Александра Лазан, Валерий Орлов
Легенды не умирают

Eternity Beyond Forever

Тьма осязаема. Она льнёт к голым стволам деревьев в глубине дремучего леса, свивает из теней узорчатые листья на ветвях, кутает в безопасность зверей, улёгшихся на ночлег. Всех, кроме тех, кому суждено этой ночью стать добычей бесшумной совы, чья вотчина – тьма, в той же мере, что и у Фейрийской Королевы. Тьма прячет тропинки в густом подлеске, укрывает топкие болота, утягивающие в чёрное зазеркалье всякого, кто коснётся поверхности – зверя, птицу или человека. Тьма ткёт из своих нитей плащ Последнего Рыцаря, неощутимо касается его лица под забралом шлема, покрытого наростами и мхом, как и прочие латы, что в мире людей давно должны были истлеть. Как, впрочем, и сам рыцарь.

В самом сердце Чернолесья, где деревья сплетаются в гигантскую живую арку, стоит дворец из лунного стекла, не имеющий формы. Его стены подобны то лунному свету, то непроглядному обсидиану. Порой на них проступают узоры: то листья, то дикие звери, то лица поверженных врагов Королевы, то вспыхивающие золотом эльфийские письмена, которые не разобрать смертному. Даже если он давно мёртв.

Дворец существует в нескольких измерениях. Если обойти его вокруг, он покажется не толще дубового листа, но, ступив в распахнутые ворота, можно навеки потеряться в бесчисленных коридорах и переходах. Они постоянно меняют очертания и пребывают в нескольких временах сразу. Порой войдёшь в комнату – и окажешься во вчерашнем дне. А порой коридор за спиной просто исчезает, отрезая путь назад.

Дворец подстраивается под Королеву: чем больше она теряет интерес к миру, тем больше он забывает, как выглядеть «нормально». Он кажется живым – вздыхает, и, коснувшись стен, можно услышать голоса. В отражениях стёкол мелькают картины прошлого, образы несбывшегося или ещё не случившегося.

Не мало случайных путников, рыцарей, менестрелей, блуждает по лабиринту коридоров веками, в поисках выхода, забывшие кто они и куда шли. Беспокойные и измученные могут они надеяться лишь на одну награду – порой по ночам Королева поёт. Голос её разливается точно ледяной горный ручей, безмерно холодный, бесконечно прекрасный. Песни её подобны свету звёзд, что испокон веков были лучшим её украшением, чистые, далёкие. Одинокие.

При дворе Королевы нет других фейри. Она наводнила дворец химерами, созданными из чистого воображения или из плоти забредших скитальцев. Здесь легко встретить кукол из веток в человеческий рост, тени с немигающими глазами, рыцаря в грязных ржавых доспехах – он сидит за столом, ломящимся от яств, и ест, не чувствуя насыщения. Он – прошлая игрушка Королевы, к которой та, впрочем, не до конца утратила интерес. Здесь обретается седовласый поэт, явившийся сюда юношей, он забыл все слова; девушка с крыльями вместо рук, заколдованная в наказание за попытку сбежать. И Последний Рыцарь. Он был "Последним" не потому, что других рыцарей в смертном мире не осталось, а потому что пополнил её коллекцию последним.

Во дворце час идёт за год во внешнем мире, и его обитателям, не чувствующим времени, никогда не узнать, сколько веков они провели в его стенах.

Последний Рыцарь – не то граф, не то барон, умерший много лет назад под сенью старинных лип. Королева, соткавшая из страхов самих рыцарей их злейших врагов – бронзовокожих, жестоких, в лёгких латах на резвых конях, – наблюдала за битвой издалека. Смотрела, как отчаянно люди сражались против химер, как гибли один за другим. Их вера питала её.

Изначально её сила, как и у всех фейри Грёзы, зиждилась на светлой вере смертных – той самой, что питала её в Ирландии у озера Линдоу-Мосс, где она обитала прежде. Всё изменила встреча с братом-близнецом, явившим ей иную природу магии. Он, черпавший силу из страха и разрушения, осквернил её прежнее пристанище, заставив искать новый источник силы. Именно это и привело её в глухие леса Европы, которым суждено было стать прообразом дремучих и злых лесов из будущих сказок – легенд, которые она сама же и вдохновит. Здесь, в новых землях, она открыла для себя простую истину: хотя гламор, сотканный из страха и скверны, не столь ярок и чист, как сила веры, его скудное качество с лихвой можно восполнить количеством.

Её истинный титул – не Королева Фейри. Такое имя дали ей смертные из чернолесских деревень, слагающие легенды. Настоящее её имя – Аргетлин Балор, и она – последняя правительница Дома Осени, одного из четырёх Великих Домов Фейри Неблагого Двора.

Её род был могуществен, пока её брат-близнец и противоположность, Аргетлам, не впустил в их домен тёмные силы Кошмаров. Его предательство привело к падению: домен был осквернён, а род почти полностью уничтожен. Саму Аргетлин враги не тронули – её жизнь была неразрывно связана с жизнью брата, и его гибель стала бы неизбежной расплатой. В итоге Аргетлам был изгнан из Грёзы, а она, как единственная уцелевшая, осталась править пеплом былого величия.

Сто лет она потратила на то, чтобы восстановить могущество своего имени, проявив несгибаемую стойкость отца, Алиньяда, и дальновидность матери, Мадбеаты. Она заставила весь Неблагой Двор помнить, чья она дочь и чья сестра. Если её брат, бывший воплощением Света, смог сотворить невообразимое зло, то на что способна она, истинная Тьма?

Добившись власти, Аргетлин отправилась в мир смертных. Официальной причиной для двора были поиски новых источников гламора для подпитки восстановленного домена. Истинная же цель заключалась в поисках изгнанного брата. В Ирландии её первая попытка провалилась – она не знала повадок людей, а встреча с братом вместо того, чтобы сблизить их вскрыла старые раны. Тогда в землях франков она избрала иной путь: подчинила себе огромный лесной край, накрыла его пологом чар и принялась вытягивать из него силу, черпая гламор из страхов местных жителей.

И теперь, уже как «Королева Фейри», она правит своими новыми владениями, наводя суеверный ужас, внушая фантазии, раздавая милости и разбивая мечты. Всё это – лишь чтобы посмотреть, что из этого выйдет, и продолжить свои поиски.

Её трон в просторной зале, слегка напоминающей тронную в Замке Дома Осени, сделан из метеоритного железа – словно в насмешку над слабостью фейри, коей лишены она и её брат из-за крови фоморов в жилах. Это впечатляет всякого фейри, посетившего её владения. Восседая на троне, Аргетлин сверху вниз взирает на своего последнего питомца. Чёрные волосы, отливающие лунным серебром, спадают на её плечи, обрамляя лицо с чертами, столь же прекрасными, сколь и безжизненными. Когда-то у него было имя. И жизнь. Он погиб в бою, но нечто в нём заинтересовало фейри, и она воскресила его. Вернула, чтобы он служил ей целую вечность за пределами «навсегда». Но не даровала обратно ни жизни, ни имени.

Он поднимает руку в латной перчатке, касается забрала помятого в сражениях шлема. Усталый металл поддаётся туго, со скрипом. Кузнец, сковавший его, потрудился на славу, но всякой вещи приходит конец. Забрало скрипит, медленно ползёт вверх. Столько лет прошло…

Ей не нравится, когда он закрывает лицо. Ему же не нравится видеть себя в отражениях зеркал, на глади пруда, в каплях росы на листьях, в влажном воздухе лесных низин. Кусок старого металла – последний оплот, удерживающий его в подобии равновесия, заставляющий верить, что ещё есть силы сопротивляться.

В гладко-чёрных стенах залы отражается силуэт в доспехах. Света почти нет, лишь мерцают таинственные огни, гаснущие при приближении. В их голубоватом, неверном свете нельзя разглядеть подробности, но она видит всё, даже в полной тьме. Она увидит его лицо и сквозь забрало, и эта просьба – не просьба, а приказ – лишь часть её извечных прихотей, что становятся для мужчины священными обетами. Нет, не обетами – от обетов можно отступить. От её воли скрыться нельзя.

– Я убил пришельцев и сбросил тела в расщелину, – говорит рыцарь, поглаживая притороченную к поясу булаву. – Их было четверо. Они не верили в старые сказки.

Когда-то он и сам был таким пришельцем. Много лет назад. Иногда ему казалось, что это случилось прошлой весной, иногда – будто минуло не одно столетие. Сложно вести счёт времени в месте, которое ему неподвластно.

Но это случилось весной.

Корабль с латинским парусом пришёл в Брест апрельским днём. Путешествие по суровому заливу осталось позади, мелкой рябью забвения покрылось плавание по Средиземному морю, совсем забылись тяготы сражений на Святой Земле. Воспоминания заносило песком, который накрывала океанская зыбь. Зарастали раны, покрывались солёной коркой чувства, умирали последние раненые, уходили от лихорадки неприспособленные.

Валентин фон Зеехафен, новоявленный граф, заслуживший земли и титул кровью, к тяготам был приспособлен. Казалось, он был для них рождён. Сражаясь в отряде герцога, он проливал кровь и словно продлевал жизнь за счёт жизней других. Впрочем, началось это задолго до службы.

Первой жертвой стала его мать. Мария, дочь мельника и молодая жена деревенского кузнеца, умерла за мгновение до рождения первенца. Мальчик вышел на свет из бездыханного тела и закричал, почувствовав холодные руки повитухи. Ханс, дородный кузнец с кулаками размером с хлебный каравай, лишь плюнул на землю и махнул рукой.

Рос Валентин быстро и рос сильным. В еде недостатка не было даже в неурожайные годы – кузнец без работы не сидел, а Ханс был мастером. Герцог, собиравшийся на войну, рассылал заказы на латы и клинки и платил серебром высокой пробы. Воевал он часто, так что деньги у кузнецов водились. Вскоре Ханс женился вновь, на дочери старосты. Помогая отцу у горна, мальчик поглядывал на замок на взморье, мечтая, как возьмёт выкованный отцом меч и поступит на службу к дворянину.

Вышло почти так. Люди герцога явились в деревню поздней осенью, собрали всех мужчин, способных держать оружие. Постаревшего Ханса не тронули – кузнец был куда полезнее здесь, дома, чем на полях сражений с литовскими язычниками. Валентину дали копье с длинным древком, накидку черного цвета и побитый шлем с вмятиной на темечке. Так началась его военная служба. Ему было шестнадцать зим.

Отвоевав своё на востоке, возвращаться домой он не пожелал. Взяв заработанные талеры, купил сапоги, нагрудник и полудохлую лошадь. Копьё ему разрешили оставить, кистень и меч он раздобыл на поле боя. С таким снаряжением Валентин явился в Кёнигсберг, оплот Ордена. Приврав для красоты, он получил место в дружине.

Дальше – больше. Воевали часто: с язычниками, новгородцами, скандинавами. Охраняли города, ходили в Данциг, Любек, бывали в ветреных Нидерландах. Валентин сражался храбро, и гауптман это видел. Вот он – десятник, вот – сотник, а вот и командует ротой отборных вояк, ужинает в одном шатре с полковником и священником. Ему – за тридцать.

Но дальше – больше. Папа вновь собирает святое воинство. Тянутся вереницы путников, текут по дорогам отряды, собираются в портах корабли. Валентин Зеехафен, посланник герцога, вёл своих людей на юг, чтобы присоединиться к воинству в Ломбардии.

Много крови пролилось за морем, песок окрасился в алый, смрад от мёртвых дошёл, по слухам, до древних пирамид. Немецкий отряд шаг за шагом пробивался к Иерусалиму. Там, под сенью храма, безродного сына кузнеца новоявленный король посвятил в рыцари. Там епископ в пурпуре пожаловал ему герб и право на землю, где он пожелает.

Граф фон Зеехафен пожелал вернуться домой.

Это случилось весной.

Корабли пришли в Брест. Многие из старой ватаги остались на Святой Земле, потому домой возвращались единицы. Отдохнув, оставив франкам не один сундук с серебром – его меняли на вино, мясо и ласки женщин, – они двинулись на восток. Пошли лесом, наплевав на предостережения монахов и знахарок. Смеялись над суевериями, горделиво поднимали головы в шлемах, вытаптывая под копытами маки.

Никто не верил, что в лесах живут древние духи. Каждый знал, что одолеет любую ведьму, а нет – помогут товарищи. Так думал и Валентин фон Зеехафен.

Много лет прошло с битвы на лесной поляне у старого тракта. Много – и совсем мало. Это случилось весной. Воздух потемнел, стал тяжёлым, как в душный июльский вечер. Никто не вспомнит, с чего началось, да и вспоминать некому. Не помнит и Валентин. Лишь стоит перед глазами непроглядная чёрная вуаль леса, звенит сталь, ржут кони. А дальше – ничего.

– Слышал, они шептались о деревне на границе, госпожа, – бросает Валентин, отворачиваясь от зеркальной глади чёрных вод, – Пришли эти – придут и другие. Пока не зарос еще старый тракт…

На языке франков он говорит сносно, научился этому в походах, но она понимает любые языки. И говорит так, что суть ясна сразу, а вот отдельные слова её фраз разобрать нельзя. Валентину, впрочем, кажется, что она понимает его и без слов, видит мысли и душу насквозь.

Душу! Если что-то от неё еще осталось…

Сколько лет прошло?

– Ты прав, – соглашается Королева. Она кладёт подбородок на сжатую в кулак ладонь, садится удобнее на троне, принимая задумчивый вид. – Придётся тебе избавиться от этого селения, пока они не зачастили в мои земли. Отправляйся туда немедленно и убей их всех. Мужчин, женщин, детей и стариков. Всех до единого.

Они оба знают, что Аргетлин ничего не стоит зарастить тропы густым непроходимым подлеском или выстроить магический барьер, отделяющий деревню от леса. Но так не интересно.

Последний рыцарь склоняет голову в почтительном поклоне. Латы поддаются плохо и издают протяжный металлический скрип. Здесь, в тронном зале Королевы, природа вещей искажается; здесь ей подвластно даже само время, и многие загадки, над которыми учёные мужи трёх имперских столиц бьются днями и ночами, здесь разрешаются сами собой, будто играючи. Должно быть, обитатели комнат с чёрными от нагара потолками и хозяева старых фолиантов с пылью древности между страниц много отдали бы за один-единственный день, проведённый в замке Королевы, отдали бы самое ценное, что у них есть, – их жизни, – но в лесных чертогах им не оказаться, не открыть хранящиеся в чаще леса тайны и не записать новые открытия в книги из жёлтого пергамента. По крайней мере, при жизни.

Рыцарь отступает. Делает несколько шагов, лязгая стальными шпорами по каменному полу. В несколько мгновений достигает изящной резной арки и выходит прочь из зала, скрываясь с глаз Королевы. В тот же миг, оказавшись за пределами её прямого взгляда, Валентин поднимает руку и опускает забрало шлема на место, скрываясь от мира и пряча себя самого внутри собственных доспехов. Как диковинный южный зверь – черепаха – он закрывается в непроницаемом панцире, отрешаясь от мирского снаружи.

Но оно всё равно настигает.

Мрачной тенью рыцарь проходит по коридорам и галереям причудливого замка, лязгая стальными сочленениями в ночной тиши. Дорога всякий раз иная, но он точно знает, где нужно спуститься на ярус ниже и в какой коридор уйти, чтобы выбраться наружу. Если Королева пожелает, он останется здесь навсегда. Иногда он встречает иные заблудшие души в замковых галереях и высоких сводчатых залах: неприкаянные, они бродят по прямым, как стрела, коридорам и извилистым переходам от одного крыла к другому, бредут по каменным и деревянным полам в тщетной надежде выбраться наружу, бессмысленно и упрямо шагают сквозь залы, утратив рассудок и собственное «я».

Они такие же, как он сам. Мертвецы, навеки застрявшие в чертогах Королевы. Когда-нибудь, когда ей захочется поиграть с кем-то другим, Валентин тоже уйдёт в бесконечное странствие по замковым галереям. Но сейчас у него есть иная задача.

Рыцарь проходит под высокой, украшенной древесными корнями и сучьями аркой и спускается по вырезанным в скальной породе ступеням. Несколько мгновений смотрит в непроглядную тьму ночной чащи и тихо, почти неслышно, свистит сквозь опущенное забрало.

Ида всегда слышит его. Где бы ни находилась: у ровного низкого берега зачарованного пруда, под сенью старых лип на римском тракте, в глухой чаще к западу от замка Королевы. Почуяв зов Валентина, мощная вороная кобыла поднимает голову и немедленно идёт навстречу, вытаптывая мелких лесных обитателей своими копытами и выдыхая белый пар из широких ноздрей.

– Ида, – тихо произносит рыцарь, положив руку в перчатке на поводья лошади, – Она хочет, чтобы мы с тобой навестили мир живых.

Кобыла ржёт и нетерпеливо переступает стройными ногами.

У деревянной часовни на взгорье молодой священник беседует с двумя рыцарями в полированных до блеска доспехах. Имперские военачальники прибыли в деревню ранним утром и собираются продолжить свой путь на следующий день; они направляются на восток, в Ахен, и времени у них не слишком много. Германский король ожидает вестей из западной Франкии, а вести они несут хорошие. И потому спешат, торопятся предстать перед престолом как можно скорее. Спешат так сильно, что готовы пренебречь россказнями стариков и предупреждениями священника о зачарованном лесе.

– Поверните к югу и обойдите чащу стороной, – призывает их молодой служитель Церкви, – Мы не ходим по старому тракту. Прошлой весной четверо ганзейских купцов зашли в лес и сгинули навсегда, и случаев таких – десятки. Это нехорошее место.

Имперские рыцари улыбаются и окидывают взглядом чернолесье. Вид от часовни открывается великолепный – вся деревня как на ладони, видно все дома, и кажутся они отсюда игрушечными. Видно водяную мельницу на ленивой голубой реке, что извилисто тянется через долину. Видно хорошо выстроенный мост и обширные поля на границе чащи. И видно, конечно, уходящий за горизонт лес.

– Посмотрите, святой отец, – произносит один из имперцев, рукой указав на тянущийся в чащу тракт, – Кто-то едет из вашего зачарованного леса.

– Бесстрашный шевалье, который тоже не боится сказок, – смеётся его друг, – Вот кого мы расспросим о тайной тропе сквозь чёрный лес.

Священник молчит, глядя на чёрный силуэт на границе владений Королевы.

Валентин ведёт Иду медленно, разглядывая каждый двор и свысока глядя на крестьян, которые спешат поклониться и скрыться с глаз долой. Гербов на чёрном рыцаре нет, и доспехи его странные, точно пролежали десяток лет на дне реки, но всё-таки стройная вороная кобыла, осанка безвестного рыцаря и притороченный к седлу двуручный меч вызывают почтение. Эти люди привыкли кланяться. Привыкли бояться.

Ида несёт своего седока вверх по склону, мерно шагает по извилистой тропе и быстро достигает часовни на самой вершине. Валентин останавливает кобылу возле церковной ограды, у кладбища, и спешивается. В два движения вынимает длинный широкий клинок; тот тускло сверкает в свете полуденного солнца.

– Кто вы, сир? – спрашивает один из имперцев, положив руку на булаву у пояса, – Какого герба и из каких земель?

Рыцарь не отвечает. Лязгая металлом старых доспехов, он идёт навстречу военачальникам, положив меч на плечо плашмя.

– На ваших латах нет ни лилии, ни подковы, – добавляет второй, – И лицо скрыто шлемом. Кто-то может посчитать вас душегубом. Как ваше имя, сир?

– Валентин, – глухим, утробным голосом из-под забрала отвечает Последний Рыцарь, – Валентин фон Зеехафен.

Первым умирает священник. Клинок разит так быстро, что за ним невозможно уследить взглядом, и святой отец падает навзничь, не успев даже понять, что именно его убило. Имперцы бранятся и выхватывают свои мечи. Их двое, и воины они искусные, но ни один мастер меча и ни один составитель фехтбухов не сравнится в искусстве поединка с Чёрным Рыцарем, который прошёл так много и ведом к тому же волей Королевы из замка посреди зачарованной чащи. Ему не страшны раны, не ведома жалость, нет в его руках ни слабости, неподвластны они усталости. И в чёрных латах, которые пусть и выглядят старыми, нет ни единой щели, ни одного слабого места.

Сталь звенит о сталь. Бой длится недолго.

Свистнув Иде, Валентин фон Зеехафен возвращает свой исполинский меч на седло. Для расправы над крестьянами благородное оружие не нужно. Достаточно будет и простой булавы.

Солнце клонится к закату и красными своими лучами освещает тлеющие ещё угли на месте деревушки подле владений Королевы. Рыцарь едет по старому римскому тракту и входит под сень старинных деревьев, оставляя позади себя кровь, огонь и разрушения. Угли потушит собирающийся к ночи дождь, а тела крестьян растащат дикие звери. Валентин не стал собирать их в одном месте, оставив каждого там, где его настигла смерть.

Они сопротивлялись. Пытались сопротивляться. С вилами, топорами, молотами и годендагами встали на защиту своих жён, дочерей и матерей. Каждый мужчина, могущий держать в руках оружие, старался задеть Чёрного Рыцаря и поразить его, но ни один не достиг успеха.

Они все мертвы. Все.

За исключением одной только девчушки, пигалицы лет десяти, которая расширившимися от страха голубыми глазами посмотрела на Валентина и словно заглянула внутрь, под забрало, а потом рванула прочь.

– Я бы не догнал её, слышишь? – говорит рыцарь, обращаясь к кобыле, – Даже с тобой. Она убежала в заросли дрока и скрылась на другой стороне реки. Волки ею займутся…

Ида оборачивается и косится на седока левым глазом, дёрнув ушами в знак не то согласия, не то напротив – хотела сказать, что уж вместе-то они бы настигли и маленькую беглянку.

– До ближайшего поселения два дня пути, а с её короткими ножками – все четыре. Скорее уж её и правда волки сожрут, – рассуждает Валентин, убеждая самого себя в собственной правоте, – Что ты молчишь? Не веришь мне? Ну, молчи, молчи… только Ей ничего не говори.

Кобыла резко поднимает голову и опускает её обратно, точно заверяя своего хозяина в верности. И оба они – и Валентин, и Ида – знают, что Королеве и говорить ничего не нужно. Без слов она всё поймёт, увидит в одних только мыслях, пронзит взглядом насквозь не только тело, но и душу, узнав все тайные и самые скрытные помыслы внутри всякого живого существа.

– Что Она мне сделает? – спрашивает Валентин, проезжая место своей гибели в далёком прошлом, – Убьёт меня? Пускай…

Смех из-под забрала звучит глухо, будто смеётся кто-то на дне глубокого колодца. Мёртвые руки в перчатках крепко держат поводья.

Добравшись до замка, Валентин спешивается и отпускает Иду прочь. Рыцарь знает, что она любит пастись на крохотной лужайке возле зачарованного пруда и почти всё время проводит там, не признавая замковой конюшни. Тоже своевольная. Как и сам Валентин прежде.

Вышагивая по ступеням, мужчина наматывает вокруг руки чётки сельского священника с резным крестом – доказательство того, что деревни больше нет. Внутрь он не заходит.

И не зайдёт, пока она не позовёт его. Или не заставит. Так было заведено.

Legends Never Die

Королева тоже ждёт. Она не зовёт рыцаря войти в замок, хотя знает, что он вернулся и стоит у арки из переплетающихся ветвей древних деревьев. Здешние растения, напитанные магией со времени создания мира, удерживают её своими корнями, как землю, но против воли фейри из Великого Дома им не устоять. Аргетлин вытягивает гламор из необычайно плодородного фригольда, который ей попался в землях франков. Деревья, постепенно лишавшиеся подпитки, со временем приобретают всё более зловещий вид, скручивая ветви, горбясь, растрескивая кору. Создают окружение, контрастирующее с обликом сказочно прекрасной Королевы, обитающей в призрачном дворце. Аргетлин видит в этом свою красоту, в гармонии, в границе, которую она удерживает, где уродство почти что касается великолепия. Ей нравится жить в Чернолесье, в отдалении от шумного двора и назойливых придворных и посланников из других домов; здесь тихо и можно принимать решения, не оглядываясь ни на кого. Во многом слава Аргетлин Балор шла впереди неё, опираясь в основном на деяния Аргетлама, бывшего её отражением. Ей даже почти не приходилось совершать ужасных поступков в то время, когда она отстаивала свой титул и своё положение в Грёзе; достаточно было того, что все знали – она может их совершить. Она никогда не была жестокой и не стремилась к власти, слишком была увлечена братом и сглаживанием назревающих конфликтов внутри Дома.

Возможно, Аргетлин самой себе хотела доказать, что она не такая, как брат, и ей не пристало идти по его следам. Она не убивала ради достижения целей, не сеяла несчастья, точно фермеры пшеницу. Хотела доказать, что Кошмары, воскресившие близнецов после её удара кинжалом в сердце Аргетлама, не запятнали её, не коснулись её духа, не изменили.

Она зря беспокоилась: как можно запятнать то, что само по себе тёмное?

Правила игры изменились после встречи её с Аргетламом в смертном мире. Злу добром противостоять бесполезно; зло может одолеть только большее зло.

Восемь раз поднимается и опускается тусклое, едва доходящее сквозь густую листву солнце, прежде чем Аргетлин вспоминает о своём подопечном. О рыцаре, что не в точности исполнил её приказ и заслужил наказание. Королева собирается призвать его к ответу, но один из слуг – кукла из сухих веток – приносит ей письмо, переданное ей лично в руки из-за завесы. Письмо с белой печатью Дома Зимы. Она хмурится.

Рыцарь ещё пять дней ожидает свою Королеву, неподвижно стоя у ворот, как истукан. На шестой день идёт дождь, разумеется, волею Аргетлин. Капли барабанят по металлическому шлему рыцаря, изводя его нервы, суля ещё большую ржавчину на сочленениях его лат.

– Идём, – велит Королева, появляясь в арке ворот, ведущих из дворца. В отличие от рыцаря, её холодный дождь не касается своими пальцами-каплями. Сапоги из тонкой мягкой кожи не оставляют следов, не ломают хрупких высохших листочков прошлых лет, ковром из которых устелена земля в лесу. Серебряный подол её изысканного платья не сдвигает их и на йоту, хотя и тянется по ним.

Грузные шаги рыцаря за ней – оглушительны. Она ведёт его к маленькому чистому озеру с покатыми берегами, заросшими по краям осокой и камышом. Аргетлин ступает в воду; платье быстро намокает и липнет к ногам, но она не обращает внимания, пока не заходит по пояс. Не оборачивается, зная, что молчаливый страж последует за ней, хотя что могло быть хуже для закованного в сталь рыцаря, чем войти в воду. Когда смертный становится рядом с ней, Королева Фейри взмахивает рукой, стряхивая с длинных пальцев сверкающие искорки гламора, и поверхность воды в миг становится гладкой и зеркальной, не реагируя больше мелкими кругами на падавшие в неё с небес капли.

– Думаешь, ты спас её? Девчонку из деревни? – спрашивает Аргетлин, кладя обе раскрытые ладони на воду, на которой сначала туманное и неясное, но затем всё более чёткое проявляется видение белокурой девочки лет десяти, что бредёт по лесной дороге под дождём. Грязные пряди волос липнут к лицу, глаза раскрасневшиеся и распухшие от слёз, руки обнимают живот, в котором уже несколько дней не было еды.

– Думаешь, спас? – повторяет Аргетлин тем же спокойным голосом, в котором рыцарю явственно чувствовался нажим.

Что в самом деле она может с ним сделать? Убить? Так он уже мёртв. Заточить? Так он уже в заточении. Что ещё осталось в её арсенале?

– Я бы не догнал её, – тихо говорит рыцарь из-под опущенного забрала. – Оставил на расправу волкам.

Бровь Аргетлин вопросительно изгибается, безмолвно спрашивая: да неужели?

– Ты мог подарить ей быструю и чистую смерть, но вместо этого оставил на растерзание волкам. Это было бы похвальное решение, если бы оно привело к исполнению, вот только волки на неё не позарились. – Госпожа продолжает говорить, а картины из жизни девочки показываются на глади озера во всей своей омерзительной красе. – Дни и недели блуждала она по дорогам голодная и замёрзшая, собирая со стылой зимней земли хвойные иглы и опавшие листья, чтобы не сдохнуть. В деревне, куда она пришла, никому не нужен был лишний рот, учитывая Чёрную Смерть, что всё ещё бродила по странам смертных, и плохие урожаи прошлых лет; ей пришлось драться с дворовыми псами за объедки, отбирать у тощих свиней варево, которое только могли наскрести бедные крестьяне, и так от деревни к деревне. Нигде ей не было ни покоя, ни сытости, ни тепла; летом кое-как перебивалась в лесах, полях и огородах, но зимы к ней суровы. То в монастыре заночует, то в чьём-то хлеву, то в канаве. – Девочка в водном отражении повзрослела; она могла бы быть привлекательной, если бы не тяготы жизни, на которые её обрёк рыцарь своим благородством. Время в мире бежит куда быстрее, чем в Лесном Царстве. – А затем в поиске лучшей жизни она добралась до города, в котором уже не было возможности умыкнуть морковку с грядки или яйцо из курятника. Отчаяние и голод принудили её торговать собой ради краюхи хлеба, и каждый день похож на предыдущий: голодный, болезненный, отвратительный. Но даже во снах ей не сбежать от тягостной её судьбы, ведь во снах её – ты, чудовище, который уничтожил деревню, который булавой размозжил голову её матери у неё на глазах; твой образ преследует её до сих пор, хотя там минуло уже восемь лет.

Аргетлин убирает руки от воды; серебристая ткань платья, напитавшись влагой, становится тёмной, почти чёрной, облегает тонкий стан Королевы. Картина в озёрном отражении исчезает.

– Монстр, уничтоживший деревню, стал легендой, передаваемой из уст в уста, из поселения в поселение. Настало время, Рыцарь, напомнить им, что легенды никогда не умирают. – Аргетлин поворачивается к берегу и неспешно выходит из воды.

– Ты должен пойти туда, в мир людей, и привести ко мне эту девушку, но не силой. – Что будет весьма непросто, учитывая их общее прошлое. – Ты должен убедить её прийти добровольно. И помни: как выйдешь из леса – у тебя только три дня.

На четвёртый день рыцарь горько пожалеет о своей медлительности, если не вернётся под сень деревьев, склонившихся точно старухи-сплетницы к земле.

Госпожа сурова, но справедлива. Новый день начинается ровно в тот момент, когда Чёрный Рыцарь пересекает границу зачарованного леса и выходит на тракт, побитый дождями, войнами и самим временем. В ночной тиши Ида шагает по старой брусчатке, нарушая тёмное безмолвие только звонким цокотом копыт. Но три дня – это так мало. Трудно будет отыскать единственную выжившую девочку из деревни, чьего названия Валентин не знает. Не знает он и её имени. Тронув поводья, рыцарь велит кобыле перейти на рысь.

Небо затянуто низкими облаками, и лишь робкий свет Луны падает на окрестные поля. Обычному путнику понадобился бы факел, но Ида разбирает дорогу без всякого света – она привыкла жить во тьме. Не нужен свет и Валентину.

Обычный путник боялся бы ночных разбойников, что устраивают засады на трактах и сбивают седоков из седел одним метким выстрелом арбалета. Но Валентин никого не боится.

Страх умер под сенью вековых деревьев. Человек, которому нечего терять, не знает чувства страха.

К рассвету всадник в черных латах добирается до крохотной деревушки. Останавливается у дома старосты, со скрипом поворачивает голову в тяжёлом черном шлеме. В слюдяных окнах появляются и тут же исчезают силуэты.

– Мессир, – кланяется староста, показавшись на деревянном крыльце, – Славен будет ваш путь. Могу я чем-то помочь вам?

– Сожжённая деревня к востоку по тракту, – глухо произносит черный рыцарь, не поднимая забрала шлема, – Как она называлась?

– Обервиль, мессир, – немедленно кивает мужчина, припоминая события прошлого, – Её сожгли норманны.

Ида фыркает и качает головой, нетерпеливо переступая копытами.

– Норманны?

– Да, мессир. Десять зим назад. Или девять… может восемь, – староста не может вспомнить точнее, но очень старается; фигура в черных латах и на черной кобыле его пугает, – Они напали среди ночи. Убили священника, епископа, который оказался там случайно, и целый отряд конных рыцарей из Восточной Франкии. Затем они устроили в деревне настоящую резню. Убили всех до единого, мессир, а потом сожгли дома дотла. Среди них были наёмные лучники из африканских земель и воины в волчьих шкурах. Они не щадили никого.

Вот как. Восемь лет прошло. И с каждым годом, с каждым пересказом история уничтожения Обервиля обрастала новыми подробностями. Валентин легко может себе представить, как каждый рассказчик прибавлял что-то от себя, стараясь сделать историю страшнее и в то же время интереснее. И это в деревне, находящейся всего в ночном переходе от Обервиля! Что же тогда говорят в городе? Должно быть, там твердят, будто на деревню напал дракон.

Три дракона.

– Откуда ты знаешь такие подробности, если норманны убили всех подчистую?

Староста улыбается щербатым ртом. Рассветное солнце слепит его глаза и заставляет щуриться.

– Была одна девчушка, мессир… совсем кроха, дочка плотогона.

Черный Рыцарь склоняется к мужчине так быстро, что тот испуганно отходит назад.

– Белокурая? С голубыми глазами?

– Да, мессир… – кивает удивлённый староста, – Вы… знаете её?

– Где она сейчас?

Мужчина делает шаг назад и лихорадочно шарит рукой позади, пытаясь отыскать ограду собственного дома. Ему кажется, что если взяться за неё, то у него прибавится смелости.

– Я… я не знаю, мессир… она ушла дальше. Она… побиралась в округе, – лепечет он, бледнея и задыхаясь от испуга, – Был плохой год, мессир. Зерна… совсем не было… болезни. Люди были напуганы… так много голодных ртов…

Вечером, в деревенской таверне, он расскажет, как храбро и твёрдо ответил пришлому шевалье в черных латах. Как стойко, держа голову прямо и глядя в его черные глаза, сказал, что девчонка ушла и ему стоит искать её в деревнях у моря, где она, должно быть, работает шлюхой. Он будет говорить долго и красочно.

Но никому не расскажет о том, как он взялся за ограду дома, согнулся в три погибели и жадно хватал безмолвным ртом воздух, когда черный всадник тронул поводья своей страшенной кобылы и помчался вдаль по тракту.

К городской стене Валентин прибыл на закате второго дня. Из отпущенного ему Королевой времени оставалось всего ничего, и его едва должно было хватить на то, чтобы диким галопом домчаться до зачарованного леса – с девчонкой или без неё.

Слишком долго Чёрный Рыцарь скитался по деревням и весям, пытаясь узнать о пропавшей дочери плотогона как можно больше. Отовсюду она была гонима, и люди с трудом вспоминали грязную побирушку, которая бродила по этим краям много лет назад. Узнав о том, что рыцарь её ищет, они вспоминали. Вспоминали и выдумывали небылицы, пытаясь выставить себя в добром свете, оправдывая своё жестокосердие перед человеком в черных латах. Где-то ему говорили, что девочку забрали цыгане и увезли на юг. Где-то лгали, что она умерла на водяной мельнице, попав под тяжёлые жернова. Монахи из монастыря святого Августина сказали, что девчушку звали Сесиль и она прожила у них несколько недель, набираясь сил перед дальнейшей дорогой. Старый аббат припомнил, что она плохо спала – это и неудивительно – и очень боялась. Потому и бежала всё дальше и дальше, не желая оставаться в этих краях. Удерживать её силой они не стали.

Городской страже Валентин швырнул две серебряные монеты, да ещё две отдал за то, чтобы у него не спрашивали имени. В монеты обратились листья плакучей ивы, которые Чёрный Рыцарь сорвал возле зачарованного пруда. Страже этого было достаточно.

Солнце опускалось в море на западе, и в городе зажигались масляные лампы. Черная кобыла шагала по мостовым и водила умными глазами по сторонам, оглядывая улицы с тем же усердием, с каким это делал и её всадник.

Чем ближе Валентин приближался к порту, тем меньше на улицах было света, и тем меньше стражников бродило вдоль нестройных рядов домов, что жмутся друг к другу, точно пытаются согреться. Калеки, больные и пьяницы лежали вповалку, жалуясь на свою судьбу и без конца выпрашивая милостыню у тех, кому в этой жизни повезло больше. На них выливали помои, обкладывали на все лады почём свет стоит, гнали прочь – но те не уходили. Идти им было некуда. Если пришёл в портовый квартал в поисках лучшей жизни, значит, никогда уже отсюда не выберешься.

– Сесиль? – спрашивает подслеповатая женщина с цепкими морщинистыми руками, которые она всегда держит на виду, – Не знаю такой. Но у нас найдутся и другие, если вам угодно, монсеньор.

В неверном свете масляной лампы, чей фитиль дрожит от легкого сквозняка, она косится на черного рыцаря и изо всех сил сдерживается, чтобы только не попросить его снять шлем. Женщине жутко любопытно, что под ним. Покалечили его в бою или лицо его обезображено болезнью настолько сильно, что он стыдится поднять забрало? Отвалился у него нос от стыдной хвори или через всю голову протягивается страшный рубец от сарацинского клинка или топора норманнов?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.