тебе было тяжело добиться этого состояния. Отпустить контроль будет легче, так как это естественное состояние человека. Сегодня ночью, когда уйдут те люди, дай возможность сну идти своим чередом, как бы тебе не хотелось вмешаться в него. После этого у тебя будет здоровый сон, и каждую ночь ты будешь отдыхать всё больше и больше, и со временем эти люди, а точнее образы, вызванные переутомлением, уйдут, и всё будет по-прежнему.

Вадим невольно растянул лицо в улыбке, и во взгляде засияла надежда. После этого он сказал, что постарается сделать так, как я прошу. Матери Вадима я сказал, что порекомендовал её сыну, и попросил, чтобы они пришли через неделю, если ничего неотложного не случится.

Она позвонила мне через три дня и сообщила, что Вадим в больнице. На мои вопросы она пояснила, что сегодня утром нашла Вадима в постели с открытыми глазами. Живого. Но он не просыпался. Она вызвала скорую помощь, и его увезли в стационар. От неё же я узнал, куда его положили. Аркадий Викторович, его лечащий врач, после того как я связался с ним и рассказал о результатах своих наблюдений, пояснил, что Вадим находится в состоянии сна и не может самостоятельно выйти из него. При этом, судя по энцефалограмме, Вадим постоянно находится в состоянии быстрого сна. Мозг Вадима реагирует на внешние раздражители. То, что я видел, не могло быть, но было. Какие сны при этом видел Вадим, знал только он.

Примерно через месяц после этого случая я столкнулся с интересными фактами при изучении проблем сна. С глубокой древности в фольклоре практически всех народов Земли встречается история о том, что демон приходит во сне к спящему и садится или давит ему на грудь. Человек от ужаса задыхается и не может ни крикнуть, ни двинуться с места. Этого демона изображали также в образе ведьмы. Художник Генрих Фюссли написал эти истории на своих полотнах «Ночной ужас», «Ночной кошмар», «Визит ночной ведьмы».

Современные исследования сна установили, что в тот момент, когда человек находится в фазе быстрого сна, ему снится сон. Мозг, для того чтобы предотвратить возможное дублирование тех действий, которые человек совершает во сне, парализует все мышцы тела. Это называется сонным параличом. Часть людей просыпается в фазе быстрого сна, но продолжает видеть сон и, при этом мышцы по-прежнему находятся в парализованном состоянии. Таким образом, возникает смешанное состояние сознания. В этом состоянии человек видит образы сна и одновременно воспринимает окружающую обстановку помещения, в котором засыпал. Именно поэтому ему кажется, что он не засыпал, а сразу стал видеть образы. Так как мышцы парализованы, и человек не может ни кричать, ни двигаться, он начинает паниковать и испытывать чувство страха. Из этого состояния он выходит с моментом окончания сновидения. Тайна демона сна была раскрыта, но остались открытыми три вопроса. Два из них относились к ситуации с Вадимом. Первый вопрос: почему только отдельные люди просыпаются в период быстрого сна при отсутствии внешнего раздражителя? Второй: почему Вадим не смог проснуться и до сих пор продолжает спать наяву? И третий вопрос, который беспокоил меня больше всего: если Вадим не только видел, но и слышал наяву, что он видит и слышит ещё, помимо детских криков и незнакомцев?

При отсутствии ответов общее представление о проблеме имелось. Вадим, как и все люди, не осознавал момент, когда он засыпал. Когда ему снился сон, он просыпался, но при этом продолжал видеть сон. Одновременно его мозг воспринимал реальность. Поэтому Вадим думал, что образы к нему приходят до того, как он заснёт. Таким образом, картины сна накладывались на воспринимаемую обстановку, мышцы продолжали оставаться парализованными, как и во время сна. Из-за этого он не мог ни кричать, ни сопротивляться.

Я знал, что Вадим уже более месяца не может до конца проснуться, по-видимому, продолжая оставаться в смешанном состоянии сознания. Именно это и не поддавалось никакому научному объяснению. Если его мозг продолжает оставаться в фазе быстрого сна, то, следовательно, он постоянно видит сны. Одновременно Вадим считает, что он не спит, и поскольку его мышцы парализованы, он постоянно испытывает чувство страха.

С учётом того, что я узнал от Вадима, возможная причина всего произошедшего заключалась в том, что он действительно научился контролировать свои сны. Следуя моим рекомендациям, он попробовал ослабить контроль. Но, как и прежде, он стал просыпаться и вновь увидел своих визитёров. Испугавшись, Вадим принялся ещё больше контролировать сон и каким-то образом сознательно захватил власть над быстрым сном, и чем больше он сопротивляется ему, тем дольше длится сам сон. Следовательно, всё это время он видит кошмар. Сколько бы научных открытий и в каких бы областях мы ни сделали, возможно, сам человек останется для нас самой большой загадкой. Но сейчас меня беспокоил Вадим. Как ему помочь? И главное, сколько он ещё сможет продержаться, если уже не сошёл с ума?


«Сновидение – это мост, связывающий проблему,

которая стоит перед сновидцем, с целью,

которой он стремится достичь»

Альфред Адлер

## Чудеса белых ночей под музыку крыш

«Вещи являются реальными только после того,

как научишься соглашаться с их реальностью»

Карлос Кастанеда «Сказки о силе»


Белые ночи в Питере хороши всем. Часами можно предаваться беззаботным прогулкам в лучах прохладного солнца и морского бриза, и лишь на пару часов, когда ночь зажигает фонари, остановиться в одном из кафе и, накинув на плечи плед, наслаждаться под открытым небом чашкой горячего чая. В этот сказочный период появляется уникальная возможность созерцать крыши старинного Петербурга ночью, что придает особую таинственность этим прогулкам. Никому и в мыслях не приходит, что эти крыши могут скрывать какие-нибудь тёмные тайны.

Не думал об этом и Илья Данилов, особо страстный любитель таких прогулок. И уж тем более не предполагал он, чем закончится для него предстоящий променад. Он ждал наступления белых ночей с нетерпением. Обойдя не один раз все крыши центральной части «Северной столицы» в сопровождении представителей экскурсионных групп, он запомнил коды на дверях парадных и, войдя в доверие к их жильцам, получил дубликаты ключей от дверей на чердаки. Дождавшись первых выходных июня, он позвонил Денису Карташову, с которым давно хотел совершить прогулку по крышам без сопровождения экскурсоводов.

– Привет, Дэн. Ну что, сегодня ночью идём? Ты не передумал?

– Нет, нет, всё в силе. От каких чердаков у тебя ключи?

– От нескольких на Мойке и ещё от ряда домов у Восстания. Предлагаю на пологие крыши. По ним и ходить удобнее, и чай попить можно с комфортом.

– Ты с собой термос берёшь?

– Ага, и ещё бутерброды. Если уж ночная прогулка по крышам, то обязательно с пикником на рассвете.

– Я тоже что-нибудь возьму из еды. Илья, что будем делать, если на крыше экскурсия будет?

– На эту крышу никто не придёт. Ночью вообще редко кто ходит. Да и кто нам что говорить будет? Они сами на полулегальном положении.

– Ну что, значит, сама судьба прокладывает нам дорогу на крыши? Где и во сколько встречаемся?

– Предлагаю у Синего моста в одиннадцать. Пройдемся немного и наверх.

– Сейчас половина девятого… Я до магазина, обратно домой и потом выезжаю. Договорились. В одиннадцать у Синего моста.

Денис подумал о том, что надо бы ещё дождаться младшего брата, но, думая о ночной прогулке, он убедил сам себя, что если ни отец, ни мать не могут совладать с его пятнадцатилетним братом, то какой толк от контроля со стороны старшего брата? На всякий случай Денис позвонил ему на мобильный телефон и, выяснив, что Гриша будет с минуты на минуту, сказал, что выйдет ненадолго в магазин. Автоматически бросив свой мобильный на кровать, Денис вышел из квартиры и отправился за продуктами.

По возвращении Гриша был уже дома и мылся в ванной. На кухонном столе стояла уже початая коробка вишнёвого сока и записка от брата, на которой было написано: «Не трогать. Сок мой. Гриша». «Как бы не так», – подумал Денис и, налив в высокий стакан сока, сделал несколько глотков. Привкус был водянистый, что ещё раз говорило о «качественном подходе» к производству российских товаров. Сложив продукты в холодильник, он крикнул брату, что уходит на ночь и вернётся только утром. Гриша крикнул ему из ванной комнаты, что тоже идёт гулять и вернётся также к утру. «Да, родители уехали отдыхать, делай что хочешь», – подумал с иронией Денис, допил сок, накинул лёгкую ветровку и вышел встречать белую ночь.

Когда он подошёл к Синему мосту, Илья уже ждал его.

– Привет, Илюха.

– Здорово, брат. Ну что, по городу и на крышу под звёзды?

– Вот со звёздами, наверное, будут проблемы.

– Ну, в общем, да. Хотя я даже не знаю, что лучше – на крыше под звёздным небом в феврале или под белыми ночами в июне?

– Ха-ха-ха. Да, тут есть над чем задуматься. Но я, пожалуй, остановлюсь на втором варианте.

– Я только за. Ладно, пора штурмовать крыши.


Они подошли к заранее выбранному дому. Илья набрал код, тихо застонала дверь, и оба, молча и чуть слышно ступая, пошли по ступенькам наверх. Поднимаясь, никто из них не говорил, опасаясь почему-то, что жильцы сразу поймут, что они идут на крышу, и помешают им в этом. Жильцы последнего этажа не препятствовали походам на крышу, получая за это скромное вознаграждение, но при этом не особо приветствовали ночные прогулки по ней. Дойдя до двери на чердак, Илья и Денис переглянулись, перевели дыхание и, скрипнув ключом в замке двери, растворились в темноте помещения. Подойдя к чердачному окну, они увидели бледное небо над городом, накрывающее крыши этого удивительного города. Ухватившись за оконную раму тонкими, как тростинки, пальцами, Илья первым выскочил на крышу. За ним, слегка пыхтя, пролез и Денис.

Особенность прогулок по крышам заключалась в том, что в центральной части города все здания были достаточно невысокие. Архитектурные изыскания прежних веков, запечатлённые на каждом из домов, которые сами по себе представляли памятник истории, бесспорно, радовали глаз и могли привести в восторг любого. С одной стороны, закрывая собой часть неба, монументально покоился Исаакий. С других сторон, подчёркнутые бурыми мазками крыш, сияли кресты Никольского, Троицкого и Казанского соборов. Всё великолепие, окружавшее их, оставалось неизменным на протяжении сотен лет и, отрывая от настоящего, уносило в прошлое. Илья посмотрел налево и обомлел. Практически у края крыши стоял стол и два стула. На столе были фрукты, легкие закуски, напитки, несколько термосов и зажжённые свечи.

– Дэн, смотри! – от удивления Илья не закрыл рот, от чего его лицо казалось ещё более вытянутым, чем обычно.

– Где… Это что такое? – тонкие полумесяцы бровей Дениса взлетели в верх. – Илюха, ты же говорил, что по ночам на крыши редко кто выходит. А тут вообще фуршет с банкетом!

– Да знаю я, – Илья машинально принялся грызть ногти на левой руке. – Но сам видишь, видимо, кто-то резко заказал. Да-а, неловко получается. Наверное, кто-то решил устроить свидание на крыше. Если бы не это обстоятельство, то, как я и говорил, могли бы остаться.

– Да… Вот только стол с едой здесь, и мы будем явно не в тему к этому свиданию, – Денис быстро спрятал руки в карманы куртки.

– Ну да, – Илья продолжал снимать волнение зубами.

– Ага, прогулка накрылась медным тазом. Ну что, Илья, надо уходить, чтобы не мешать.

– Согласен. Обидно, жалко, но ладно. В принципе, можем пойти и на покатые крыши. Не так удобно, как здесь, но тоже ничего, – глаза Ильи вновь засияли. – Что скажешь, Дэн?

– Естественно, «за», – заволновался Денис. – Пошли быстрее.

Илья и Денис только собрались подойти к чердачному окну, как в темноте чердака послышались мужской и женский голоса. Через пару секунд на них уже смотрело неестественно бледное лицо молодого человека, одетого во фрак. Из-за его плеча выглядывал очаровательный овал лица юной девушки.

– Настя, посмотри, а нас уже встречают, хотя я и не просил, – сказал молодой человек, глядя куда-то в небо.

– Да нет, мы не экскурсоводы. Мы тут погулять зашли, но сейчас уйдем, – ответил Илья, не отрывая взгляда от девушки.

– А Леонид с вами, значит? – чопорно спросил молодой человек.

– Нет, мы без него… сами по себе… но вы не переживайте. Вы поднимитесь на крышу, а мы сейчас уйдем, – тихо ответил Денис.

– А я и не переживаю. За банкет заплачено, вся ночь впереди наша, так что всё в порядке, – явно высокомерно ответил парень.

Илья с Денисом замолчали, и незнакомец, понимая, что на данном этапе разговор окончен, вышел на крышу и помог подняться своей подруге. Её вьющиеся волосы были черны, как смоль. Вечернее платье красного цвета, как костёр, пылало на крыше в бледной дымке неба. Подойдя к ребятам, молодой человек представился: «Валентин, а это Настя!», на что товарищи ответили своими именами.

– Я всё-таки не понял, вы с Леонидом пришли? – спросил их Валентин.

– Нет, мы сами по себе… без Леонида, – рассеянно ответил Илья. – А он подойдет?

– Нет, я попросил его приготовить здесь всё и уйти. А ключ он мне сам дал. Любой каприз за мои деньги. Не правда ли? – улыбаясь, сказал Валентин и, впервые посмотрев на ребят, подмигнул им и повел Настю к столу.

Илья и Денис молча направились к окну.

– Вы, если желаете, можете остаться. Сейчас сюда ещё цыгане придут, – не оборачиваясь, сказал Валентин.

– Цыгане?! – хором произнесли ребята.

– Цыгане, а что такого? Я же сказал, что за мои деньги любой каприз, – довольный собой произнес Валентин, усадив Настю за стол.

В этот момент на чердаке послышались шум, смех и непонятная речь. Через мгновение на крышу вывалил целый табор цыган, разодетых в яркие, цветастые костюмы. Двое из них были с гитарами и один со скрипкой. Зазвенели струны гитар, радостно зазвучала скрипка, и под цыганские песни вся эта орава направилась к столу, за которым сидела молодая пара. Илья и Денис с шальными глазами подошли к столу. Под цыганскую музыку и песни Валентин открыл шампанское и налил его в бокалы. Цыганка, под неизменное «Ай-нэ-нэ, нэ-нэ», развивая цветастой юбкой, кружилась в танце.

– Медведя только не хватает, – не веря своим глазам, сказал Денис.

– Не хватает? Скоро будет, – рассмеялся Валентин.

– Да ладно, – не веря своим ушам, произнёс Илья.

Со стороны чердачного окна послышался рёв. На крышу вылез ещё один цыган с поводком и стал его тянуть на себя. Рыча от недовольства, через оконный проём, тяжело пролез медвежонок, напрочь вывернув оконную раму.

– Не верю, – шокировано выдохнул Илья.

– То ли ещё будет, – усмехнувшись, сказал Валентин. – Вы с крыши во двор посмотрите.

Илья с Денисом подошли к краю крыши и посмотрели вниз. Высота пятиэтажного дома позволяла хорошо разглядеть, что во дворе росло небольшое безлиственное дерево, на ветках которого в разные стороны торчали светящиеся электрические лампочки.

– Бред какой-то, – тихо сказал Денис.

– Вообще бред, – подтвердил Илья.

За спиной у них продолжали раздаваться рёв медведя под аккомпанемент гитар и скрипки. «А-а-а! Иди сюда, мохнатый, сейчас я тебя!» – уже навеселе крикнул Валентин. Ребята обернулись и увидели, что Валентин, скинув фрак, пошёл бороться с медведем. Животное рычало, и если бы не намордник и не удерживающий медведя цыган, то зверь явно бы загрыз пьяного Валентина. Он, тем не менее, вцепился в шкуру медведя, и вся эта толпа под песни, танцы и переборы гитар стала двигаться к окну. Настя осталась одна за столом. «Вот так всегда. Ну, всё. Хватит! Надо с этим кончать», – яростно сказала она. Настя резко дунула на язычки пламени свечей так, что они погасли, оставив после себя лишь змейки дыма, медленно поднимающиеся к небу, и стремительно пошла к выходу с крыши – туда, в темноту, где только что растворился сокрушавший крышу балаган. Подойдя к чердачному окну, Настя повернулась к ребятам и спросила: «Мальчики, мне кто-нибудь поможет спуститься вниз?» Илья, недолго думая, побежал к Насте, и вместе они исчезли в тёмном проёме.

Денис повернулся обратно к столу и увидел, что дым от свечей, продолжая подниматься к небу, затянул его густыми сизым слоем. Эти дымовые облака клубились и разрастались, постепенно набухая сначала до свинцового, а потом и до лилового цвета. «Похоже, быть дождю», – подумал Денис, и с неба, в подтверждение его предположения, обрушился водопад дождя, фронт которого ровной стеной резал небо напополам, едва касаясь каплями фасада дома, на крыше которого стоял Денис. «Ничего себе, – подумал он, – впервые такое вижу». Картина, представшая его взору, была до нереальности потрясающая. Всё пространство, насколько хватало взора в обе стороны, находящееся за фасадом дома, не давало даже намёка на возможный дождь. В тоже время, по другую сторону, опять же насколько хватало обзора, летний дождь беспощадно хлестал набережную, улицы и крыши. Денис повернулся – никакого дождя. Лишь облака и крыши, сливающиеся где-то на горизонте. Перед ним – сплошная стена нескончаемого потока воды.

Он подошёл к краю крыши и слегка вытянул вперёд руку. По пальцам забарабанили капли воды, брызгами накрывая манжеты куртки. Убрал руку – ладонь была сырой, подтверждая реальность природного явления. Денис осторожно вытянул вперёд ногу, и дождь тут же замочил носок его кроссовка. У него на какое-то мгновение даже возникло желание сделать шаг вперёд, вступить в этот дождь, а затем вернуться обратно, мокрым на сухую крышу. Денис отмахнулся от наваждения, которое непременно бы привело к падению с крыши. Дождь продолжал заливать изначально захваченную им врасплох территорию, не покушаясь на другое пространство.


Денис вспомнил про дерево с лампочками и решил убедиться, что оно ему не померещилось. Подойдя к противоположному краю крыши, он понял, что дерево было реально, как и дождь за его спиной. Единственное, что в сгущающемся мраке становилось труднее различить его ствол и ветки, но вместе с тем и свет от лампочек становился ярче. В углу дома неоновыми красно-белыми огнями горела какая-то вывеска, поначалу никак не удостоившая себя вниманием со стороны Дениса. Он бы так и не обратил на неё никакого внимания, если бы не показавшаяся странность в иностранном названии, когда взгляд скользнул по нему. Посмотрев внимательно на слова и цифры, Денис нахмурил в недоумении брови. «Аптека 26,6», – произнёс он про себя. – Первый раз вижу аптеку с таким названием». Название было расположено над козырьком, справа от которого горела лампа, освещая крыльцо перед тёмной дверью, ведущей в аптеку. Ни графика её работы, ни окон, ведущих в неё, он не увидел. «Странно, – подумал Денис, – когда мы заходили с Ильёй в парадную, никакой аптеки во дворе не было. Да и когда дерево это с лампочками увидели, её тоже не было. Ну да ладно».


Посмотрев ещё раз на это дерево и, кинув взгляд на аптеку, Денис собрался уже отойти от края крыши, как неожиданно визгнул засов, и дверь аптеки, холодя нервы металлическим скрипом, открылась. Из аптеки вышел мужчина, про которого можно было сказать «здоровый кабан». Стрижка «под ёжик», футболка и спортивные штаны довершали образ. Мужчина, предварительно смяв, выбросил какой-то листок из левой руки и переложил в неё тряпичный мешочек, из которого раздался глухой металлический звон. Повернувшись ко входу в аптеку и протянув вперёд правую руку, он явно намеревался попрощаться с кем-то за руку. В проёме двери появился человек, лицо которого скрывала широкополая шляпа. Его же образ довершал длинный плащ. Человек в проёме быстро протянул «ёжику» руку, и, пожимая её, заискивающе обратился к собеседнику.

– Как ваша доченька, Наденька?

– Спасибо, всё хорошо, – спокойным басом ответил мужчина.

– Замуж не вышла ещё?

– Да нет, – протянул последнее слово «ёжик», отводя взгляд в сторону.

– У неё же, как мне помнится, молодой человек был? Слава, вроде бы?

– Да, был. Чтоб его, – цедил мужчина в спортивном, начиная раздражаться поднятой темой.

– А что такое? Неужели бросил?

– Ага, как в воду канул, – продолжал избегать взгляда собеседника «ёжик».

– Ну, хоть не с ребёнком оставил? И не беременную?

– Слава богу, нет. Хоть на этом спасибо, – с искренним облегчением выдохнул мужчина.

– Да, с ребёночком-то одной тяжело. А если бы беременная, а? В такой ситуации и до аборта мысли доведут. Каково бы это вам-то, с вашей профессией? Прямо ирония какая-то была бы.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – уже явно раздражённый, сплюнул «ёжик» через левое плечо. – Ну ладно, до свидания.

– До скорого, – с растянувшейся по лицу улыбкой, судя по интонации, простился человек в широкополой шляпе. – И не плюйте налево. Там же может кто-нибудь стоять.

Мужчина, ничего не ответив, быстро зашагал со двора. Из мешка в его руке вновь раздался глухой металлический звон, невольно рисующий образ горсти патронов, от чего у Дениса перехватило дыхание. Но не успела нарастающая волна тревоги достичь своего гребня и сорваться в мысли о том, как бы уйти сейчас незамеченным, как человек в шляпе, не поднимая головы, вполне определённо обратился к нему.

– Хотите прыгнуть с крыши, молодой человек?

– Э-э-э …, нет, – выдавил Денис из себя комок страха.

Мужчина в шляпе молча достал откуда-то сигарету и подарил мерцающий огонёк сгущающейся тьме. Неспешно вдохнув табачный дым, он продолжал игнорировать Дениса взглядом, не желая при этом рубить нить беседы.

– Что заставило вас подойти к самому краю?

– Тут это, э-э-э… вот это дерево необычное, – уже в недоумении и на затишье страха выпалил Денис, показав резко пальцем на дерево ламп, и чуть не потерял сознание.

– Да-а, оно стоит того, чтобы дойти до края. Но осторожно, не спешите так, если не хотите упасть. Да, как вас зовут?

– Денис, – ответил он.

– Денис, вас, наверное, заинтересовало название аптеки?

– Ну-у, в общем-то, да. Очень необычное… и ещё мужчина, который из аптеки вышел. На какой-то момент мне показалось, что у него в мешке патроны.

– Ха-ха-ха, патроны в аптеке. Ха-ха-ха. Нет, что вы. Это инструменты для его работы. Хотя, знаете, применительно к его профессии, патроны – это даже очень удачное сравнение. Как думаете, кем он работает?

– Не знаю, – уже более спокойно продолжал диалог Денис.

– Он хирург. В том числе делает и аборты. Что скажете – патроны, это его инструмент?

– Да нет, ну что вы. А хотя да, сравнение можно провести, – голос его вновь обрёл уверенность, и Денис стал чувствовать себя полноправным собеседником.

Человек в шляпе бросил сигарету, раскидав угольки на асфальте, и поднял голову. Денис так и не мог разглядеть его. Козырёк над аптекой не давал возможности свету открыть контуры его лица. Неожиданно возникшая пауза не растянулась в неловкое молчание.

– А мы с товарищем давно мечтали ночью по крышам погулять, – с непринуждённой лёгкостью начал Денис.

– Мм, романтика. А где товарищ?

– Вы не поверите. Он пошёл провожать с крыши девушку, которую сюда пригласил парень, Валентин, а сам, вцепившись в медведя, ушёл вместе с цыганами, которых он также сюда пригласил, чтобы развлечь её. Да, именно так, – монотонно, как заклинание, проговорил Денис, устремив взгляд в пустоту ночного неба, пытаясь одним махом описать недавно наблюдаемый абсурд.

– Считаете это удивительным?

– В общем-то, да. Не каждый день, а уж тем более ночь, такое увидишь, – удивился вопросу Денис.

– В белые ночи и не такое можно увидеть. Но в твоём голосе, Денис, я слышу восхищение и тоску. Восхищение от увиденного и тоску по таким чудесам в твоей жизни. С тобой подобных приключений уже давно не случалось, да? И ты, наверное, одинок?

Легкость ситуации покинула Дениса, и он промолчал. Слова незнакомца, как пуля снайпера, с первого же раза попали в «яблочко проблемы». Он был одинок. Несмотря на наличие родителей, брата и коллег по работе, он отчётливо понимал своё одиночество в этой жизни. Пожалуй, только Илья был единственным товарищем, с которым можно было поговорить по душам и на которого он мог бы рассчитывать в трудной ситуации. Наверное, мог бы. Все остальные были коллегами. Коллегами по семье, по работе, по жизни. В этом городе, в этой жизни, большинство были друг другу коллегами, и каждый из них был одинок. Практически каждого захлестнуло, ухватило и закрутило в водоворот жизни. Но самой жизни не было. Была лишь отчаянная борьба выжить в мутном потоке тотального воровства, бюрократии и лжи. И в этой борьбе одни коллеги цеплялись за других, собирали и копили других коллег… на всякий случай, на чёрный день. Конечно же, не у всех было так. Ещё оставались очаги тепла и в этом прогнивающем обществе, как остаются нетронутыми отдельные участки Земли. Пока нетронутыми. Но душевность, любовь и духовность таяли быстрее, чем звёзды на заре. И каждый по-настоящему драгоценный момент жизни приобретал несоизмеримую ни с чем ценность. Вот и эта прогулка по крышам могла бы стать такой. Правда, Илья, мгновенно отозвавшийся помочь девушке, внезапно ставшей одинокой, так до сих пор и не вернулся. Да, Денис был одинок.

– Не надо ничего говорить. Твоё молчание достаточно красноречиво. Я могу помочь тебе, Денис. Если ты этого хочешь. Ну, так как?

– Но как вы – не закончил Денис.

– Мы не просто продаём те или иные средства. Мы помогаем человеку выявить мучающий его недуг, даже тогда, когда он об этом ещё не знает, либо спасти его, когда он находится у края и уже ничто не в состоянии ему помочь. Мы та последняя надежда, на которую имеет право каждый, и вопрос лишь в том, готов ли он поверить в то чудо, которое мы предлагаем?

Денис стоял как заворожённый. Он ничего не мог произнести, и, как ему казалось, в этот момент даже мысли остановили свой беспощадный поток. Слова незнакомца пленили его волю и разум. Человек из аптеки выдержал непродолжительную паузу и вновь обратился к собеседнику на крыше: «Денис, я вижу, мы понимаем друг друга. Спускайся сюда, и мы тебе поможем».

Денис посмотрел под ноги и неожиданно для себя обнаружил, что пять этажей под ним куда-то исчезли без следа. Он даже не заметил, когда и как дом по самую крышу погрузился в асфальт. Он стоял на самом краю крыши, и буквально в нескольких сантиметрах под его ногами был двор, на который он мог ступить, стоило лишь протянуть ногу. Денис посмотрел на носок своего кроссовка и увидел, как правая нога, как будто не его, а чья-то чужая, медленно отрывается от крыши и, начиная с неё шаг, тянется вперед. Человек в шляпе молча смотрел на него. Денис закрыл глаза и уже готов был почувствовать жёсткость асфальта под ногой, как неожиданно для себя услышал приглушённый, еле различимый крик. Это звали его, звали откуда-то издалека. Услышав знакомую интонацию, Денис помедлил с шагом с крыши, пытаясь разобрать, чей это голос. Звук постепенно нарастал, и в одно из мгновений он понял, кто его звал. «Гриша», – мысль, как острая боль, прорезала его сознание. Денис отдёрнул ногу и открыл глаза.

Аптеку, человека из неё, дерево и двор в целом скрыл ковёр из грозовых облаков, который медленно плыл внизу, растянувшись во все стороны до самого горизонта. Вспышки молний, проносившихся то там, то тут, освещали тёмные облака. И над этой бесконечной пеленой, вытянувшись в мгновенье ока до нескольких десятков этажей, одиноко возвышался дом, на крыше которого по-прежнему стоял Денис. Прямо под ним, на облачном ковре, раскинув ноги и руки, с улыбкой на лице, блаженствовал его брат. «Дэн, смотри на меня, – крикнул он ему, – я купаюсь в облаках». Денис с трудом понимал, что происходит. «Прыгай ко мне, поплаваем вместе», – смеялся Гриша.


Денис посмотрел на Гришу, посмотрел под ноги. В некоторых местах плотная пелена облаков таяла на несколько секунд, но Денису этого хватило, чтобы разглядеть всё тот же двор и лужи недавно прошедшего дождя. И в одной из луж, не смотря на высоту, он увидел себя, склонившегося над крышей. Во вспышках молний он увидел отражение своего лица. Он увидел отражение своих глаз. В следующей вспышке он увидел отражение себя в отражении своих глаз. «Но, господи, как такое возможно? – подумал он. – Тут до земли как до звёзд». И от охватившего его ужаса он увидел, как округлились его глаза.

– Гриша-а-а-а! Вали оттуда! – заорал Денис.

– Почему, брат? – рассмеялся Гриша.

– Ты висишь в облаках. Тебя ничего не держит. Перебирайся к дому, пока не сорвался. Я помогу, – упал Денис на корточки и протянул руку.

Прокричав это, он стёр улыбку с лица Гриши и увидел в его взгляде осознание брошенных им только что слов. В следующее мгновение он увидел, как округляются от ужаса глаза его брата. Через секунду тот с криком провалился сквозь облака и полетел вниз, к твёрдому асфальту. «Не-е-е-т!» – проорал Денис и в отчаянии закрыл глаза.

Денис встрепенулся и вместе с содроганием тела открыл глаза. Он лежал, укрытый фраком Валентина, на крыше дома, куда пришёл вместе с Ильёй. Откинув фрак, Денис встал и оглянулся. Крыша была пуста, лишь только стол по-прежнему находился на ней. На востоке радостно сияли лучи восходящего солнца. Не было ни грозовых туч, ни, естественно, ливня, ни его брата, ничего такого, что он только что с ужасом наблюдал. Такая резкая перемена обстановки до основания разрушала целостность восприятия произошедшего и настоящего. Денис ничего не мог понять. Все его ощущения, а также эта крыша и стол на ней убеждали его в действительности того, что он видел, но эта ломка событий доказывала обратное. Слишком реально для сна, слишком необычно для подлинности – вот всё, что он мог заключить. Мобильного нигде не было, и он вспомнил, что, бросив его дома на кровать, там же и забыл. Подойдя к краю крыши, Денис посмотрел во двор и увидел, что и странная аптека, и необычное дерево исчезли. Ни их, ни следов их существования. Оставалась лишь дорога домой.

Спустившись с крыши во двор, Денис посмотрел на ту стену, где ещё совсем недавно был вход в аптеку. Просто стена. Он вспомнил, что «ёжик», выйдя из аптеки, выбросил какой-то листок бумаги. Денис посмотрел на асфальт. Недалеко от того места, где должен был находиться вход в аптеку, валялся скомканный лист. Денис поднял его и, развернув, увидел, что это был чек какой-то странной формы. Там, где должно было быть указано наименование товара, чернела надпись «glans (plumbea)[1]», под которой были указаны дата и время продажи, а также стоимость товара. Но потрясали не столько необычная форма чека и неизвестные ему слова, сколько название организации в нижней части чека. «Pharmacy 26,6», – прочитал он вслух. Убрав чек в карман штанов, он бросил взгляд на пресловутую стену и, испытав неприятные ощущения где-то глубоко внутри себя, быстро зашагал со двора.

Мобильный телефон ждал там, где и был оставлен. Его дисплей «кричал» массой непринятых звонков. Часть – с неизвестных номеров, но больше всего – от брата и … родителей. Под просыпающуюся тревогу он позвонил матери.

– Мама, привет… – начал было он.

– Ты где ходишь! – криком прервала его мать. – Что у вас там происходит?

– Что происходит? – еле слышно отреагировал Денис.

– Денис, ты что! Мне звонят из больницы с телефона Гриши. Говорят, что он спрыгнул с крыши. Что случилось?! – надрывалась мать.

Денис с ужасом слушал её и не мог вымолвить ни слова. Телефон у матери взял отец и, сдерживая гнев, обстоятельно объяснил, что они возвращаются домой и что он оторвёт ему голову, когда увидит. Не пытаясь защищаться, Денис выслушал всё, что сказали ему родители, и позвонил брату. Ответил мужчина, представившийся хирургом Кретовым. Узнав от него, что Гриша в реанимации, он бросился в больницу. Расспросы не развеяли дым над случившимся. Было лишь известно, что Гриша прыгнул с крыши их дома, и проходившие люди вызвали бригаду скорой помощи. Поведение брата не поддавалось объяснению. В его словах и действиях ничего, вообще ничего не было такого, что давало бы повод предположить, что у Гриши были какие-то проблемы, которые он мог разрешить этим прыжком. Самый обычный подросток из самой обычной семьи.

Сидя в холле больницы, Денис достал телефон и набрал Илью. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – неопределённо, но категорично сообщил автоинформатор. «Ну, блин, ты-то где ходишь?» – в отчаянии подумал Денис.


Когда через несколько дней Гришу перевели в хирургическое отделение, и с ним можно было поговорить, Денис навестил брата. К тому времени уже были готовы анализы крови Гриши и последовавшие вслед за этим проблемы.

– Ты зачем сок пил? – сразу начал тот. – Я же написал – не пить.

– Это всё из-за того, что там было, да? – Денис серьёзно смотрел на него.

– Да. Там сока так, для виду было, – Гриша понизил тон. – Мне Макс отвар грибов принёс.

– Грибов?! – шёпотом прокричал Денис.

– Тихо ты. Он в отвар ещё какого-то порошка добавил в нужных пропорциях, так чтобы не переборщить, и мне дал. Остальную часть порошка мне отдал, сказал, что я потом с ним расплатиться могу. Он говорил, что картинки увижу, просто сказка. А ты взял и выпил. Я подумал, что эффекта не будет, и всю остальную часть порошка в отваре с соком и растворил. И вот результат, как видишь.

– А почему с крыши спрыгнул, помнишь?

– Вообще ничего не помню, как будто ничего и не было, – сомкнул Гриша пересохшие губы. – После того, как выпил ту ерунду, как отрезало. Ничего не помню. В себя только в больнице пришёл. Ты сам-то, Дэн, что-нибудь видел?

– Медведя на крыше, – отшутился Денис.

– Чего? Медведя? – удивился Гриша. – Ерунда какая-то. И я ещё за это Максу денег должен. Вот, блин, попал.

– Ладно, как-нибудь выкрутимся, – похлопал его по плечу Денис.

Закончив разговор с братом, Денис вышел из больницы и осознал, что впервые столкнулся со смертельным прикосновением наркотиков, которые чуть не стоили жизней ему и Грише. Слова и предупреждения посторонних людей об этой опасности были какими-то нереальными, никак не касающимися его семьи. Но он ошибался. И подтверждением тому был его брат, который, по словам заведующего хирургией, на всю жизнь останется инвалидом. Обычный подросток из обычной семьи, по глупости и любопытству получивший досрочный визит к смерти, да ещё и с отложенным платежом.

Но рассказ Гриши не прояснил Денису произошедшее с ним. И это беспокоило его больше всего. Три обстоятельства не давали ему покоя: фрак Валентина, который остался лежать на крыше; чек из пресловутой аптеки, который находился в кармане его джинсов и был реален, как и всё вокруг; и пропавший Илья, розыск которого шёл уже несколько дней. Никакой отвар грибов и порошки не объясняли этого, а значит, всё то, что произошло тогда на крыше, было в действительности. От осознания этого Денису стало страшно. Действительно страшно. Он видел человека из аптеки, и тот видел его. Они разговаривали, и этот человек хотел убить его, когда предложил сойти с крыши. Без сомнения, хотел. Хотел, потому что он смог проникнуть в мир этого псевдо-аптекаря. Только сейчас Денис понял, что представляет собой этот человек. Аптекарь не смог достичь желаемого, но знает его и, скорее всего, захочет завершить начатое. Этот человек придёт за ним, обязательно придёт. Вопрос лишь – когда?


«Мысль о смерти вводит нас в заблуждение,

ибо она заставляет нас забыть жизнь»

Люк де Клапье Вовенарг

## Последний образ перед вечным сном

«Повидавший смерть может сказать, что он повидал жизнь»

Ю.В. Бучарский


Рассказы тех, кто пережил клиническую смерть, о том, что ждёт каждого из нас после остановки сердца, были настолько схожи между собой, что волей-неволей начинало казаться, что это истинная правда и всех нас ожидает скольжение, как по течению реки, через длинный тоннель к яркому белому свету. Так думал и Николай Самсонов до того момента, пока чуть не стал одной из единиц печальной статистики лиц, погибших в дорожно-транспортных происшествиях. И вот, когда бригада скорой помощи вытащила его с «того света» под ритмичный счет «раз-два-три» и далее, а также электрические разряды дефибриллятора, первое, что осталось у него в памяти о начале потусторонней жизни, было вовсе не тот свет, о котором он знал из газетных статей и телешоу, а нечто иное. Все детали и подробности он вспомнил позже, когда пришёл в сознание в отделении реанимации. Но общую картину того, куда его отправили после остановки сердца, он запомнил на всю оставшуюся жизнь, когда сделал первый вздох на мокром от дождя шоссе под обрывки фразы: «Есть пульс!»

На обочине, там же, где и находился его разбитый «Merсedes», столпилась группа интересующихся, которую, как это обычно бывает, беспокоил только один вопрос: «Умер или нет?» При этом, после оптимистичной фразы одного из врачей «Жив», интерес к происходящему у большинства пропадал, и толпа расходилась, если только на дороге не оставался ещё один претендент на мешок для трупов. В этом столкновении, при котором вся вина происшедшего целиком и полностью лежала на водителе автомобиля «Land Rover», покоившемся на асфальте, было именно так. Публика знала, что второй водитель мертв, и только это удерживало её на бесплатных местах для созерцания кульминации того, как тело, вместе с головой, накроют, чтобы дать понять дождю, что не стоит больше стучать тяжелыми каплями по закрытым векам мужчины – они уже никогда не откроются.

Николая, как только его сердце откликнулось на зов врачей, положили на каталку и перенесли в машину скорой помощи. Пока его несли, через приоткрытые глаза он видел, скорее даже фиксировал отдельные кадры жизни, в которую он вернулся. В подсознании отразились и перевернутые машины, и труп, и толпы зевак с врачами, которых он припомнил, лежа на больничной койке. Но, несмотря на это, в памяти всплывала картина того, что он увидел там, и воспоминания о том, что он там чувствовал. Всё это он взял с собой обратно в мир любви, обмана и боли, в отличие от мертвого водителя, получившего билет в конец света.

Приоткрыв дверь в то, что ему было уготовано после смерти, и сразу захлопнув её, он больше никогда не хотел прикасаться к её ручке. Несколько секунд другой жизни стали убедительным доказательством того, что реальность, какая бы она ни была, лучше того вечного, что ждёт в конце жизненного пути. Лежа на постели в больнице, Николай вновь и вновь вспоминал все рассказы тех, кто якобы пережил клиническую смерть и побывал там. «Лгуны, безжалостные лгуны, – думал он про них, – как они могут врать без зазрения совести всем, кто их слушает? И самое главное, врать убедительно и до мелочей одинаково. Ведь не было ни света, ни тоннеля, ни ощущения покоя. Лишь невыносимые, ежесекундные и многотысячные страдания». Николай не мог подобрать слов, чтобы описать то, что предстало ему после клинической смерти. Но эта картина постоянно была перед глазами. Он вспоминал её постоянно, и каждый раз ужасался тому, что он там был. Вспомнилась комедия Данте, которую он изучал уже после окончания средней школы, особенно та часть, где герой проходит через ад. Две остальные, даже «Чистилище», были скукой смертной. Но даже «Ад» Данте, каков бы ужасен и изощрён он ни был, не мог сравниться с тем адом, в котором оказался Николай. О том, что он побывал в аду, у него не было никаких сомнений. Остатки надежды на то, что это был дурной сон, развеял его лечащий врач, Андрей Борисович Сизов, после того, как, скрестив перед массивной грудью короткие толстые пальцы, сообщил ему, что Николай пережил клиническую смерть. «Спасибо вам, доктор, – с иронией подумал тогда Николай, – если бы не вы, то считал бы, что кошмар приснился и забыл про него. А теперь никак. Каждый день это вспоминаю и как с осознанием этого жить, не знаю». На деле же он просто кивнул доктору головой, после чего тот, машинально убрав с уголков своего рта белую пену от чрезмерно эмоциональной речи, частично размазав её по черным жидким волосам бороды, больше напоминавшей переросшую щетину, хлопнул в ладоши и, сказав, что он ещё навестит его, скрылся в коридоре, отвечая по мобильному: «Да, Илюша».

Палата, в которой лежал Николай, внушала спокойствие и уверенность. Идеальная чистота, постоянное наблюдение за его здоровьем и высококвалифицированное лечение – всё говорило о том, что он в непреступной крепости и любые лазутчики смерти будут своевременно обнаружены, задержаны и ликвидированы ещё до того, как он сам почувствует их присутствие. Вход к нему был строго с разрешения Андрея Борисовича, и первым, кто посетил Николая, когда он пришёл в сознание, была его жена. Увидев его, она сразу пустила из глаз две солёные дорожки, следы от которых явственно выдавали, что она переусердствовала с макияжем. Как обычно, она была отшлифовано обворожительна. Но, как и у Золушки, волшебство длилось лишь до полуночи, пока косметические молочко и тоник не обнажали сухой пергамент кожи. Она осторожно подошла к мужу, прикрывая ладонью свой рот. Побитый в происшествии вид Николая наводил ужас на любого. Присев рядом с ним, она взяла его руку. Как ни странно, сейчас ему это было приятно. Ему было приятно любое проявление чувств. Это лишний раз подтверждало, что он жив и есть люди, которым он дорог и нужен. Он бы хотел прикоснуться к её каштановым волосам, убрать прядь ниспадающих на лоб волос за ухо и, посмотрев в темно-карие глаза, сказать, как он её любит. Именно сейчас и именно в этот момент. Но сил хватило только на то, чтобы слегка сжать её пальцы.

– Как ты? – обратилась она к нему и вновь заплакала.

– Хорошо, – еле слышно проговорил он, – не плачь, Люда, правда, всё хорошо, всё позади.

Она не знала, что ещё сказать Николаю, и лишь молча давала скатиться слезам по ещё мокрым щекам. Пальцы её судорожно комкали его ладонь, так, что в какие-то моменты ему становилось больно, чего она, от волнения, не замечала. Николай понимал её. Он – единственная опора, которая есть у неё в жизни, и Людмила искренне переживала, скорее даже боялась за него, поэтому молча принимал эту женскую слабость. Тишину сопереживания нарушил Андрей Борисович, зайдя в палату и положив свои огромные руки на исхудавшие плечи жены.

– Людмила Игоревна, – обратился к ней врач, мягко протянув последнюю букву.

– Да? – от неожиданности встрепенулась она.

– Пора, пора, – так же мягко продолжал он. – С Николаем Альбертовичем всё в порядке. Он жив, и это главное. Шаг за шагом мы поставим его на ноги, и меньше чем через месяц он вас на руках вынесет. Жена ещё раз сжала руку Николая и, промокая щёки платком, вышла из палаты.

Доктор был прав, меньше чем за месяц Николай поправился и был готов к выписке для последующего восстановления сил дома. От полученных травм не было и следа, и он, хоть и не на руках с женой, но вместе с ней, вышел из больницы. Пока врачи ставили его на ноги, первые заморозки покрыли корочкой льда пропитанные насквозь осенней влагой улицы и тротуары. Больничный уход на время ослабил бдительность Николая, и он, сделав первый шаг, поскользнулся и чуть было вновь не отправился в ту палату, которую только что покинул, если бы не жена, вцепившаяся в его рукав и прервавшая падение.

– Осторожно, Коля, – не ослабляя мёртвую хватку, сказала Люда.

– Хорошо, хорошо, – с раздражением ответил он, – да отпусти ты руку, понял уже, что скользко.

Жена обиженно отпустила его руку. Восстанавливая здоровье, Николай постепенно восстанавливал и свои прежние черты общительности и такта по отношению к жене. Пока они шли к машине, он понял и ещё кое-что, помимо того, что следует ступать осторожно. Он понял, что может умереть в любой момент. А если он умрет, то вновь попадёт туда, куда уже заглядывал. В этом он не сомневался. От осознания этого ему действительно стало страшно, и он рефлекторно взял Людмилу под руку. Она же расценила этот жест по-иному.

Переходя дорогу на зелёный свет, им пришлось резко остановиться. Водитель «Mitsubishi», считая, что не стоит дожидаться следующего разрешающего сигнала светофора, пролетел пешеходный переход, не сбавляя скорости на уже загоревшийся световой сигнал красного цвета. Кто-то из прохожих бросил вдогонку водителю «улетающего» автомобиля пару крепких фраз. Николай прошёл молча и пропустил мимо ушей обращённые к нему слова жены. Он задумался над тем, что каждый день может стать для него последним. В принципе, так было и до аварии, но он не придавал этому никакого значения только потому, что не знал, какая жизнь его ожидает после этой жизни. Осознание того, что физическая смерть в этом мире даст ему жизнь в другом, где каждая секунда пронизана невыносимыми ощущениями во всех частях тела, заставляло по-другому относиться ко всем поступкам и быть предельно внимательным ко всему происходящему вокруг. Николай впервые в жизни испугался жить. Всё, что окружало его, могло в любой момент убить и обречь на вечные муки. То, что муки будут вечными, он не сомневался. После увиденного там он готов был поверить во всё. «Он мог умереть, поспешив первым перейти дорогу на разрешающий сигнал светофора. Он мог умереть от летящей ему в темечко сосульки, решив пройтись по узким центральным улочкам, где кучи снега и льда исчезали только с наступлением весны. Он мог умереть, поперхнувшись куском «Чикен Макнаггетс» или банально от рвотных масс после чрезмерного злоупотребления спиртным. Он мог умереть от любой мелочи», – так он думал, пока жена доставала ключи из сумочки, чтобы отключить автосигнализацию.

– Люда, я на заднее кресло сяду, – сказал он.

– Коля, ты чего? – удивилась она.

– Ничего, просто хочу сзади, вот и всё. Давай садись и меньше спрашивай, – отрезал он.

– Ты что, машин теперь боишься? – не желала успокаиваться она, обратив внимание, что он сел строго за водительским креслом.

– Люда, не будем сейчас начинать, ладно! – рявкнул он, не подразумевая ответа в своём обращении.

– Но тебе же придётся ездить, – попыталась она ещё раз.

– Люда… – не закончив фразы, раздражённо обратился к ней он, делая так каждый раз, когда хотел показать, что больше не желает продолжать разговор.

– Поняла, поняла, – пытаясь успокоить мужа, затараторила она, трогаясь с места.

Смотря на трассу, он только сейчас стал обращать внимание, с какой скоростью неслись по дороге машины. Каждая представляла собой пушечное ядро смерти, летящее им навстречу. Одно неосторожное движение, один неловкий поворот, и второго шанса может не быть. Сидя в салоне автомобиля, он отметил про себя, что жена была права насчет того, что ему придётся ездить. Кроме того, ему придётся выходить на улицу и жить так, как он жил раньше. А это всё может очень плохо для него обернуться. Такой поворот в судьбе его не устраивал. Необходимо было принять какое-то решение. Решение, которое сможет защитить от ожидающего его ада. Он должен вести войну против смерти, он должен сооружать баррикады и укреплять оборону, чтобы не дать ей дотянуться до него.

Все дни, пока Николай шёл на поправку, он сидел дома и руководил делами фирмы, общаясь с заместителями и партнерами через Skype или мобильный телефон. Окрепнув окончательно, он принял решение, что из дома он не выйдет. Он никуда не ходил и не ездил. Бары, рестораны, центры развлечений, фитнес-клуб, сауны, туристические круизы и загородные поездки были забыты. С женой он тоже никуда не ходил. Работа также не осталась в стороне. Организация работы компании полностью перешла в режим видео-конференц-связи. На работе директора никто не видел в живую, в результате чего среди сотрудников возникло волнение, сменяющееся шуточками, что Самсонов превратился в «большого брата» и следит за всеми своим «всевидящим оком». Все необходимые покупки для дома совершала Людмила лично или заказывала доставку. Причину своих поступков Николай не объяснял, так как понимал, что жена посчитает его не в своём уме, когда он расскажет ей о том аде, который ждёт его за порогом их особняка. Какой-то период она пыталась достучаться до него и понять, что с ним происходит. Поняв, что все её расспросы бесполезны, она с печалью поняла, что с этого момента она предоставлена сама себе. Последнее, что она пыталась сделать, это пригласить к ним домой Вадима Соколова, друга юности Николая, который был его первым заместителем в компании. Но это привело к ещё худшим результатам, чем те, которые можно было предположить.

Вадим пришёл после обеда, давно уже собираясь навестить друга и выяснить, почему тот превратился в затворника. Зайдя в комнату к Николаю, он не ожидал оказаться в хорошо оснащённом штабе, откуда могло вестись вещание на весь континент. Поздоровавшись с другом, он бросил своё грузное тело в кресло и сложил руки на внушительном животе.

– Привет, Коля. Я уже забыл, как ты выглядишь в натуре.

– Здорово, Вадим. Каждый день же общаемся.

– Мы с тобой разговариваем через монитор. Если честно, это не общение. Но не это главное. Отдельные инвесторы суетятся, когда идут переговоры. Все присутствуют, а тебя нет. Я бы ещё понял, если бы все в режиме видео-конференц-связи работали, или пару раз такое было. А то ты резко совсем на такую волну переключился. Ты же знаешь, такое неожиданное поведение по отношению ко всем партнерам создаёт суету на рынке и разговоры о том, что у Самсонова со здоровьем, как у немцев под Москвой. Поэтому, Коля, объясни мне, что за ерунда с тобой творится?

– Вадим, это не ерунда. Это необходимые меры предосторожности. А партнеры скоро поймут, что у Самсонова со здоровьем, как у русских в 45-м.

– Я в этом не сомневался, но разговоры.

– Забудь о них, лучше на делах сосредоточься и на работе задави эту волну слухов. Нет ничего хуже, чем пустые домыслы, распространяющиеся как тайфун. Вот они-то и порождают кризис. Тех, кто будет панику разводить, прижать, разъяснить политику партии, а если не поймет, то завалить работой так, чтобы времени не оставалось на пустую болтовню.

– Ну, хорошо. А объясни-ка мне, дружище, как понимать это твоё «необходимые меры предосторожности». Нас, прости, тебя, кто-то хочет «убрать?»

– Да, но я только не знаю, как бы тебе это объяснить.

– Объясни, как можешь. Я всё пойму.

– Ну, хорошо. Ты же знаешь, как мы с тобой поднялись и как дальше дела делали, прежде чем нефтью заниматься стали. Да и как в этот бизнес врезались, тоже помнишь?

– Конечно.

– Вадим, это не вопрос. Я знаю, что помнишь. Это прелюдия. Ну вот, когда я попал в аварию, у меня была клиническая смерть.

– Это я знаю. Благо, что клиническая.

– Действительно, благо. Я помню, куда я попал после смерти, и что там происходило.

– Да?! Поведай.

Николай рассказал Вадиму о том, что он видел и что испытал ТАМ, где их ждут после смерти. Описывая в красках каждую пережитую секунду, он наблюдал, как лицо Вадима продолжало оставаться спокойным. Лишь изредка он нервно поглаживал второй подбородок, опуская свой невозмутимый взор на пол. Выслушав друга до конца, он почесал проплешину в седых волосах и пристально посмотрел на друга.

– Сколько ты находился в состоянии клинической смерти?

– Чуть больше минуты?

– И всё это время ты находился там, в аду?

– Да. И поверь, мне этого хватило сполна.

– И все ощущения, как наяву?

– Да это и была самая что ни на есть реальность.

– И ты на кресте, а они на каждом миллиметре твоего обнаженного тела?

– Да.

– Слушай, от того, что ты мне описал, можно с ума сойти, ну если не за минуту, то за час точно?

– Мне кажется, там не дадут сойти с ума, и это будет длиться вечно. Представляешь себе такую вечность?

– Если честно, то нет. В реальности такое и несколько секунд-то не вытерпеть. И что, солнце там никогда не встаёт, чтобы всё это прекратить? Ну, хотя бы на время?

– Вадим, в аду нет солнца.

– Да уж. И что, ты теперь веришь, что тебя это ожидает после смерти, и из-за этого не выходишь на улицу? Чтобы ненароком не умереть?

– Да.

– Коля, а теперь серьезно. Это, конечно, всё очень занимательно и печально, но ты только этой ерунды больше никому не говори. Если узнают, что ты такую чушь несёшь, то на рынке явно суета начнётся. Вот это, друг мой, действительно будет ад. И мне ты это зря сказал. Теперь я волей-неволей буду думать, что ты действительно того.

– Думай, что хочешь, но это правда. Когда умрёшь, сам поймешь, что я был прав. Не кричи потом ТАМ, что тебя не предупреждали.

– Коля, я знаю, что я делал, и осознаю, что делаю. И, самое главное, так я буду действовать и дальше. Когда же придёт мое время, и меня призовут к ответу, я отвечу. Перед кем угодно и как угодно. Но это не означает, что сейчас я всё брошу и буду поступать как-то по-другому, лишь бы спасти свою душу. Что сделано, то сделано, друг мой. Я останусь тем, кем я являюсь, и я готов ко всему, что ждёт меня впереди.

– А я не готов к ТАКОМУ и готов измениться, лишь бы ПОТОМ было спасение.

– Хорошо. В принципе, никаких проблем нет. Главное, Люда об этом ничего не знает?

– Нет, ей это ни к чему. Да и тогда уж точно все узнают причину, по которой я сам себя замуровал.

– Отлично. Но как твой друг, я должен тебе помочь. Если считаешь, что мы нагрешили, и что тебе за это воздастся, то исповедуйся. У меня один знакомый так делает: нагрешит, а потом кается. Самое главное, говорит, чтобы раскаяние было искренним.

– Это на улицу надо выходить, а я, как ты видишь, не могу себе этого позволить. С учетом того, что я в церковь пойду, точно что-нибудь произойти может.

– Необязательно. Ты можешь священника домой пригласить, сейчас такое возможно. Я всё узнаю и тебе сообщу, хорошо?

– Давай попробуем.

Разговор их длился ещё долго и закончился бутылкой Hennessy – начальники могут себе такое позволить в послеобеденное время. От их отсутствия на рабочем месте работа не остановится. Вадим, как и обещал, помог другу с организацией выезда священника на дом для исповеди. Николай, больше веривший в наказание, чем в спасение, рассказал священнику о своих грехах. О тех, которые помнил, а помнил он многое. С тяжелым сердцем покинул батюшка особняк Самсоновых, но и это не принесло Николаю облегчения. Он позвонил Вадиму и попросил его приехать. Разговор обещал быть длинным, и они договорились, что встретятся на выходных. Естественно, дома у Николая.

Когда Вадим пришёл, на улице мела пурга и шквальные порывы ветра, неистово обрушиваясь на стекла убежища, казались Николаю ударами самой Смерти, которая пришла сказать, что из ада ещё никто не убегал. Зайдя в дом и ещё раз протерев очки от растаявших снежинок, Вадим, увидев, как Николай общается с женой, отметил про себя, что он стал с ней более обходителен. Видимо, сказывалась самоизоляция от общества и нехватка человеческого общения. Извинившись перед Людой, что им придётся уединиться по делам бизнеса, Николай пригласил его к себе в кабинет.

– Ну что, дружище, все грехи тебе отпустили?

– Все, да не все.

– Это как?

– Вдаваться в подробности не могу, но суть в том, что за некоторые грехи священник мне сказал, что только Богу одному ведомо, прощён я или нет.

– Это за какие же?

– Священников помнишь?

– Э-э… Это когда мы… того? М-м, да?

– Да. Все правильно понял. За убийство священников, разграбление церквей и их сожжение, прощения нет. Понял?

– Да. Мне, если честно, самому сейчас не по себе за это. Сам постоянно вспоминаю и содрогаюсь. Но, как я тебе и говорил, что сделано, то сделано. По сколько нам тогда было? Лет по 16-17?

– Да, где-то так.

Оба замолчали, вспомнив неприглядную часть первоначального накопления капитала. Тяжело вздохнув, Вадим поднял брови и развел руками.

– То есть, если я все правильно понял, продолжаешь держать оборону?

– Абсолютно правильно понял.

– Я тебе ещё в прошлый раз хотел сказать, но промолчал. Подумал, всё уладится, но, как вижу, нет. А ты не думал, что, несмотря на то, что ты отгородил себя от всего окружающего мира, ты все равно умрёшь по истечении лет? И тогда не миновать тебе того, во что ты веришь.

– Думал, но тут я бессилен. Мне хотя бы оттянуть этот момент. И то хорошо.

– Ты знаешь, видимо, специально для таких, как ты, сейчас одна компания разработала программу по искусственной заморозке человека и хранению его тела вечно. Ну, то есть…

– Да понял я. Фантастику в своё время тоже смотрел. И что, хочешь сказать, что писатели и кинематограф снова оказались пророками открытий?

– Пророками, не пророками, это меня не касается. Но факт, что механизм такой заморозки разработан и сейчас проходит тестирование. Я это от Царева Макса узнал.

– Царева?

– Ну этого, из научно-инновационного…, как там его?

– А, понял.

– И что скажешь? Я без смеха. Если ты и в самом деле во всё это веришь, то моё дело, как говорится, предложить. Спасение души соучастника и моё дело тоже.

– Не знаю, не знаю. А тело моё где будет находиться?

– У них специально отведённое для этого место. Там тела в заморозке веками могут храниться.

– А если война, переворот или ещё что? В общем, у всего, что есть начало, есть и конец. Как знать, может, лет через двести всё накроется медным тазом, и мою охлаждённую душу прямиком ТУДА?

– Может да, а может и нет. Так или иначе, сделать себя бессмертным ты не можешь, а это реальный выход в твоей ситуации. К тому же, они сейчас параллельно внедряют программу по запуску такого замороженного мяса в космос, чтобы оно крутилось на орбите каких-нибудь планет, захламляя космос.

– Угу. Да, за замороженное мясо отдельное спасибо. А если честно, ты случайно, не на место ли директора метишь, спихивая меня в морозильник?

– Коля, меня устраивает мой пост, власть и доход. Поэтому давай без необоснованных обвинений. К тому же это ты изолировал себя от компании, и ты рассказал мне о своих «тараканах». Я тебе дал совет, а ты решай – использовать его или нет.

– Заморозка, говоришь…


Мучительно долго и невыносимо скучно тянулись четыре года с того разговора, когда Вадим предложил другу план побега из ада. Все эти годы Николай тщательно взвешивал и обдумывал предложенное другом решение. С одной стороны – оно казалось нереальным, с другой стороны – единственно возможным. Все четыре года Николай ни разу не вышел из дома и по-прежнему руководил компанией, сидя у себя в комнате. Людмила стала его единственным другом. Она была единственным человеком, которого он видел не через панель мониторов, и он дорожил ею, как никогда в жизни. Отслеживая результаты по искусственному замораживанию человека, он всё больше и больше склонялся к мысли о том, чтобы воспользоваться предложенным Вадимом планом. Не хватало только того, что подтолкнуло бы его к принятию решения. За четыре года страх перед адом уменьшался, а желание жить полной жизнью не снижалось.

Всё полярно изменилось, когда у Николая случился инфаркт. С учетом его возраста, он с трудом пережил удар. После него для Николая было всё предельно ясно – он готов заморозить своё тело. Близость ада вновь была настолько реальной, что он снова вспомнил все физические страдания и мучения, которые он пережил тогда, когда его сердце остановилось на мокром полотне дороги.

Когда Николай захотел, чтобы ему объяснили механизм сохранения жизни, специалист физиокриогенного отдела Александр Усольцев, виновато кивая головой, тихим и скрипящим голосом кратко, но очень доступно объяснил все. «Жизнь в телах фактически останавливается. Все органы перестают функционировать, включая сердце и мозг, движение крови прекращается благодаря принудительному погружению в сон и последующему резкому снижению температуры в капсуле, в которой будет находиться ваше тело. Можно сказать, что человек становится трупом, – противно захихикал Александр, – но это не так! Под воздействием биотоков, работающих по определённой схеме, происходит внешнее стимулирование всех органов. То есть органы и работают, и не работают. Обман организма, что он жив, в результате чего он не стареет». Николай на это только развёл руками. Во всём этом его смущал один аспект. Из того состояния, в которое сейчас погружали людей, нельзя было вывести человека в прежнее. Соответствующий проект находился ещё в разработке, и на данном этапе уснуть навечно желали лишь те, кто боялся возрастного одряхления, старческого маразма или преследовал свои, только им известные цели. Именно к ним и относился Николай, а времени ждать, как показал инфаркт, у него нет.

Выяснение обстоятельств новомодной процедуры показало, что побег с того света требует значительных материальных затрат. Годовое же содержание тела в капсуле и постоянное наблюдение за его показателями выливались в немалые деньги. Вопрос со средствами был решён просто. Личные накопления и вложения были переведены в деньги. Николай развёлся с женой, не оставив ей практически ничего, испортив тем самым свои единственные идеальные отношения за всю жизнь. Естественно, Люда сопротивлялась как могла, но жесткая работа юристов и непрозрачные намёки на эпилог её жизни сделали своё дело. На закате жизни она осталась у «разбитого корыта» без какой-либо вины со своей стороны. Все средства Николай перечислил на счет организации, гарантировавшей «вечную жизнь» его душе. По договорённости с Вадимом, друг занимал место руководителя в компании, а компания, в рамках спонсорской помощи, ежегодно перечисляла на счёт всё той же организации весомую сумму на разработку и внедрение проекта по запуску в космос капсул с телами, в которых жизнь, останавливаясь, растягивалась на бесконечность. О решении Николая в компании знал только Вадим. Он же приехал провожать его в хранилище тел под неприметным городком в области, время в пути до которого длилось вечность, как показалось Вадиму. Выехав, лишь только трасса стала различима, а это было поздней осенью, они несколько часов плелись по дороге, не превышая 40 километров в час. Но всё, что имеет начало, имеет и конец, и их путь закончился у монолитных блоков центра.

Николай, окинув в последний раз взглядом природу, которая в тот хмурый ноябрьский день готовилась к зимней спячке, чтобы пробудиться весной и вновь возродиться молодой травой на земле и новыми листьями на деревьях и жить, таким образом, вечно, с волнением и страхом, отметил про себя, что и он готовится уснуть, но в отличие от циклов природы, без намерения проснуться, но, как это ни странно, для того же – чтобы жить вечно. Уже находясь перед капсулой, в которую ему предстояло лечь, он дрожащей рукой пожал руку Вадиму и испуганно, как щенок, посмотрел ему в глаза. Впервые в жизни Вадим видел друга таким. Жёсткий и расчётливый, хладнокровный и жестокий, убийца, вор и попиратель общечеловеческих ценностей, для которого святынями были лишь насилие, деньги и власть, этот «апостол зла» стоял перед ним, действительно и искренне боясь того, что ему уготована встреча с вечным Злом. В этот момент Вадим на секунду усомнился в отсутствии «жизни» после смерти, но тут же отбросил эту мысль, продолжая считать, что его друг смалодушничал и допустил слабость, которая непростительна таким, как они. Несмотря на это, он крепко обнял Николая, с которым его столько связывало и с которым он разделил один жизненный путь, разошедшийся на две тропинки лишь в конце. И когда капсула закрывалась, навсегда скрывая его друга, комок горечи подступил к горлу Вадима, выдавив одинокую слезу, впервые за пятнадцать лет. Предыдущую он пустил, когда умерла его собака, и у него возникло ощущение, что он присутствует на похоронах друга, а не на чествовании его вечной жизни.

Уже когда Александр Усольцев последовательно нажимал ряд клавиш, запускающих программы искусственного сна и заморозки, Вадим посмотрел на специалиста и отметил про себя, что, несмотря на его двадцатипятилетний возраст, очаговое облысение было настолько обширным, что голова Александра просто сияла отражённым светом, резавшим взор.

– Александр, а Николаю будут сниться сны?

– Да, конечно. Мозг же будет работать под воздействием внешнего стимулирования, и программа функционирует так, чтобы сразу же вводить мозг в состояние быстрого сна, при котором видят сны. Мы решили включить этот аспект, чтобы в вечной жизни можно было не скучать.

– А что ему будет сниться?

– Это одному Богу известно. Мы не стали включать в разработку программу распознавания снов, хотя и могли бы. Просто смысла в этом нет, так как из-за обмана мозга Николаю будет сниться один и тот же сон, тот, который он увидит первым, но при этом постоянно развивающийся. А первым сном будет последний образ, который он сам сформирует у себя в голове. Это, так сказать, принудительное перетягивание мысли в сон. Ну и, естественно, все ощущения во сне, как наяву, как это и бывает.

– Николай об этом знает?

– Конечно, мы специально предупредили его об этом. И, как вы понимаете, готовясь к вечной жизни и вечному сну, люди создадут в сознании что-нибудь приятное, чтобы вечно наслаждаться этим.

Вадим спокойно вздохнул и не спеша пошёл к выходу. Откуда ему и, тем более, специалистам центра было знать, что Николай так усердно сосредоточился на мысли о том, чтобы не думать об уготованном ему аде, что в результате, как само собой разумеющееся, последним образом, который возник у него в сознании перед вечным сном, был ад, во всех его деталях, в который он не хотел попадать с того самого момента, как пережил клиническую смерть тогда, на мокром асфальте…


и тогда воздастся каждому по делам его

«Мф. 16:27»

## Рокировка ясных будней и призрачных грёз

«Поистине неслышными шагами приходит он ко мне – приятнейший из воров, и похищает мысли мои, и я застываю на месте»

Фридрих Ницше


Павлик проснулся ещё до того, как мама успела его разбудить. Звон посуды на кухне, чередующийся с шумом мощного напора воды из крана, под шипение омлета или рагу на сковороде, которые мама съест через несколько минут, говорили ему о том, что опять наступило утро. Паша обрадовался тому, что он проснулся от этого шума, а не от маминого: «Павел, подъём, пора вставать». Этот крик ломал сон, а неизменное включение света при этом шокирующе сказывалось на восприятии начала дня. В такие моменты он ощущал себя рыбой, которую папа, отправляясь на рыбалку летом, умело выдергивал из воды. Вот она плавает себе спокойно, а ты спишь, и вы ни о чём не подозреваете, и раз – вы оба лежите с ошарашенными глазами и открытым ртом, ничего не понимая. Приятного мало в таком пробуждении.

Приоткрыв глаза, он обрадовался, что в комнате темно. Это значит, что можно ещё немного полежать и, если повезет, то и уснуть ненадолго. Во всяком случае, есть время настроиться на команду «Подъём» и подготовиться к осознанию ещё одного дня его непростого детства. Каждый раз когда он просыпался, его единственным желанием было, чтобы поскорее наступила ночь и он мог лечь спать. Сны, которые он видел, захватывали и потрясали его своими сюжетами. Вот и сейчас, проснувшись и поняв, что ещё есть несколько минут покоя, Паша натянул на голову одеяло, спрятал нос в подушку и, плавно окунаясь в дремоту, стал вспоминать, какие этой ночью ему снились сны. Вспомнилась стройка, которая велась в одном из районов их города. По отдельным улицам и домам можно было сказать, что это Нижний, но во сне было ощущение, что это совсем другой город. И было ещё что-то еле уловимое, что-то связанное с этой стройкой, какая-то тайна крылась в том месте, где…

Паша стоял на пустой площади, перед монолитными блоками, представлявшими забор, по верху которого была пущена колючая проволока. Сухие коричневые листья разбухали, как чайные, в подсыхающих лужах. Несмотря на пасмурный октябрьский день, на улице было тепло. Он огляделся по сторонам – никого. Бегло пробежав по окнам близлежащих пятиэтажек, он так же не увидел ни одного лица. Решив осмотреться, прежде чем что-либо делать, Павел отошел от забора так, чтобы можно было увидеть, есть ли какие-нибудь сооружения на территории стройки. Он не мог объяснить своего ощущения, но что-то в этой стройке ему явно не нравилось.

Без лишних резких движений он отошёл в сторону и ещё раз посмотрел на стройку. За забором возвышался каркас здания из бетонных блоков. Оконные и дверные проёмы чернели пустотой. Из последнего уровня блоков в небо смотрели брусья металлической арматуры. Посчитав количество этажей, которые были доступны взору Паши, и прикинув наугад ещё несколько, скрываемых забором, он предположил, что сейчас в здании их порядка пятнадцати. Оглянувшись ещё раз по сторонам, он отметил, что до сих пор не видел никого из людей. Это показалось ему странным. Но ещё больше его занимал вопрос о том, как попасть за этот забор. Блоки были сдвинуты так плотно, что между ними не было щели, через которую можно было бы проскользнуть. Соразмерив свой рост и высоту забора, он понял, что ухватиться за его верхний край он сможет только лет через пять, и то если будет усиленно посещать секцию по баскетболу. Такой вариант его явно не устраивал.

Пройдя вдоль забора, он успел дважды его обогнуть, и, оказавшись с противоположной стороны, увидел ворота, делающие абсолютно бесполезным наличие забора. Две металлические решетки, через прутья которых мог спокойно пролезть взрослый мужчина, скреплённые между собой проволокой, представляли собой не очень внушительную преграду. Довершало ненадежность этого охранного сооружения расстояние между нижними планками и асфальтом, через которое явно не раз протискивались здоровые дворняги. Строительная площадка была завалена кирпичами, мешками с цементом и строительным мусором. Но внимание Паши привлек и заставил учащённо биться сердце прыгающий свет от костра на предпоследнем этаже. Паша кое-что понял и ещё раз бросил взгляд на окна домов, находящихся рядом. Ни в одном из них не горел свет. «Исходя из освещённости, сейчас должно быть где-то между пятью и семью вечера. В квартирах явно довольно темно, но свет ни у кого не зажжён. Это крайне странно», – подумал Павел.

Боковым зрением он уловил присутствие кого-то у того угла забора, из-за которого он вышел. Резко повернув голову налево, он увидел старуху, пристально смотревшую на него. Поначалу казалось, что это манекен, на котором висели грязный и истасканный платок, по-видимому, когда-то имевший белый цвет, и протёртое до дыр коричневое пальто. Взгляд неподвижных глаз сковал мышцы Паши, как взгляд змеи парализует движения её жертвы. Павел не мог ни сглотнуть, ни вдохнуть полной грудью. По прошествии нескольких минут такого ступора старуха прищурила глаза, дёрнула верхней губой и, подняв её вверх, оголила редкие гнилые зубы, с концов которых к нижней губе тянулись вязкие слюни. Ее жёлтое лицо сморщилось, не оставив и сантиметра ровной кожи. Этот оживший манекен поднял руку и показал в сторону от стройки, давая понять Паше, что в его же интересах уйти отсюда. Но на него это произвело обратную реакцию. Он весь сжался и боялся пошевелиться. Старуха скрючила свои костлявые пальцы и двинулась к Паше. Её резкое шаркающее движение оказало на Пашу такую же реакцию, как выстрел стартового пистолета для бегуна после команды «Внимание». Он стрелой пролетел под нижней планкой ворот и за секунду оказался у входа в строящееся здание. Обернувшись назад, чтобы посмотреть, где старуха, он увидел, что в воздухе, по эту сторону забора, на фоне покачивающихся ворот плавает желтая рыба. «Бред какой-то, – подумал Паша, – рыба не может плавать в воздухе». Но тем не менее, по всем движениям рыбы можно было с уверенностью сказать, что она плавает и при этом прекрасно себя чувствует. Ошалевшими глазами он смотрел на это чудо. Внезапно рыба резко подскочила вверх и, перелетев через забор, плашмя ударилась об асфальт, разбив голову в капли зелёной крови. Павел почувствовал, что путь к зданию ему кто-то преградил, тяжело дыша в ухо.

Повернув голову, он увидел перед собой всё ту же старуху, которая на этот раз оказалась на удивление проворной. Не успел он и дёрнуться, как она схватила его за запястье и потащила в дом. Тщетны были все его крики и попытки вырваться – её сухие и противные на ощупь пальцы стальной хваткой держали его руку. Несмотря на внешнюю худобу старухи, она очень быстро и ловко затащила мальчика на первый этаж. Втолкнув Павлика в деревянный ящик, прикрученный к стене и напоминавший шкаф, она захлопнула дверь из прочного стекла, сделав его своим пленником. Мальчик звал на помощь и бил ногами в стеклянную дверь, но всё было напрасно.

Старуха нажала на пульте у стены одну из кнопок, и пол под Пашей начал медленно опускаться в низ, оказавшись своеобразным лифтом и увлекая его в подвал. Старуха тем временем последовала за ним по ступенькам. Увидев её на ступеньках в сумрачном свете, стремящемся проникнуть на пол подвала из окна первого этажа, он обратил внимание, что в руке у неё был нож. Павлик истерично закричал и заплакал. Лифт продолжал медленно опускаться в деревянном коробе, который был и в подвале. У Паши не было никаких шансов опередить старуху. Да это и не было выходом. Проём двери представлял из себя сетку из прочного материала, через отверстия которого вполне мог пройти клинок ножа. Старуха подошла к лифту в тот момент, когда он остановился. Смотря на мальчика холодным взглядом, она занесла нож. Павлик закрыл глаза и заорал что есть мочи…

«Давай вставай, хватит лежать», – выдернула его из сна и кровати мать, дёргая за руку, – свет уже давно включила, а ему хоть бы что». В первые несколько секунд Паша не мог понять, что случилось. Буквально мгновение назад его хотела убить отвратительного вида старуха, и раз – он уже сидит в кровати, постепенно понимая и радуясь тому, что это был всего лишь сон. «Интересно, – подумал он про себя, – в который раз мне уже снятся продолжающиеся сны». Отметив для себя ключевые моменты последнего из них, в котором он чуть не распрощался с жизнью, Павел встал и побрёл умываться. Впереди ждала реальная жизнь со своими серыми днями, похожими один на другой, без каких-либо приключений и тайн. Думая так, Павлик начал снимать пелену сна с глаз горячей водой; холодная натягивала её ещё больше, не смотря на рекомендации, что умываться по утрам нужно именно ею, как вдруг голос мамы приказал немедленно приступить к поглощению завтрака, если не хочет остаться без него – в худшем случае, или отложить до ужина – в лучшем.

Засыпая на ходу, мальчик добрёл до кухни и автоматически сел на привычное для него место. Присев, он успел подумать: «А на месте ли стул?» – и тут же понял, что на месте. «Да, благо, что у мамы нет времени на шутки. Я бы на её месте точно выдернул стул. Мгновенно проснёшься. Вот смеху бы было», – по-утреннему отрешённо, думал Павел. Мешая ложкой «очень» вкусную и бесспорно полезную кашу, он смотрел, как мама бросается от кухни к ванне, от ванны к комнате и из комнаты обратно на кухню. Её волосы ещё не были уложены, напоминая по форме и цвету миниатюрный стог сена, который он видел однажды в деревне. Судя по стрелкам на часах, им оставалось до выхода из дома минут тридцать, а она, как отметил про себя Паша, ещё в халате и не накрашена. «Видимо, сегодня она дала себе слабинку и решила поспать подольше, – решил мальчик, – а сейчас наступил час, точнее, полчаса расплаты».

– Мама?

– Да, дорогой.

– А зачем ты в спортзал ходишь? Ты и так вон какая стройная, и утренний кросс по квартире по-любому сжигает жиров больше, чем все тренировки.

– Так, а тебе не кажется, что ты слишком много вопросов задаёшь, сидя перед полной тарелкой еды?

– Каши, мама, каши.

– Каша – тоже еда.

– Ага, конечно.

– Что ты сказал?

– Да, конечно! Каша – тоже еда!

– Правильно. А теперь ложку в рот и всё мигом съел. Чай сам нальёшь, ладно? Я пошла одеваться.

– Хорошо. Конечно. Приятного аппетита, Паша.

Вышли они вовремя. Прохлада марта одновременно и «убивала», и радовала, потому что весна всего лишь за одним бугром. Лишь бы дожить до конца этого депрессивного месяца с его непонятной для всех погодой. Благо, осталось немного. Павел смотрел через окно автобуса на идущих против ветра людей, которые, как черепахи, прятали свои головы в панцири в виде пуховых курток и пальто. Школа была всё ближе и ближе. «Ничего не скажешь, школьные годы – чудесная, удивительная пора, – с душком сарказма подумал он, – седьмой год в этом заведении, а ощущение, будто всю жизнь там провёл и никакого просвета на горизонте». Его размышления прервал резкий толчок автобуса. Паша стал всматриваться в очертания домов. Автобус дёрнулся, снова остановился, скрипнул, зашипел распахивающимися дверями и, по-видимому, тоже продолжающий спать водитель невнятно промямлил название остановки. Наличие отдельных букв и количество слов были распознаны как пункт назначения, где следовало сходить. Расталкивая пассажиров, Паша выдавился из живой массы холодной машины.

# Примечания

1

Пули (лат.).