Алёна Харитонова, Екатерина Казакова
Ходящие в ночи. Пленники раздора
Книга третья

© Алёна Харитонова, текст, 2025

© Екатерина Казакова, текст, 2025

© Елизавета Антонова, обложка, 2025

© Walted, леттеринг, 2025

© RUGRAM, оформление, 2025

Авторы благодарят за помощь, подсказки и советы своих друзей и суровых критиков: Елену (Chelcy), Ашвину, Алексея Ильина, Галину (Qweqwere), Лису, а также Валерию Евдокимову (Anarhiya), которая терпеливо и стойко занималась редактурой, хотя это было очень непросто.

Пролог

Темнота была непроницаемая. Он сперва даже решил, будто ослеп. Нос ему, по всему судя, сызнова сломали. Дышать приходилось ртом, как собаке. В висках гулко тукала кровь. Хотелось пить.

Фебр с трудом поднял тяжёлую голову, надеясь понять, где очутился, но в кромешной темноте так ничего и не увидел. Попытался шевельнуться – не смог. Только понял, что подвешен, словно шкура на распялках: руки разведены в стороны и крепко стянуты верёвками – ни опустить, ни свести вместе. Тело отзывалось глухой болью. Сколько он корчился тут, обвиснув в путах? Судя по тому, как затекли плечи и спина, долго. Полонянин завозился, пытаясь подняться с колен, но туго натянутые верёвки держали крепко – не встанешь.

– Плохо тебе? – вдруг спросила темнота женским голосом.

Обережник промолчал.

– Стони, коли больно. Зачем терпеть? Всё равно никто не услышит.

Сквозь узкие щёлочки заплывших глаз ратоборец разглядел смутные очертания женщины и хищную переливчатую зелень звериного взгляда. В груди Фебра жарко полыхнуло. Дар рванулся прочь, но жёсткий кулак волколачки врезался в живот. Узник задохнулся и скорчился, насколько позволяли путы. А через миг на его голову обрушился ледяной падун.

Вода текла по лицу, капли щедро сыпались с волос. Фебр с трудом сделал судорожный вдох и жадно облизал разбитые губы. Хотелось наклонить голову и высосать из набрякшего ворота влагу, чтоб заглушить горько-солёный привкус во рту. Гордость не позволила.

– Больше воды не будет. Долго, – насмешливо сказала ходящая.

Фебр не вслушивался в её слова. Его накрыло осознанием, что всё произошедшее не сон и не горячечный бред. На него не просто напали, его пленили. Как такое возможно? От бессильной ярости шумело в ушах, а ещё кружилась голова да вскидывалась к горлу вязкая волна дурноты.

Волколачка подошла близко-близко и с усмешкой спросила:

– Плохо быть беспомощным, верно?

Ответом ей опять стала тишина.

Скрипнула дверь. В узилище вошли.

Фебр различил лишь силуэты. Пятеро.

– Что, охотник, – обратился к пленнику один из вошедших, – опамятовался никак?

Голос был молодой, спокойный. Не звучало в нём ни безумия, ни голода. Будто человек говорил.

Ратоборец молчал. Он не понимал, как дикие твари могут вести себя словно люди? Подкараулили в лесу – ладно. Но почему не загрызли? Не сожрали почему? Зачем связали?

– Я хочу знать, сколько вас, – сказал тем временем оборотень. – Особенно тех, кто носит чёрное.

Вон оно что!

Удивительно, но молчание узника не разозлило ходящего. Волколак лишь вздохнул и сказал:

– Я и не тешился надеждами… Тот здоровяк из Суйлеша тоже всё молчал.

Фебр вскинулся, пристально глядя в темноту. Из Суйлеша? Нешто Милад? Его туда отправили, да. Но Суйлеш далеко… Что это за стая, которая охотится на столько вёрст окрест? И почему эти шестеро не ярятся? Кровью ведь пахнет, а у волков нюх острее собачьего! Что ж они не бросаются?

– Чего молчишь-то? От страха онемел, что ли? – Оборотень усмехнулся.

Пленник смотрел на него и безмолвствовал.

Та, с зелёными глазами, глядела из-за спины вожака, тяжело дыша. Ей самообладание давалось непросто.

– Не хочешь говорить? – Ходящий вздохнул. – Вот же хлопот с вами… Ну да ладно. Отвязывайте.

Двое оборотней начали сноровисто распутывать верёвки.

Когда путы ослабли, ратоборец рухнул на каменный пол. По спине и плечам горячими валунами перекатывалась боль. Тьма перед глазами раскачивалась. Фебр попытался собрать силу в кулак. Впусте. Закостеневшее тело не подчинялось. Ходящие посмеивались.

Мысль, что звероподобные твари наловчились ловить и мучить осенённых, подстегнула, разозлила… Но дару так и не суждено было вспыхнуть на кончиках ледяных пальцев. На ратоборца словно обрушился могучий кулак. Чужая сила вдавила в холодный пол, грозя размазать по камню. Полонянин глухо застонал.

– Жизнь есть мучения, – назидательно сказал оборотень, у ног которого скорчился обережник.

Фебр про себя от души согласился, тем паче что резкий удар по рёбрам подтвердил слова волколака. Тьма расцвела алыми всполохами.

Чуть поодаль глухо заворчал зверь. Узника обожгло горячее дыхание хищника. В лицо ударил запах псины.

Темнота скалилась и сверкала глазами. Темнота собиралась броситься… Темнота позволила человеку подняться, опираясь плечом о неровную стену. Позволила оглядеться. Позволила руке привычно метнуться к поясу, на котором прежде всегда висел нож. Позволила понять, что ни пояса, ни оружия больше нет. Позволила даже горько усмехнуться собственной глупости. А потом темнота бросилась. Навалилась. Сомкнула тяжёлые челюсти и захлебнулась рычанием.

Кровавый клубок, в котором человека уже было не разглядеть среди хищников, покатился по полу.

Пленника грызли и трепали, словно старую тряпку.

И та, с зелёными глазами, тоже.

Глава 1

Студёный ветер ударял в спину, подталкивал. Идти через рыхлые, сыпучие сугробы было тяжело. Клёна брела, держась за руку отчима. С каждым шагом боль в груди разрасталась всё сильнее, а дыхание перехватывало. Слёзы на щеках индевели. Ресницы смерзались.

Мороз стоял трескучий, но девушке было душно и жарко. Хотелось распахнуть уютный полушубок и позволить леденящему ветру выстудить пекущую боль. Однако Клёна лишь сильнее сжимала ладонь Клесха и шла дальше.

Буевище находилось неподалёку от Цитадели. Чреда едва приметных под снегом холмиков. Много их. А один, с краю, самый свежий. На нём белое покрывало тоньше, чем на прочих…

Клёна отпустила руку отчима и почти бегом устремилась вперёд. Однако ноги изменили ей, подломились, и девушка осела в сугроб.

Клесх подошёл и встал рядом. Падчерица скорчилась у могилы, закрыв лицо руками. Плечи мелко дрожали.

– Поднимись – застудишься, – сказал он то, что непременно сказала бы Дарина, будь она жива.

Клёна помотала головой. Не встанет. Клесх опустился рядом и вдруг подумал, что они с ней словно вымаливают прощение. Он за то, что не был рядом, а она за то, что мать умерла с горьким осознанием невосполнимой потери.

– Доставай.

Девушка послушно отвязала от пояса холщовый мешочек, ослабила горловину и начала сыпать на холмик зёрна пшеницы, что-то тихо-тихо шепча. Нынче она говорила всё то, что не успела сказать матери. Сбивчиво, давясь слезами, всхлипывая. Птицы склюют зерно и поднимутся в небо, туда, где живут покинувшие землю души. Так слово дочери достигнет матери. Клесх тоже мог бы что-нибудь сказать. Но, как всегда, не знал что. Да и следовало ли жалобами и мольбами о прощении тревожить тех, кто наконец-то обрёл мир?

Он врал сам себе. Он молчал не потому, что не хотел нарушить покой жены. Нет. Он молчал, потому что боялся. Боялся, что она его не услышит. Ведь в небе есть только солнце, луна, облака и звёзды, а больше ничего. И даже радуга – не сверкающий мост, по которому живые, коли повезёт, могут попасть к ушедшим, а потом воротиться. Радуга – это просто радуга. Разноцветная дуга в небе.

– Не плачь. – Ему на плечо легла узкая ладонь.

Клесх покачал головой.

– Я не плачу.

Глаза у него были сухие. А взгляд отрешённый.

Падчерица пытливо заглянула в его застывшее лицо и негромко сказала:

– Я слышу. Просто у тебя всё не как у людей, поэтому и слёз нет.

Клесх медленно повернулся. Как сильно она похожа на мать! Даже говорит её словами: «Всё не как у людей…» Чёрная тоска сызнова стиснула горло. Обережник поднялся.

– Идём. Холодно.

Клёна вдруг порывисто его обняла.

– Ты прости меня! За всё, за всё прости! Я… я просто глупая! – Из её глаз текли и текли слёзы.

Часто она нынче плачет. Почти постоянно. Как приехала накануне, так и заливается. А раньше ведь было и слезинки не выжать…

– Хорошо, что ты это понимаешь, – ответил он.

Девушка отпрянула, испугавшись, а потом всмотрелась в его лицо и улыбнулась. На её ресницах поблёскивали льдинки. Клесх опять не знал, что сказать, поэтому просто сжал падчерицу в объятиях, но сразу же отпустил.

– Идём.

Они отправились обратно. Клёна ещё продолжала судорожно всхлипывать и вытирать ладонями замёрзшее лицо. А Клесх размышлял: как с ней быть? Девка на выданье, красы такой, что засмотришься. В Цитадели же одни парни. Ну к чему ей у будущих обережников перед глазами маячить? Материнскую судьбу повторять? А отослать некуда, да и опасно…

Клесх смотрел на падчерицу и гадал: как отцы управляются с дочерями? Как уму-разуму наставляют? И можно ли наставить-то, коли ты ей про здравый смысл, про то, что не всякому верить можно, а она глазищами хлоп-хлоп – и в слёзы…

Но шибче этой тяжкой думы мучила другая, которая была много важнее: что делать с Беляном и Лютом? Что с ними, Встрешник побери, делать?

* * *

Белян сидел на настиле и мастерил из прелой соломы крошечных человечков. Такими в детстве играли все деревенские ребятишки. Глупость, конечно, но больше тут всё одно нечем заняться. Человечков набралось уже больше дюжины. Он рассадил их вдоль стены.

Дважды в день пленнику приносили еду. Утром миску каши, ломоть хлеба и кружку молока. Вечером – похлёбку и сухарь. Да ещё ковшик воды. Пей, мол, сколько влезет. Но ни пить, ни есть не хотелось. Узник то ходил из угла в угол, то возился на настиле, то вздыхал, то мастерил из соломы человечков, то сызнова ходил…

Когда тишина становилась звенящей, волк, томившийся в соседней темнице, тоскливо и пронзительно выл. Тогда охотник, стороживший их узилище, злобно рявкал на оборотня, но тот лишь насмешливо отвечал:

– Не ори. Я проверяю: вдруг спишь.

А Белян старался вести себя тихо, быть учтивым и услужливым, чтоб к нему не относились, как к безумному зверю. Впусте! Эти усилия стражей не смягчили, напротив! Смирного, угодливого пленника недолюбливали. Видать, решили, что лицедействует, а сам держит зло за душой. Но это не так. Он просто хотел жить и боялся пыток.

В тот момент, когда длинный рядок пополнился ещё одним соломенным человечком, заскрежетал засов на двери темницы. Узник тут же вскочил на ноги. Время вечери ещё не настало, значит…

– Выходи! – приказал стоявший в дверях статный парень.

Белян засуетился: пригладил волосы, одёрнул рубаху и шмыгнул к выходу.

– Эй! – Охотник постучал кулаком по двери соседнего каземата и посветил сквозь решётку внутрь.

Из каморки злобно рыкнул оборотень, которому яркое пламя больно резануло по глазам.

– Не ори, – насмешливо сказал человек. – Я проверяю: вдруг спишь?

Белян прикусил щёку, чтоб не прыснуть со смеху.

А волколак лязгнул зубами и… расхохотался.

– Не сплю. А ежели девку какую-нибудь мне приведёшь испортить, вовсе скучать забуду.

– Благодарен будь, что не оторвали ещё то, чем девок портят, – ответил страж и подтолкнул Беляна к выходу, приговаривая: – Иди, иди, чего встал?

Юноша поспешно прибавил шагу.

Его вели туда же, куда и прошлый раз – в покои охотника, которого здесь называли главой. Пленник не помнил, чтоб допрежь кто-то вселял в него столь дикий ужас. Глаза у человека были как гвозди: смотрит и будто взглядом к стене приколачивает. Вот и нынче уставился, словно броситься хочет. У Беляна даже колени ослабли. Захотелось плюхнуться на лавку и сжаться там в комок. Нельзя. Не разрешали. И он стоял, жалко сутулясь.

– Я хочу знать, где нынче твоя стая и что там происходит.

Охотник глядел пристально и зло. Не собирался жалеть. Не хотел сочувствовать.

– Я… – Юноша закашлялся. – Я попробую.

Он зажмурился и напрягся. По его лицу прошла судорога усилия. А через несколько мгновений пленник открыл глаза и сказал:

– Они в Лебяжьих Переходах.

– И что там?

Белян перемялся с ноги на ногу и виновато ответил:

– Не знаю. Просто они там. И всё.

Ему показалось, будто глаза того, кого называли главой, потемнели.

– Сколько их? – последовал новый вопрос.

– Не знаю. – Белян развёл дрожащими руками. – Не знаю, господин. Я вижу очень мало. Очень. Больше может рассказать только тот, кто там был. А я… Я вижу урывками. Вокруг этого места сильная защита. Она не даёт дотянуться.

– Уведи его в мертвецкую и упокой, – равнодушно сказал глава женщине в сером одеянии, которая сидела в дальнем углу и которую пленник до сего момента не замечал.

Незнакомка легко поднялась на ноги.

– Топай, – сказала она, подтолкнув юношу в плечо. – Живее! Ну.

Белян вцепился в запястье охотнице, отряжённой вершить страшный приговор.

– Госпожа, не надо! Не надо! Умоляю! – Он бухнулся женщине в ноги. – Не надо! Я не лгу! Я правда не могу! Не надо!

В отчаянии полонянин обхватил её колени и уткнулся в них носом. Обережница застыла и перевела растерянный взгляд на главу, лицо которого было всё таким же каменным.

– Не ори! – Она дёрнула паренька за волосы. – Вставай!

– Нет! Нет! НЕТ!!! – Он так крепко сжал её ноги, что женщина покачнулась.

– А ну хватит! – Разозлившийся охотник так грохнул ладонью по столу, что с него посыпались берестяные грамотки.

Белян скорчился на полу, подвывая:

– Я всё сделаю. Всё!!!

– Ты бесполезный.

– Нет! Я… Я могу позвать того… Кто всё знает! Могу… Позвать!

Глава подошёл к пленнику.

– Ишь ты…

– Я… я позову моего вожака. Он знает… Только не убивайте!!!

Охотница в сером одеянии передёрнулась то ли от жалости, то ли от отвращения. Белян решил, что она собирается его ударить, и заскулил. Слёзы покатились по щекам.

– Вот же теля глупое! – Женщина покачала головой. – И как тебя угораздило таким стать, а?

Белян плакал, судорожно всхлипывая.

– Зови.

– Нынче? – осипшим голосом спросил пленник.

– Нынче.

Он сызнова зажмурился и стоял так на коленях едва не четверть оборота. Из-под ресниц всё быстрее и быстрее катились слёзы.

– Не слышит. Он меня не слышит! – В глазах Беляна уже не было страха, только глухое смирение. – Я не могу… Оградительная черта на совесть сделана. Не получается.

Охотники переглянулись.

– В мертвецкую, – только и сказал глава.

Приговорённый будто окаменел.

– Я не виноват, – шептал он. – Не виноват.

Как они не понимают? Что он может сделать, коли защита Переходов так сильна? В Цитадели силу веками потоками льют, так ведь и в Переходах дар тратят не менее щедро. Столько осенённых в одном месте!

Клесх наблюдал за пленником: голова опущена, спина сгорблена, в лице ни кровинки, губы перекошены от едва сдерживаемых рыданий, слёзы падают и падают. Не врёт.

Убить его?

Не так уж много у них ходящих в казематах, чтоб раскидываться. А этот к тому же осенённый, мало того, дар видит. А ещё так боится боли и смерти, что согласен на всё. Жизни его лишать глупо. Знай себе пугай. Но слабину давать нельзя: поймёт, что все угрозы зряшные, и тогда уж пользы не жди.

– Хватит рыдать! – оборвал тихие всхлипывания Клесх. – Какой от тебя толк?

Пленник вскинулся и в отчаянии выкрикнул:

– Я знаю ещё одного осенённого! Это он рассказал нашему вожаку про Переходы. Я… я попытаюсь услышать его… Мы не связаны кровью… Он меня не кормил, но он кормил того, кто… кто сделал меня таким. Я попытаюсь.

Клесх усмехнулся.

– Пытайся.

Белян сызнова закрыл глаза.

Женщина в сером одеянии села на лавку и неторопливо раскурила трубку. Пленник почувствовал запах дыма и тут ощутил, как болят разбитые от резкого падения колени, как взмокла спина и как глубоко он презирает самого себя. А ещё подумал, что ежели и теперь ничего не сможет, то эта самая женщина, годящаяся ему в матери, отведёт его в смрадное мёрзлое подземелье и там…

Белян очень-очень старался. Но по лицу главы так и не понял, доволен тот или по-прежнему считает его бесполезным.

Глава 2

– Свет ты мой ясный! – раздался звонкий голосок.

Донатосу захотелось вжать голову в плечи. А выученики, находившиеся в покойницкой, застыли и, кажется, даже перестали дышать.

Колдун тяжело вздохнул.

– Чего тебе, Светла?

– Так поесть принесла, родненький. Ты ж вон опять в трапезную не ходил, – зачастила девка и поставила на стол кособокую корзинку.

Крефф едва заметно повёл бровями. Выучей тут же сдуло.

Донатосовы подлетки скаженную любили от всей души, ибо с её появлением наставник почти всегда либо сам уходил, либо их отсылал. И то и другое было великой благостью. Потому парни дурёху пестовали и опекали. Пару дней назад случилось в Цитадели вовсе неслыханное: за конюшнями вышли стенка на стенку выучи-одногодки – колдуны супротив ратоборцев. Хотя какие там колдуны и ратоборцы? Смех один! Едва по две весны отучиться успели. Но рожи поразбивали друг дружке знатно. А всё из-за кого? Из-за дуры скаженной, которой один из выучей Ольста отвесил пинка за то, что крутилась под ногами. Да ещё и подзатыльником наградил, покуда из сугроба выбиралась. Дескать, нечего тут мельтешить.

Донатос о том не знал. И не узнал бы, ежели б не побоище, из-за которого к нему прибежал один из старших выучей и выпалил с порога:

– Наставник, наши щеглы с Ольстовыми схлестнулись, зубы во все стороны летят! Они там, за конюшнями, того гляди друг друга поубивают. Я уж ихних и наших старших кликнул, чтоб разнимали. А креффа найти не могу.

У наузника глаза полезли на лоб. Отродясь не бывало, чтобы выучи Цитадели выходили друг против друга, как в весях на сшибку.

Когда оба наставника, один злой, как Встрешник, а второй растерянный и оттого ещё сильнее хромающий, примчались к месту побоища, снег за конюшнями был искапан кровью и изрыт, будто там носился табун. Старшие выучи уже раскидали большую часть дебоширов по разным углам двора, но двое всё ещё пытались оттащить Зорана, одного из Донатосовых подлетков, от супротивника. Зоран рвался из рук крепких парней и продолжал вбивать неприятеля кулаками в сугроб.

– А ну встал! – Донатос так рявкнул, что выуч кубарем скатился с неприятеля, да ещё и отпрыгнул.

Краса-а-авец… Губищи расквашены, патлы торчат, морда лоснится от пота, кожух распахнут, рубаха на груди разорвана, от разгорячённого тела валит пар.

Покуда наставники выясняли у перелаивающихся и плюющихся кровью полудурков, что к чему, во двор спустился Клесх. Оглядел место потасовки и невозмутимо спросил:

– Ну и кто кого?

Выучи притихли. Зоран рукавом вытер разбитый рот и ответил:

– Мы. Этих. – Он небрежно кивнул на сгрудившихся вокруг Ольста ребят.

Глава окинул потрёпанную рать задумчивым взглядом и сказал:

– Молодцы.

Те поникли головами. А крефф их, наоборот, вскинулся.

– Глава, они…

– Молодцы, – так же спокойно перебил его Клесх. – Хватило ума дар в ход не пускать. – Он перевёл взгляд на понурившихся послушников Донатоса. – А вы с какой цепи сорвались? О чём думали? Ежели б хоть один из них даром врезал, вас бы тут от стен отскребали.

Парни отводили глаза. Наконец Зоран не выдержал:

– Так то даром. А без дара всё одно мы их уделали!

Ольстовы ребята загудели и единой стеной подались вперёд, тесня наставника.

– Вас больше пришло! А нас только семеро! – зло сказал тот, от которого еле оттащили Зорана.

– Кто мешал ещё привести? – тут же ощетинился выуч колдуна. – Я, что ли? Так и скажи: другие не пошли.

– А ну тихо. – Глава не возвысил голоса, но гомон стих. – Разорались. И тех, и других высечь, а потом попарно сажать казематы караулить. Вот этих двоих первыми. – Он кивнул на Зорана и Ольстова парня, с которым тот перебрёхивался. – В остальном наставники вас сами накажут, как нужным сочтут.

Клесх отправился прочь, но у двери обернулся.

– Так, а из-за чего весь сыр-бор?

Зоран, который, видать, всех и взбаламутил, ответил:

– Ихний упырь Светлу пнул. Я сам видал.

– Что ж не вступился?

– Я вступился! Дак их семеро было, сразу стеной встали, – враждебно ответил парень. – Вот и сказал, чтоб в полдень сюда приходили, коли смелые такие.

– А сам, значит, решил пол-Цитадели привести?

– Никого я не приводил, – буркнул выуч. – Сказал, зачем идём, все и пошли. За этими-то вон никто не увязался.

Клесх покачал головой и усмехнулся. Поглядел на креффа ратоборцев, который от гнева стоял багровый, будто только из бани.

– Ольст, я б их не столько за драку выдрал, сколько за то, что девку обидели, – признался глава. – Драка что… Коли сил много и девать их некуда.

Крефф ратоборцев от этих слов стал ещё пунцовее.

– Донатос, к парню этому присмотрись. – Клесх кивнул на Зорана. – И девку свою… запирай, что ли.

Колдун сделался злее Ольста, а на Зорана метнул такой взгляд, что выуч сразу же слился с неровной стеной.

«Девку свою». Вот уж ярмо так ярмо. И от Клесха помощи не дождёшься. Надо ему больно. Экая потеха: глядеть, как полоумная к нелюдимому креффу льнёт.

Донатос очнулся от мрачных размышлений. А Светла продолжала хлопотать: сдвинула на край стола пилы, ножи и крючья, прикрыла рогожей мёртвое тело с развороченной грудиной, метнулась к рукомойнику сполоснуть руки. После расстелила на освободившемся месте тканку, водворила на неё миску, ложку, хлеб и закутанные в войлок горшки.

– Ты садись, садись, свет мой ясный. Кашки отведай. Сама варила! Покушай, ненаглядный, а то вон как с лица спал, одни глаза остались…

Донатос с безмолвным страданием во взгляде смотрел, как в стоящую перед ним миску Светла наливает жидкую кашу. От увиденного его передёрнуло, и он мученически простонал:

– Молочная?

– Так да. – Скаженная развела руками. – Ты всё воду хлебаешь. А без молока как же? Матрела сказала, завтра петухов резать будут. Дык я тебе похлёбочки куриной сварю. Ты клади, клади маслица-то! Как же кашку, да без маслица…

В миску полетел ярко-жёлтый кусок масла.

Донатос смотрел на морщинистую молочную пенку и мечтал оказаться где угодно: хоть на буевище с мертвяками, хоть с навьими на пепелище, – лишь бы только не есть молочного. С детства терпеть не мог ни томлёное молоко, ни парное. Однако под взглядом широко распахнутых глаз, смотрящих со слепой любовью, колдун отважно зачерпнул ложку и, зажмурившись, пихнул её в рот.

– А на второе я тебе репы с потрошками заячьими принесла. Ты кушай, кушай, миленький. У меня вон и кисель припасён…

Ежели б не полный рот каши, колдун бы выматерился.

Глава 3

– Славен, открывай! Ишь, заперся средь бела дня! Боишься, что украдут, что ли? Ясна? Есть кто живой?

– Иду! Иду! – донёсся из-за забора женский голос. – Не слыхала – кур кормила.

Створка ворот поползла в сторону, впуская гостей.

– Мира в пути, обережники. – Хозяйка подворья посторонилась, пропуская вершников. – Случилось чего?

– Мира в дому, Ясна, – поприветствовал женщину ратоборец.

Он был молод, статен и хорош собой, однако русые волосы и бороду уже тронула седина. Следом въехал на гнедой лошадке колдун. Темноволосый, чернобровый, но с такими светлыми глазами, что они на смуглом лице казались незрячими бельмами. Сторожевики промеж себя звали его Слепом, хотя в миру он был Велешем. Эти двое частенько останавливались тут на ночлег, а потому были свои, почти родные.

– Идите в дом скорее. Замёрзли, поди, – торопила Ясна. – Метёт-то как! Случилось чего, коли в непогодье такое по надобям поехали?

Она обеспокоенно смотрела на путников.

– Случилось. – Велеш кивнул спешиваясь. – Ходящие случились. Вот в Верёшки ездили, а на обратном пути решили к вам заглянуть, хоть обогреться.

Женщина покачала головой.

– Проходите, проходите. Я на стол соберу.

– Славен-то дома? – спросил колдун, поглаживая коня. – Или опять по лесу бродит?

– Да что ты, какой лес! – Женщина замахала руками. – В бане он. С утра хлев чистил, теперь моется. Пока светло-то.

Обережник кивнул, неторопливо рассёдлывая лошадь.

Проводив гостей в дом и накрыв на стол, хозяйка отправилась за мужем и заканчивать свои хлопоты.

Когда спустя четверть оборота скрипнула дверь и на пороге появился распаренный Славен, сторожевики как раз заканчивали трапезу.

– Мира в дому. – Ратоборец кивнул хозяину. – Как ты не утолщал ещё на эдаких щах-то, а?

Славен улыбнулся. На вид ему можно было дать вёсен тридцать пять. Лицо чистое, без морщин, светлые волосы, светлые брови, почти белые ресницы, а глаза тёмные. Им бы с Велешем поменяться очами, вышло б в самый раз.

– Мира! Хороши щицы, Елец? – весело спросил хозяин у воя.

– Ага! – Тот в ответ расплылся в улыбке. – Амоя Лада знатные блины печёт.

Хозяин заимки хмыкнул. Обережник любил молодую жену, опекал как ребёнка и как любимым же ребёнком гордился.

Наконец и колдун отложил ложку, сказал:

– Щи, блины… Сегодня нам и солома была б за радость. Как собаки бездомные: голодные да озябшие. Никак не отогреемся.

Славен сызнова улыбнулся, забросил на печь тулуп, в котором пришёл, и сказал:

– Вовремя приехали: вон как вьюжит. Сами-то в баню не хотите?

– Сил уж нет, – ответил ратоборец и добавил: – Славен, ты б дровишек принёс, а то промёрзли мы. До сих пор поколачивает…

Мужчина потянулся обратно за тулупом и проворчал:

– Так говорю ж, в баню идите. Но подтопить надо. Что верно, то верно.

И он, набросив на плечи одёжу, направился к выходу. Однако возле двери замер с нелепо вытянутой вперёд рукой. Будто на невидимую стену наткнулся.

Застыл. Напрягся. А потом медленно повернулся к сидящим за столом гостям.

Колдун смотрел на него тяжёлым взглядом и молчал. Ратоборец крутил нож, словно девка веретено, и задумчиво глядел на тускло поблёскивавший клинок, острый кончик которого упирался в лавку.

– Не получается? – сочувственно спросил Елец, не поднимая, впрочем, глаз. – Не пускает? Велеш ежели круг обережный чертит, ни одна тварь не изникнет.

Наузник, сидящий напротив своего сотрапезника, продолжал неотрывно глядеть на Славена. Тот молчал. Окаменел и смотрел по-волчьи.

– Что глазами жжёшь? – сызнова спросил вой, не отрывая взора от ножа. – Схожу-ка я и правда в баню. Ясну встречу.

Он поднялся из-за стола. А хозяин дома рванул было ему наперерез, чтоб удержать, но сызнова напоролся на невидимую преграду и побелел как береста.

– Хранителями молю, не тронь жену! – попросил он. – Человек она.

Обережники переглянулись.

– Не знает ничего, – торопливо продолжил Славен. – Дай ей спокойно в избу прийти. Не пугай. Всё что хотите сделаю, только Ясну не обижайте.

Мольба в его осипшем голосе была столь сильной, а страх за жену – столь непритворным, что Елец, прежде чем выйти, буркнул:

– Не обижу, ежели сама не кинется.

Хозяин заимки проводил его встревоженным взглядом и вновь повернулся к колдуну.

– Велеш, вы же тут частые гости. И пушнину брали, и ночевали. Так почто вы как со скотиной со мной? Вот жена воротится, пройдёт через эту черту и не заметит. Я тебя жизнью молю, выведи меня, будто в баню идём. Слово даю: убегать не стану. Только ей… не говори ничего. Я к тебе всегда по-человечески относился, так и ты со мной тоже человеком будь.

Наузник некоторое время помолчал, не отводя взгляда от собеседника, а потом медленно кивнул. Он и сам никак не мог поверить, что Славен – Славен! – которого в сторожевой тройке считали почти своим, оказался ходящим. Это не вмещал ум, отторгала душа… И тяжело от нового знания было обоим: и человеку, сидящему за столом, и ходящему, скованному силой обережного круга.

Мужчинам казалось, будто время остановилось. Ясна всё не шла и не шла. Не было и Ельца. Славен беспокойно поглядывал то на дверь, то на колдуна, светлые глаза которого и впрямь казались ему теперь незрячими. А метель выла за окном, бросала в стены снегом.

Наконец в сенях раздались шаги. Вошла румяная, укутанная в заячий полушубок женщина. Из-под платка выбивалась прядь ещё влажных волос. Круглое курносое лицо было румяным и счастливым.

– Никак отобедали? – Она улыбнулась, отряхнула заснеженную одёжу и прошла мимо мужа к вбитому в стену колышку. Повесила полушубок, обернулась. – Ты чего стоишь тут, как прибитый, а?

Славен метнул растерянный взгляд на Велеша, опасаясь, что колдун не смолчит. Но тот лишь пристально смотрел, как Ясна перешагивает невидимую, нацарапанную на половицах черту, перенимает из рук Ельца охапку дров и направляется к печи.

– У вас тут тихо, как на пепелище. Иль не поделили чего? – спросила женщина, разгребая кочергой головни. – Случилось что?

Она не подозревала плохого и говорила весело, потому что была уверена: ни с Велешем, ни с Ельцом её мужу делить нечего. И оттого вид мрачного, стоящего в дверях ратоборца, задумчивого колдуна и напряжённого Славена казался всё более и более неуместным.

– Выдумаешь тоже, – слегка осипшим голосом сказал Славен. – В баню мы собрались. Потолковать надо. Аты отдыхай пока.

Ясна кивнула, не поворачиваясь.

– Ступайте, ступайте. Холстины сухие из сундука возьми, не забудь.

И так обыденно она всё это говорила, что мужчинам, напряжённым, как перед смертельной схваткой, вновь стало не по себе. Первым из избы вышел Велеш, незаметно чиркнувший сапогом по половице и что-то пробормотавший. Следом – хозяин заимки, а за ним уже Елец, словно невзначай положивший руку на пояс, поближе к ножу.

Прозрачные зимние сумерки встретили крепким морозцем и резким ветром. По узенькой тропинке, расчищенной так, чтоб мог пройти лишь один человек, отправились к бане. Славен с трудом переставлял ноги, будто в оцепенении. Он и впрямь не пытался бежать. Его шатало. Но и сторожевикам, шедшим рядом, было по-своему тяжко свыкнуться с новым знанием, что делили хлеб и оставались на ночлег в доме ходящего в ночи. Как такое возможно? Сколько их, живущих так же? От этих вопросов в душе воцарялось смятение.

– Садись, – приказал Елец Славену, когда вошли в предбанник. – Рассказывай.

– Что рассказывать? – глухо спросил тот.

– Как обжился тут? Как девку взял? Как не сожрал её до сих пор? Иль мы не ведаем чего? Может, она тебе уж и детей наплодила? – Ратоборец говорил, а самому делалось тошно от этих злых слов, оттого, как непотребно ине по-людски они звучали.

– Каких детей? – Славен горько усмехнулся, глядя на свои сцепленные в замок руки. – Не родится от мёртвого живое.

В его голосе звучала горечь.

Велеш закончил вязать узелки на тонкой верёвочке и, не спрашивая позволения, вздел науз на шею тому, кого ещё вчера считал человеком, да что там – другом считал!

– Говори толком, как девку взял, как осел тут с ней, – приказал Елец. – Ну!

– Я её в лесу нашёл, радость мою, – начал рассказывать Славен, и взгляд тёмных глаз потеплел. – Заплутала. А дело уж к вечеру было. Луна моя тогда ещё не подошла, да и собой я уже умел владеть. Так что повезло ей, что на меня набрела, а не на другого кого. Увидела, глупая, обрадовалась, кинулась навстречу. Всё не так боязно, как одной. Проводи, просит. Я проводил. Она в свою весь зазывала переночевать, да куда мне через черту… Отнекался, соврал, дескать, с обозом я здесь, возвращаться надо поскорее. Асам думаю: как так, не увижу её больше? И эдак сердце стиснуло, будто морозцем прихватило. Вроде не красавица: мимо пройдёшь – не взглянешь. Но вот понял, не смогу без неё. Решил от стаи своей оторваться. Сказал: остаюсь. У нас вожак справедливый был. Понял: лихое дело – дурака удерживать. Отпустил. Помогли мне заимку поставить и частоколом обнести. Дальше, мол, сам. А что сам? Ну, на зверя стал охотиться. Ну, живу один. Луну, другую… Кормиться к дальней веси ходил. Сами понимаете… А потом опять Хранители нас свели: встретил её в брусничнике. Увидала меня, глазки заблестели. Говорит, мол, знаю, что ты не к торговому обозу торопился, что заимка тут у тебя. Не страшно, дескать, одному-то? Дальше уж сама додумала, будто я из рода извергся, будто к ней в село не пошёл, оттого что бедности своей постыдился… Мол, мы ж и сами перебиваемся. Семья у ней и правда оказалась небогатая, даже такому нищему жениху порадовались, только б избавиться от лишнего рта. Пришлось сказать, что в деревню свататься не пойду, ибо из почепских я. Не принято, мол, у нас. Родня её и на это глаза закрыла. Благословили нас среди леса, в приданое дали две рубахи да глиняный горшок. Вот и всё богатство. С той поры и живём. Вёсен уж пятнадцать. Не бедствуем, как видишь. Но она по сей день уверена, что я с почепской придурью. Любит меня. Вот только детей нет… Жалко её. Как-то попросила, мол, давай сиротку какую возьмём в дом. Плохо, дескать, без ребятишек. Я ответил: или мои, или ничьи. Она и тут не осудила. Только мне каково жить с этим? То-то… Не говорите ей ничего. Не заслужила Ясна такого.

Мужчина замолчал, устремив остановившийся взгляд в пустоту.

Обережники переглянулись.

– Завтра поутру поедем в Цитадель, – сказал Елец, у которого по-прежнему духу не хватало увидеть в Славене лютого врага.

– А жену? Жену куда я дену? Тут ведь обережной черты нет! – Вскинулся ходящий. – Куда её?

– С собой возьмём, – ответил ратоборец. – Так что, коли измыслишь какую пакость, недолго твоя радость будет в неведении томиться.

Славен вскинул глаза на сторожевика и спросил глухо:

– Зачем ты так, а?

Елец промолчал. Он и сам не знал зачем. Оттого было ему ещё поганее, чем Славену.

* * *

На смену вчерашней метели пришёл погожий день, яркий, искрящийся, безветренный. Сугробы намело сыпучие, глубокие, но огромный лось легко тянул крепкие сани. В лесу было тихо. Деревья под шапками снега стояли торжественные и тёмные. Красиво. Но Ясна, сидевшая в санях едва не по самые глаза укутанная в меховое одеяло, еле сдерживала слёзы. Она не понимала, куда и зачем они едут, отчего их, будто провинившихся, вырвали из дома, разом лишив всего, что было: покоя, уверенности, достатка, привычной жизни.

Пока рубили головы курам и резали кабана, Ясне всё казалось, будто сон ей дурной снится, потому что зачем обережникам, всегда таким приветливым и благодарным, лишать хозяев заимки всего немудрёного добра? Но когда мужчины вошли в хлев и оттуда испуганно, тревожно замычала Ночка, Ясна зарылась лицом в тканку, устилающую лавку, и разрыдалась.

– Родная моя… – Славен зашёл в избу, сел рядом с женой, обнял, притянул к себе, но она никак не могла успокоиться и продолжала глухо стонать у него на груди. – Сама подумай, до Цитадели путь неблизкий. Кто за скотиной ходить будет? А так… хоть мясо. Сама ведь понимаешь: ни сёстры, ни мать с отцом свои подворья не кинут ради нашего. Да и страшно им будет здесь одним, в лесу-то. Это мы уж привыкли. А корова… Ну что корова? Другую купим!

Он гладил её по волосам, убаюкивая. Но Ясна внезапно вырвалась, оттолкнула мужа. В глазах полыхнул гнев.

– Зачем мы им нужны? Чего они притащились? Не говорят, не объясняют! Что нам в той Цитадели? Почему ты их слушаешься?!

Она говорила, захлёбываясь слезами, но в этот миг от двери донёсся спокойный голос Велеша:

– Не серчай, хозяюшка, иначе нельзя. Надысь у Курихи разорили такую же вот заимку. Всю семью разорвали. А в Цитадели вам будет защита. Сорока вон прилетела оттуда: глава просит охотников к себе. Народ прибывает, кормиться как-то надо. Да и тебе дело найдут.

Его слова не убедили женщину, но рыдать и причитать она перестала. Славен посмотрел на обережника с благодарностью. Однако взгляд колдуна был пустой и остановившийся, будто говорил он это всё через силу.

А нынче Ясна сидела в санях. Рядом покачивалась обёрнутая в холстину кабанья туша и связки забитых, но неощипанных кур, да стоял короб, в котором лежала изрубленная на куски Ночка. Уже и не верилось, что ещё утром хозяйка доила её, угощая подсоленной горбушкой.

Под полозьями всё скрипел и скрипел рыхлый снег. Бежали мимо деревья, мелькали кусты.

Едва выехав на большак, путники увидели двух обережников: колдуна и ратоборца в посеребрённых инеем кожухах.

– Наши, – сказал непонятно кому Елец, придержав своего жеребца.

Славен тоже натянул вожжи. Лось остановился, подрагивая боками. Ясна испуганно посмотрела на незнакомцев. С недавних пор она вдруг стала бояться тех, кого раньше почитала как защитников и кому верила безоглядно.

– Мира в пути, – сказал Велеш. – Эк вы ловко обернулись, точно к условленному сроку.

– Мира, – ответил незнакомый Ясне вой. Голос у него был пересушенный, усталый. – Как сказали, так и приехали.

– Лесана?! – спросил колдун недоверчиво, но радостно.

– Я, Велеш.

Ратоборец грустно улыбнулся. И лишь теперь стало понятно, что это не парень, а девка.

Они съехались. Похлопали друг друга по плечам.

– Чего мрачная такая? – спросил наузник. – Случилось что?

Девушка в ответ помотала головой. Видно было: не хочет говорить.

Велеш повернулся к её спутнику.

– Тамир, не признать тебя. Ишь, отощал как…

Ещё один незнакомый Ясне обережник в ответ пожал плечами.

– Не поспеваю жиры копить. Этих, стало быть, в Цитадель? – Он кивнул на сани.

Ясна бросила растерянный взгляд на мужа, сидящего на облучке́[1]. Лицо его было спокойно, словно ничего особенного не происходило. Словно не о них нынче говорили, как о скотине, которая ничего не слышит и не понимает.

Меж тем незнакомый колдун направил своего коня вперёд, приблизился к Славену, наклонился и небрежно, не спрашивая позволения, отогнул ворот тулупа. Протянул между пальцами шнурок висящего на шее оберега. Чему-то усмехнулся, выпрямился в седле и повернулся к Велешу.

– До Ирени вместе доедем?

– Вместе, – отозвался Елец, который со вчерашнего дня почему-то избегал глядеть Ясне в глаза.

Нешто стыдно ему, что с места их сорвал? Нет, не в том дело. Но какое-то неловкое отчуждение пролегло между двумя сторожевиками и обитателями лесной заимки. Будто рассорились на пустом месте, а потом всем стало совестно, но вести себя как обычно уже не получалось.

Хранители, да что же происходит?!

Девушка, которую назвали Лесаной, тронула пятками лошадку и приблизилась к саням.

– Вы уж простите его. – Она кивнула на своего спутника. – Тамир иной раз про вежество забывает. Он науз по привычке проверил: надёжно ли заговорён. Всё-таки не у каждого оберег должным образом начитан, а дорога дальняя. Меня Лесаной зовут.

– Ясна.

– Славен. – В голосе мужчины слышалась благодарность.

Обережница улыбнулась и сызнова обратилась к женщине:

– Дозволь и твой посмотрю.

Ясна поспешно пошарила под одёжей и вытянула тёплый от касания с телом оберег. Лесана скользнула по нему пальцами, грустно улыбнулась, посмотрела на Славена и сказала:

– Дельно.

Женщина заметила, как на миг окаменело лицо мужа.

Но обережница тут же продолжила:

– До Ирени вместе доедем. Оттуда мы с вами в Цитадель подадимся, а Велеш с Ельцом обратно в город.

Осенённые двинулись вперёд. Ясна нет-нет да бросала удивлённые взгляды то на оружную девушку в мужицком платье, то на её спутника, то на мужа, который был задумчив и молчалив.

Ирени достигли ещё до наступления сумерек. Весь стояла на пересечении двух большаков, и жили здесь тем, что пускали на ночлег путников. Перед воротами Велеш спешился и начал шарить над сугробами. Видать, что-то обронил. Остальные терпеливо ждали. Наконец колдун махнул, призывая двигаться дальше. Сани выкатились на широкую улицу, но Ясна краем глаза заметила, что Тамир отстал и въехал в ворота последним. А перед тем тоже спешился и пошарил в снегу.

Приезжих разместили в гостевой избе, выделили две комнатёнки. Ясна-то, глупая, думала, что их со Славеном положат вместе. Куда там! С ней осталась обережница, а мужчины отправились в другую горницу.

Устраиваясь на своей лавке, женщина с трудом сдерживала слёзы. Тревога поселилась в сердце. Тревога и страх. А от непонимания происходящего ещё и беспомощность.

– Ясна, – тихо позвала её Лесана.

– А? – Она постаралась, чтоб голос звучал спокойно, но вышло всё равно сдавленно, с отзвуком рыданий.

– Ты любишь мужа?

Чудной вопрос!

– Как же его не любить? – Голос женщины дрогнул.

– Всякое бывает, – сказала задумчиво обережница.

– Бывает. Но меня за него не силой отдали. Сама пошла. И стой поры ни дня не пожалела.

Девушка помолчала, а потом сказала:

– Редко так бывает. Иных счастье лишь поманит, а потом отвернётся.

С этими словами она уткнулась лбом в сенник и больше не произнесла ни слова.

А Ясна ещё долго лежала без сна и смотрела в потолок. От короткого разговора тревога лишь усилилась. Пойти бы к Славену, но разве сунешься в комнату, где мужики одни? Да они уж, поди, и спят давным-давно. А в уме всё кружились, всё бередили душу слова обережницы. И отчего-то вдруг подумалось: Хранители пресветлые, только не насмехайтесь, только не отбирайте то единственное, что есть!

* * *

Славен сидел на лавке и зло буравил взглядом стоявшего напротив колдуна.

– Ты с цепи, что ли, сорвался? Зачем жену мою напугал? Что я вам сделал?

Тамир смерил его тяжёлым взглядом и велел:

– Рассказывай, как головы осенённым дурил.

– Ты мне никто. И говорить я с тобой не стану. Везёте в Цитадель, так везите. Там и побеседуем. А Ясну ещё пугать вздумаешь – зубы будешь по всему лесу собирать.

– Э-э-э… – Между ними вклинился Елец и развёл руки в стороны, чтоб бранящиеся не могли друг до друга дотянуться. – Ану хватит. Славен, охолонись!

– И не подумаю! – Ходящий неотрывно смотрел на Тамира. – Я с вами добром пошёл. Никому ничего плохого не делал. Но ежели будете, как со скотиной со мной, то добра не ждите. Я вам не холоп, с грязью себя мешать не позволю.

– А коли жене расскажем, кто ты есть, небось по-другому запоёшь? – прищурился Тамир.

– Вы меня уж который раз этим пугаете… Я даже бояться перестал!

– Тамир, – негромко позвал Велеш. – И правда оставь его в покое. Вези в крепость, пусть Клесх спрашивает. Главное-то уж понятно: обереги его – деревяшки простые, резы на ворота и черту вокруг заимки сам нанёс. Этим глаза и отвёл. Амы тоже хороши: даже не проверили. Знамо дело: коли живёт человек в лесу, значит, защищён. Разве ж подумаешь, что они света дневного не боятся? Да притом… – Он осёкся, не желая договаривать: никто не догадывался, что ночные твари неотличимы от обычных людей.

Тамир скрипнул зубами, но от пленника отстал. А Славен обвёл всех мрачным взглядом и вдруг сказал:

– Вот потому Серый вас и жрёт.

– Чего? – Елец дёрнулся.

Славен спокойно, с расстановкой повторил:

– Потому. Вас. Серый. И жрёт. Как вы во мне человека не видите, так и он в вас – себе подобных. Мы для Цитадели – твари кровожадные. Вы для нас – еда. Только вот ведь как получается: в доме моём вы только приют и ласку находили. Я никого не тронул, хотя мог. И ног бы не унесли. Отчего ж вы так взъярились, едва узнали, какого я племени? Я-то в вас еду не видел. А вы во мне только зверину дикую зрите.

Обережники переглянулись.

– Славен, тяжело нам это… – с трудом подбирая слова, ответил за всех Велеш и через силу добавил: – Прости.

– Прощаю. – Ходящий усмехнулся. – Но последний раз прошу: жену мою не пугайте! Больше молить не стану.

Тамир глядел на него исподлобья, но взгляд прозрачных глаз Велеша несколько охладил клокочущую в нём ненависть.

Прежде чем улечься спать, Елец подвинул свою лавку так, чтоб стояла поперёк двери. Славен на это только грустно усмехнулся. Тамир раздевался, зло дёргая завязки на рукавах и вороте рубахи. Он никак не мог взять в толк, отчего вправду накинулся на мужика? Ну ходящий. Ну и что? Лют вон тоже ходящий, да ещё из тех, кто людей жрал, не нежничал. Или, например, Белян, на которого вовсе глядеть противно. А тут обычный мужик. Так отчего?

Обережник пытался разобраться в себе, понять причину внезапной ненависти. Лишь уже улёгшись и с оборот проворочавшись с боку на бок, запоздало уразумел: из-за Лесаны. Всё из-за неё…

Она сызнова пожалела дикую тварь! Тамир по глазам её видел: пожалела. И это его злило. Как она может их жалеть? КАК? От него же не укрылось, что последние дни девка ходила по Цитадели, будто мёртвая. А глаза её были красны от слёз. Тамир всё ещё помнил, каково это – терять. Пусть плохо, но помнил. И сострадал ей, хоть не показывал вида. Потому как… ну что она в этой жизни видела, кроме боли и потерь? Но всё одно ничему не училась, всё одно всех жалела. Дура!

С этой мыслью он и уснул.

* * *

До Цитадели добрались, когда солнце уж перевалило за полдень. Лесана всю дорогу беседовала с Ясной и Славеном, расспрашивала, как им жилось одним на заимке, не страшно ли было, не лютовали ли волколаки? Тамир, угрюмый и вспыльчивый, молча ехал рядом. Девушка гадала, чему он злится? Но ответа не было.

Когда из-за деревьев показалась крепостная стена, Ясна ахнула:

– Ой, громадина-то! Ты погляди!

Она обернулась к мужу, но тот лишь кивнул и обеспокоенно посмотрел на Лесану. Обережница понимала, что в этот миг Славен особенно остро осознал: едва тяжёлые ворота Цитадели захлопнутся у него за спиной, путь назад окажется отрезан. Нет его и ныне, но остаётся хотя бы вероятие умереть свободным. А что ждёт там, впереди?

– Не бойтесь, – сказала девушка спутникам. – Тут не обидят. Славен глубоко вздохнул, стегнул лося. Сани покатились вперёд. Тамир ехал следом, мрачный и столь похожий на Донатоса, будто тот сам во плоти явился. Лесане сделалось досадно, и она больше не глядела в его сторону.

Во дворе крепости было многолюдно: приехали сразу три обоза. Купцы, разбирая поклажу с саней, гомонили, как растревоженный улей.

– Эй! – Лесана махнула девушке из служек и повернулась к Ясне. – С ней ступай, она тебя к людским проводит. Там много покоев свободных. Обустроишься, поглядишь – где что. А мы покуда мужа твоего к главе проводим. Да не робей, не робей.

– Ясна! – Славен порывисто обнял жену и прошептал: – Иди, не бойся ничего. Я скоро вернусь.

Она улыбнулась, не подозревая, что творится у него на душе, какие сомнения и опасения гложут. Сама-то Ясна уже успокоилась. Вот как Елец и Велеш поутру отбыли восвояси, так глухая тревога и отступила. Будто гора с плеч свалилась. А за высокими каменными стенами крепости и вовсе сделалось спокойно. Да, непривычно, зато безопасно и людно.

– Идём, – позвала Лесана Славена.

Они двинулись к высокому крыльцу.

Мужчина оглядывался, искал взглядом жену, чтобы запомнить, в какую сторону она пошла, но за мельтешащими головами ничего не увидел.

После яркого зимнего дня внутри каменной громады показалось темно и мрачно. Путаные коридоры, бесчисленные всходы… Славен быстро потерял счёт шагам и ступеням. Пожалуй, бросят тут одного – до ночи плутать будешь. Остановились перед самой обыкновенной дверью. Лесана отворила створку и шагнула через порог, а Славена пихнул в спину идущий следом колдун.

В прохладном и светлом покое за крепким столом сидел не старый ещё мужчина в чёрной одёже и разбирал сорочьи грамотки. Птица важно прохаживалась перед ним туда-сюда. Угли в остывшем очаге уже подёрнулись пеплом.

– Глава, мира в дому. Вот тот, кого ты приказал доставить. – Лесана кивнула на Славена.

Обережник оторвался от берестяных завитков и устало сказал:

– Мира. У Радая что ни грамота, то будто сорока набродила: ничего не разобрать. Садитесь.

Девушка садиться не стала, подошла к очагу, бросила несколько поленьев, подула на поседевшие угли и спросила просто, хоть и не к месту:

– Ты сегодня в трапезной был?

– Нет. – Хозяин покоев потёр лицо и обратился к тому, кого она привела: – А ты, значит, Славен?

– Значит, да, – ответил мужчина, глядя в уставшее лицо главы Цитадели.

Славен был удивлён. Он ожидал увидеть либо убелённого сединами старца, либо могучего головореза, а напротив сидел человек одних с ним вёсен, вовсе не богатырского сложения. Нешто он держит крепость?

– Есть хочешь? – спросил тем временем обережник.

Растерянный и сбитый с толку, Славен медленно кивнул. Он приготовился, что с ним сызнова будут говорить, как со скотиной, обольют презрением, а вышло иначе. Может, подвох? Пока он лихорадочно над этим размышлял, хлопнула дверь. Это Лесана вышла из горницы.

Колдун по имени Тамир сидел в углу и сверлил ходящего глазами.

– Как вы про меня узнали? – задал Славен самый важный для себя вопрос.

– Мальчишка из ваших указал. Лесана его поймала по осени в одной из разорённых весей. Он трусоват и толком ничего не знает. Вспомнил лишь про тебя, подсказал, где искать. А я отправил сторожевиков из ближайшей тройки. Мне надо поговорить с кем-нибудь, кто в ясном разуме.

– Понятно. – Славен вздохнул. – О чём же ты хочешь поговорить?

– О Лебяжьих Переходах. О тех, кто там живёт. О таких, как ты. Хочу понять. Как ты умудрился столько вёсен прожить с женщиной и не загрызть её? Способны ли на это остальные? Много ли таких? Что у вас думают о Сером?

Славен растерялся. Этот человек вёл себя слишком просто, говорил с ним как с равным. Но вопросов задал слишком много и просил о немыслимом – рассказать про стаю… Да, глава Цитадели казался обычным мужиком, уставшим от усобиц и потерь, забывающим поесть или выспаться. Но Славен понимал: думать так – ошибка. Потому что вот эти пальцы, перебирающие тонкие завитки берестяных грамоток, запросто могут озариться мертвенным сиянием дара. И тогда – смерть.

Опять хлопнула дверь. Вернулась Лесана с корзиной в руках, подошла к столу, согнала сердито застрекотавшую сороку, постелила чистую холстину, взялась доставать горшки, миски, хлеб.

Глава задумчиво отложил прочитанную берестяную грамотку и уже собрался взять следующую, но девушка, словно этого и ждала, тут же вложила в его освободившуюся руку ложку. Видать, опасалась, что, ежели этого не сделать, он так и не поест. Обережник усмехнулся, а потом кивнул Славену.

– Садись ближе. – И добавил, обращаясь к Лесане и её спутнику: – А вы ступайте.

Они вышли. Едва спину перестал прожигать взгляд колдуна, дышать сделалось легче.

Славен, будто во сне, взял ломоть хлеба и спросил:

– Как тебя называть?

– Клесхом, – спокойно ответил глава.

– Диковинное имя… – растерянно произнёс собеседник.

– Северное. Я вырос у Злого моря.

Происходящее казалось вымыслом. Они сидели рядом и ели. Славен даже не разобрал, что именно: слишком уж чудной была сама трапеза.

– Как думаешь, что скажет твоя жена, коли узнает, с кем жила все эти годы? – спросил вдруг Клесх.

Вот оно! Славен напрягся. Отложил ложку, посмотрел исподлобья на человека.

– Не знаю. Хотел бы узнать – рассказал бы. – А потом глухо добавил: – Она бы не поняла. И никто бы не понял.

– Почему? Я вот сижу, ем с тобой, разговариваю. И мне всё равно, что ты ходящий.

Мужчина усмехнулся.

– Тебе оттого всё равно, что ты обережник. Ежели дёрнусь, ты тот же миг даром меня приложишь. Или вовсе убьёшь.

– А ты дёрнешься? – спросил Клесх с удивлением.

– Нет. – Собеседник покачал головой и добавил: – Пока в разуме, нет. Но луна подойдёт, рассудок начнёт мутиться.

– И как же ты держался рядом с человеком живым?

– Уходил. Говорил, что на охоту.

Глава усмехнулся.

– Даже не врал. А как же в дни, когда охоты нет? Когда непогода и из дому не сунешься?

Славен уронил взгляд в пол.

– Ты кусал жену, – понял обережник.

Ответом ему сызнова стала тишина.

Какое-то время мужчины безмолвствовали. Есть Славен больше не мог: кусок в горло не лез. Да и человек, сидящий напротив, тоже, видать, забыл про трапезу.

Наконец глава отодвинул в сторону горшки и произнёс:

– Скажи своей жене, кто ты.

Славен вздрогнул и медленно поднялся со скамьи.

– Зря я вам доверился. Надо было бежать. Всё одно остался бы ни с чем: без жены, без дома. Да понадеялся, дурак, что поймёте…

Клесх смотрел на него снизу вверх, словно не замечая зарождающегося в тёмных глазах гнева.

– Твоя жена тебя любит. Знает много вёсен. Но от неё понимания ты не ждёшь. А от меня и других обережников очень его хочешь. Мы должны видеть в тебе человека, относиться как к себе подобному. А она?

Взгляд Славена стал колючим и злым.

– Ты взаправду разницы не понимаешь? Или насмехаешься?

– Я объясняю, почему в вас, ходящих, не замечают людского. И не будут замечать, покуда сами не принудите. Скажи жене, кто ты. В казематах узников у меня в достатке. Тебя я туда сажать не хочу. Нет надобности вроде. Но ежели ты хочешь жить как человек, то и веди себя по-людски.

– Да что вы все пристали к моей жене? – рявкнул Славен и врезал кулаком себе по бедру, не зная, как ещё выместить гнев, страх и ярость.

Обережник спокойно убрал в корзину миски и горшки, бросил туда же холстину и заметил:

– Насколько я понимаю, таких, как ты, много. Вы же не хотите умирать, верно? А я не хочу, чтоб гибли люди. Значит, нам надо учиться жить бок о бок. Мне бы поговорить с кем-нибудь из ваших вожаков. Они ведь тоже не любят Серого. И нам, и вам он как кость в горле.

Славен задумался. В словах главы Цитадели была истина. Стая Серого действительно приносила лесу и его обитателям слишком много хлопот. Ежели б не оборотни, то Славен и дальше жил на своей заимке, никем не раскрытый, а люди по-прежнему ничего не знали о Лебяжьих Переходах. Вот только помощь обережникам может выйти боком: вдруг, убив Серого, они примутся за остальных? С другой стороны, не поможешь, так Цитадель рано или поздно сама справится, и уж тогда кровью умоются все. Обережникам гибнуть не привыкать, по ним и не заплачет никто. А у Звана в стае ребятишки, бабы, старики… И всех под нож?

Славен молчал долго.

– Серого тебе Зван сам отдаст, – сказал он наконец. – Эта скотина безумная всем уж опротивела. Но я не поведу тебя к Лебяжьим Переходам. Я недостаточно тебе верю.

Клесх спокойно кивнул.

– Я тебе тоже недостаточно верю. Но я хочу с вами договориться. А это вряд ли получится, коли мы будем сидеть по норам и осторожничать. Серый в силу с каждым днём входит. И опасен он нам одинаково.

Славен выслушал, но потом всё одно помотал головой и упрямо повторил:

– Не поведу тебя к нашим осенённым.

Клесх досадливо хлопнул себя по колену.

– Да нешто я такой страшный? Меня к ним не поведёшь, они в Цитадель тоже вряд ли припожалуют. И чего? Мне к вам сватов засылать, что ли? Значит, так: я тебя отпускаю, иди на все четыре стороны. Без жены. Могу даже сопутчиком снабдить. Всё одно в каземате томится и слёзы льёт целыми днями. Прикажу – вас выведут. И ступайте себе. Всё, что мне от вас надо, – узнать, как Серого обложить, сколько волков у него, насколько они сильны. И чем быстрее, тем лучше.

Славен изумлённо хлопнул глазами, не веря, что его и впрямь готовы отпустить. Лишь потом дошло: без Ясны. Она тут останется. Клесх не дурак.

– Я вернусь и всё расскажу, – ответил Славен. – Всё, что узнаю. Обещай ничего не говорить моей жене.

Обережник пожал плечами.

– Мне от её слёз никакой пользы.

Славен задумчиво потёр подбородок и осторожно спросил:

– А кого ты мне в сопутчики дать вознамерился?

Глава Цитадели на мгновение задумался и ответил:

– Никого. Он мне тут пригодится. Иначе как я узнаю, что ты дошёл, куда отправляли? Но я вас познакомлю.

Глава 4

Уже несколько дней Клёна почти не выходила из своего покойчика. Цитадель её пугала. Да ещё постоянно снились кошмары. Первые ночи девушка провела в комнате отчима. Засыпала на соседней лавке, прижимая к лицу старую шаль, которая ещё пахла мамой.

Слёзы катились, катились, катились. Биение сердца глухими ударами отдавалось в затылке, темени, висках. Голова сразу же начинала болеть. Главное – не всхлипывать, не то Клесх проснётся. Спит он крепко, но рыдания его будят. А отчим без того не высыпается и лицом чёрен. Почти не ест. Седины в волосах добавилось. Складка между бровями залегла глубже.

Клёне было жалко его, молчаливого и окаменевшего. В нём будто жизнь остановилась и замерла. Как и в ней.

– Ты что такая бледная? – спросил Клесх как-то вечером.

– Голова болит, – виновато ответила девушка.

– А чего ж молчишь? Идём.

Он повёл её в соседнее крыло. Там пахло травами и воском. В одном из покоев, где с потолка свисали пучки сушенины, а на полках стояли ряды горшков и корча́жек[2], мужчина с изуродованным лицом готовил на маленькой печурке духмяное варево. Варево весело булькало, источая запах девятильника и мёда.

Клесх подтолкнул падчерицу.

– Ихтор, погляди, чего с ней. Белая вся. Говорит, голова болит.

Клёна сробела и, отводя взгляд, чтоб не смотреть на развороченную пустую глазницу целителя, опустилась на краешек скамьи. Из-под стола выглянула рыжая кошка, зевнула во всю пасть, неспешно направилась к гостье, запрыгнула на колени и боднула ладонь: гладь, мол. Девушка провела пальцами вдоль рыжей спины. Прикрыв янтарные глаза, кошка довольно заурчала. Хорошо ей: ни тревог, ни забот.

Тем временем на затылок Клёне легли тяжёлые руки. Под кожей будто рассыпались горячие искорки. Девушка хихикнула. Щекотно! Но головная боль отступила.

– Она очень сильно ударилась, Клесх. – Послышался сверху голос лекаря. – Кость треснула вот тут. Теперь уже ничего, не страшно. Видать, Орд поработал, но дара излечить её совсем у него не хватило. Ежели б раньше она ко мне попала… В ушах шумит у тебя? – спросил он у Клёны.

Та кивнула и сказала виновато:

– И ухо одно слышать хуже стало. Правое.

Ихтор покачал головой.

– Эк тебя. Могу только…

Неожиданно он так крепко обхватил голову Клёны, что девушка испуганно пискнула. Горячие ладони стиснули затылок и лоб, обжигающие токи хлынули в кровь. Перед глазами всё смерклось. Показалось, будто кости под кожей шевельнулись, даже челюсть повело. Тут же накатила дурнота, а потом наступило облегчение.

– Лучше? – спросил целитель. – Голова не кружится?

– Нет…

Клёне и впрямь стало лучше: в ухе больше не шумело, боль почти исчезла.

– Завтра ещё придёшь. Хоть немного полегче будет.

Клесх, который всё это время стоял, привалившись к косяку, мрачно спросил:

– Это что ж, навсегда теперь?

– Головные боли притупятся, но совсем не пройдут, – ответил целитель. – Поздно спохватились. Может, Майрико и смогла бы излечить. А мне не по силам. Да ты не горюй, красавица. – Обережник потрепал Клёну по макушке. – У нас в этом году хорошего мальчишку из Любян привезли. Подучится, глядишь, и не такое сможет исцелить. А пока ко мне приходи. Дорогу запомнила?

Она кивнула, по-прежнему глядя в пол. Смотреть на лекаря ей всё ещё было страшно. И стыдно этого страха.

– Ну, ступай.

Девушка вернулась в Клесхов покойчик. Там можно было хоть на время спрятаться от всех. Клёна понимала: надо заняться каким-нибудь делом, нельзя вечно сидеть в четырёх стенах и скорбеть. Но переневолить себя не получалось. Хотелось просто кутаться в старую шаль, вдыхать медленно-медленно истончающийся родной мамин запах и ни о чём не думать.

Через несколько дней Клесх показал Клёне маленькую комнатушку и спросил:

– Не забоишься одна ночевать?

Девушка помотала головой. Нет. Уже не забоится. Да и ему, поди, надоело слушать ночами её всхлипы.

В покойчике оказалось на удивление уютно. А ещё тут можно было хоть до утра жечь лучину, смотреть на огонёк, на пляшущие тени, слушать ветер за окном и обнимать старую шаль, уткнувшись в неё лицом. Но так уж случилось, что именно в этот первый по-настоящему одинокий вечер Клёна с тоской поняла: шаль теперь пахнет Цитаделью и ей самой.

Наутро к девушке заглянул Клесх. Она сидела, забравшись с ногами на лавку, в одной исподней рубахе и бездумно перебирала косу. Ав плошке под светцом лежала горка сгоревших лучин.

Отчим окинул покойчик быстрым взглядом и с порога сказал:

– Значит так, девка. Хватит. Нагоревалась. Зелёная вон вся, только плачешь да сопли глотаешь. Этак совсем усохнешь. Поднимайся. Одевайся. Тебя на поварне ждут.

Клёна испуганно вскочила и принялась торопливо натягивать рубаху. Она боялась его таким: властным, резким, с колючим взглядом серых глаз.

– Ну будет, – смягчился Клесх, увидев её испуг. – Затряслась. Идём.

И вдруг обнял. Уткнулся носом в макушку, сделал глубокий вдох. Клёна окаменела. А потом с опозданием поняла: он тоже чувствует запах… запах мамы, дома, всего того, что исчезло навсегда.

И она, так похожая на Дарину, для него то же, что для неё старая ношеная шаль – память о самом дорогом.

– Клесх! – Девушка вцепилась в него.

– Всё… – Он тут же отстранился. – Идём, покажу кое-кого.

– Кого? – с удивлением спросила падчерица.

– Увидишь.

На поварне было душно, пахло луком и варёным мясом. А у окна на огромном, присыпанном мукой столе месили тесто…

Клёна подалась вперёд, не веря глазам.

– Нелюба?! Цвета?!

Девушки обернулись на её возглас и несколько мгновений изумлённо хлопали глазами, словно не узнавая.

– Клёна! – первой взвизгнула Цвета. – Клёна!

Клесх отошёл в сторону, чтоб не мешать подругам обниматься, и сказал:

– Ну, вижу, дело на лад пойдёт. Теперь, небось, повеселеете.

С этими словами он вышел.

Однако были на свете вещи, в которых глава Цитадели ничего не смыслил. Такие, как, например, глупые девки. Клесх никак не мог предугадать, что три чудом спасшиеся подружки возьмутся рыдать на всю поварню, вспоминая сгибшие Лущаны, родню и женихов.

Повеселеть в тот день у них так и не вышло. Да и у него тоже.

Глава 5

Он не знал, как давно находится в плену: оборот, день или седмицу. Непроглядная и глухая темнота не сменялась дневным светом.

В узилище постоянно находились сторожа. Разные. Одни являлись в зверином обличье и ложились у двери, другие оставались людьми и просто сидели на полу, разглядывая пленника.

Эта, со злющими зелёными глазами, наведывалась часто. Устраивалась напротив и начинала шептать. Во мраке голос звучал глухо, и казалось, будто с обережником беседует сама темнота.

Темнота издевалась. Темнота предлагала воды или еды. Темнота рассказывала, что в лесу светит солнце. Темнота ходила кругами, то вкрадчиво шепча, то глумливо уговаривая. Темнота касалась холодного лба мягкой горячей ладонью или хищно рычала. Темнота смеялась. Изредка вздыхала. Но не от жалости. Нет. Ей было скучно с ним.

Пленник молчал. Молчал и лежал, закрыв глаза. Изредка вяло шевелился на жёстком полу, ежели шёпот становился вовсе не выносимым, а боль в разбитой голове – тошнотворной. Когда было совсем тяжко, глухо стонал, кусая разбитые губы. В конце концов, нет ничего стыдного в том, что страдание отворяет глотку. Позорно, когда оно развязывает язык.

То ли седмицу, то ли месяц, то ли год назад – он не знал, как давно – его приходили первый раз кормить. Тогда он ещё мог сопротивляться. Слабо, но мог. Кто-то ударил его головой о каменный пол. С той поры в ней всё и перемешалось. А может, не с той… Может, это случилось, когда его избили за то, что он не отвечал на вопросы вожака? Или вожак после того самого первого раза более не приходил? Мысли путались.

Обережник всё чаще и чаще погружался в равнодушное, вязкое, будто кисель, полузабытьё. Там он не размышлял, не злился, не надеялся. Там он просто был. Ни живым, ни мёртвым. Никаким. С ним что-то делали: то поили, то через силу вливали безвкусную похлёбку. Сам он не ел, сопротивлялся, покуда мог. Вырывался, дёргался. Зачем позволять откармливать себя, как свинью на убой? Но эти хотели, чтобы он жил. Им нужна была кровь. Им нужна была сила, которой в нём почти не осталось. Потому пленнику не позволяли умереть. Но Фебру уже было всё равно. Он лишь хотел спать. И тишины. Чтоб темнота молчала. Он же молчит. А ей чего неймётся?

Ходящие больше не вызывали ненависти, скрип двери – любопытства, а собственная беспомощность – злости. Его о чём-то спрашивали. Что-то обещали, ежели ответит. Но он лежал как бревно и не вслушивался в слова.

Сознание Фебр больше не терял, хотя иной раз и предпочёл бы яви беспамятство. Его уже не грызли. Он и так был едва жив. Сила уходила вместе с кровью. Тело сделалось чужим, холодным. Он замерзал.

Эта, с зелёными глазами, иногда подсаживалась близко-близко, клала горячие ладони на раны, и под кожу пленника лилась стужа. Разорванная плоть затягивалась, но сил это не прибавляло. Он лишь сильнее зяб и мечтал, чтоб мучительница ушла, оставила его плавать, плавать, плавать в беспамятстве.

Иной раз узника вздёргивали с пола. И он висел на руках оборотней, словно мёртвый. Его трепали по щекам в надежде, что обессиленный, измученный, он всё-таки начнёт говорить хоть что-то. Но обережник молчал, лишь голова безжизненно моталась туда-сюда. На том всё и заканчивалось.

Истязаниями тянуть сведения из полонянина уже не пытались. Видать, боялись, что помрёт. А ещё волколаки злились. Впрочем, Фебра это и не радовало, и не забавляло. Он хотел лишь одного: чтоб опустили обратно на пол и больше не трогали. Пусть шум в ушах, пусть холод в теле, только бы не приступы вязкой дурноты от вздёргивания на ноги, не холодный пот по спине, не бьющееся у самого горла сердце, не эта грозящая разорвать тело боль.

Несколько раз наведывался Серый, смотрел, пинал носком сапога, но уже без маломальского любопытства. От узника, который и сидеть-то без поддержки не мог, больше не ждали ответов. Небось, не так и важны они были. Важнее были кровь и дар, которого в Фебре почитай не осталось.

Эта, с зелёными глазами, приходила снова и снова. Глядела, шептала, щипала. В голове будто разлетались осколки. Больно. Фебр вяло удивлялся: что ей всё надо? А волколачка щупала изгрызенные предплечья, водила пальцами по рубцам, резко надавливала на едва затянувшиеся раны. Узник глухо стонал. Но даже за руку схватить её не мог, чтоб отстала. Сил не осталось.

Другой раз она прокралась беззвучно, вытянулась рядом. Сладко говорящая темнота.

Пару раз эта темнота касалась его головы горячими руками, а под кожу лилась стынь. Казалось, волосы покрываются инеем, и даже глаза в глазницах замерзают, схватываются ледком. Как же он хотел, чтоб она ушла!

– Эй… Всё никак не сдохнешь? – спросила темнота и сама ответила: – Живучий попался. Это хорошо.

Он молчаливо не соглашался. Плохо! Теперь участь сдохнуть казалась такой желанной…

– А хочешь, я поговорю с Серым? Попрошу для тебя лёгкую смерть? – Волколачка наклонилась близко-близко, словно угадав мысли человека. – Скажи мне, сколько вас в Цитадели?

Фебр понимал: ответы ей не нужны. Просто нравится издеваться над беспомощным. Он злился. Но как-то вяло. Пытался отвернуться.

– Тьфу. – Волколачка брезгливо отпихнула пленника. – Воняешь тухлятиной!

Конечно, воняет. Сколько он уже тут? Лохмотья от грязи и крови задубели.

Нынче волчица пришла с кем-то из мужчин, села поближе к пленнику и не давала ему покоя: дёргала за слипшиеся волосы, толкала, вырывая из спасительного оцепенения, принуждая стонать. А этот холод, который тёк под кожу с её пальцев! Инистый озноб, мешающий забыться…

– Отстань от него. Вишь, глаза мутные, – недовольно сказал её спутник. – Что ты прицепилась? Загнётся ещё раньше времени.

– От такого не умирают! Не так уж много из него испили.

– Да нет, в достатке, – с усмешкой ответил ей собеседник.

– Мало! – шипела она зло. – Из-за него Грызь обезножел! А Крап, Зим и Жилка? Где они теперь? Забыл?

Зелёные глаза вспыхнули, а потом волколачка плюнула в пленника и ушла.

Нет никого злее мстительной бабы!

Фебр с облегчением погрузился обратно в кисельные волны. Темнота, не дававшая ему покоя, хоть ненадолго угомонилась.

Глава 6

Руська жил в Цитадели уже вторую седмицу. Поперву всё здесь его удивляло: и высокие каменные стены, и мрачные коридоры с крутыми всходами, и выучи, так не похожие на обычных парней и девок. Пострижены послушники были коротко, одеты одинаково, глядели серьёзно, даже не зубоскалили. Сразу видно: занятые люди. Не подступишься.

Изумляли паренька и трапезная с поварней. Ух, огромные! Из конца в конец покуда дойдёшь – замаешься. А ему-то вовсе бегать приходилось, да по три раза на дню. Потому что, к величайшему разочарованию рвущегося в бой мальчонки, ему не вручили сразу же меч и не кинулись учить оружному бою, а передали с рук на руки старшей кухарке и сказали:

– Пусть помогает на столы накрывать, а то набедокурит ещё, без дела болтаясь.

Вот Руська и носился с поварни в трапезную и обратно. Расставлял по столам миски, раскладывал ложки, двигал лавки, сметал крошки, таскал объедки в сорочатник. Тьфу. Прям как дома: хлопочешь, словно девка, по хозяйству, и тоска берёт. А разговоров-то было: «В Цитадели то, в Цитадели сё…» На деле же только дай, подай, уйди, не мешай.

Но до чего ж нравилось ему глазеть на сшибки выучей воев! Как зло метали они стрелы на ратном дворе, как яростно бились, сходясь один на один!

Наставники поглядывали на паренька, однако взять в руки деревянный меч даже не предлагали. Давали разве что обыкновенное стружие. Вот такая досада. Только Руська всё одно хватал и бился с кем-нибудь из молодших послушников. Остальные подбадривали, давали советы. Впрочем, недолго. А потом сызнова отправляли посидеть в сторонке да не путаться под ногами. Обидно!

Вечерами Русай возвращался в покой Лесаны, ложился сестре под бок и молчал. Но не потому, что сказать нечего было. По чести говоря, он бы болтал и болтал без умолку. Да только что с девки взять? Вон уж который день супится, будто устала. Но он-то видит: глаза на мокром месте, того гляди, заревёт.

– Ну ты чего, а? Чего ты? – спросил он как-то, погладив её по руке. – Обидел кто?

Она горько усмехнулась, ответила:

– Деревню сожрали, а там… Люди там жили хорошие. Близкие, как родня.

– А-а-а… – протянул братец. – Да чего ж теперь? Назад ведь не повернёшь.

Он старался говорить по-взрослому, но сестра лишь горько улыбнулась и обняла его за плечи. Ау самой губы дрожали.

Эх, и жалко было глупую! Только и Руська ведь тоже хорош: едва Лесана бралась мокрыми ресницами хлопать, так и у него никаких сил терпеть её печаль не оставалось. Всё мужество и взрослость тут же улетучивались. И принимался он тереть глаза да моргать. Хоть вовсе не приходи в каморку! А как не придёшь? Что ж ей, девке бестолковой, одной, что ли, выть? Одной-то совсем тошно. Вот и ревели вдвоём, носами хлюпали.

А день на третий-четвёртый, как наплакались вдосталь, сестра повела меньшого «кое с кем познакомить». Он обрадовался: что ж не познакомиться? Уж всяко лучше, чем сопли на кулак мотать.

Спускались всё вниз и вниз, миновали несколько переходов. Темнотища! Только кое-где в стенах факелы чадили. И душно было, как в бане. Потом завернули в какой-то кут, в дверь постучались. А за дверью – бабка. Ну чисто шиши́га[3]! Зубов всего два – сверху да снизу. Сама скрюченная, из-под платка патлы седые торчат. Бр-р-р…

Карга прищурилась.

– Лесанка, ты, что ль?

– Я, бабушка. Погляди-ка, кого привела. – Лесана вытолкнула братца вперёд.

Мальчишка сробел. Ничего себе «бабушка»! Этакая во сне привидится, как бы под себя не сходить.

– Батюшки! – Старуха всплеснула руками. – Совсем твой упырь меченый с ума посходил! Ребёнка приволок! Ой, нелюдь, ой, нелюдь… А ты иди-ко, дитятко, сюда. Иди, иди. Меня, что ль, напужался?

Как же, «напужался». Не пугливые мы. Просто… просто к шишигам не приученные.

Хрычовка, заметив замешательство Руськи, хихикнула.

– Обережник будущий старую каргу боится? Да подойди, не съем. Я уж сытая. Матрела меня нынче щами потчевала.

Услышав имя стряпухи, мальчишка приободрился и шагнул к бабке.

– Ой, горе мне с вами, горе… Лесанка, ножни подай, патлы состригу хоть ему. Да не крутись ты! Вот же веретено! Гляди, уши-то обкорнаю!

Руська с тревогой посмотрел на старуху. Мало ли, вдруг и правда ухо оттяпает? А Лесана-то вон стоит да знай себе посмеивается. Видать, можно не бояться.

– Да не трясись, не трясись! Нужны мне твои уши, как нашему Койре молодуха.

Мальчик и сам не заметил, как оказался сидящим на низкой скамеечке.

– Кто ж учить-то его будет? – продолжила расспросы карга. – Клесх, что ли? Али сама?

Бабка залязгала ножнями.

– Глава сказал, мол, пусть до весны обживётся да пообвыкнется, а там уж как новых выучей привезут, так с ними и станут вразумлять. Кто ж посередь года науку ему давать будет? Первогодки уж далеко ушли, ему не догнать, да и старше они. Покуда Матреле помогает да на ратный двор наведывается. Хоть не шкодит…

Руська недовольно шмыгнул носом. Не шкодит! Совсем уж его тут за дитё неразумное держат. Чай понимает, куда попал.

– Ну, коли он пока не первогодок, так одёжу не дам, неча трепать попусту.

Закончив стричь мальчишку, старушонка уселась на большой ларь, будто боялась, что Лесана попытается самовольно захватить добро.

Впрочем, та покушаться на барахло не собиралась. Знай себе сметала состриженные волосы в совок.

– Вон там-то тоже махни. Иль не видишь? – скомандовала карга и зачем-то сызнова повторила: – А одёжу не дам, так и знай.

– Нурлиса, вы с Койрой не родня, а? – спросила обережница, посмеиваясь. – У него тоже снега зимой не допросишься.

По морщинистому лицу пробежала лёгкая тень.

– Не родня, дитятко, – негромко ответила старуха. – Просто жизнью мы битые. И я, и дурак этот плешивый, и все тут. Ты, что ль, думаешь, другая?

Лесана, держа в одной руке совок, в другой – веник, с удивлением посмотрела на бабку. Впрочем, Нурлиса моргнула и шикнула:

– Ну чего растопырилась? Мети давай! Понаберут лентяев!..

Девушка лишь головой покачала.

А Руська стоял в стороне, щупал вихрастую голову и только глазищами лупал.

– Лесанка, аты правда, что ль, волколака в казематы приволокла? А? Судачат, дескать, в разуме он… – полюбопытствовала тем временем Нурлиса, поправив на голове платок. – Это у нас теперь два ходящих? А он, случаем, не осенённый ли, как тот кровосос?

Обережница ссыпала содержимое совка в печь, ответила:

– Нет. Обыкновенный. Но в разуме. Сидит, на луну воет.

– Молодой? – живо поинтересовалась старуха.

– Меня чуть постарше.

– Хоть бы поглядеть свела! – обиделась карга.

– А чего на него глядеть? – удивилась обережница. – Сидит, зубоскалит да мечтает, чтоб девку привели повалять.

Бабка хихикнула.

– Ишь какой! И что, Лесанка, прям-таки с хвостом?

Девушка растерялась.

– Да нет, мужик как мужик… трепливый только. И всё просится, чтоб из клетки выпустили, делом каким заняли, мол, тошно сидеть. А куда его? Он ведь света дневного боится.

Бабка едко усмехнулась и сказала:

– А то в Цитадели тёмных углов мало! Схожу к главе, в ноженьки упаду, авось не обнесёт милостью. У меня вон дров на истоп почитай не осталось. Пущай зверина ваша колет. Воды опять же натаскает. Чего на него харч переводить, коли пользы никакой? Да и мне будет с кем словом перемолвиться…

Лесана едва не рассмеялась, представив, как вредная бабка станет гонять острого на язык Люта по коридорам Цитадели. Пожалуй, на вторую седмицу взмолится наглец о пощаде…

Девушка вовсе забыла про брата. А тот стоял, развесив уши и разинув рот: в казематах Цитадели сидит настоящий кровосос! Дане простой, а осенённый! Волколак-то ладно! Чай с ним он седмицу в санях ехал, даже привык. Но кровосос! Говорят, у них зубы длиной с медвежий коготь…

* * *

Лесанка упала дрыхнуть. Казалось, ноги ещё с полу на лавку не закинула, а к подушке летит и уж сны видит. Но хоть не ревёт, ито ладно.

Русай выждал, покуда дыхание сестры выровняется, станет тихим и плавным. Авось теперь не проснётся. Спит-то она, конечно, крепко, но слух остёр.

Мальчик осторожно сел, стараясь не шуршать. Вздел порты и рубаху. Потом нащупал ногами сапоги, подхватил их и, как был босой, по студёному полу прокрался к двери. Два раза глубоко вдохнул-выдохнул, потянул створку. Уф! Не заскрипела. Накануне он её нарочно смазал тряпицей, смоченной в масле. Благо на поварне масла этого стояли полны кувшины.

В коридоре было тихо и темно. Привалившись к стене, Руська быстро повязал обмотки, всунул ноги в обувку и шмыгнул на нижние ярусы. Лишь бы не налететь на кого, а то ведь за ухо обратно сведут. Потому бежал он во весь дух.

Вот и всход. Теперь вниз. Та-а-ак… Он озадаченно замер перед расходящимися в две стороны коридорами. Налево или направо? Направо темно. Налево – вроде свет брезжит. Значит, налево. Ходящие ж вроде огня пугаются. Стало быть, там, где факела чадят, и искать надо.

Когда мальчонок вылетел из-за угла, то увидел забранную надёжной решёткой дверь, возле которой на скамье сидели двое послушников, читавших при свете лучины свитки. Чего сидят? Кого высиживают?

– Опа! А ты как сюда попал? – не дав Руське и рта открыть, спросил крепкий парень вёсен девятнадцати.

– Да это… – Мальчик развёл руками. – Заплутал.

– Зоран. – Выуч кивнул приятелю. – Сведи его наверх.

Зоран, придержав пальцем строку, на которой прервал чтение, бросил угрюмый взгляд на товарища.

– Сам дойдёт. – И добавил, повернувшись к мальчику: – Ступай прямо, а потом два раза налево и по всходу наверх. Гляди только в другую сторону не потащись. Там мертвецкие. Оттуда наверх не выйдешь. Чеши, чеши.

Пришлось, повесив голову, брести назад.

Сходил, называется… Поглядел на кровососа. Тьфу.

Хотя…

Направо мертвецкие? Там все дохлые, конечно, но хоть одним глазком-то поглядеть можно. Любопытно ж! И Руська заторопился по полутёмному коридору вперёд. Однако бежал недолго, потому что налетел с размаху на кого-то, вынырнувшего некстати из-за угла.

* * *

Донатос шёл в мертвецкую. Он едва отвязался от Светлы, усадив её перебирать сушёный горох. Сказал дуре, будто хочет каши. Вот она теперь и перекладывала из миски в миску отборные горошины. Пусть забавляется, а то спасу нет.

Обережник уже спустился с первого яруса, когда из-за поворота навстречу ему вылетел привезённый Лесаной мальчишка ростом от горшка два вершка. И врезался рослому обережнику в живот.

– Чтоб тебя Встрешник три дня по болотам гонял! – выругался колдун, ловко цапнув мальца за ухо. – Ты чего тут шныряешь, а?

Даже в тусклом свете догорающего факела было видно, какой отчаянной краской залился паренёк.

– Дя-я-ядька, – заканючил он. – Я ж плохого не делаю. Почто ругаешься? Заплутал просто.

– Заплутал… – передразнил Донатос. – Иди отсюда, пока по заднице не отходил. Давай-давай шевели копытами.

Он отпихнул мальчишку.

Тот шмыгнул носом и побрёл прочь.

– Стой! – Колдуну вдруг стало любопытно. – А куда это ты пёрся на ночь глядя?

Мальчишка зыркнул исподлобья и буркнул:

– Хотел на кровососа живого поглядеть.

Донатос хмыкнул.

– Нет тут живых. Только мёртвые. Топай.

Паренёк нахохлился и спросил угрюмо:

– А мёртвых нельзя глядеть, что ли?

Колдун пожал плечами.

– Отчего ж нельзя? Можно. Только я не пущу. Все вы сперва люты́е. А потом блюёте по углам. Тебе ж такое видеть и вовсе не по вёснам. Ещё в порты надуешь.

– Чего это я надую? Чай ты не дуешь, – обиделся мальчик.

Донатос усмехнулся и привалился плечом к стене.

– Чай я постарше буду. Не боюсь.

Паренёк вздёрнул подбородок.

– А я, можно подумать, боюсь.

– А то нет? – спросил обережник, мысленно посмеиваясь.

– Чего их бояться? Они ж мёртвые.

Колдун вздел бровь.

– Они ходящие. Ну и воняют ещё.

– Конечно, воняют, раз дохлые. Ну дай посмотреть. Жалко, что ли?

Донатос подошёл к пареньку, вгляделся в синие глазищи и сказал задумчиво:

– Не жалко… Идём, коли смелый такой.

Детское лицо просияло на все казематы.

– Дядька, а тебя как звать-то? – Пацанёнок понял, что его не гонят, и осмелел.

Обережник удивлённо оглянулся и ответил:

– Звать меня креффом. Всё ясно?

– Дык, а по имени?

– Соплив ты ещё – по имени меня звать, – беззлобно сказал Донатос и распахнул дверь. – Заходи.

Мальчонок, не задумываясь и не задавая вопросов, смело шагнул в просторную залу с низким потолком. Здесь ярко горели факелы, освещая стоящие рядами длинные столы.

В зале оказалось полным-полно сгрудившихся вокруг своего наставника выучей в серых одёжах. Завидев Русая, все они недоуменно смолкли. Один даже шагнул к незваному гостю, чтоб вывести, но замер, увидев входящего следом Донатоса.

Крефф подтолкнул Русая в спину.

– Иди, иди. Чего застыл?

Тот обернулся сердитый.

– Так куда идти-то? Столов вон как много.

– К тому, который больше нравится, и иди. Гляди, сколько всего.

Руська огляделся. Краем глаза заметил, что незнакомый крефф глядит на него и стоящего позади обережника с таким же интересом, что и послушники.

Ишь, вылупились. Больше не обращая ни на кого внимания, мальчик медленно двинулся вдоль столов.

На первом лежала здоровенная волчица с окровавленным боком. Русай сунулся поближе. Потрогал безжизненно висящий хвост. Шерсть на нём свалялась. Некрасиво. Длинные когти на лапах оказались чёрные, крепкие. Пострашнее собачьих. А может, и медвежьих.

– Здоровая какая! – восхитился Руська. – А это вон чё?

Он кивнул на что-то, торчащее из меха.

– Это? – Крефф подхватил со стола щипцы и с хрустом вытащил из туши измазанный в чёрной крови наконечник. – Это стрела.

– А-а-а… – протянул с пониманием паренёк и сызнова двинулся вперёд. – А это?

Обережник посмотрел туда, куда уставился мальчик.

– Не видишь, что ли? Голова.

– Чья? – Русай обернулся.

Крефф наклонился и за волосы выдернул голову из деревянной лохани.

– Упыриная. Гляди, зубы какие.

– Да уж не дурак. Вижу, что не человечья. Фу, воняет.

Руська поморщился, глядя на мёртвое бородатое лицо, распухшее и синее. Но продолжил с любопытством таращиться на безвольно отвалившуюся челюсть. А после двинулся дальше. Незнакомый обережник, невысокий и кривоногий, стоял рядом со своими послушниками, сложив руки на груди, и с явным интересом наблюдал за Руськой. Выучи молчали.

– А этот нож для чего? – Тем временем кивнул мальчик на здоровенный тесак.

– Кости перерубать, – спокойно ответил его провожатый.

– А этот?

– И этот.

– А тот?

– Ты на ножи пришёл любоваться или на ходящих?

– На ходящих! – Русай двинулся дальше.

Выучи расступились, пропуская его к столу, на котором лежало принесённое с ледника обнажённое мужское тело с развороченной грудиной.

Мальчонок несколько раз обошёл стол по кругу. Деловито потыкал мертвеца пальцем, задумчиво пошевелил губами. Послушники переглянулись. А крефф смотрел только на Русая. Смотрел пристально, будто надеялся увидеть что-то неведомое прочим. Может, ждал, когда испугается. Иль, напротив, не хотел, чтоб пугался?

– Так я и знал, что брешет Тамир! – глубокомысленно изрёк Руська. – Он говорил, у них в нутре опарыши и черви. А там кишки только.

– Блевать-то не тянет? – спросил обережник.

– Не. Но воняют противно. Дядька, а чего вы с ними тут делаете? А?

С соседнего узкого стола, на котором поверх холстины были разложены чистые пила, крючья, тесаки и клещи, крефф взял нож и велел Русаю:

– Палец уколи.

– Донатос… – подал было голос другой обережник.

Но крефф в ответ лишь вскинул руку, призывая молчать.

– Коли́, чего смотришь? Боишься, что ли? – сказал он мальчику.

Руська, неотрывно глядя в глаза обережнику, проткнул кончик большого пальца на левой руке. Выступила капля крови.

– Молодец. А теперь разрежь ему вот тут. – Крефф указал на широкое запястье.

Мальчишка старательно, хоть и неумело, рассёк мёртвую плоть.

– Голова не кружится?

– Я что, девка, что ли? – спросил Руська, строго посмотрев на креффа.

Тот довольно кивнул.

– Капни в рану крови и скажи: «Эррхе Аст».

Паренёк посмотрел на обережника с подозрением, но сделал, как было велено.

Мёртвая ладонь поднялась и застыла.

– Ух ты! – Русай отпрыгнул от тела. – Это как, дядька? Это я?!

Выучи глядели на него, разинув рты.

– Понятно? – Донатос обвёл парней тяжёлым взглядом. – А вы тут как куры квохчете. Ты! Со мной пойдём. – Крепкая рука ухватила мальчишку за плечо.

– Дядька! – взмолился он. – Только сестре не говори! Уши надерёт!

– Быстро ж ты смелость растратил… – Крефф толкнул паренька к двери. – Шагай, упырёнок.

– Чего это я упырёнок? – обиделся он.

– Вот и я тебе не дядька.

Мальчонок надулся, но пошёл, куда вели.

– Сюда. – Крефф втолкнул его в освещённый лучиной покой, в котором за столом сидела растрёпанная девушка и перебирала горох. – Светла, на вот тебе помощника. Проследи, чтоб спать лёг.

– А Лесана? – вскинулся мальчик.

– А что Лесана? Пусть спит. Завтра с ней поговорим.

С этими словами он и вышел.

Глава 7

Воротившись утром в свой покой, Донатос нашёл зевающего мальчишку сидящим на лавке возле свернувшейся калачиком Светлы. Увидев колдуна, паренёк протёр глаза и сердито проворчал:

– Ты чего так долго, дядька? Я уж заждался. Она вон захворала. Горячая вся.

– Выдеру я тебя за дядьку, – пригрозил наузник и сел рядом.

Светла не спала, металась в полубреду. Огненная.

– Беги в башню целителей, кликни кого-нибудь: или выучей из старших, или креффа.

– А ты чего? – спросил мальчонок, спешно обуваясь.

– Чего надо. А ну бегом!

Мальчишка унёсся. Донатос же, делать нечего, отправился к Лесане.

Далеко идти не пришлось. Злая, как Встрешник, девка налетела на него в коридоре.

– Какого… он же дитё совсем! Упырь ты смердящий!!!

Колдун смотрел на обережницу красными от недосыпа глазами.

– Будет уж орать-то. Он сам пришёл. Не по нраву, так забирай обратно. Только назавтра всё одно под дверью мертвецкой будет топтаться. И у тебя не спросится. К Клесху идём.

– Ты!.. – Она схватила Донатоса за плечо, но он рывком стряхнул её руку.

– Охолонись! Расквохталась. Он колдун. Ты его учиться привезла или к подолу своему поближе? Хотя… откуда у тебя подол.

Лесана медленно отвела в сторону руку. На пальцах вспыхнули переливающиеся голубые искры.

– Уймись, дура, – устало сказал колдун. – Боюсь тебя, спасу нет. Прям как ты меня. На том и разойдёмся. Ты б меня убила, да не можешь. А я тебя, но тоже терплю. Цитадель она такая, всё в пыль перемелет: и ненависть, и злобу, и любовь. Не живут они тут долго. Да только ты никак этого понять не хочешь. Зря. Наставник твой быстрее поумнел.

Лесана продолжала прожигать его полным ненависти взглядом, но сияние её дара медленно угасало.

– Идём к главе, – повторил Донатос. – Мне тут с тобой брехаться никакого интереса. А мальчишку не береди. Как тебе ни противно, но мёртвое ему ближе, чем живое. Привыкай.

Развернулся и пошёл дальше. Лесана скрипнула зубами, но отправилась следом, в душе жалея, что не может удавить скотину прямо здесь, посреди коридора.

Глава беседовал с Лютом. Оборотень с плотно завязанными глазами сидел на лавке и что-то говорил, живо размахивая руками. Однако, услышав, как в горницу вошли посторонние, осёкся и смолк.

Лесана при виде пленника с трудом подавила досаду. Его тут только не хватало! Будет сидеть, уши греть. Не гляди, что уже несколько седмиц в темнице скучает, ни самоуверенности не растерял, ни дерзости. Учуял обережницу, подлец, и расплылся в улыбке, словно она на свидание к нему явилась.

Именно поэтому, поприветствовав Клесха, Лесана прошла мимо волколака, как мимо порожнего места, и опустилась на соседнюю лавку. Пленник того хоть и не видел, но всё одно как-то понял и едва слышно хмыкнул.

Донатос, в отличие от Лесаны, яростью во все стороны не пыхал. Сел спокойно рядом с оборотнем, небрежно отогнул у того ворот рубахи, прошёлся пальцами по собачьему ошейнику, которым, не мудрствуя лукаво, волколаку заменили плетёный науз.

– Что за сход? – тем временем сухо осведомился Клесх. – Я вас не звал.

Лесана насупилась. Ну приветил так приветил наставник! Хотя какой он теперь наставник? Глава. Просто так уж не ввалишься.

Она открыла было рот, чтоб ответить, но Донатос – нож ему под ребро! – опередил её. Перебить старшего – значит явить себя полной дурой. Девушка уронила взгляд в пол, зло кусая губы.

– Да вот, глава, – тем временем миролюбиво говорил колдун, – обережница досадует, что у меня выуч новый появился. Говорит, не по моим зубам. Обиды я ей чинить не хочу. Так что ты уж рассуди по чести: как скажешь, так и будет.

У Лесаны от злости аж дыхание перехватило. Вот ведь тварина беззаконная! Как всё вывернул! Да ещё Лют сидит, уши развесил. А Клесх глядит, хмурится. Удивлён. А пуще прочего раздосадован, что пришли и отвлекли по зряшному делу.

– То есть как не по зубам? – спросил наставник и так посмотрел на бывшую выученицу, что той захотелось провалиться сквозь все четыре яруса Цитадели.

Но деваться некуда. Поднялась, стараясь ничем не выдать гнева и волнения, и хрипло сказала:

– Глава, Донатос Русая ночью водил в мертвецкую, упырей показывал, руку резать заставлял. А мальчишка – дитё совсем. Его покуда даже к ратному делу не допускают. Зачем его пугать раньше срока?

– Ну, во-первых, – всё так же спокойно прервал её колдун, – не водил и не заставлял. Пришёл он сам. Я ещё отговаривал, чему и видоки, и послухи есть. Во-вторых, не надо домыслов. Руку он не резал, палец всего-то уколол. Но я ж не знал, что будущему обережнику, коли он твой брат меньшой, такое позволять нельзя. Я, Лесана, крефф. Не упырь. Моё дело учить, а не пугать. Учить перебарывать страхи, гадливость, леность и иное прочее.

Он покаянно развёл руками, мол, не серчай.

Сей же миг захотелось прибить скотину!

– Глава, мал ещё Русай! – с жаром сказала Лесана, но тяжёлый взгляд наставника охладил её пыл, и продолжила она уже ровнее: – Какие ему покойники? А напугается ежели? Потом науку клином не вобьёшь. Да и крефф будто позабыл, что даже первогодок не сразу в мертвецкую ведут.

Клесх нахмурился и сухо, будто стыдясь выходки бывшей выученицы, сказал:

– Лесана, покойников никто не любит. Понимаю, что брата жалко, но коли он сам пошёл, коли силком не волокли, чего ты блажишь? Ежели парень к науке тянется, зачем его гнать? Ты хоть видела его? Говорила с ним?

Девушка нахмурилась.

– Нет. И покуда не знаю, где искать. Может, в нужнике блюёт.

– Искать его надо у целителей, – ровным голосом ответил Донатос. – Я его туда отрядил с поручением. А спал он нынче, как подстреленный, в моём покое. Под себя не ходил и не вскрикивал. – Последнее он сказал, повернувшись к Лесане.

Та вперила в собеседника ненавидящий взгляд.

Клесх задумчиво посмотрел сперва на колдуна, потом на бывшую выученицу и наконец спросил:

– Всё у вас?

Лесана поджала губы.

– Всё.

– Тогда забирай вот этого. – Глава кивнул на пленного оборотня. – Сведи в мыльню, у Нурлисы смену одёжи попроси. Как намоется, устрой его в покойчике возле её каморки. На дверь наложи охранное заклятие, чтоб сам выйти не мог. А то будет по коридорам шастать. Ступайте.

Лесана поднялась и поглядела на Люта. Так хотелось на нём сердце сорвать! Гнать пинками до самых мылен! Да только он-то тут при чём? На беззащитном душу отводить вовсе стыдища. Бить надо того, кто заслуживает, а не того, кто под руку подвернулся. Хотя… этот заслуживает, откуда ни посмотри.

– Идём.

Оборотень поднялся, но прежде чем двинуться к двери, вдруг повернулся к Донатосу, принюхался, озадаченно покачал головой и похромал прочь.

Крефф смерил его равнодушным взглядом, после чего сызнова обратился к Клесху:

– Глава, у Русая дар к колдовству. Дар сильный. И к делу мальчишка тянется. Возьму его, коли ты не против.

Лесана всё-таки замерла на пороге, ожидая ответа Клесха. Тот сказал:

– Забирай. Но учи без лютости.

Колдун кивнул.

– Нешто я зверь?

Девушка чуть не до крови прикусила губу и вышла. Едва сдержалась, чтоб дверью не хлопнуть. Не зверь…

* * *

Оборотень шёл впереди, припадая на увечную ногу. И так шёл… что вроде лица не видно, да только по спине, по затылку, по походке понятно: забавляют его и Лесанин гнев, и её безуспешные попытки справиться с обидой.

– Что?! – рявкнула обережница так, что пленник, незряче скользивший ладонью по стене, вздрогнул.

– Чего орёшь? – спросил он, оглянувшись. – Я иду, никого не трогаю.

– Чему ты радуешься? – наступала на него Лесана, сжав кулаки.

На удивление Лют не стал ехидничать, а миролюбиво сказал:

– Да не радуюсь я. Он мне тоже не понравился. Самодовольный и воняет мертвечиной. Но ты сама виновата: неправильно разговор повела. Говорила б иначе, глядишь, услышали бы.

Лесана, которой не нужны были ни его сочувствие, ни советы, ни тем паче порицание, сквозь зубы процедила:

– А ну пшёл!

– Да иду я, иду! – Волколак покорно захромал вперёд. – Чего ты взъярилась?

В груди обережницы поднялась обжигающая волна слепого гнева, и она не сдержалась: со всей злости ткнула пленника между лопаток, чтоб пошевеливался и поменьше молол языком. Без того тошно. Пихнуть-то дурака она пихнула, а про то, что он хромой, забыла…

В попытке устоять оборотень неловко вскинул руки, но увечная нога предательски подвернулась. Он оступился и с размаху упал на колено.

Не вскрикнул. Только зубами скрипнул так, что Лесана побоялась – раскрошит.

– Прости! – Она виновато склонилась над Лютом. – Я не хотела, я…

Пленник оттолкнул протянутую руку небрежным движением плеча и поднялся, опираясь о стену.

– Чего это ты удумала перед тварью ходящей виноватиться?

Обережница видела, что левое колено волколак ссадил до крови, даже штанину порвал. Не диво, пол-то каменный. Но больше ничего говорить не стала. И правда, кто он такой…

– Шевелись тогда, покуда ещё не добавила, – прошипела Лесана и подивилась: нешто это она говорит со злобой такой?

Спрашивается, чего взъярилась? Этот-то дурень не виноват, что Донатос – сволочь последняя. Но не прощения же сызнова просить?

Дальше шли молча. Внизу, не доходя до мылен, девушка ухватила Люта за ошейник и впихнула в каморку Нурлисы. Однако в последний миг удержала. Ну как опять растянется назло спутнице.

– Бабушка! Это я! Лесана.

А про себя с трудом подавила досаду: не дай Хранители ещё и Нурлиса разразится привычной бранью. То-то Лют потешится: охотницу, его словившую, как поганый веник, по Цитадели пинают!

– Доченька? Ты никак?

Лесана подивилась непривычной ласке в голосе старухи и тут же устыдилась собственных гадких мыслей. И чего в самом деле взъелась на всех? Ходит, как упыриха злющая, того гляди кидаться начнёт.

– Я, – ответила она и кивнула на своего спутника. – Вот на этого одёжу бы сыскать. Глава приказал переодеть.

– Ишь ты! – Нурлиса окинула пленника цепким взглядом. – Экий лось!

Лесана открыла было рот, объяснить про «лося», но тот опередил. Видать, замаялся молчать. Языком-то почесать он любил не меньше Нурлисиного.

– Я, бабулька, не лось. Я волк.

Старуха упёрла руки в боки и осведомилась:

– Ты где тут бабульку унюхал, а, образина? Волк он. То-то я гляжу, ошейник на тебе собачий. Будку-то сколотили уже? Али на подстилке в углу спишь?

Лесана стиснула оборотня за плечо, чтоб удержать, ежели от злости рассудком помутится да кинется на сварливую каргу. Но этот гордец опять удивил, расхохотался.

– Экая ты, старушонка, злоязыкая! Поди, в молодости красавицей была?

Нурлиса опешила и недоверчиво спросила:

– Чего это красавицей?

– А красивые девки всегда злые да заносчивые, потому к старости такими вот сварливыми делаются. – Оборотень повернулся к Лесане и сказал: – Смотри, оглянуться не успеешь, такой же станешь.

Обережница раскрыла рот, осадить его, но не нашлась, что сказать. А Нурлиса сквозь смешок проскрипела:

– Лесанка, а он ведь тебя только что красавицей назвал. Ну и хлыщ! Ладно, дам тебе порты. За то, что языкастый такой.

Лют опять рассмеялся.

– Что ж только порты-то?

– На рубаху не наболтал, – отрезала бабка. – Вот дров наколешь, будет тебе и смена. А пока свою ветошь прополощешь да взденешь. Ничего, крепкая ещё. И иди, иди отседова, псиной воняешь!

Сунув в руки Люту порты и свежие обмотки, карга вытолкала его в три шеи. Но за шаг до двери удержала Лесану и шепнула:

– Правду ты сказала: эх, и треплив…

Из уст Нурлисы это прозвучало как похвала.

В раздевальне никого, по счастью, не оказалось. Лют тут же стянул через голову рубаху, взялся разуваться, а девушка глядела на болтающийся на его шее науз. Да уж… как нарочно кто-то удумал на волка ошейник нацепить. Сняли, видать, на псарне с какой-то собаки. Затянули не туго, но железную скобу для шлеи оставили, то ли не заметив, то ли наоборот, с намёком. Для острастки.

Казалось бы, Люту, с его-то непомерной гордыней, да при таком «украшении» держаться надо надменно и заносчиво, чтоб хоть попытаться сохранить остатки достоинства. Но пленник был беспечен и будто не злился на своё унижение и обережников.

– Ты со мной и в мыльню пойдёшь? – Волколак ухмыльнулся, распутывая завязки портов. – Я даже мечтать не смел.

Обережница смерила его угрюмым взглядом.

– У тебя четверть оборота.

Он пожал плечами. Девушка вышла.

Заглянув по прошествии условленного времени в раздевальню, Лесана пленника не увидела и, выругавшись про себя, шагнула в душную помывочную залу. Лют дрых на скамье, уткнувшись лицом в скрещённые руки. Только патлы мокрые до пола свисали. Вот же! Ну будет тебе… Обережница неслышно прокралась к лохани с холодной водой, подхватила её и с размаху окатила оборотня. Ох, как он подпрыгнул! Будто не колодезной обдали, а крутым кипятком. Любо-дорого поглядеть.

– Тьфу! Вот ведь злобная девка! – ругался Лют, отфыркиваясь. – Вот есть же ведьмы!

– Одевайся. Быстро. Иначе сведу не в каморку, а обратно в каземат. И на цепь там посажу.

– Да иду я, иду! Заноза!

Волколак похромал следом. В раздевальне Лесана села в сторонке, давая ему одеться. Он неторопливо обтёрся, вздел порты, повязал чистые обмотки, обулся, простиранную отжатую рубаху закинул на плечо.

– Веди, чего расселась? – сказал он, будто обережница должна была сие же мгновение броситься к выходу.

– Шагай. Разговорчивый больно.

Лесана в душе истово досадовала, что Хранители обделили её острым языком. Обидно, что последнее слово всегда оставалось за этим треплом, а она словно щелбан очередной получала. И даже ежели взгреть наглеца, никакого облегчения не получишь. Да и он сразу поймёт, сколь сильно её ранят едкие речи.

От этих мыслей ещё пуще захотелось врезать болтуну. Но это было неправильно, поскольку от беспомощности. Пленник-то от злоязычия не терялся. Вон как Нурлиса его словами отстегала, а он и не поморщился. Посмеялся только. Отчего у Лесаны этак не получалось? Отчего любой укол жалил до слёз? Вот и приходилось идти, хмуриться, делать вид, будто плевать, а в душе горько досадовать!

По счастью, каморка, которую Клесх распорядился выделить пленнику, оказалась неподалёку. Обережница отодвинула засов и распахнула низенькую дверь.

Кут был крохотный, по паре шагов в длину и ширину. Тут едва поместились стол да старая скрипучая лавка с соломенным тюфяком поверх. Но чего Люту ещё надо?

– Ну и хоромы… – насмешливо протянул пленник, бросив на стол сырую рубаху. – Но хоть тепло и лёжка есть. – Он брыкнулся на тюфяк. – Ну давай, дверь заговаривай да иди. Спать хочу.

Вот как у него так получается, а? Приказы раздаёт, будто вовсе не полонянин! Лесану сызнова взяла досада. Что за день нынче? Когда проснулась, не поняла, куда Руська утёк ни свет ни заря. Затем встретила одного из молодших выучей Лаштиных, который, тараща глаза, поведал о мальчонке, пришедшем с Донатосом в мертвецкую. У Лесаны от гнева аж рассудок помутился. Потом Клесх отбрил, будто плюх навешал. А теперь и скотина эта вонючая над ней изгаляется!

– В серьёзных беседах, Лесана, – вдруг негромко сказал Лют, – нельзя горячиться. Огонь только в сердце гореть должен, а разум в холоде надо держать. Ты же, когда злишься, о том забываешь. А ещё никогда не обличай наскоком. Коли обвинять берёшься, храни спокойствие. Крикунов не слышат.

– Поговори ещё, псина облезлая! – огрызнулась Лесана и захлопнула дверь.

Она задвинула засов с такой злостью, словно это он был виноват во всех её горестях.

А Лют лежал на тюфяке и улыбался в темноту. Он был доволен.

Глава 8

Донатос вошёл в жарко натопленную лекарскую и отыскал глазами Русту. Тот отчитывал двоих старших выучей, неловко переминавшихся с ноги на ногу. Светла, на диво смирная, сидела на лавке и перебирала обтрёпанные концы своего опояска.

– Вас обоих высечь надо, как подлетков! Последний год в обучении, а ума так ине прибыло, – лютовал крефф целителей.

Парни угрюмо молчали.

Донатос обождал, покуда Руста закончит распекать провинившихся, и лишь после этого, кивнув на скаженную, которая счастливо ему улыбалась, спросил:

– Ну? Чего с ней?

– Да ничего! – сварливо отозвался Руста и кивнул на одного из ребят, который стоял, сжав губы в тонкую линию. – Я этого дуболома отправил её поглядеть, а он дружка позвал. Так они вдвоём девку твою сюда приволокли. Вместо того чтоб делом заниматься, решили вокруг дуры хороводы водить. Разве ж беда, что нынче пришёл обоз, в котором три человека от сухотной загибаются? Нет, мы Светле примочки на здоровую голову лучше будем ставить!

Парни искоса переглянулись, но промолчали.

– Что значит на здоровую? – не понял Донатос. Шагнул к Светле, положил ладонь ей на лоб и поглядел на выучей. – Она ж как печка полыхала.

Руста дёрнул плечом.

– А ныне полыхает?

– Нет, – удивлённо ответил наузник, глядя на свою докуку.

– Ну а коли нет, какого Встрешника её примочками пользовать? Дел других мало?

Донатос повернулся к выучам.

– Был жар у неё?

Один из ребят угрюмо кивнул.

– Ещё какой! А пока сюда притащили, пока настойку варили, она очухалась. Сидит вон, ногами болтает…

Крефф целителей рассердился уже всерьёз.

– Ты сколько уже на выучке? Ежели жара нет, чего вы тут вдвоём топчетесь вокруг здоровой?

– Погоди, Руста. – Донатос внимательно посмотрел в переливчатые глаза скаженной. – Это я приказал, чтоб её со всем тщанием оглядели. И правда, полыхала девка.

– Вон отсюда! – Руста сверкнул глазами на выучей.

Послушники исчезли раньше, чем он успел договорить. А целитель повернулся к колдуну.

– Донатос, ты ж не дитё малое. Вон голова, почитай, вся седая. Или не знаешь, отчего у девок иной раз хвори случаются? Ну сам же видишь: здоровая. Да и я её оглядел уж всю. Может, занемогла перед красками. А может, просто истомилась в четырёх стенах. Она уж которую седмицу носа из крепости не кажет. Вся прозрачная, как навь. Собаку и ту с цепи иной раз спускают побегать. Ты б хоть погулять её вывел.

Колдун в сердцах махнул рукой.

– Вот ведь наказанье! Что мне, жалко её выпустить? Да на все четыре стороны! Только без меня нейдёт. А мне когда?

Он с досадой посмотрел на дурочку, во взгляде которой светилось слепое обожание.

– Так чего ж ты хочешь тогда? – Целитель развёл руками. – Этак кто угодно зачахнет.

Донатос в ответ покачал головой и кивнул скаженной.

– Идём. Ишь расселась.

Светла заторопилась. Сунула ноги в валяные сапожки, накинула полушубок, обмотала кудлатую голову платком и спросила с надеждой:

– Гулять?

Донатос про себя вздохнул. Какое «гулять»? Ему бы доползти до покоя, уткнуться мордой в сенник и хоть оборот поспать…

– Иди уже. – Он подтолкнул дурёху. – Всю душу вымотала.

На крыльце башни целителей скаженная обернулась к спутнику и сострадательно коснулась плеча.

– Умаялся, родненький? Идём, ляжешь, отдохнёшь. А я тебе похлёбочки принесу…

Колдун глядел, как она суетилась, как светилась от счастья, что может быть полезна, может ухаживать за ним, и сетовал про себя, что Хранители создали этакую бестолочь.

– Не надо мне похлёбки. В лес идём. Гулять. – Обережник с трудом выталкивал из себя слова. – А то взаправду загнёшься. Скажут, уморил.

Нет, он бы не сожалел, случись чего с этой малахольной. Но как бы тогда Клесх не насторожился да не попустился уговорами Лесаны: не передал Русая другому креффу, который помягче. Да той же Бьерге! Баба всё-таки, к тому же в тех годах, когда всяк делается жалостлив да мягок.

– Гулять? – Дурочка забежала вперёд, заглянула в глаза спутнику, стараясь понять, не насмехается ли? – Прям так-таки гулять?

– Прям да. – Донатос пропустил её вперёд, почти вытолкнул за ворота крепости. – Ну. Гуляй.

Девка обернулась, смерила креффа удивлённым взглядом.

– Как?

– А я почём знаю, как тебе гулять? – рассердился он. – Туда сходи или вон туда. От меня отстань только.

Светла тут же заплакала.

– Родненький, почто же ты меня гонишь? Куда же я туда пойду? Там ведь снегу по колена! Да и холодно! Идём домой, родненький, – добавила она и потянула его обратно в Цитадель.

Но Донатос не дался. Схватил скаженную за плечо и пинком направил в сторону леса.

– Пока три раза вокруг крепости не обойдёшь, никакого домой. Иди. А я тут посижу. – Он устроился на старом выворотне. – Топай, топай. На белок вон погляди. Может, ещё чего забавного увидишь.

– Одна не пойду! – упёрлась дурища. – А ежели волк?

Колдун вздохнул. Да, о волках он как-то не подумал. Да и зачем ей круги вокруг крепости наматывать? Ещё взаправду в снегу увязнет… Ну вот что с ней делать?

– Ладно, идём до каменоломен. Там тропинка натоптанная. Туда сходим, обратно воротимся. Как раз нагуляешься.

Скаженная радостно кивнула и взяла спутника за руку.

Снег под ногами скрипел. Шумели деревья. День стоял не самый погожий: ветер нёс с закатной стороны тяжёлые тучи. К ночи быть метели…

Когда впереди показался старый лог, колдун собрался повернуть назад, но Светла удержала его.

– Что? – Донатос очнулся от своих размышлений.

– Свет мой ясный, – позвала девушка и посмотрела на него переливчатыми глазами. – Когда умру, хоть вспоминать будешь?

Обережник замер, глядя в безумные очи.

– Я тебя для того выгуливаю, чтоб ты померла? – строго спросил он.

Скаженная грустно улыбнулась и коснулась его щеки кончиками пальцев.

– Всякому свой срок отмерен. Однажды придётся прощаться. – Её голос был тих и серьёзен. – Хоть вспомнишь меня, глупую, иной раз? Или тут же забудешь?

В этот миг Донатос не видел в чертах её лица и во взгляде безумия, не слышал в голосе привычного беспокойства.

– Да ты никак к Хранителям собралась? – спросил обережник.

Светла склонила голову набок и улыбнулась.

– Нет, свет мой ясный. Но ведь когда-то придётся.

– Когда-то всем придётся, – с усмешкой ответил Донатос.

Скаженная вдруг прижалась к нему, сдавила в объятиях и прошептала:

– Нет-нет, как же я тебя оставлю-то? На кого брошу? Ты же ведь и поесть забываешь. А не озяб ли? Ещё расхвораешься…

Колдун понял, что короткое просветление в скудном уме дурочки завершилось, с трудом высвободился из кольца неожиданно сильных рук и сказал:

– Обратно идём.

– Ты вот не любишь меня, – меж тем лопотала скаженная. – А зря. Зря не любишь. Я ж тебе только добра желаю! Аты всё гневаешься, всё ругаешь меня…

Она щебетала и щебетала, а Донатос равнодушно шагал рядом и думал о своём: надо сыскать Русая и всыпать паршивцу, чтоб больше не вздумал сбегать без позволения. Потом дуру на поварню свести, чтоб накормили, да попросить мёда: пусть ест, а то взаправду вся синяя, будто на непосильной работе ломается…

– …женишься на мне, тогда уж… – вырвал его из раздумий голос скаженной.

Донатос аж споткнулся.

– Чего-чего сделаю?

– Женишься! – радостно повторила дурочка.

– А-а-а… – протянул обережник. – И когда?

Она счастливо улыбнулась.

– Так по осени. По осени свадьбы-то играют.

– И правда… Глупость спросил.

Колдун пошёл дальше. Скаженная устремилась следом.

– Так вот, женишься когда, – продолжила она, – там уж я…

– Светла. – Донатос, которому неожиданно стало весело, вновь остановился. – Как я на тебе женюсь? Я крефф. У нас семей нет. Да и старше насколько. Ты мне в дочери годишься. Ну и дура ты ещё. Это тоже, с какой стороны ни взгляни, причина.

Девушка нахмурилась.

– Родненький, тебя послушать, так во мне вовсе ничего хорошего нет.

Обережник искренне расхохотался.

– А чего ж в тебе хорошего?

Скаженная открыла и закрыла рот, но так и не нашлась с ответом. А потом рвано вздохнула, моргнула. Брови её надломились, губы искривились, и из разноцветных глаз полились слёзы. Они катились градом по щекам, застывая на морозе.

Выгулял дуру. Тьфу.

– Хватит! – Донатос вытер девушке лицо. – Хватит, я сказал!

Она послушно побрела рядом, спотыкаясь чуть не на каждом шагу, а сама всё плакала и плакала, сопела, хлюпала носом и никак не могла успокоиться. Она плакала, когда они шли через двор. Плакала, поднимаясь по всходам на четвёртый ярус. Плакала, раздеваясь в покойчике. А потом ничком повалилась на свою лавку и разрыдалась так безутешно, что Донатос почёл за лучшее уйти, нежели слушать эти тяжкие стенания.

В коридоре он ухватил за ухо невесть откуда вынырнувшего Руську и отправил приглядывать за Светлой. А сам спустился в мертвецкую. Когда мальчонок через несколько оборотов примчался с известием, что скаженная мечется в бреду, Донатос даже не удивился.

Глава 9

Очищенная луковица упала в миску с водой. Плюх!

Клёна вытерла локтем слезящиеся глаза, повернулась к Нелюбе и сказала:

– Да прям так он тебя и пустит!

Спор между подружками тянулся уже две миски репы и миску лука. Девушки чистили овощи и едва не оборот препирались, пустят ли их выучи, стоящие на страже каземата, поглазеть на кровососа.

– А я попрошу! – с жаром говорила Нелюба. – Ильгар там нынче. Он парень незлобивый!

– Да уж, – ответила ей Цвета. – Ильгар только и ждёт, когда ты придёшь да попросишь. И уж вовсе не кровососа казать будет.

Девушки прыснули, а Нелюба залилась жаркой краской.

– Сходи, сходи. Он давно, небось, тебя дожидается. В казематах кутов тёмных мно-о-ого, – продолжала насмешничать Цвета. – А Ильгар парень видный, так что можешь не краснеть.

После этих слов смеялись уже в три голоса.

– Они там вроде по двое сторожат, – задыхаясь, вымолвила Клёна. – Так что, Цвета, и тебе, видать, идти придётся.

– Да ну вас! – Нелюба топнула ногой. – Трусихи! А я бы вот сходила, поглядела. Чего его бояться? Он же…

– …лицом пригожий такой, – перебила Клёна, и девушки сызнова захохотали.

– Да не Ильгар! Вот же заладили! Я про кровососа! Чего его бояться? Он же в темнице заперт и весь в наузах. А поглядеть-то страсть как любопытно!

– Так и скажи, – хихикнула Цвета, – что по Ильгару сердце истомилось. Поверю я, что ты на кровососа идёшь любоваться.

Нелюба сызнова залилась румянцем, однако и не подумала отступить.

– Ну, давайте сходим? Коли я одна пойду, стыдоба ведь. А втроём авось пустят.

Девушки переглянулись.

– Не пустят, – убеждённо сказала Цвета. – Нипочём не пустят. Но сходить и впрямь можно. Давайте, как стемнеет?

Ночь принесла с собой снегопад. Мороз стоял уже не такой трескучий.

Клёна смотрела в отволочённое окно на медленно падающие снежинки, куталась в шаль и досадовала: зачем согласилась идти с подругами? Мало, что ли, страху натерпелась летом, на дереве сидючи?

Да ещё сызнова разболелась голова. Захотелось лечь на лавку, свернуться калачиком и ни о чём не думать. Подступала к горлу привычная уже тоска. Ну ладно, Цвета с Нелюбой. Их любопытство гонит, а пуще прочего – красивые статные парни, которых они хотят уговорить показать казематы. А Клёна-то зачем с ними идти собралась? Однако заставила себя. Обулась, набросила на плечи шерстяную накидку. Едва закончила собираться, в дверь поскреблись.

– Ну долго ты? – Глаза подружек горели от возбуждения.

Нелюба сжимала в руках светец.

– Так уж оделась.

Девушки двинулись в сторону всхода.

– Не заплутать бы, – громким шёпотом сказала через плечо Цвета. – А то будем до утра ходить.

– Не будем. Я слышала, как Матрела служке новому объясняла дорогу в казематы, – ответила Нелюба и махнула рукой.

Они отправились дальше. Миновали несколько коридоров, один переход, потом спустились на нижний ярус, где располагались мыльни.

Клёна шла последняя. И с каждым шагом ей отчего-то становилось всё страшнее.

– Нелюба, Цвета! – жалобно позвала она подруг. – Давайте не пойдём!

Девушки оглянулись.

– Ты что? Забоялась? – с пониманием спросила Цвета. – Мы ведь ничего запретного не делаем.

Как сказать. А ежели Клесх узнает, куда падчерица ходила? Уж точно не похвалит. А при мысли, что в кромешной темноте казематов, всего за несколькими дверьми, сидят ходящие…

Ноги подкосились.

– Нелюба, Цвета! – сызнова взмолилась Клёна. – Ведь и нам, и парням нагорит. Нас-то только поругают, а их высекут. Давайте воротимся! Лучше на пряже погадаем, или на лучинке, или просто пошепчемся.

Подруги переглянулись. Лишь теперь Клёна с опозданием заметила, что обе от нетерпения едва не подпрыгивают. Конечно, парни их не пустят в казематы. Конечно, велят уходить. Но ведь не ради кровососа Нелюба с Цветой переплели косы, и не от страха так рдели их щёки.

– Ступайте одни, а я лучше спать пойду, – стараясь ничем не выдать досады и обиды, сказала Клёна.

Подруги даже отговаривать не стали. Только Нелюба спросила:

– Тебе, может, светец отдать? А то заплутаешь…

Клёна покачала головой.

– Не надо. Не заплутаю. А вам ещё вниз идти.

– Ладно, – легко согласилась девушка. – Мы тебе завтра всё расскажем.

С этими словами они отправились дальше, а Клёна, чувствуя себя одинокой и покинутой, побрела обратно. Прошла по душной непроглядной темноте, споткнулась о ступеньки короткого всхода, поднялась по нему, потом миновала узкий коридор и ещё один всход, который упёрся в невысокую дверь. Видать, не туда свернула. Зря она всё-таки не взяла светец.

Девушка осторожно потянула створку. В открывшуюся щель ветер забросил пригоршню снежинок. Уф… Лучше уж снаружи пройти, чем по подвалам скитаться.

Клёна запахнула накидку и вышла в тёмный крохотный дворик.

Тук! Кха-а-ась!

– Ой…

Она испуганно отступила, потому что отлетевшее полено едва не приземлилось ей на ногу, и лишь после этого разглядела сквозь поволоку снежинок мужчину, коловшего дрова. Он как раз разогнулся и теперь смотрел в её сторону.

– Ты не знаешь, как выйти на верхние ярусы? – спросила Клёна. – Я заплутала…

Мужчина одним ударом вогнал топор в чурбак, вытер лоб и ответил:

– Отсюда не выйдешь. Это внутренний двор. Тут только дровяник. Ступай назад. Мимо мылен пройдёшь, повернёшь налево и по длинному всходу подымешься как раз на первый ярус. Дальше сама разберёшься.

Она кивнула.

– Благодарствуй. А… не проводишь меня? – По чести сказать, плутать впотьмах было страшно.

– Нет. Работаю. Видишь, куча какая. – Он кивнул на берёзовые чурки. – Их ещё сложить надобно.

Девушка посмотрела туда, куда он указывал, и лишь теперь заприметила возле стены сложенную вкривь и вкось поленницу.

– Батюшки! – Клёна рассмеялась. – Это что ж такое?

Мужчина пожал плечами.

– Что, что… Дрова. Не видишь будто.

Девушка сызнова прыснула.

– Это кто ж такую страсть сложил? Ты?

Он подобрал с земли разлетевшиеся поленца и понёс их к кладке, неловко припадая на правую ногу.

– Я. А кто ж ещё? Плохо?

Незнакомец оглядел дело своих рук, словно не понимая, что не так.

– Тебя разве не учили дрова складывать? – удивилась Клёна. – Давай покажу.

Дровяник был – страх что такое. Чуть пальцем ткни – весь развалится.

Клёна быстро разбросала поленья.

– Гляди, по бокам надо складывать решёткой, чтоб держались. А серёдку вот так: один ряд острым кверху, другой острым книзу. Тогда не рассыплется. Понял?

Он кивнул и с улыбкой протянул ей полено.

– Понял. А у тебя хорошо получается.

Клёна рассмеялась. Каков хитрец!

Впрочем, назад в свой покой идти всё одно расхотелось. А тут живая душа. Хоть поговорить. Да и дрова она уже давно не складывала…

С неба, медленно кружа, падал снег. На маленьком дворике было темно и тихо.

– А ты что же не спишь? – спросила девушка, укладывая новый рядок. – Наказали, что ли?

– Наказали, – ответил мужчина. – Меня Лютом звать.

– А меня Клёной, – просто сказала она, продолжая принимать у него поленья.

– Это куда же ты, Клёна, шла на ночь глядя, что заплутала?

Девушка вздохнула.

– Хотела с подружками в казематы спуститься, на кровососа живого поглазеть, но сробела.

Лют присвистнул.

– Кто ж тебя пустит на него глазеть. Да и на кой он тебе сдался?

Она пожала плечами.

– Любопытно… Аты не озяб?

На собеседнике была только шерстяная безрукавка поверх рубахи да холщовые порты.

– Нет. Работаю ведь.

– За что ж тебя наказали? – спросила Клёна, сев передохнуть на стоящий рядом с поленницей чурбан.

– Да язык, говорят, шибко длинный, – хмыкнул Лют и пояснил: – Не наказали меня. Просто дрова колоть для мылен приставили. А ты что же, уйдёшь теперь?

Она покачала головой. Зимняя ночь была чудо как хороша. Чёрное небо, белый снег, возносящаяся во тьму громада Цитадели. Дыхание вырывалось изо рта белым паром, а на вдохе казалось, будто лёгкий морозец укрощает страдание, заставляет головную боль отступить.

– Тогда расскажи что-нибудь… – предложил Лют. – А то мне одному тошно.

– Что рассказать? – не поняла девушка.

– Ну хотя бы откуда девицы такие красивые в Цитадели берутся. – Мужчина сызнова взялся за топор. – Ты говори, а я пока рубить буду.

Клёна улыбнулась.

– К отцу приехала. У нас деревню волколаки разорили. Я одна спаслась.

Он замер и повернулся к ней, облокотившись о топор.

– Как?

– Ночью в погре́бицу спряталась, а на другой день на дерево забралась.

Мужчина смотрел на неё с удивлением, а потом вдруг рассмеялся.

– На дерево?

– Да. – Она растерянно кивнула, не понимая, что его так развеселило. – А чего ты смеёшься?

– Смекалке твоей дивлюсь, – ответил собеседник. – Я не догадался. На дерево…

Клёна не разделила его веселья, только судорожно вздохнула, вспомнив пережитое.

– Ну… – Тёплая ладонь опустилась ей на плечо. – Что ты? Обидел?

Она покачала головой.

– Иль озябла? – продолжил допытываться Лют. – Знаешь, ты иди. Мне ещё вон сколько колоть. До утра провожусь. Аты в одной накидке. Даже рукавичек нет. – Он накрыл её окоченевшие ладони своими шершавыми и горячими. – Расхвораешься ещё… Ступай, ступай.

Девушке отчего-то не хотелось уходить. Она посмотрела на собеседника.

– А ты завтра здесь будешь?

– Куда ж я денусь, – ответил он со вздохом и вдруг спросил: – Ты придёшь? Только оденься потеплее и рукавички захвати, а то руки занозишь.

Эх и ушлый! Клёна против воли рассмеялась.

– Не приду!

– Жаль. – Он сызнова вздохнул. – Ну, ты запомнила? Мимо мылен, потом налево и по всходу на первый ярус.

Девушка кивнула и ушла, не оглядываясь, но затылком чувствовала: он смотрит ей в спину. И от этого почему-то стало теплее на душе.

* * *

Лесана куда-то уехала. Клесх днями просиживал в своём покое. Цитадель жила обычной жизнью: камень, холод, строгость. На поварне было скучно. Нелюба и Цвета после недавней вылазки к парням в казематы ходили неразговорчивые и виноватые. Клёна едва дозналась, что случилось. Оказалось, обережники и слушать не стали нарядных девок. А Ильгар так напустился на Нелюбу, что та всю ночь проревела у подружки на плече.

– Говорит, мол, чего пришли? Дел других нет? Грозился за ухо из подземелья вывести и главе на руки передать, чтоб вразумил, – гнусавым голосом жаловалась девушка.

Цвета стыдливо прятала глаза.

– Да чтоб я в его сторону ещё хоть раз глянула? Да не дождётся, упырь проклятущий! – В гневе Нелюба забыла, что Ильгар вовсе не звал её миловаться.

А Клёна утешала несчастную и вспоминала Люта. Он её не прогнал. Хотя… Лют ведь не послушник. Одёжу он носил самую обыкновенную, стало быть, простой служка. Что ему её ругать?

Нелюба с Цветой в своей обиде даже не спросили подругу, как она воротилась в кромешной-то темноте. Ну и ладно. Нелегко девкам пришлось. Крались на свидание, а ушли, словно хворостиной отстёганные. Обидно ведь!

Однако Клёна для себя решила, что к Люту нынче не пойдёт. Ну его. Кто знает, может, приветит ещё хуже, чем Ильгар Нелюбу? А и рад будет, так нечего баловать. Решит ещё, что влюбилась. А она ведь не влюбилась. Просто ей… хотелось хоть с кем-то поговорить. Не слушать про парней, не вспоминать разорённую деревню, не думать о маме и брате, не объяснять ничего, не утешать. Забыть бы всё навеки: и Лущаны, и Вестимцы, и Фебра… Будто не было в жизни никого и ничего. Стать бы деревом. Да. Деревом. Той сосной, которая укрыла от ходящих. И стоять, качаясь на ветру, расправив могучие ветви, ничего не боясь, ни о чём не горюя.

Решено: не пойдёт она больше к Люту. Парни чёрствые, что камни. Вон Ильгар вроде как подмигивал Нелюбе, вроде поглядывал. А пришла девка, напустился, как Встрешник. И не подумал, какой храбрости ей стоило на нижние ярусы спуститься.

Или взять хоть Фебра…

Однако при воспоминании о старградском вое Клёне сделалось так горько, так тошно и так стыдно, что уши заполыхали. Поэтому, завершив хлопоты на поварне, она вернулась в свой покойчик, заперлась и села прясть. Только бы не видеть никого. Не думать ни о чём. Почему не говорила мама, как тяжко становиться взрослой?

Тянулась шерстяная ниточка, крутилось веретено, выл за окном ветер, в очаге потрескивали поленья. Не пойдёт она больше к Люту. И ни к кому не пойдёт.

Много люди сами себе дают зароков. Много и часто. А сдерживают далеко не все. Так и Клёна, переборов приступ острой тоски, к вечеру следующего дня заскучала. Подруги предложили гадать на лучинке и шерстяных нитках. И правда, почему нет?

Собрались у Клёны в каморке. Принесли с поварни плоское блюдо, ковш воды. Набрали обрезков нитей, которые спряли сами.

– На что гадать-то будем? – шёпотом, замирая от сладкой жути, спросила Цвета. – На близкое или на далёкое?

– На близкое, – так же шёпотом ответила Клёна. – О далёком чего гадать? Когда оно ещё наступит.

– А о близком чего? А то мы не знаем, что завтра сызнова будем котлы чистить да лук резать.

Девушки задумались.

– Ну, давайте на далёкое, – сказала с сомнением Клёна и взялась завязывать узелком обрывки нитей.

Некоторое время подружки молчали, выплетая каждая свою судьбу.

– На женихов гадаем? Или на судьбу?

– На женихов! – решительно ответила Нелюба. – Какая судьба без жениха, верно?

Девушки кивнули.

Первой свою плетёнку подожгла Цвета. Держала, сколько сил хватило терпеть, и скороговоркой шептала слова гадального наговора: «Гори-гори, нить. Сама тебя сучила, сама тебя пряла. Сама тебя сплетала, сама тебя сожгла. Гори-прогори, что не знаю яви». Потом бросила пылающую плетёнку в блюдо, а Нелюба тут же подставила светец так, чтоб видеть тень.

– Ой, гляньте-ка, девоньки! – тихо взвизгнула Цвета. – Гляньте, чудище какое с рогами!

На тени и впрямь вышла голова не то быка, не то тура.

Девушки ахали, разглядывая страшилище. А потом одна из прогоревших нитей осыпалась, и тень превратилась в человечка, сжимавшего в руке хворостину.

Клёна прыснула.

– Гляди, Цвета, будет муж тебя хворостиной воспитывать.

Подружка рассмеялась.

– Может, пастух какой?

– Может…

Ещё покрутили блюдо, но так ничего толкового и не разглядели, поэтому стряхнули прогоревшие нитки в ковш с водой. Следующей плетёнку взялась жечь Нелюба.

У Нелюбы на тени вышло чудно́е: не то дом, не то башня. Крутили-крутили блюдо то так, то эдак, но всё одно не поняли, чего значит.

Клёна, чтоб не получилось, как у Нелюбы, связала ниток побольше и узелков-петелек наплела затейливых. Шерсть вспыхнула радостно, затрещала, а когда к почерневшему комочку поднесли лучину и глянули на тень, то ахнули в три голоса. На щербатой каменной стене, подрагивая в свете лучинки, отразилась ощеренная волчья голова.

– Ой! – пискнула от ужаса Цвета и вцепилась в руку подруге.

Клёна, державшая блюдо, вздрогнула. Сгоревшие нити распались, тень всколыхнулась, и волчья морда превратилась в человечье лицо, но до чего безобразное!

– Стра-а-асть-то какая! – протянула заворожённо Нелюба, тут же выхватила блюдо из рук подруги и смела нитки в ковш с водой. – Тьфу! Вот же дуры, Хранители прости! Сами себя пугаем. Клёна, да ведь сегодня не Первоцветов день, чтоб гаданьям верить. Ты не пугайся. Сестра моя старшая с подругами гадала как-то, так ей вышел мужик с топором в одной руке и головой девичьей, за косу схваченной, в другой. Тоже перепугались, плакали. А замуж она вышла в семью дружную и хорошую. Ничего не сбылось. А всё потому, что не на Первоцветов день гадали. Мне знахарка говорила, мол, на Первоцветов день Хранители тайны открывают, судьбу являют, а всё остальное – это Встрешник, мол, головы дурит.

Цвета согласно закивала.

Сгоревшие нитки вместе с водой из ковшика девушки выплеснули в окно, а потом осенили его лучинкой, чтоб никакие злые силы не смогли сунуться на страх.

Они ещё посидели в обнимку на лавке, повспоминали истории про гадания, но только чтоб непременно с хорошим концом. Поговорили даже про Цветину бабку, которая нагадала себе мужика с горбом, а вышла замуж за сына мельника, ладного, статного парня. Уже думала, Встрешник на Первоцветов день гадание подпакостил, но однажды увидала мужа, мешок с мукой на спине до телеги тащившего… Вот уж потеха-то была!

Разошлись подружки, вдоволь насмеявшись и успокоившись. Но когда Клёна закрыла за гостьями дверь и вновь бросила взгляд на стену, с которой всего оборот назад скалилось на неё чудовище, сделалось так страшно, что аж руки затряслись.

Поэтому, путаясь в рукавах полушубка, девушка оделась и, прихватив светец, выбежала из каморки. А уж потом и сама не поняла, как оказалась перед дверью, ведущей на задний двор. И ведь не заплутала. Поставила светец в нишу на стене и сделала решительный шаг вперёд.

Когда она вышла в морозную ночь, мужчина, рубивший дрова, на миг замер и сказал, не оборачиваясь:

– А вчера не пришла.

– Как ты узнал, что это я? – удивилась Клёна.

– Так по шагам. – Он повернулся. – Ты ступаешь легко, как летишь.

Она улыбнулась.

– Получается поленницу складывать?

Дровяник заметно подрос, но был по-прежнему неровный и нескладный.

– Получается, – ответил Лют, поднимая со снега нарубленные поленца. – Зря ты вчера побоялась прийти.

– Я не побоялась! – тут же обиделась Клёна.

– Да? – искренне удивился собеседник. – А что же не пришла?

Она растерялась. Что ему сказать? Что захотела характер показать? Что загрустила? Что на весь мир обижалась?

– Я… не смогла.

– Жаль, – ответил он. – Вчера были такие звёзды… Я хотел показать тебе лисицу. А сегодня вон облака опять.

– Какую лисицу? – не поняла Клёна, помогая ему собирать разлетевшиеся по всему двору поленья.

– Которая на небе. Ты ведь звёзды видала?

Девушка укладывала дровяник, укрепляя по тем сторонам, где дрова были сложены неровно и криво.

– Видала. А при чём тут лисица?

Мужчина усмехнулся.

– Завтра придёшь, покажу. Завтра будет ясная ночь. Иль опять забоишься?

Клёна заносчиво вздёрнула подбородок.

– Чего это мне бояться?

Лют пожал плечами.

– Вот и я думаю, чего? А ты боишься. Или погоди… – Он на миг застыл, а потом расплылся в улыбке. – Даты не меня боишься. Ты темноты боишься, верно?

И рассмеялся.

А Клёна покраснела, словно её уличили в каком-то непотребстве.

– Все темноты боятся! – рассердилась она. – И нет в этом ничего смешного.

– Да как же нет… – Он забрал у неё тяжёлую охапку поленьев, – …ежели есть. Ты ведь в Цитадели.

Клёна поджала губы.

– Зря я пришла.

– Я тебя опять обидел? – удивился Лют. – Извини.

Он сказал это так легко и искренне, что досаду с девушки словно ветром унесло. И то верно. Что на него сердиться? Прав ведь.

– Почему ты работаешь ночами? – спросила она, уводя разговор в другую сторону.

– Днём народу много. А ночью тихо. Красиво. Ночью много интересного можно увидать и услыхать.

Клёна уныло усмехнулась.

– Ты сегодня совсем грустная, – сказал Лют, усаживаясь на чурбак для колки дров. – Что случилось? Обидели?

Девушка вздохнула и сказала правду. Лют не красовался, не пытался понравиться, говорил просто и искренне, не то что иные парни. И этим был неуловимо похож на Фебра.

– Не обидели. Мы нынче с подружками на суженого гадали. Нитки жгли и на тень глядели.

– Плохое привиделось? – с пониманием спросил собеседник.

Клёна кивнула, а он сызнова беспечно пожал плечами.

– Нашла из-за чего горевать. Из-за сгоревших ниток.

– Там волчья морда была, – попыталась объяснить Клёна свой испуг. – Зубищи как ножи. И щерилась страшно.

Лют покачал головой, словно сокрушаясь о том, какие все девки трусихи.

– Ну, ежели тебе волк не по сердцу, так и не ходи за него замуж, – просто заключил он. – Силком-то ведь никто не отдаст.

Отчего-то от его слов Клёне сделалось спокойнее. И правда, чего она так встревожилась? Вообще, рядом с Лютом всё становилось не таким страшным, как казалось. Будто тьма ночная отступала.

– А что ты всё лоб трёшь? – вдруг спросил собеседник. – Надысь тёрла. И ныне. Болит, что ли?

Она кивнула.

– Болит. Я головой ударилась сильно.

– Где же тебя так угораздило? Упала?

Девушка вздохнула.

– И упала, и ударили… Когда на деревню оборотни напали, на меня волк кинулся. Хорошо, псица наперерез ему метнулась, она и спасла.

Мужчина смотрел внимательно. Потом поднялся, похромал к куче чурбаков, взял один и сказал совсем пригорюнившейся Клёне:

– Поди, волку-то тому тоже досталось.

Об этом девушка не думала. А ведь оборотню, который на неё кинулся, взаправду перепало от Юрсы.

– Ступай, – негромко сказал Лют, заметив, как она, сама того не замечая, постукивает ногой об ногу, стоя в снегу. – У меня ещё работы много. А ты зябнешь. Нет, погоди.

Он нагнулся, пошарил рукой возле поленницы и протянул Клёне охапку лучин.

– На вот, держи. Я нарочно тебе наколол. А завтра приходи. Лисицу покажу.

Он не просил, не предлагал. Сказал, и всё. Не было в его голосе ни намёка, ни обещания. Поэтому Клёна забрала лучины и ответила:

– Приду.

Глава 10

Бьерга крутила в руках погасшую трубку. Впервые в жизни острая на язык обережница не знала, что сказать. Радовало одно: вместе с ней не знали, что сказать, и остальные креффы колдунов. Сидели, глядели остановившимися взглядами на огонь, горящий в очаге, и молчали.

Тамир устроился в стороне от наставника, уронив взгляд под ноги. Парня было жаль, потому что нынче он более всего походил на виноватого первогодка, готовящегося отведать кнута. Бьерга в очередной раз подивилась, как удаётся Донатосу так пестовать своих подлетков, что они сперва ненавидят его люто, а потом, как отца родного, почитают. Вон и Тамир не знает, куда деться от стыда, что доверил главе то, чего не доверил креффу.

Клесх ходил по покою туда-сюда, угрюмо хмурясь. Нэд, мрачный как туча, сидел за столом и постукивал пальцами по скоблёным доскам.

Да уж. Задал молодой глава задачу так задал.

– Ну что молчите? – спросил он наконец. – Я не колдун. Мне предложить нечего. Жду, когда вы слово молвите, а уж чуть не треть оборота – тишина. Донатос?

Наузник очнулся от размышлений, прожёг взглядом сидящего поодаль Тамира и ответил:

– Что сказать-то? Вот что? Любую навь упокоить надобно. Это тебе всяк скажет, не только я. Но как упокоить того, чьих костей днём с огнём не сыскать, а? Я не чудодей. Чего ты ждёшь?

Клесх нахмурился.

– Я жду решения. Иль ты не понял, что у нас с одной стороны обережник, ходящих породивший, навью бесприютной по болотам бродит, с другой – ещё один осенённый да неупокоенный мужик мается, а посередь – Серый со своей озверевшей стаей? Что делать с Серым, я знаю: убить да шкуру содрать, чтоб на ворота Цитадели прибить заместо украшения. А вот что делать с двумя другими, хочу от вас услышать. И услышу! Бьерга, может, хоть ты слово обронишь?

Колдунья задумчиво потёрла переносицу.

– Донатос прав: нам прежде не доводилось иметь дела со столь древней навью. Как таких упокоевать, лишь Хранители ведают. А поперёд всего их ещё сыскать надобно. Ну, положим, этого… как его… Волынца Тамир во Встрешниковых Хлябях видел. Так ведь и видел всего ничего, а потом стервец тот исчез, и ищи свищи. Вот и как его выманивать? Со вторым худо-бедно ясно лишь одно: он, видать, к ходящим тянется.

Лашта от этих слов оживился, вскинул голову.

– А ведь верно! Тамир первый раз его видел, когда девочку с собачкой встретил, а второй – когда оборотней в Невежи Лесана побила.

Донатос в ответ только покачал головой и спросил с привычной едкостью:

– Одному мне тут дико, что выуч мой навь видит и говорить с ней может?

Креффы переглянулись.

– Не одному, – ответил за всех Нэд.

– Так, может, они не к оборотням или ещё чему-то там тянутся, а к моему дуболому?

Тамир хмуро поглядел на наставника, но промолчал.

– Думаешь, на парня выманить удастся? – с сомнением спросил Нэд.

– Не к спеху нам их выманивать, – сказал Клесх. – От Серого нынче вреда куда больше, чем от нави. Но и забывать о них не дело. Две души осенённые маются. Решать надо. Ну?

Колдуны сызнова переглянулись. Ответил за всех Лашта:

– Глава, как быть, и без того ясно: упокоить обоих. От смерти их беда на десятки поколений обрушилась. Да только неведомо никому, как такие души с миром отпустить. Сколько крови надобно пролить? Какой наговор твердить? А самое главное, к чему привязать, коли останков нет?

– А ежели к человеку? – негромко спросил Тамир. – Ежели к человеку живому привязать, тогда что?

Донатос смерил бывшего выученика задумчивым взглядом.

– К живому человеку? Можно. Ненадолго.

Крефф колдунов задумался, а потом сказал:

– Навь, она ведь к живому тянется, плоть ищет. Вот ежели взять пару молодших выучей с даром послабее…

– Ты очумел, что ли? – спросил Нэд.

Донатос хлопнул себя по колену.

– Глава сказал: решать надо. Я вам решение предлагаю. Чего не так?

– Кроме того, что ты предлагаешь двух молодших послушников убить? – холодно спросила Бьерга.

– Ты другой способ знаешь? – зло рявкнул Донатос. – Забыла, что ли, навь без плоти упокоить тяжко! Иной раз трёх-четырёх колдунов надо, чтоб обычную душу отпустить. А тут мало того, что две, так ещё обе осенённые да ещё столько вёсен мыкающиеся. Тут хоть вся Цитадель досуха кровь из жил сцеди – не поможет. Один лишь способ мне известен: привязать мёртвые души к живым телам и упокоить. Ежели тебе другое ведомо, так говори. Я послушаю.

Клесх опять прошёлся туда-сюда, замер у окна и ответил:

– Выучей мы губить не станем. Их без того мало. Да и не потянется столь сильная навь абы к кому. Вон Тамир первый раз с Велешем в лесу был. Только Велеш ни сном ни духом. Не гляди, что старше и уж, почитай, отучился тогда.

Все замолчали.

– В общем, думайте, – сказал Клесх. – Спешить покамест некуда. Сперва с Серым разберёмся, а там уж с этими двумя.

– Глава, – негромко позвал Тамир. – Может, у нави и узнать, чего она мается? Душа заблудшая ведь не просто так…

– Конечно, не просто так, – оборвал бывшего выученика Донатос. – Не упокоили их, потому и болтаются.

– Я не об том. – Молодой обережник покачал головой. – За каждым из них вина горькая: у одного стыд, у другого отчаяние. Что, ежели это их и держит?

Бьерга было кивнула, но потом спросила с усмешкой:

– Вот только как нам этих двоих сыскать и хоть что-то выведать, ежели окромя тебя их никто не видит и не слышит? Отправить тебя по лесам блуждать?

Все сызнова замолчали. Хмурый и грозный сидел за столом Нэд. Озадаченно смотрел в пустоту Лашта. Угрюмо размышлял о сказанном Донатос. Бьерга по-прежнему вертела в руках трубку.

– Думайте, – заключил Клесх. – У нас тут не молельня, чтоб охать, ахать да на чудо надеяться. Сроку вам до таяльника. А потом уж не взыщите, с каждого спрошу.

Глава 11

Белян лежал, уткнувшись лбом в войлок, застилающий настил. Лучина в светце давно прогорела. Пленник мог бы подняться и зажечь другую, но не хотел. Нынче он весь день ходил туда-сюда по своему узилищу: вперёд, назад, вперёд, назад. От лучинки рябило в глазах и кружилась голова. Поэтому, когда она погасла, пленник порадовался. В темноте он видел ничуть не хуже, чем при свете. Даже как-то уютнее стало.

Беляна снедало необъяснимое волнение. Перед глазами мелькали смутные образы, доносились отголоски разговоров, смысла которых он не успевал уловить.

Дурнота подступала к горлу, во рту пересохло, язык казался шершавым и распухшим. Взялись зудеть да пульсировать дёсны. Тело словно распирало от внутреннего жара, который искал, но не находил выхода, а потому отзывался тревогой в душе и болью в костях.

Несколько раз узник прикладывался к кувшину с водой, но никак не мог напиться. Жажда становилась всё сильнее, а изнутри била крупная дрожь, не давала усидеть на месте. Каменные стены и потолок давили на плечи, усиливали беспокойство и смутную тоску. Ещё этот запах… плесени, камня, сырости, прелости. До чего же душно! Воздух стал густым и вязким. Вдыхаешь его, вдыхаешь, а он не проливается в горло, застревает комками. Как же зубы болят! Челюсти сводит! И в висках: «Тук-тук-тук…»

Вот ведь жизнь у него… Хотя кого он обманывает? Разве ж можно это жизнью назвать? Тот, кто родился подъярёмной скотиной, никогда не станет вольным зверем. Не сумеет. Как ни освобождай, а он всё одно будет бояться, обмирать, искать хозяина, который защитит, не даст в обиду. Исчезнут охотники – будет татей бояться. Исчезнут тати – испугается хищника в чаще. Трус всегда останется трусом. А он, Белян, трус. Чего уж обманываться.

Он видел, как на него смотрели: брезгливо и с жалостью. Не только охотники. Все. Даже вожак, обративший его и ставший заместо отца, жалел потом, что связался с таким боязливым, неуверенным парнем… Думал, его разочарование незаметно. Но, увы, от Беляна оно не ускользало.

Юноша понимал. Всё понимал. Но разве себя переневолишь? В стае с ним считались лишь потому, что он осенённый. В Цитадели относились вовсе как к таракану.

Но обиднее всего, что эту его трусость принимали как должное. Будто не мог он быть иным. Будто родился вот таким ущербным: порожним сосудом, в который Хранители забыли вложить самое главное – человеческое достоинство.

И даже Славен, которого Белян предал, лишил дома и спокойной жизни… Так вот, даже Славен, узнав, кто привёл к нему охотников, не устыдил парня, а лишь вздохнул и сказал: «Эх, горе ты горькое…»

От этой жалости, от незаслуженного сострадания Беляну сделалось ещё гаже, чем могло бы быть, возьмись давний знакомец его обвинять. Выходит, такой вот он, Белян, выблевок, что ни гнева, ни ненависти не заслуживает за свой поступок, а только сочувствия?

Затем глава заставил его пригубить крови Славена. Ну да, всё верно. Им же надо знать, дойдёт он до Лебяжьих Переходов или нет. А ежели дойдёт, то как его там примут.

Кровь была густая и пьянящая. Она оставила горько-солёный привкус на языке, обожгла гортань. Сил сразу прибыло, но пленник от этого лишь острее почувствовал себя ничтожеством. Он исподволь глядел на Славена, который даже в мудрёных наузах оставался уверенным в себе. Да, настороженным, да, недоверчивым, но не сломленным.

Или взять хоть Люта. На этого вовсе нацепили собачий ошейник, а глаза спрятали от дневного света под повязку. Только он зубоскалит да смеётся! Так почему же Белян червяк червяком? Почему он настолько жалок?

Нет! Он никого не боится! Он лишь пытался вести себя с людьми по-человечески. Но они видят в нём только шелудивого пса, на которого и смотреть тошно, и пнуть жалко. А он не скотина какая-то! Он осенённый! Ходящий! В нём сила!

Дар клокотал в груди, калился. От напряжения на лбу Беляна высыпал пот. Сердце гулко колотилось в груди, отзывалось в висках.

Как же болят дёсны!

Нет! Он не трус! Ежели б не наузы, он бы разорвал глотки этим самонадеянным скотам. Он бы…

– Белян? Ты чего?

На пороге каземата застыл озадаченный охотник по имени Ильгар. В одной руке он держал горшок с ужином, а другую отвёл в сторону. На кончиках пальцев переливался голубой огонёк.

Сияние чужого дара резануло по глазам, ужалило внезапной болью. И страшная, глухая ярость наполнила душу Беляна до краёв, застила сознание. Он ослеп от гнева, от невозможности дальше терпеть злость и обиду.

Пленник ринулся стремительно и внезапно, но охотник прытко увернулся и ударил в ответ. Белян взвыл, захрипел, прянул в сторону, к стене. Сызнова кинулся.

– Зоран, оберег! – успел крикнуть Ильгар за миг до того, как сверху на него обрушилась смазанная тень…

Неслышимый, но всё одно раскатистый и гулкий звук ударил по ушам, взорвался в голове. Белян не понял, что это такое, да и раздумывать не стал. На его стороне сила, скорость и злость. А люди… они слишком медленные и неповоротливые.

И всё-таки охотник успел напасть. Правый бок узника ожгло ослепительной болью. Белян взвыл. Чужая сила отшвырнула его в сторону. Он едва устоял на ногах и тут же сызнова бросился. Ударил наотмашь, чтоб убить, снести голову с плеч. Ух, сколько же в нём мощи! Однако человек ловко пригнулся, и тут же сызнова что-то чиркнуло по боку. Пленник взревел, рванулся прочь.

Не смогут! Они не смогут его остановить! Ни один из них!

Ильгара с размаху приложило об стену. На миг перед глазами всё помутилось, но боли он не почувствовал, лишь злость. Вот же тварь ходящая! Там ведь Зоран у двери. Не отобьётся!

Послушник кинулся туда, где катался по полу клубок из двух сплетённых тел. Навалился сверху, вцепился тому, кто явно одерживал победу, в волосы. Дар вспыхнул, охватил огнём голову кровососа. Ходящий выгнулся, заорал, но не ослаб, как ожидалось, а рванулся с ещё большей яростью, оставив в кулаке у обережника клок волос. Низкую дверь Белян сорвал с петель. Она с треском грохнулась об стену, а узник понёсся вперёд по длинному коридору.

Ильгар рывком поставил на ноги Зорана и рявкнул ему в лицо:

– В мертвецкую! Бегом! Скажи, чтоб заперлись! – И подтолкнул для скорости, а сам бросился в другую сторону, видать, к людским.

Выученик Донатоса мчался коридорами, сжимая в руке нож. В голове билась только одна мысль, дарившая хоть какое-то облегчение: успел сломать оберег, успел поднять тревогу! Гулкое эхо высвобожденного дара мгновенно разошлось по Цитадели, встряхнуло каждого осенённого. Наверху уже вскинулись креффы, уже оружаются. А этот говнюк никуда не денется! Поймают! Главное, людей предупредить, чтоб не высовывались! Вон в нём силища какая…

* * *

После дня работы на поварне девушки устали, словно чернавки. С раннего утра подружки крутились, как белки в колесе. Едва-едва успевали оборачиваться под окрики старшей кухарки. То репы начистить, то лук накрошить, то крупу перебрать, то посуду помыть.

Клёна сызмальства помогала матери. Но одно дело – на троих-четверых горшок напарить, а другое – на прорву здоровых парней, которые всегда едят, словно последний раз в жизни.

А Матрела только посмеивалась, мол, ничего, девоньки, пообвыкнетесь.

На счастье «девонек», тяжёлую работу – выносить помои, таскать воду и дрова на истоп – поручали молодшим послушникам. Но хлопот всё одно была прорва. И к вечеру употевшие, раскрасневшиеся работницы только и мечтали, что об отдыхе.

– Уф! Аж ноги гудят. – Нелюба опустилась на лавку, убрала с мокрого лба выбившиеся из косы волоски. – Надо в мыльню сходить, а то так упрела, словно в бороне весь день ходила.

– Да-а-а… – мечтательно протянула Клёна. – И одёжу бы простирнуть.

Цвета кивнула.

– Давайте чистое возьмём и у входа на нижние ярусы встретимся.

На том и порешили.

В своей каморке Клёна достала из ларя смену одёжи, утирку, гребешок. Огляделась – не забыла ли чего? В этот миг кольнула мысль: надо бы поглядеть рубахи отчима. Собрать грязные да посмотреть, не починить ли какую. Они ж на нём будто горят!

Перебирая рубахи в Клесховом покое, девушка наткнулась на стоящий в углу сундука кувшинец. Наткнулась и оцепенела. Взяла подрагивающими руками, погладила глиняные бока, словно не сосуд в руках держала, а что-то живое, родное… Кувшинец был из дома. Мама в него сливки снимала. Вот и крохотный скол на горлышке – это Эльха стукнул, когда в бадье полоскал.

Клёна смотрела на столь знакомую, но такую нелепую и неуместную в стенах Цитадели вещь. Шаль старая да кувшинчик, на дне которого что-то плескалось, – вот и всё, что осталось от некогда счастливой семьи.

Девушка сняла заботливо обмотанную тканью крышку, принюхалась к содержимому. Пахло терпко и горько. Травами. Надо будет спросить у отчима, что там такое, нешто мамино? А покуда она вернула кувшинец на место и обложила чистыми рубахами, чтоб не разбился. И тут же встрепенулась: идти пора! Нелюба с Цветой, поди, заждались.

Спускаясь, Клёна молилась, чтоб не попалась на пути Нурлиса. Впусте. Та выкатилась из какого-то кута и заскрипела:

– Ты чего тут колобродишь на ночь глядя? Нет бы спать шла… Зелёная вся, ажно жилы сквозь кожу просвечивают. Так нет, ходит…

– Да я помыться, – виновато ответила девушка. – И не поздно ещё. Только-только стемнело.

– Не поздно ей, – ворчливо отозвалась старуха и, подслеповато прищурившись, посмотрела на охапку одёжи, которую Клёна прижимала к груди. – А это что у тебя?

– Отцовы рубахи взяла постирать.

– Ишь ты… отцовы. Ну, иди стирай. – Бабка посторонилась и сказала в спину поспешно удаляющейся Клёне: – Гляди там, воду-то не лей без меры, а то знаю я вас. И бате своему передай, чтоб до весны за новой одёжей не приходил! А то повадился…

Клёна в ответ кивнула.

По счастью, Цвета и Нелюба не стали её дожидаться, ушли в мыльню вдвоём. Поэтому, когда она явилась, обе уже вовсю плескались. В клубах пара мелькали обнажённые тела и распущенные косы. Слышался смех.

– Ты чего так долго? – спросила Нелюба.

– К отчиму сходила, рубахи собрала… – смущаясь неведомо чего, ответила девушка, а про себя подивилась: отчего при подругах так и не может назвать Клесха отцом?

Поди пойми придурь собственную. При Нурлисе смогла, а при них нет. Словно кость в горле застряла.

Пока Клёна стирала, распаренные девушки поочерёдно тёрли друг друга мочалом и, смеясь, вспоминали, как в родных Лущанах пошли топить баню, да испугались забежавшей туда кошки, приняли за банника. Уж визжали, уж вопили, едва не вся деревня сбежалась!

А у Клёны от воспоминаний о доме опять слёзы на глаза навернулись и сердце сдавило. Да ещё стыдно было, что какую рубаху Клесха ни возьми, ни одной целой нет: то завязка рукава на последней нитке болтается, то по вороту истрепалась… Мама бы увидела, ахнула. Надо завтра время выгадать, починить. Не дело главе Цитадели ходить оборванцем. Сам-то он на это внимания не обращает: мол, тепло, удобно, чисто, да и ладно. Но не бесприютный ведь, есть кому позаботиться. И отчего её раньше так сердило в нём то, к чему нынче вдруг возникло понимание? Отчего злили эти обтрёпанные рубахи, эти завязки, срезанные по вороту?

Пока она размышляла, стирая, полоская да отжимая, подруги намылись, завернулись в холстины и ушли отдыхать в раздевальню.

А Клёна скинула исподнюю рубаху, в которой всё это время оставалась, и побыстрее расплела косу, чтоб прикрыть наготу. После перенесённой хворобы она до сих пор оставалась похожей на заморённого цыплёнка: тощая, рёбра выпирают, коленки острые. Подруги-то – кровь с молоком: наливные, ладные, телом мягкие. Она средь них будто рыба сушёная. А ведь раньше красавицей была.

– Клёна, хватит поливаться-то. Уж как снег скрипишь. – В мыльню заглянула Цвета и протянула подруге сухую холстину. – Пойдём наверх, нам Матрела взвара ягодного дала да лепёшек с мёдом. А то уж слюнки текут.

Вот так лакомства! Эх, баловала девок старшая кухарка, жалела… Предвкушая сладкую трапезу, подружки оживились, поспешно оделись и заторопились из мыльни. Их оживлённые голоса отскакивали от потолка и каменных стен, а смех эхом разлетался по коридору.

Клёна как раз перекинула бадью со стираным бельём с одного бедра на другое, когда из-за поворота вылетел оскалившийся окровавленный парень с такими безумными выпученными глазами, что девушки отпрянули.

– Мамочки… – чужим, каким-то жиденьким голоском пискнула Нелюба.

А больше она сказать ничего не успела. Потому что страшный незнакомец кинулся к ней, скалясь и захлёбываясь рычанием.

Происходящее казалось Клёне медленным, неторопливым. Вот обезумевшее чудовище, лишь отдалённо похожее на человека, несётся вперёд, плавно взмывает над полом… Вот она хватает из лохани рубаху отчима и наотмашь бьёт нападающего по лицу. Медленно. Всё очень медленно. Будто во сне.

Мокрая ткань хлестнула почище кнута. Звонко, с оттягом.

Вой! Рык! Тяжёлая лохань полетела в нападающего следом за рубахой. Что-то скользнуло по плечу, обожгло кожу. Клёна будто очнулась: всё вдруг сызнова понеслось разноцветным вихрем. Она схватила сомлевших подруг за руки и ринулась единственным известным ей путём.

* * *

Лют замер, прислушиваясь.

Что-то случилось. Человечий слух волколака не чета звериному, но и не чета людскому… Оборотень воткнул топор в чурбак. И в этот миг дверь, ведущая из Цитадели, распахнулась, ударилась о заснеженную стену, а во двор вылетели три испуганные полуодетые девушки. Глаза вытаращены, рты открыты в беззвучном крике, лица белее снега, а у той, которая в середине, ещё и рука поранена.

В лицо ударил густой пряный запах крови.

– Лют!

Он едва успел её подхватить, испуганную, дрожащую, в сползшей с одного плеча рубахе, под которой проглядывало нагое тело. Заметил мокрые волосы, ощутил запах мыльного корня, услышал, как тяжело и часто колотится её сердце. И тут же задвинул себе за спину, потому что в дверном проёме возник тяжело дышащий, всклокоченный, израненный… Белян.

Лицо кровососа было дикое, а глаза безумные. Он замер, озираясь.

Лют рванул ворот рубахи и подставил Клёне шею.

– Расстегни! Быстрее!

Но девушка, не отрываясь, глядела на тяжело дышащего преследователя и явно не понимала, чего от неё хотят. Видать, об одном лишь думала: путь отрезан, другого выхода из дворика нет.

– Расстёгивай! – прорычал Лют, схватив Клёну за руку и положив её ладонь себе на шею.

Девушка нащупала железную пряжку и, не раздумывая, рванула.

– Держи! – Ей в руки легло гладкое топорище. – Подойду – бей. И его тоже.

Она поняла, о чём он говорил, только когда оглушительно, до звона в ушах закричали жмущиеся к дровянику Цвета и Нелюба. Потому что мужчина, чья спина ещё миг назад закрывала их от опасности, припал на колени и резко выгнулся. Клёна услышала треск и хруст. В свете ущербной луны увидела, как лопается кожа повдоль хребта, как стремительно выступают кровавые кости, жилы, мокрая шерсть… А через миг огромный волк встряхнулся и утробно зарычал.

Топор едва не выскользнул из ослабшей, вспотевшей ладони. Нельзя! Лют сказал бить. Она перехватила оружие посподручнее и замерла.

Что произошло следом, девушки толком не разглядели. Стремительная смазанная тень метнулась от входа. Ей навстречу взмыл зверь. И вот уже по снегу катится, разбрызгивая чёрную кровь, рычаще-хрипящий клубок.

А над всем этим летел, летел, летел какой-то противный оглушающий звук. Клёна круто развернулась и влепила Цвете пощёчину. Звук оборвался. А девушка стала заваливаться на поленницу. Нелюба вцепилась в подружку трясущимися руками.

Чёрные тени метались по заметённому снегом двору. Одна рвалась к сжавшимся возле нескладного дровяника жертвам, другая не пускала. А потом они сызнова переплелись. В этот миг откуда-то со стороны полыхнуло ослепительно белым. Так ярко, что у Клёны перед глазами запрыгали сверкающие закорючки.

– Клёна!

Она узнала голос. А когда отчим подбежал, обхватила его за плечи и стала оседать, подломившись в коленях, содрогнувшись от пережитого ужаса. Лишь теперь она почувствовала, что левую руку дёргает от боли, что во дворе холодно, что ветер обжигает, что тело будто разом лишилось сил.

А потом Клёна обернулась и увидела скорчившегося в снегу Люта. Он был наг, а по его плечам текла чёрная кровь.

– Я… я… твои рубахи постирала. Они где-то в коридоре валяются, – дрогнувшим голосом сказала девушка и спрятала лицо на груди отчима.

– Чистые? – спокойно спросил он.

– Чистые.

– Хорошо. Высохнут – заштопаешь.

Клёна обняла его и судорожно вздохнула.

* * *

– Эй! – позвала удивлённая Лесана.

Лют поднял голову.

– Ты чего скорчился?

Он закрыл слезящиеся глаза ладонями и сказал сипло, отрывисто:

– Ошейник… мой… принеси…

Обережница смерила трясущегося пленника обеспокоенным взглядом, а потом огляделась.

Повсюду горели огни дара, в голубоватом свете которых по маленькому дворику, перерытому звериными лапами и залитому кровью, мельтешили суматошные тени. Возле дровяника двух рыдающих навзрыд девушек утешали послушники из старших. Клёна жалась к отчиму. Ихтор с Рустой склонились над распростёртым окровавленным Беляном. Над ними глыбой застыл Дарен, готовый, случись что, вбить кровососа в снег. Ну и где же искать пропажу?

– Кто его с тебя снял? – спросила обережница.

– Не помню, – прорычал в ответ Лют. – Найди!

С запозданием Лесана поняла, в чём дело, и тут же увидела искомое в судорожно сжатом кулаке Клёны.

– Дай-ка. – Обережница мягко забрала у девушки ошейник и шагнула к пленнику.

Диво, но тот сам подставил шею. И лишь когда звякнула металлическая пряжка, его окаменевшие, измаранные кровью плечи расслабились.

– Хоть набросить чего дай. Что мне, так и сидеть нагишом? – сварливо сказал оборотень.

Лесана повернулась к одному из старших ребят и жестом попросила дать накидку. Тот без лишних вопросов бросил одёжу пленнику. Лют, не открывая глаз, перехватил её и закутался. Затем поднялся и кивнул обережнице.

– Всё. Замаялся я с вами. Веди обратно.

Лишь теперь девушка заметила, что оборотень едва стоит на ногах.

– Что с тобой? – спросила она озадаченно.

– Устал.

– А с ним? – Она кивнула на простёртого в снегу кровососа.

– Да Встрешник его знает! Одурел, похоже. Лесана, прошу, уведи меня отсюда!

Сжалившись над пленником, девушка подошла к Клесху.

– Глава, я уведу Люта. Он еле стоит.

Крефф отвлёкся от падчерицы и смерил волколака острым взглядом.

– Уведи. Завтра сним поговорю. Нынче не до того.

– Шагай.

Обережница подтолкнула оборотня к выходу, но напоследок почему-то оглянулась на Клёну и перехватила её взгляд. Лесане показалось, будто девушка смотрит на Люта не столько потрясённо, сколько задумчиво. Впрочем, он к ней не обернулся. Да и зачем оборачиваться с закрытыми-то глазами?

Пока шли по тёмному коридору, обережница молчала. Волколак, пошатываясь, хромал впереди. Наконец Лесана не выдержала:

– Что с тобой? Ты можешь объяснить?

– Я объяснил, – ответил он зло. – Устал.

– Налево.

– Что?

– Налево! – Она толкнула его в спину по направлению к мыльням.

– Я не хочу мыться. Я хочу спать, – сказал он.

– Ты весь в крови.

Пленник вздохнул, понимая, что проще подчиниться, чем спорить.

В раздевальне он повернулся к своей спутнице и спросил:

– Ну? Так и будешь тут стоять?

– Допрежь ты не стеснялся, – ответила она, пожав плечами.

Лют хмыкнул, сбросил накидку и скрылся в мыльне. Лесана уселась на лавку ждать.

На душе было мерзко. Кровосос, по всему судя, натерпелся от волчьих клыков. И что с ним приключилось, оставалось только гадать. Но всё одно незлобивого, трусоватого парня было жаль. Вот! Опять ей жаль ходящего…

В этот раз Лют плескался недолго. Видать, опрокинул на себя несколько ушатов воды да вышел. Обережница увидела, что спина и плечи его распаханы до мяса. Кровавые борозды влажно блестели.

До каморки дошли быстро. Лесане даже показалось, что идёт Лют куда бодрее. Видать, помылся, и стало легче. Наверное, она была права, потому что у самых дверей покойчика оборотень резко обернулся и дёрнул спутницу к себе. Горячее дыхание ожгло ей шею.

– Как же вкусно ты пахнешь…

Сильные руки перехватили запястья, лишив возможности вырваться. Полунагое мужское тело оказалось совсем рядом… Память обрушилась ледяным падуном! Холод, темнота, мужчина… Она совсем одна! Лесану сковал ужас, дыхание перехватило, перед глазами поплыли чёрные круги. Каменный пол крепости стремительно уходил из-под ног.

Казалось, будто всё это длилось вечность, но на деле Лесана не успела сделать и полвдоха. Тело само пришло в движение. Обережница ловко вывернулась, перехватила руку пленника, рывком развернула его, впечатывая в стену, и одновременно с этим крепко ухватила мокрые волосы на затылке, заставив Люта запрокинуть голову едва не к самым лопаткам.

Он резко выдохнул, но тут же хрипло рассмеялся.

– Вот ведь злобная девка!

– Я тебе… – Она так дёрнула его ошейник, что оборотень схватился за кожаную полоску, сдавившую горло. – Руки переломаю…

Ему явно было нечем дышать. Но он всё одно смеялся, сдавленно и сипло.

Лесана ослабила хватку.

– Я не хотел тебя пугать, – с искренним раскаянием сказал волколак. – Просто я только что перекинулся в зверя и обратно… Трудно уняться. Тем паче запах этот. Хорошо, что ты нашла ошейник. Боялся – не сдержусь. А тогда тот здоровый мужик уложил бы меня рядом с Беляном.

Лесана втолкнула пленника в каморку.

Как же он её злил!

А Лют между тем сбросил накидку и, как был нагой, упал животом на сенник.

– Это надо зашить, – сказала девушка, разглядывая налитые кровью рваные борозды на теле оборотня.

Он широко зевнул.

– К утру сами затянутся. На волках всё заживает быстрее, чем на собаках. Вот одёжу жаль. Бабка твоя злобная порты дала, и то всего облаяла, а уж теперь, чую, вовсе нагишом ходить придётся. Накидку-то хоть не забирай.

Обережница смотрела на него и всё недоумевала: зачем он её сгрёб? Знал ведь, что мало не покажется. И почему опять зубоскалит?

– Лют… – Она решила спросить напрямую. – Ты почто меня нюхал?

Он приоткрыл сверкнувший в темноте звериной зеленью глаз и ответил:

– В этих ваших наузах тяжко. Естество ведь не перекроишь, оно выхода требует. А тут ошейник сняли впервые за столько дней. Я даже перекинулся, хоть и было больно. Знаешь, каково это – стать зверем? Нюх и слух обостряются. Ты слышишь биение сердца всех, кто рядом, далёкие шаги… Очень много звуков! Чуешь сотни запахов. Ты знаешь, как пахли эти девушки? – Он закатил глаза и честно сказал: – Как же хотелось их съесть!

Это прозвучало нелепо. Он вёл себя как человек, рассуждал как человек и вдруг признался в том, что…

– Съесть?

– Да. Они так боялись! А запах страха… Он лишает рассудка. Было очень тяжело с собой совладать. Я даже обрадовался, когда Белян вылетел, потому что побеги он другим путём… Я бы рехнулся! Заклинания-то ваши держат. Получается: в собственном теле, как в клетке. А потом вы все примчались и… ты так пахла. Ты вообще очень вкусно пахнешь.

Она смотрела на него с отвращением.

– Ну и чего ты скривилась? – Оборотень усмехнулся. – Лучше, ежели б я наврал? Я такой, какой есть, Лесана. Глупо прикидываться человеком, ежели от человека в тебе лишь половина.

– Почему же ты их защитил? Почему не сожрал? – спросила она зло.

Лют усмехнулся и прикрыл глаза.

– А зачем? Кровосос осенённый был. От его крови толку больше. Ну и ещё я сыт. Будь голоден, разумеется, не удержался бы. Как тогда, когда ты кормила меня щами. Но я не голоден. Смог пересилить себя. Хотя это было крайне непросто. Собственное естество всё-таки самый жестокий противник. Жаль, конечно, что Белян умер.

– С чего ты взял, что он умер? – удивилась Лесана. – Ихтор с Рустой над ним хлопотали, значит, был жив…

– Умер, Лесана, умер. Я ему горло разорвал, – спокойно сказал волколак. – Тут уж, прости, не удержался. Надо было прикусить и не отпускать, пока вы не сбежитесь. Но запах этих девушек всю душу мне разбередил. Не могу сказать, что Белян мне нравился, однако убил я его не из ненависти. Просто я слишком долго был человеком, потому, когда наконец перекинулся в зверя, одурел. А всё из-за ваших наузов: они сил лишают, а потом те прибывают разом, и животное теснит человечье. Это противно. Ты не попросишь у той бабульки одёжу новую?

Лесана смотрела на него задумчиво.

– Попрошу. Как ты думаешь, мог ли Белян вызвериться из-за наузов?

– Не знаю. – Пленник пожал плечами. – Но, скорее всего, именно из-за них и вызверился. Он ведь осенённый. А вы его оплели, лишили естества, заперли дар. Вот он и обезумел. Мне самому было тяжко последние дни. Ещё и луна прибывает…

Обережница смотрела на него, спокойного, вроде бы искреннего…

Ходящий в ночи.

Не человек.

Он легко может сравнить её с едой и не увидеть в том ничего плохого. Легко может загрызть, а потом развести руками и миролюбиво сказать, что не справился с собой. Надо было-де только руку отхватить, а тут голова в зубы попала…

– Дай посмотрю. – Она склонилась над ним, чтоб получше разглядеть борозды рваных ран на спине. – Закрой глаза.

– Что?.. – Он глухо зарычал, когда сияние дара осветило каморку.

Действительно, затягивались на глазах. Волколак прав: к утру даже следа не останется. Девушка погасила огонёк и направилась к двери.

– Лесана? – Лют сел на лавке. – Почему ты испугалась, когда я тебя схватил?

Она повернулась и сказала твёрдо:

– Я не испугалась.

– Испугалась. – Оборотень упал обратно на сенник. – Ты пахла страхом. Так вкусно…

Последнее он протянул очень мечтательно.

– Боялась, что не сдержусь, прибью прямо в коридоре, – буркнула обережница и закрыла за собой дверь.

Глава 12

Когда в мертвецкую ворвался всклокоченный Зоран, Лашта терпеливо наблюдал, как второгодки пытаются поднять покойника. Синее тело голого мужика, лежащее на полу, вяло дрыгалось, колыхалось, но вставать и подчиняться воле начинающего колдуна отказывалось. Взопревший выуч усердно бубнил слова заклинания и капал кровью на мертвяка. А тому хоть бы хны!

– Никому не выходить! – рявкнул Зоран и подпёр входную дверь ближайшим столом.

Рубаха парня была разорвана, щека оцарапана, глаза дикие, а в руке нож.

Лашта посмотрел на выуча с удивлением.

– Не выйдем, – спокойно сказал Донатос, учивший в дальней части залы своих подлетков потрошить оборотня. – Нож положи. И говори, что случилось.

– Кровосос этот, Белян, вырвался! – выпалил запыхавшийся послушник. – Ильгара об стену приложил, потом на меня кинулся… Я едва оберег успел сломать, а он уж в шею вцепился.

Услышав это, Лашта быстро кивнул выучам, чтоб отошли в дальний угол. Подлетки сгрудились у стены и теперь с тревогой смотрели на кое-как перегороженный вход в мертвецкую.

Донатос замкнул наскоро начертанную обережную черту перед дверью и спросил Зорана:

– А даром его сковать ты, дуболом, не догадался?

Послушник развёл руками.

– Попытался, но он только пуще взъярился. Ежели б Ильгар не подоспел, загрыз бы меня. Я в него вцепился и держу, а сам думаю: ну всё… сил больше нет. А он сзади…

Пока Зоран сыпал словами, Лашта повернулся к своим ребятам и прикрикнул:

– Ну чего уши развесили? Продолжаем, продолжаем… – Он кивнул на синюшного покойника.

Выуч, который до появления встревоженного вестника безуспешно пытался поднять мертвеца, сызнова начал бубнить заклинание. Только теперь запинался и потел ещё сильнее. Да к тому же то и дело обеспокоенно косился на вход в мертвецкую.

Зоран сидел на низкой скамеечке и жадно пил воду прямо из кувшина. Уф! Успел!

В этот миг в подпёртую столом створку отчаянно загрохотали. Послушники подпрыгнули, а читавший наговор испуганно смолк. В наступившей тишине из-за двери раздался звонкий голосок Руськи:

– Дядька, а дя-а-адька, ты там? Я что-то дверь открыть не могу… Дядька, невеста твоя совсем расхворалась.

Донатос выругался, стремительно подошёл к двери, сдвинул стол и за шиворот втащил Руську в мертвецкую.

Зоран тут же захлопнул тяжёлую створку, а Лашта перекрыл вход и подновил черту.

– Какая невеста? Я тебе весь зад синим сделаю! – Крефф тряс за ухо пищащего паренька. – Коли взрослый такой по подземельям шляться, так и у столба под кнутом выстоишь. Умна всю жизнь вложу!

Мальчонок скулил, привставал на цыпочки, выворачивал шею и лопотал:

– Эта лохматая в жару мечется, всё тебя зовёт. Я и прибёг! Дя-а-адька, больно ж!

Донатос отпустил Русаево ухо и встряхнул мальца, словно пыльное одеяло.

– Нечего ночами шастать!

Он бы добавил ещё что-нибудь, да позабористей, но в дверь сызнова заколотили.

– Отворяйтесь! Поймали! – раздался густой голос Дарена.

Сызнова отодвинули стол, открыли.

– Чего там стряслось? – спросил Лашта. – Как он вызверился? Я ж ему сам науз плёл…

– Да будто спятил, – ответил ратоборец. – Хорошо ещё парень Ольстов не растерялся. Но досталось ему знатно: бок подран, голова разбита.

– Ихтор с Рустой где? – спросил Донатос, направляясь к выходу.

Вой махнул рукой.

– Там. В башне. Храбреца нашего припарками пользуют.

Наузник обернулся к всклокоченному Зорану.

– К целителям бегом! – После этого перевёл глаза на Руську, распухшее ухо которого заметно оттопырилось и горело, словно головня. – А ты идём. Невесту глядеть.

Светла и впрямь металась в жару. Губы пересохли, вокруг глаз залегли тёмные круги. Горячие пальцы лихорадочно дёргали ворот рубахи, будто та сдавливала горло, заставляла задыхаться.

– Что ж за наказанье… – Донатос взял дуру на руки и велел Руське: – Сапожки её возьми, полушубок, да за мной ступай.

Мальчонок сгрёб всё, что велели, в охапку и побежал впереди: отворять двери. По счастью, пройти в башню целителей можно было, не выходя во двор, но в каменных переходах стоял такой холод, что пришлось остановиться и закутать Светлу.

Когда колдун со своей ношей на руках и Русаем в сопутчиках пришёл в лекарскую, Ихтор и Руста уже заканчивали перевязывать Ильгара. Тот ещё был заметно бледен, но не испуган, скорее раздосадован.

– А с этой-то чего опять? – не скрывая недовольства, спросил Руста. – Без неё будто дел нынче мало. Зачем приволок?

– Да уж не тебе похвастаться, – огрызнулся Донатос. – Горит вон вся, задыхается. Иль, может, ты сам к ней хотел прибежать?

Руста дёрнул плечом, всем видом показывая, что бегать к дуре не собирается.

– На лавку положи, – спокойно сказал Ихтор, щупавший багровый кровоподтёк на боку Ильгара. – Туда, к окну. Я посмотрю её. Руста, Зораном займись.

Донатосов выуч сидел на лавке и смирно ждал своего череда. Потрёпан он был не сильно, но лекарь всё одно ощупал его сверху донизу, напоил какой-то гадостью, а щёку намазал жирной вонючей мазью.

Колдун тем временем выпростал свою ношу из полушубка, устроил на лавке и потрогал лоб. Горит. Горит, клятая. Как печь пышет. И воздух губами ловит, будто мало ей его.

С подоконника спрыгнула рыжая кошка, прошла по краю скамьи. Донатос хотел её согнать, но она зашипела и, вместо того чтоб уйти, легла на грудь без того задыхающейся Светле, замурчала…

Крефф протянул руку, чтоб сбросить блохастую. Но Светла вдруг рвано вздохнула и открыла глаза. Взгляд у неё был отрешённый, обращённый в никуда, но горячая рука нашарила ладонь колдуна.

– Родненький, – прошептала скаженная, стискивая его ледяные пальцы. – Замаяла я тебя… Ты уж прости… Хоть ел… нынче? Или опять… позабыл?

Она слепо смотрела мимо него.

– Ел, – глухо ответил Донатос, чтоб прекратить жалобное лепетание. – Ежели узнаю, что опять без полушубка во двор…

Дурочка слабо улыбнулась.

– Нет, свет мой… какой уж теперь двор? – Она ласково погладила его запястье. – Устал… Тебе бы поспать… Ты иди… иди… отдохни… Я утром… кашки принесу…

Её голос угасал. Веки тяжелели и медленно опускались.

Подошёл Ихтор, согнал кошку, ощупал девку, оттянул веко, потрогал за ушами, под подбородком и растерянно сказал:

– Не пойму, что с ней… Не настыла уж точно. Надо лучше глядеть. Раздевай.

Донатос поймал себя на том, что едва не начал пятиться к двери. Хранители, за что?! Может, ему ещё и припарками её обкладывать?

– Ну? – Ихтор повернулся от стола, на котором смешивал какое-то питье. – Служки спят все. Раздевай.

– Иди за дверью постой, – приказал Донатос Руське, который присел на низенькую скамеечку и развесил уши. – А ты отвернись, – сказал уже Зорану.

Парень покраснел и спешно отвёл глаза.

Крефф колдунов приподнял бесчувственную Светлу и взялся неловко стаскивать с неё исподнюю рубаху. Отчего-то ему сделалось муторно от мысли, что нагую дурочку будет смотреть сторонний мужик, трогать, крутить то так, то эдак.

Рыжая кошка сызнова устроилась на подоконнике и оттуда внимательно наблюдала за мужчинами.

Ихтор подсел к скаженной, на которой из всей одёжи остались только шерстяные носки, взялся водить руками повдоль тела, где-то мягко нажимая, где-то осторожно щупая. Искорки дара сыпались с пальцев, просачивались под кожу. В движениях целителя не было ни сластолюбия, ни глумления, лишь заученная отточенность. Он делал то, что следовало, не обращая внимания, кто перед ним.

Но Донатос всё одно скрипнул зубами и уставился в окно. Прибывающая луна торжественно сияла, будто ухмыляясь со своей высоты.

– Чудно́… – послышался голос целителя. – Здорова девка. Отчего у неё жар, не пойму… Ты её не донимал ли? Может, обидел как? Бывает с ними такое…

– Какое? – разозлился колдун. – Уж не первый день то полыхает, то скачет как коза. Нынче вон совсем плоха. Ты лекарь или нет? Чего делать скажешь? Колыбельными мне её пользовать, что ли?

– Оставляй тут, – велел Ихтор. – Пусть будет под приглядом. Я к ней выуча приставлю следить, малиной поить, мёдом потчевать. Глядишь, и пройдёт всё. Ну и ты… помягче с ней.

– Я её сюда на руках принёс, уложил, раздел, – начал перечислять Донатос. – Куда уж мягче-то, а?

Ихтор задумчиво кивнул. И впрямь, всё совершённое было для колдуна сродни подвигу нежности.

Донатос тем временем поглядел на раздетую дурочку и не удержался, прикрыл её отрезом чистой холстины, лежавшим на одной из полок.

– Пойду спать. Завтра утром загляну.

Целитель кивнул и снял с подоконника кошку. Погладил между ушами, отчего Рыжка довольно зажмурилась.

– Иди. Ежели что, я за тобой пришлю.

Колдун мученически вздохнул.

Спать.

Небось с утра Клесх соберёт всех, будет пряники раздавать за Беляна. Лишь теперь Донатос понял, что ни у кого так и не спросил ни про побег кровососа, ни про его дальнейшую судьбу. Ни про что. Весь отдался хлопотам о своей дуре. Обережник даже не заметил, что впервые, пусть и лишь в мыслях, но назвал Светлу своей.

Глава 13

Лют дрых, распластавшись на лавке, когда дверь его узилища распахнулась. На пороге возникла Лесана, прошла в каморку и положила на край стола стопку одёжи.

– Одевайся.

Оборотень в ответ буркнул что-то невнятное и отвернулся к стене.

– Эй! – громче позвала обережница. – Тебя глава хочет видеть.

Волколак в ответ зевнул и спросил:

– Чего ему на меня глядеть? Соскучился, что ли?

– Одевайся, – повторила Лесана.

– Вот есть же злобные девки! – сердито выдохнул пленник. – И главе-то вашему не спится! Утро ведь ещё…

Он бубнил и бубнил, но всё-таки взял одёжу и начал собираться. Обережница в темноте толком не разглядела, зажила его спина или нет, но двигался Лют легко. Стало быть, раны не донимали.

– Я ж говорил, что на волках всё заживает быстрее, чем на собаках, – весело сказал оборотень.

Вот как он догадался, о чём она думает? Лесана угрюмо промолчала.

– Так что там глава хочет-то? – спросил по-прежнему беспечный Лют.

– Да небось узнать, почто ты его дочь на задний двор заманивал, – ответила Лесана.

Волколак замер, аж забыл одеваться дальше: голову в ворот рубахи продел, а рукава так и остались болтаться. Он медленно повернулся к собеседнице и переспросил:

– Кого?

– Дочь. Клёну, – ответила обережница, в душе радуясь, что он наконец-то растратил самообладание и привычную насмешливость.

Просчиталась. Вместо того чтоб напугаться, смутиться или растеряться, Лют вдруг заливисто расхохотался. Лесана никогда прежде не слышала столь беззастенчивого, а самое главное – заразительного смеха. С одной стороны, ей тоже стало почему-то смешно, с другой – захотелось дать пленнику подзатыльник, чтоб успокоился. Чай не о безделице говорят – о дочери главы! Да и просто… не привыкла она к тому, что мужчина может без повода заходиться, словно жеребец. От обережников слова зряшного не дождёшься, не то что улыбки. А этот чуть чего – покатывается. Смотреть противно.

– Что ты гогочешь? – Девушка поморщилась. – Что тут смешного?

Лют успокоился и совершенно серьёзно ответил:

– Клёна вашему главе не дочь. Можешь его расстроить. Ну или обрадовать.

– С чего ты взял? – удивилась Лесана.

А сама, к стыду своему, подумала: нешто Клёна говорила этому прохвосту что-то плохое о Клесхе? Да нет, не могла. Не водилось за ней привычки к злословию.

– Она им не пахнет, – пояснил Лют. – Значит, не кровная. Как ты или я.

– Она его падчерица, – сухо произнесла Лесана. – Единственная выжила из всей семьи. Сына родного Серый загрыз. Жена непраздная умерла всего месяц тому. Он и попрощаться не успел с ней – по надобям ездил.

Обережница говорила негромко и ровно. Не обвиняла, не гневалась. Однако становилось понятно, что в этот миг Лют ей глубоко неприятен. Словно именно он убил и замучил всех тех, про кого она вспомнила.

Волколака это не пристыдило. Он лишь развёл руками и вздел-таки болтавшуюся на шее рубаху.

– Не повезло. А на меня ты почто сердишься?

Лесана сама не понимала почто, потому огрызнулась:

– Да все вы – семя про́клятое.

Лют хохотнул и взялся вязать обмотки.

– Ничего не проклятое. Ты просто глядишь через злобу. А я, например, буду хорошим мужем.

– Чего? – Обережница даже растерялась от такой дерзости.

– А что? Сама посуди: днём я сплю и жену не донимаю. Ночью, когда мужик всего нужнее, я в самой силе. Опять же, места в избе мне много не надо: могу и в конуре спать. А ежели на цепь пристёгивать, так и гулять не стану. Буду и верным, и рядом всегда. В мороз об меня греться можно. А коли вычёсывать, так ещё и носков навяжешь. Я – подарок, Лесана. С какой стороны ни взгляни. Ну и ещё ко всему, со мной ночью ходить можно и ничего не страшно. Ав тебе просто злость говорит. Или зависть.

Он подмигнул собеседнице, а та насмешливо ответила:

– Чему завидовать-то? Что ты однажды жене голову откусишь, не удержавшись?

Оборотень посмотрел на неё укоризненно.

– Зачем же мне жене голову откусывать? Что я, припадочный? Лесана выразительно пожала плечами.

– Припадочный или нет, а главе любопытно, зачем ты его дочь обхаживал.

Пленник покачал головой.

– Уж вы меня и в чулан заперли, и ошейник нацепили, и заклинаньями по рукам и ногам сковали, а всё одно подвоха ждёте. Вот он я, весь ваш. Спросит – отвечу. А дочь я его не заманивал и не обхаживал. Первый раз она заблудилась и случайно во двор вышла. А что ж мне не поговорить с красивой девкой? Второй раз, правда, сама пришла, да и то через день. Видать, от скуки. А третий – с подружками прибежала, когда от Беляна спасалась. Ну и чего я сделал не так? Надо было её в первый раз прогнать? Сказать с порога, что я волк? Чтоб она на всю Цитадель голосила? Это бы главе твоему понравилось?

– Надо было сказать правду, – ответила обережница. – Ане смущать девочку. Ей и без того несладко.

– Ладно, – легко согласился Лют. – Правду так правду. Я пленник. Делаю, что велят.

Почему-то Лесана почувствовала подвох в этих его словах.

– Гляди, не вздумай на жалость давить. Ты зверина дикая, она человек. Так что нечего тут похохатывать и зубы ей заговаривать. Ишь выискался.

Ходящий посмотрел на неё долгим задумчивым взглядом.

– Не буду. Чего ты хочешь? Как велишь, так и сделаю.

– Прекрати девочке голову дурить, – сказала обережница.

– Я не дурил.

Лесана тяжело вздохнула и произнесла раздельно:

– Скажи. Ей. Правду.

Лют рассердился:

– Да какую правду-то? Иль ты думаешь, она не разглядела, что я ходящий?

Собеседница усмехнулась.

– Правду о том, что ты её сожрёшь ине подавишься. Что не спасал надысь, а лишь себе на радость поохотился нароком. Лют, давай начистоту? Нрава ты самого поганого. И дурачить людей любишь. Скажи честно, она бы так и ходила к тебе, ни о чём не догадываясь, верно?

Волколак усмехнулся.

– Я всё думал, злость тебе глаза застит. А ты, оказывается, ко мне приглядывалась. Даже вон понимать начала. Там было скучно, Лесана, на этом вашем дворе. Я не люблю одиночество. И дрова рубить не люблю. А тут она пришла, красивая. Пахнет вкусно. Поленницу складывать вон меня научила. Чего ради мне было её пугать? – Он наконец обулся. – Ну, веди, что ли. Чего стоишь?

– Ты скажешь правду.

– Скажу, скажу. Я ведь уже обещал.

Обережница завязала ему глаза и лишь после этого отворила дверь и пропустила вперёд. Неторопливо они миновали коридор, поднялись по короткому всходу. В этот миг из кромешной темноты навстречу выступила Клёна.

Лют замер, широко улыбаясь. В воздухе подземелья ещё витал запах дыма от погашенной лучинки. Клёна знала, что огонь причиняет ходящему боль, и не захотела его мучить.

– Пришла? – спросил Лют, снимая повязку.

– Я… Я спасибо хотела сказать, – прошептала девушка, испуганно вжавшись в стену.

– Не за что, – ответил волколак. А потом мягко шагнул вперёд, взял собеседницу за плечи и негромко сказал: – Ты так вкусно пахнешь. Совсем как тогда, в деревне. Ежели б не та псина, ты б не убежала, ягодка сладкая. Нет. Это из-за тебя я охромел. А теперь мне ещё и от твоего батьки достанется… Добро бы зубы не вышиб, а то придётся добычу не грызть, а обсасывать. Так что, чего уж там, поквитались.

Даже в синильной темноте было видно, как Клёна отшатнулась. А Лесана схватила Люта за ошейник и поволокла прочь, в душе кляня себя, что позволила этим двоим перемолвиться. В груди обережницы клокотал испепеляющий гнев.

Когда нынче Клёна упрашивала отвести её к Люту, Лесана воспротивилась. Чего ей там делать? Пугаться лишний раз или, напротив, привораживаться? Этот змей, ежели кольцами обовьёт, не вырвешься. Но Клёна так просила, что пришлось уступить. Пусть встретятся. Пусть увидит, как мерцают во мраке звериные глаза, вспомнит, как перекидывался человек в волка. Глядишь, умишка-то прибудет. Да и с волколаком Лесана загодя поговорила, наказала, чтоб отсёк от себя глупышку, не дурил голову. И ведь слово-то он сдержал, сказал правду. Но кто ж знал, что правда его окажется такой… уродливой.

Клёна шла рядом, заметно бледная, но без гнева в глазах. Однако обережница всё одно озлилась на пленника и намеренно вытолкала его на верхние ярусы, не защитив глаза повязкой.

Решил поиздеваться? Добро. Терпи теперь.

Волколак зажмурился, закрыл лицо локтем и наугад побрёл туда, куда тычками гнала его осенённая.

– Это правда? – спросила его Клёна в спину. – Это правда был ты?

– Я, – ответил Лют. – Просто тебе тогда повезло. А мне нет.

Он с сожалением вздохнул и пошёл дальше. Оборотень не видел, как девушки обменялись короткими взглядами. Во взгляде Лесаны читалось: «Я же говорила». А во взгляде Клёны: «Я поняла».

Вскоре Лют почувствовал, что Клёна свернула в другой коридор: её запах медленно ускользал, истончался и наконец вовсе пропал.

А спустя несколько сотен шагов обережница впихнула пленника в покой главы. Лют нащупал лавку, опустился на неё, крепко-накрепко закрыл глаза ладонями и изготовился к казни.

Глава 14

Лучинка чадила и потрескивала. Огонёк дрожал, бросая на стены зыбкие тени. Ночь уже была на исходе. Через оборот горизонт начнёт светлеть, над лесом покажется солнце. Сугробы окрасятся поначалу в сиреневый, а потом в розовый цвет. Однако пока за окнами тоскливо подвывал ветер, да сквозило в щели заволочённого окна. А Ихтор всё сидел за столом и перебирал старые свитки. Аж спина затекла горбиться.

Он читал не то шестой, не то седьмой свиток по лекарскому делу, но так ине мог понять, что приключилось с Донатосовой дурочкой. Впервые Ихтор имел дело со столь чудной хворью, чтоб болящий и огнём горел, и в ознобе трясся, и потел, и едва стонать мог от жажды, и задыхался, и кашлял, и блевал без остановки, и леденел до синевы. И всё это едва ли не одномоментно. А потом скаженной вдруг делалось легче. Она немного дремала, после чего поднималась свежей, полной сил, осунувшейся, конечно, но явно не умирающей. Да только через пару оборотов всё начиналось сызнова.

Как Встрешник сглазил!

Вот и сидел Ихтор, забыв про сон, читал-перечитывал ветхие свитки, но так ни на шаг ине приблизился к пониманию этого недуга.

– Не чёрная лихорадка, не сухотная, не паду́чая[4], – бормотал вполголоса целитель, перебирая названия всевозможных хворей и сверяя их с приметами Светлиной болезни.

Ихтор со всем тщанием вчитывался в рукописи, тёр лоб. Впусте. По всему выходило, что девка болела… всем. Вот только, как ни всматривался целитель, не видел в сиянии дара чёрных пятен, которые обычно указывали на хворобу. Не понимал он, как такое могло быть, и оттого злился.

Отложив в сторону очередной свиток, целитель уронил голову на скрещённые руки. Всё без толку.

Ветер тоскливо завывал за окном, словно оплакивая печальную участь не то болящей дурочки, не то пытающегося её вылечить обережника.

Лучинка, догорев, погасла, а Ихтор, сам того не заметив, задремал. Очнулся он от противного скрежета когтями по двери.

Рыжка. Явилась гулёна.

Поди, как обычно, притащила на порог пару-тройку дохлых крыс. Ихтор едва ли не каждый день выкидывал разорванные тушки. А кошке всё нипочём. Зазевается хозяин-дуралей, так она и в постель крысу или мышь подложит. Гляди, мол, пока ты тут дурью маешься, я вся в делах, вся в хлопотах.

По двери сызнова провезли когтями. Царап-царап-кхр-р-р. Какой противный звук! Аж скулы сводит!

Ихтор поднялся из-за стола и отправился отворять. Рыжая красавица, вместо того чтобы войти, уселась на пороге, вопросительно поглядела на человека круглыми янтарными глазищами и призывно мяукнула.

– Ну заходи. Чего замерла-то? – устало спросил он.

Обережник уже привык разговаривать с кошкой как с равной. Собеседницей она была хорошей: не перебивала, речами не досаждала. Бывало, правда, что разворачивалась и уходила, не дослушав. Ну так, а что взять с животины? А вообще Рыжка явно считала Ихтора диковинным недоразумением, которое почему-то возомнило себя её хозяином.

Кошка сызнова требовательно мяукнула и отошла от двери на несколько шагов. Уселась посреди тёмного коридора. Только глаза мерцают. И сызнова: «Мя-а-а-ау-у-у!»

– Ну не хочешь – не иди.

Целитель захлопнул дверь, но не успел и шагу сделать, как створку сызнова принялись терзать острые когти, обладательница которых требовательно и обиженно мяукала.

– Тьфу ты, пропасть! – выругался Ихтор, сызнова отворяя. – Чего надо? Я спать хочу. Молоко у тебя есть. Нагулялась. Что вопишь?

Кошка сызнова отбежала на несколько шагов и обернулась. Идём, мол, надоел языком трепать.

Ихтор выругался, однако подхватил с лавки кожух и отправился следом. Рыжка бежала впереди, то и дело оглядываясь и проверяя, идёт человек или отстал?

– Да иду я. Иду…

Она фыркнула, будто давая понять, что думает о его расторопности. А уже через десяток шагов обережник догадался: Рыжка ведёт его в башню целителей. Вот что за напасть с ней?

Перед дверью лекарской кошка остановилась и громко мяукнула. Ихтор толкнул створку, пропустил спутницу вперёд, сам вошёл следом.

– Наставник! – Из соседнего кута выскочил обрадованный появлением старшего Любор. – А я уж не знаю, что и делать. Едва дышит девка-то. И вся ледяная, как покойница. Сердце чуть трепещет…

Крефф подошёл к лавке, пощупал холодный лоб лежавшей без памяти Светлы.

Взаправду ледяная. Как бы не пришлось Донатосу поутру упокоевать девку.

– Дохала, чуть всё нутро не выплюнула, – тем временем частил выуч. – Я её салом волколачьим стал натирать, а она как кинется блевать да метаться! Вон рубаху мне порвала. – Юноша указал подбородком на разорванный ворот и оцарапанную до крови кожу под ним. – А как проблевалась, ничком повалилась и захолодела вся, будто сосулька. Я уж и очаг развёл пожарче, и в одеяло меховое её закутал. А она всё одно чуть дышит и ледяная.

– Дай-ка погляжу.

Ихтор отодвинул послушника и опустился на край лавки. Рыжка обеспокоенно крутилась в ногах обережника, пока он водил мерцающей ладонью над телом скаженной.

– Да что ж с тобой такое?! – рыкнул лекарь, поняв, что сила, которой он пытался пробиться к хвори, уходит в девку, как вода в потрескавшийся кувшин: вроде льётся, вроде наполняет, а глядь – сызнова пусто.

– Ты не мучься со мной, не надо, – тихо-тихо прошептала вдруг скаженная.

Обережник с удивлением заглянул только что умиравшей девке в глаза и подивился, какой покой отражался в прежде смятенном взгляде.

– Не надо… – Светла выпростала тонкую прозрачную ладонь из-под одеяла и мягко погладила Ихтора по запястью, будто утешая. – Каждой твари живой свой срок отмерен. Ни прибавить его, ни убавить…

Рыжка зашипела из-под скамьи, зафыркала, почему-то ударила креффа лапой, будто призывая не сидеть сиднем, а хоть что-то сделать. Однако, поняв, что делать человек ничего не собирается, вновь прыгнула на едва вздымающуюся грудь хворой.

Скаженная с трудом подняла трясущуюся руку, погладила кошку по голове и прошептала:

– Ласковая… Кто жизнью изуродован, цену состраданию знает…

В ответ Рыжка жалобно мяукнула и ткнулась лбом Светле в подбородок. Вставай, мол, хватит! Нам мышей ещё ловить, черепки да шишки собирать…

Но скаженная улыбнулась слабой, угасающей улыбкой и закрыла глаза, сызнова впав в беспамятство.

Ихтор, которому выуч уже подал тёплый липовый отвар с мёдом, чтоб напоить девку, от досады захотел побиться головой о каменную стену лекарской.

Рыжка глядела с укором: дескать, что же ты, а ещё целителем зовёшься…

Вот только не мог обережник распознать диковинную хворь. А покуда не распознаешь, как вылечишь? Хуже бы не сделать! Хотя куда уж хуже? Но и не глядеть ведь равнодушно, как помирает дурёха? Разве для того он сам столько вёсен учился, а потом других учил, чтоб дать человеку сгинуть неведомо от чего. А ежели завтра вся Цитадель от этого недуга сляжет? Что делать? Хранителям молиться и в бубен стучать?

Второй раз за короткий срок Ихтор не мог излечить хворобу. Сначала Дарине помочь не сумел, а теперь вот Светле.

Девки молодые мрут, а ему, уроду, всё нипочём: никакая немочь и зараза не берут. Только в глаз единственный, словно песка насыпали, да голова туманится от усталости.

Любор притащил из читальни новый ларец со свитками.

– Наставник, может, тут поискать? Жалко девку. Так мается. Да и понять надобно, в чём дело-то.

Хорошим Любор целителем станет. Дар в нём ярко горит, ум к знаниям тянется и душа отзывчивая.

Трещал светец. Шуршали старые свитки. Ихтор задумчиво тёр обезображенную глазницу, скользя здоровым глазом по неровным строчкам. Кошка спала, свернувшись клубком у него на коленях.

А потом в окно заглянуло солнце, и стало понятно, что ночь завершилась. Но ответа на вопрос, от чего и как лечить Светлу, так и не сыскалось.

Ихтор убрал свитки обратно в ларец и, как был одетый, повалился на свободную лавку в смотровой, лишь подложил под голову мешок с сушёным клевером. Хоть пару оборотов подремать, пока выучи не собрались.

Рыжка тут же улеглась в изголовье, отчего со стороны казалось, будто обережник натянул по самые уши меховую шапку. Так они и сморились за оборот до того, как проснулась, готовясь к новому дню, Цитадель.

* * *

Чаща тут была дикая. Глухая. Люди без надобности сюда не совались, да и с надобностью тоже. Деревья встречались в два обхвата. Могучие ели, под которыми даже нынче, зимой, не лежали сугробы. Кряжистые сосны с разросшимся у подножия багульником. Лещина, берест, дереза – чего тут только не росло.

Со стороны казалось, что через этакие заросли не продерёшься: всю одёжу оставишь клочьями висеть на кустах. Место нехоженое. Жуткое. Чащоба глядела сотней глаз, говорила сотней языков, шептала, предостерегала. Так ощущалась близость Черты.

Лыжи Славен давно скинул и нёс теперь на плече. Ежели бы не дар, давно бы уже сбился с пути, а то и вовсе повернул обратно. Но сила вела вперёд путями, для людей недоступными.

Когда путник, усталый и, несмотря на мороз, взопревший, выбрался к заросшему старому логу, откуда-то слева свистнули. Славен обернулся. К нему, утопая в рыхлых сугробах, спешил крепко сбитый мужик с тёмной, посеребрённой инеем бородой, в лисьей шубе и меховых сапогах.

– Славен? Ты, что ли? – воскликнул страж Черты, и тут уж новоприбывший его узнал.

– Грозд?

– Он самый! – Обитатель Переходов похлопал знакомца по плечу. – Ты чего к нам? Случилось что?

– Случилось, Грозд. Потолковать надо.

– Ну, идём, потолкуем. – Кивнул тот. – Что ж не потолковать-то…

– Постой. – Славен удержал его за локоть. – Там ведь оборотни с вами?

Грозд хмуро кивнул.

– Ты уж проведи меня так, чтоб не заприметили. Чтоб Серый не дознался.

В цепком взгляде карих глаз промелькнуло понимание.

– Серый своих припадочных хороводиться увёл. Остались несколько осенённых да простые волки. Проведу тебя через старую пещеру. Идём.

Он махнул Славену рукой и направился вперёд.

Они миновали несколько оврагов. Склон одного из них оказался таким крутым, что пришлось вовсе съехать на заду, подняв волну снежной пыли. Потом продрались сквозь торчащий из сугробов ста́рник[5] и по очереди ползком протиснулись в узкую каменную щель.

У Славена перехватило дыхание: показалось, застрял, как в кувшинном горлышке, но его дёрнули за рукав и втащили в кромешную тьму невысокой, круто спускающейся пещеры.

– Идём, – негромко позвал Грозд. – Они тут не ходят: подъём больно крутой, камни острые и выход неудобный. Шагай осторожней. Оступишься – все кости переломаешь.

Ход вёл вниз, петляя между глыб. Мелкие камешки разлетались из-под ног. Кое-где приходилось цепляться за выступы в стене, кое-где поддерживать друг друга на особо крутых спусках. Но вскоре пол выровнялся. Мужчины вышли в огромный подземный зал, в котором вольготно стояли невысокие избы и слабо пахло печным дымом.

Грозд поманил Славена к крайнему дому.

– Идём. Нам сюда.

В избе было натоплено. После стольких дней странствия по зимнему лесу захотелось наконец-то скинуть верхнюю одёжу и разуться. Словно угадав его желание, Грозд кивнул на вбитые в стену колышки. Вешай, мол, тулуп, покуда не упрел.

Зван уже ждал прибывших в горнице.

– Что так долго-то? – спросил он. – Ты ж мне зов послал едва не пол-оборота назад.

– Дак через старую пещеру шли.

– А напрямки вам чего не ходится? – удивился вожак.

– Мира в дому, Зван, – негромко сказал Славен. – Разговор у меня к тебе. О котором волки не должны ни сном ни духом…

Хозяин дома смерил гостя пронзительным взглядом и ответил:

– Мира в пути, Славен. Что ж за разговор такой?

Славен несколько мгновений помолчал, собираясь с мыслями. Все дни пути он раз за разом мысленно вёл нынешнюю беседу, а пришла нужда говорить – в голове пусто, как в старой бочке.

– Меня глава Цитадели к тебе отправил. Просит помочь изловить Серого и его стаю…

Зван и Грозд переглянулись.

– Погоди рассказывать, – мягко прервал вожак. – Тебе Смиляна на стол соберёт. А Грозд пока созовёт остальных. Что, Ясна-то в крепости осталась?

Славен опустил глаза и хмуро кивнул. Зван – умный мужик, быстро соображает.

Гость как раз успел закончить трапезу и сидел, привалившись спиной к горячему печному боку, когда пришли Мирег, Ставр, Новик, Велига, Грозд и ещё несколько незнакомых ему мужчин.

Осенённые входили один за другим и вразнобой говорили:

– Мира в дому.

Наконец расселись за скоблёным столом, с которого Смиляна, старшая Званова дочь, уже убрала миски и смахнула крошки.

Хозяин дома кивнул на чужина и сказал:

– Это Славен, он жил с женой на заимке под Росстанью. В конце студенника́ к нему нагрянули сторожевики. Велига, твой выкормыш, Белян, попался охотнице и выдал ей всё, что знал. Вот к Славену и явились. Забрали в Цитадель да пригрозили: или он к нам с посланием идёт, или жене его, Ясне, расскажут, с кем она столько вёсен ложе делила.

Осенённые угрюмо переглядывались.

– Славен, я пока тебе назову тех, кого ты не знаешь. Это Дивен. Он пришёл к нам несколько вёсен назад. Это Милан. С ним вы тоже допрежь не встречались. Это Отрад. Чаян. Юша…

Зван поочерёдно называл каждого. Мужчины кивали. Вот только их имена мигом вылетали у Славена из головы. Он лишь мысленно счёл собравшихся. Получилось семнадцать. Вёсен самых разных: одни ему в отцы годились, другие – в сыновья.

– Ну а теперь рассказывай, с чем пришёл, – велел вожак.

Славен несколько мгновений помолчал и заговорил:

– Глава Цитадели просит нашей помощи. Уговор таков: мы подсобляем выловить и истребить стаю Серого, нас отпускают на все четыре стороны. Про Лебяжьи Переходы охотники уже знают. Белян всё рассказал. Им и пугать его особо не пришлось. Так что сюда могут нагрянуть в любой день и вырезать всех, от мала до велика…

– Так что же не нагрянут? – спросил Велига, обративший в своё время Беляна. – Зачем тебя прислали? И можно ли тебе верить, Славен? Кто знает, правду ты говоришь иль врёшь? И ежели Цитадель так сильна, зачем ей наша помощь?

Он глядел на чужина насмешливо, словно уличил его в нелепой лжи. Славен опустил глаза и ответил глухим, мёртвым голосом:

– Я, Велига, лишь посланник. Говорю то, что попросили. А уж как эту правду принять, решать вам.

– Нет в нас веры охотникам, – сказал Дивен, потерев подбородок.

Зван, сидевший напротив, усмехнулся.

– Так ведь и у охотников нам веры нет. Иначе бы не Славена отрядили, а сами пришли. Разница в том, Дивен, что у нас бабы и дети, а у них мечи и стрелы. Они с места снимутся да пойдут на Лебяжьи Переходы. А мы куда денемся? Куда стаи свои спрячем? А ежели и спрячем, но в битве поляжем, кто кормить их будет, чтоб не одичали?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Облучо́к – передок телеги, саней, повозки; козлы.

Вернуться

2

Корча́га – большой глиняный или чугунный горшок или большая кринка с широким горлом и двумя вертикальными ручками.

Вернуться

3

Шиши́га – маленькая горбатая нечисть, обитающая у лесных рек и болот.

Вернуться

4

Паду́чая – так в старину называли эпилепсию.

Вернуться

5

Ста́рник – луговая ветошь, прошлогодняя трава на корню.

Вернуться