# Слезы князя слаще сахара

ITA GOTDARK

Жизнь Мирии в монастыре была суровой, но предсказуемой… Пока ее не увезли к смертельно больному князю. Князь Вирланд— чудовище с изувеченными телом и душой. За его спиной – целое кладбище монахинь, каждая из которых пыталась исцелить его, но потерпела неудачу. Теперь и Мирия обречена повторить их судьбу.
Но она не хочет стать одной из тех, кого поглотит его тьма. Вместо этого Мирия решает вернуть князю всю боль, которую он причинил другим, а затем спастись из-под его влияния.

Серия «Sugar Love. Вселенные ITA GOTDARK»


Иллюстрации и оформление ITA GOTDARK


© ITA GOTDARK, текст и иллюстрации, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## 1


Мороз ударил резко, как всегда. Но, как и всегда, самые лютые стужи Зимогории не могли сравниться с холодом в моем сердце.

Слишком долго я мерзла от одиночества.

Единственными крохами тепла, которые я знала, были огонь в печи и мягкие шерстки козлят. Я старалась искать радость в простых и милых вещах, в рукоделии и красоте природы. Иногда мне это удавалось. Но все чаще я грезила, что однажды кто-то вдруг придет и заберет меня…

Напрасно я о таком мечтала.

Может, так я и накликала беду. Но с каждым днем все больнее было сознавать, что сестры никогда не примут меня в свой круг. Их взгляды, полные безразличия, были тяжелее любой, даже самой трудной работы.

С годами становилось только хуже. Со мной заговаривали, только чтобы дать задание. Причем их все чаще выбирали нарочно с тем расчетом, чтобы я не справилась. Вот и сегодня вместо обычной воды из колодца потребовали натаскать другой, из дальнего озера. Сестры прекрасно знали, что я не успею несколько раз добежать туда и обратно. И на особый вечер опоздаю.

Только раз в году монастырь открывался для прихожан. В другое время жители окрестных деревень могли лишь оставить свои просьбы и пожертвования у входа. И вот сегодня им наконец разрешили пройти за ворота. На обряд, на редкое таинство. Мне так хотелось тоже поприсутствовать, понаблюдать хотя бы за подготовкой.

Я опустила ведро, и то глухо ударилось о тонкую корку льда. Сперва не хотело уходить на глубину, однако, как только глотнуло черной воды, ухнуло так, что чуть было не утянуло меня за собой. Не без усилия я вытащила его. Взялась за второе.

Пока руки были заняты, мысли снова и снова возвращались к обряду. Я бросила пустое ведро болтаться на поверхности озера и вытащила из-под одежды нательный крестик. Сжала его в пальцах и спросила у Великой Матери: как мне поступить? Осмелиться ли отложить работу и бежать, чтобы взглянуть на вечер хоть краешком глаза?

Если да, то мне нужен был знак. Хоть какой, пусть даже самый маленький. Я зажмурилась и горячо поцеловала подвеску, затем снова спрятала. Замерла, затаив дыхание.

Увы, знака мне не дали. Не вспорхнула с голой ветки и не закричала длиннохвостая сорока. Резкий порыв ветра не свалил на меня снежную шапку с дерева. Лес остался молчаливым и безучастным.

Я вздохнула и зачерпнула воды, а когда вытащила ведро, то заметила что-то светлое, плавающее в нем. Уже хотела выбросить, решив, что это сор, но вдруг разглядела слегка завядший цветок. В такую-то пору? Теперь цветов было уже не встретить.

Его лепестки казались столь хрупкими, что было страшно дотронуться до них. Сердце сладко заныло в груди. Наклонившись к воде, я поискала другие цветы, но больше ни одного не нашла. Этот явно был особенным.

Может, это и был мой знак?.. Я поднялась с колен и схватилась за ведра.

Когда я добралась до церкви, уже стемнело. Я не осмелилась выйти вперед и притаилась за старой березой.

Обряд вот-вот должен был начаться: деревенские уже собрались во дворе, и храм, пропитанный годами молитв и свечной копотью, готовился распахнуть свои двери.

Другие девушки толпились у крыльца, заметно волнуясь. Этим вечером одной из послушниц предстояло стать настоящей монахиней. Я тоже была послушницей, но…

– Зачем пришла? Твоя очередь никогда не настанет.

Я вздрогнула и только тогда заметила рядом двух закадычных подружек, сестер Аетию и Симеону. Они подошли незаметно и застали меня врасплох. Возможно, предвидели, что я осмелюсь прийти, и искали нарочно.

Любимицы монастыря, сегодня они стали соперницами. Выбрать, скорее всего, должны были одну из них. Из-за этого обе явно нервничали и потому даже между собой держались отстраненно.

– Обеих вас тоже выбрать не смогут, – еле слышно ответила я, скользя взором по темной полоске леса, обрамляющей землю обители. Я уже пожалела, что пришла, и отчаянно хотела убраться куда-нибудь подальше.

– Даже если не сегодня, значит, в следующий раз, – заявила Симеона. – А ты всегда будешь прятаться в своей келье и тихо плакать.

Она словно прочла мои мысли, и это больно кольнуло меня.

– И поправь уже, наконец, свой платок, – скривилась Аетия. – Опять твои космы русые торчат.

Она дернула меня за выбившуюся прядь у лица.

Ох. Наверно, пока я бежала, узел платка ослаб, а коса растрепалась. Я торопливо убрала непослушные волосы за уши и поправила ткань, чувствуя себя неловко, словно выставленная напоказ.

– Бесполезные старания. – Симеона возвела к небу надменный взгляд. – Все равно у нее весь подрясник грязный. То пыль, то щепки, то сено, то козья шерсть. Что нам теперь, ее еще и отряхивать?

Мои щеки запылали от стыда. Сестры всегда смотрелись образцово в своих простых, но чистеньких подрясниках. Если бы я только и делала, что молилась и пела в хоре, мой выглядел бы точно так же…

Резкий звон колокола ударил по ушам. Двери храма распахнулись, и на черное от времени крыльцо вышла игуменья, наша матушка-настоятельница.

Матушка… Только в шутку я могла назвать таким ласковым словом эту женщину. Но больше мне некого было так называть. Никто из нас, даже Симеона и Аетия, не знал родных матерей. У ворот монастыря часто оставляли ненужных детей. Конечно же, девочек. Так что монастырь Святых Яслей стал нашей общей колыбелью.

У меня против воли вырвалась горькая усмешка.

Деревенские тут же стали кланяться, причитать: «Благословите, матушка!» Они сразу узнали ее, хотя настоятельница отличалась только высоким головным убором. Ее лицо, как и у всех остальных монахинь, всегда было завешено непроницаемым покрывалом.

Та, кого выбирали для посвящения, тоже должна была закрыть свое лицо. Обряд раз и навсегда забирал ее из мира, лишал внешности и личности. Оставлял только приглушенный голос из-под тяжелых складок ткани. Несмотря на это, каждая из нас мечтала о том дне, когда ее простой подрясник сменится на величественные ризы монахини.

Из-за покрывала невозможно было понять, куда смотрела настоятельница, но по моей спине пробежали мурашки. Я испугалась, что она могла заметить меня. Не следовало стоять здесь и мозолить ей глаза.

Потому что общая нелюбовь ко мне пошла из-за нее. Другие только повторяли. Вот только почему игуменья возненавидела меня?..

Симеона прошипела, словно змейка:

– Теперь тебя накажут.

Мне подумалось: как и всегда. Вся моя жизнь была бесконечной чередой наказаний. Разве можно быть настолько виноватой?

Настоятельница подняла узловатый палец, призывая к тишине. В воздухе повисло ожидание. Наконец она объявила, низко и властно:

– Мы выбрали ту, кто войдет в наш круг. Сестра Симеона, подойди сюда.

Среди девушек пробежал шепоток. Я не обернулась и не посмотрела на Симеону, потому что не хотела видеть ее торжества. Однако, проходя мимо, она нарочно задела меня плечом. Достаточно сильно, чтобы я пошатнулась. И конечно, она сделала вид, что даже не заметила этого, пока шла к ступеням с высоко поднятой головой.

Так и знала, что этим все и кончится. Особенный вечер для них – но не для меня. Для меня – обычные насмешки и издевательства. В груди поднялась волна обиды, что-то застучало в ушах. Хотелось ответить, хотелось сказать ей что-то резкое, но роптать было нельзя. Я спрятала дрожащие руки в складках подрясника, и задубевшая ткань неприятно уколола пальцы.

Я сказала себе: неважно, Мирия. Забудь. Это просто Симеона, она такая. Ты тысячу раз сносила тычки, так что же вдруг изменилось сейчас?

Не знаю… Может, дело было в том цветке? Я ведь даже взяла его с собой, спрятала на удачу. Но, глядя вслед Симеоне, я поняла, что никакой это не знак. Глупо было надеяться хоть на что-то. Сколько бы воды я ни перетаскала, сколько бы ни вынесла грубых слов, никогда не бывать мне монахиней, не надеть покрывала.

Мне захотелось избавиться от цветка как от свидетельства, что судьба вновь надавила на мои незаживающие раны. Но глупая, неубиваемая надежда все еще жила в душе, и рука не поднялась…

Тем временем настоятельница жестом пригласила прихожан следовать за ней. Толпа безмолвно устремилась в храм. Деревенские были странными – угрюмыми и мрачными, – и нам запрещалось с ними разговаривать.

Оставшихся послушниц матушка отослала:

– Возвращайтесь в кельи. И помолитесь за сестру.

Еще недавно полные чаяний девушки неохотно покинули двор. Наверное, все они в этот момент чувствовали себя совсем как я. Никто из них не хотел просто работать, и, конечно, никто не хотел сидеть за полупустым столом в монастырской трапезной. Все хотели пересесть за отдельный, богатый стол, где по обе стороны от настоятельницы заседали настоящие монахини.

Даже Аетия, фыркнув, ушла. Я осталась одна. Ранняя ночь уже накрыла двор, сжав мир до клочка под тускло горящими окнами храма. Я все глядела на эти окна с узорчатыми решетками и не могла отвести глаз.

Я думала о том, что Симеона уже никому никогда не расскажет о таинстве, когда пересядет за стол к настоятельнице. Но я была полна решимости выяснить все сама. Должна была узнать, чего лишена.

Собравшись с духом, я осторожно поднялась по ступеням и аккуратно приотворила тяжелую дверь, за которой таились запахи воска и ладана.

Деревянный храм был полон крестьян, лица которых блестели от свечных огней. Симеона стояла в центре, на возвышении, окруженная старшими сестрами. Те держали концы закрывающего девушку покрывала – открытой оставалась только нижняя половина ее лица.

Меня отвлекла настоятельница, которая звучно обратилась к прихожанам:

– Братья и сестры, мы собрались для священного таинства. Сегодня Симеона примет на себя все ваши болезни и страдания. Она станет сосудом, в который перельются ваши недуги, чтобы вернуть здоровье и счастье вашим домам.

Мои глаза распахнулись, а тело ослабло. Я прислонилась к дверному косяку, чтобы не упасть.

– После обряда Симеона будет навсегда завешена покрывалом, чтобы вид ее болезней не внушал никому ни сожаления, ни страха.

Значит, уродства, отметины недугов, язвы… Вот что все остальные монахини скрывали под своими плотными тканями… Вот почему все они были так слабы, что занимались только книгами и нашим воспитанием. Больным, им было просто не под силу монастырское хозяйство.

Я не могла перестать смотреть на Симеону. Я пока еще помнила ее глаза и представила плещущийся в них страх. Ее губы задрожали, и мне вдруг стало так жаль ее. Она, как и я, впервые узнала настоящую суть обряда.

Но… Все их болезни? Так ведь сказала настоятельница? Вот только прихожан собралось слишком много… Слишком много для нее одной!

– Не бойтесь и не жалейте ее, – продолжила игуменья. – Так вы сделаете ее подобной ангелу. Через это проходят все монахини. Так велит нам Великая Мать.

К моему ужасу, обряд продолжился. Симеона просто не могла сбежать, а мне ничем нельзя было ей помочь. Прихожане по очереди подходили к ней и наклонялись, подставляя лбы к ее губам. Симеоне приходилось целовать их, будто благословляя.

От этого зрелища мне стало дурно. К горлу подступила кислая тошнота. Я сделала шаг назад. Еще шаг. Ноги сами понесли меня прочь, подальше от Симеоны и от обряда. Я выскочила из храма, и ветер тут же ударил меня в лицо, приводя в сознание.

Ужас, который сжал мое сердце, уступил место другому, постыдному чувству – облегчению. Не я была избрана. Не на меня надели покрывало. Не меня заставили стать вместилищем для чужих страданий.

Может, зря я столько жаловалась?..

Но едва я смогла отдышаться, как на заснеженный двор вдруг въехали несколько всадников.

Я охнула, потому что прежде не видела таких мужчин, только стариков и маленьких мальчиков. Чужаки были одеты в дорогие тяжелые плащи. На поясе у каждого висело по мечу. Замерзшие травы хрустели под копытами их мощных лошадей. Мужчины были воинственными. Пугающими. И явно торопились куда-то.

Первый всадник, высокий и широкоплечий, лихо спрыгнул с коня и бросил поводья другому. Он почти не замедлился, уверенным шагом направившись к крыльцу. Наши взгляды могли бы встретиться, но он не удостоил меня вниманием. Длинный темный плащ взметнулся за ним, когда незнакомец взлетел по ступеням храма и вошел внутрь. Другие всадники поднялись следом и, будто стража, встали по бокам.

Внутри храма вдруг началось какое-то движение. А я все не двигалась, точно приросла к земле. И только когда в дверях показался головной убор настоятельницы, я, опомнившись, спряталась за глухим заборчиком крыльца.

– Далеко вы забрались от Чарстеня… Но пришли не в самый подходящий час, – сказала игуменья не без тревоги. – Что Князю потребовалось от нашего скромного дальнего монастыря?

Князю?.. Я окончательно растерялась. Я выглянула, не в силах сдержаться. Предводитель всадников достал свиток с печатью и молча протянул его настоятельнице. Печать на бумаге действительно походила на герб, достойный княжеского рода. По напряженно-прямой осанке обычно согбенной игуменьи я поняла: тут что-то не так.

Она вскрыла свиток, медленно, словно не желая узнавать, что там.

– Что за новшество? – ее голос разрезал воздух. – Отдать вам ту, кого избрали?!

Мужчина кивнул.

– Нет, – коротко бросила настоятельница, едва скрывая гнев. – Симеона принадлежит монастырю, она уже прошла обряд. Вы опоздали.

– Без девушки мы к Князю не вернемся, – заспорил мужчина.

Настоятельница горько, устало вздохнула.

– Тогда забирайте другую послушницу. Мирию. Она послужит ему верой и правдой.

Я зажала рот ладонями. Что?.. Она так легко отдаст меня? Впрочем, кто бы сомневался.

На мою удачу, чужак не собирался соглашаться:

– Зачем нам какая-то девка, которую вы сами сочли недостойной избрания? – сказал он низко, с насмешкой, с какой-то удалой хрипотцой. – Князю нужна та самая. Мы приехали за настоящей монахиней.

– Берите Мирию, я вам говорю, – голос игуменьи едва заметно сломался. – От сердца отрываю. Она мне не только по вере, но и по крови родная. Она дочь моя.

Двор храма вокруг меня словно пошатнулся. Я задохнулась от невероятных, невозможных слов. Матушка-настоятельница не могла быть моей матерью. Меня, как и всех остальных, подкинули к воротам монастыря.

– Как так? – голос мужчины прозвучал озадаченно. – Вы ведь должны были остаться нетронутой.

Неужели человек Князя так открыто грубил настоятельнице?..

– И осталась, – голос игуменьи сорвался на странное, почти утробное рычание, как будто она пыталась скрыть слишком великую боль. – Она передалась мне во время обряда. Вместе с недугами прихожан. Я носила ее в себе, как любую другую болезнь. И выносила, и родила.

Мои ноги подкосились. Я передалась ей, как болезнь?.. Она меня родила?..

– Но если она рождена от скверны, значит, хворает сама, – настаивал мужчина. – Князю такая не нужна.

– Найдите ее. Вы убедитесь, что она весьма здорова. И очень стремится к обряду.

– Молитесь, чтобы она ему угодила, матушка.

Мои пальцы невольно провели по крестику под одеждой. Я смотрела на мужчин, словно они были самой судьбой.

Вот и ворвался в мою жизнь тот самый кто-то. Сам не пришел, зато прислал людей, чтобы забрали меня с собой.


## 2


Не так я себе это представляла.

Люди Князя меня пугали: темные, лощеные, как вороны, и такие же неприветливые, с пустыми взглядами.

Мысли о путешествии с незнакомцами обострили страх – нас всегда учили бояться их, прятаться от их внимания. Даже если приказ Князя защищал меня, все равно это было жутко… и неправильно. Страшно было даже представлять, каково это – оказаться среди них совсем одной, без сестер.

Мне так хотелось спрятаться, забиться в дальний уголок и хорошенько подумать обо всем. О собственной судьбе, о том, что стало с Симеоной, и о словах настоятельницы. Все это было чересчур… Но куда мне было податься?

Первой мыслью было укрыться среди скота. Упасть на подстилку из сена, обнять моих козочек, зарыться носом в их мягкую шерстку. Но настоятельница наверняка бы об этом догадалась и подсказала искать меня там в самую первую очередь. И в собственную келью я тоже не могла вернуться: это место осмотрели бы сразу после.

В чужие кельи проситься не имело смысла: другие послушницы немедленно выдали бы меня. Отроковицы могли помочь, но поставить под удар детей я бы не смогла.

Оставалось только броситься к лесу. Я посмотрела на заснеженное поле и поняла, что люди Князя мгновенно нашли бы меня по следам. А если нет, тогда холод леса забрал бы мою душу ночью.

Ничего не оставалось, как только покориться судьбе. Я сказала себе: да и пускай. Вряд ли Князь и его люди могли быть хуже игуменьи с ее прихлебательницами. К тому же мысль, что впредь им некого будет мучить, утешила меня.

Я вышла из своего укрытия и поклонилась гостям. Тихо призналась:

– Мирия – это я.

Игуменья едва заметно дрогнула, затем раздраженно всучила свиток обратно человеку Князя.

– Видите?.. – процедила она. – Сама напрашивается. Забирайте.

Мужчина посмотрел на меня, и что-то в нем едва заметно изменилось. Окружающая его опасность будто расступилась при моем появлении. Значило ли это, что он счел меня подходящей? Или что-то иное?

– Так вот ты какая, послушница. Беги попрощайся. Только быстро, нам пора уезжать. Вещи собирать не надо.

Его слова прозвучали бесцветно, но в них ощущалась доброта, которая подстегнула во мне надежду. Не каждый подумал бы о моих чувствах, и это придало ему благородства в моих глазах. К тому же Князь, похоже, собирался дать мне что-то из необходимого для жизни. Это был хороший знак.

В подтверждение мужчина молча снял и отдал мне свой тяжелый длинный плащ. Отделанный каймой, он выглядел величественно и прямо излучал силу и статус. Я сжала плащ в руках, не зная, как поступить с ним, но неожиданные мягкость и тепло нагретой ткани успокаивали.

Ко мне, простой послушнице, люди Князя отнеслись так почтительно… Если подумать, их мрачный вид и мечи не так уж меня и пугали.

Между тем бежать прощаться мне все равно не пришлось бы, потому что все сестры и так уже сбежались из келий на шум. Теперь они стояли в тени и глазели, не решаясь выйти на двор. Их взоры отдавались неприятным покалыванием на коже. К вниманию я не привыкла, к тому же свидетели усилили чувство неотвратимости и неправильности. Прежде праздно наблюдать никому из нас не дозволялось.

Обряд, похоже, перестал быть главным событием, уступив место прибытию богато одетых незнакомцев. И тому, что меня вдруг забирали.

Я огляделась, но ни к кому, конечно же, не подошла. Скучать ни по кому я бы не стала.

– Благодарю вас, милые сестры, за дружбу и любовь, – сказала я.

Слова прозвучали горько, хоть я и старалась держаться с достоинством. В ответ послышались приглушенные вздохи и перешептывания. Сестры попрятали глаза.

– И благодарю за материнское тепло, дорогая матушка-настоятельница, – добавила я, избегая смотреть на закрывающую лицо игуменьи темную ткань.

Фигура настоятельницы словно превратилась в камень. Похоже, она поняла, что я слышала тот разговор.

Однако даже после услышанного игуменья не перестала быть для меня загадкой. Радовалась ли она, что я наконец убиралась с ее глаз подальше?..

– Все… Уже можем ехать, – произнесла я.

Кажется, человек был доволен, что ждать не пришлось. Он коротко усмехнулся и в два шага сбежал с крыльца.

Кони уже били копытами по земле. Главный повел своего коня под уздцы, а я пошла рядом. Остальные люди Князя верхом двинулись за нами.

Было в этой процессии что-то торжественное. Когда я проходила мимо сестер, те отступали подальше. Мне вдруг почудилось, что они мне завидовали, совсем как Симеоне, избранной в монахини. Не понимали, за что мне досталась такая честь. Наверняка представляли, как я стану жить в роскоши и служить не в нашем всеми забытом монастыре, а в столичном храме.

Я прогнала прочь тревожные мысли о том, зачем вдруг могла понадобиться Князю. Мой шаг стал более уверенным, несмотря на страх.

Ничего нельзя было исправить, и я понимала, что еще не раз испугаюсь. Но в этот момент я чувствовала только тихую радость от того, что была в этом месте в последний раз. И единственная, с кем я от всей души попрощалась, – со старой собой, которую тут оставляла.


Я знала, что дорога, уходившая от монастыря, вела к деревне. Но теперь, ничем не подсвеченная, она терялась в почти кромешной тьме. Только луна, которая изредка выглядывала из-за облаков, указывала путь.

Внезапно я заметила на дороге нечто темное. У обочины стояла большая крытая повозка. Закрытая наглухо, она излучала странную, давящую таинственность, и внутри у меня все заныло от тревоги.

Я замедлила шаг, не в силах оторвать от повозки взгляд. Должна ли я ехать в ней? Но зачем столько места?..

Внезапно где-то совсем рядом послышался грубый мужской голос:

– Что-то долго в этот раз… И куда ему столько девок?

– Да они ему на месяц, – басовито ответил второй. – На дольше не хватит.

Испуганная, я посмотрела в сторону, откуда донесся разговор, и наткнулась взглядом на стоящих у елей мужиков. Те лениво подтягивали штаны…

Я тут же отвернулась, зная, что лучше об этом не думать, но прекрасно понимая, что вид их грязных рук все равно будет являться мне в кошмарах.

– Забирали бы тогда сразу всех, что подросли. Зачем по одной таскать? – продолжил первый мужик.

Его напарник низко хохотнул:

– Из-за всех поднимется вой. Совсем дурень?

Слова этих мужчин обострили мое волнение. А проводник мой вдруг вскипел от ярости:

– Вы двое! – рявкнул он. – Какого беса не следите за повозкой?! А если разбегутся? Кто из вас ответит головой?

– Прости нас, воевода Грай, – пробормотал один из мужиков. – Да не беспокойся так. Повозку мы заперли.

– Что теперь? – спросил второй мужик.

– Все, – холодно ответил воевода. – Эта была последняя. Едем домой.

Я пошатнулась, заметив, каким злым он вдруг стал. Похоже, вся его забота и вежливость оказались лишь притворством, чтобы я не почуяла неладное и не подняла крик, не попыталась сбежать.

Он отнял у меня свой плащ и подтолкнул к мужикам, а те обступили меня и повели в сторону повозки. Оказалось, что ее боковая дверца была подперта снаружи какой-то длинной жердью. Когда жердь отняли, а дверцу отворили, я совсем запаниковала. Ноги стали ватными, но я все равно попыталась вырваться.

– Давай, давай, голубушка, – просипел один из мужиков. – Не заставляй нас тебя трогать.

На мгновение я замерла, и меня втолкнули внутрь так легко, словно я весила не больше пушинки. Я упала на что-то мягкое.

Изнутри пол повозки укрыли перинами, подушками и мехами. Она была подготовлена для долгой езды в непогоду и богато отделана – сплошь в дорогих тканях и с искусными украшениями, даже с фонарем. А еще, как я уже успела догадаться, она предназначалась не для меня одной.

Меня встретил десяток пар напуганных девичьих глаз, чьи обладательницы носили такие же, как у меня самой, церковные одежды. Однако их лица, изможденные и бледные, были мне незнакомы. Этих послушниц забрали не из нашего монастыря.

Утепленная, мягкая повозка оказалась ловушкой. В моей голове закружились слова тех людей: «Куда ему столько девок?» и «Да они ему на месяц. На дольше не хватит». Сердце сжалось от страха, когда я поняла, что у Князя были куда более темные замыслы, чем могло показаться. Неизвестно, какую судьбу уготовил он мне и моим сестрам по несчастью.

Что… что он собрался делать с нами?!

Повозка вдруг тронулась, и все в ней схватились за перины, пытаясь удержаться. Дорога оказалась крутой и ухабистой. Несмотря на выпавший недавно снег, колеса подпрыгивали и неприятно дергались на камнях.

Я обняла себя, чтобы унять дрожь. Попробовала отдышаться. Вокруг царила зловещая тишина: все девушки молчали, и было слышно только, как стучат о землю копыта лошадей, уносящих нас в неизвестность.

Хоть я и мечтала о дальних странствиях, но на самом деле никогда всерьез не рассчитывала покинуть окрестности монастыря. Всю жизнь проведя в его стенах, я только по рассказам знала о том, что лежит за его пределами.

В детстве старшие сестры учили нас грамоте и давали общие знания. Не раз нам говорили, что Зимогория – суровая земля.

– Эти места не зря так называются. Они все усыпаны горами, а еще густыми лесами и широкими бурными реками. Плоских равнин здесь не бывает. Всё холмы да обрывы. В нашей родине есть дикая, неукротимая краса.

Еще рассказывали, что вместо городов здесь чаще встречаются селения. Что живут тут охотой, сплавом леса, добычей железной руды и дегтярным промыслом. А еще солеварением и рыбалкой… Женским рукоделием…

Все в монастыре выросли с верой, что эти земли хоть и жестоки к телу, но говорят с душой. Ко мне они явно вознамерились быть жестокими во всех смыслах.

Я вздохнула, не имея возможности выглянуть в окно. Сидеть приходилось вслепую.

Повозка выехала на дорогу получше и теперь покачивалась так медленно и монотонно, что легко было задремать от усталости. Колеса время от времени протяжно скрипели, как будто тоже устали.

Даже в уюте перин морозное дыхание ночи пробиралось сквозь щели. Сперва оно ощущалось легкой прохладой на щиколотках, но постепенно заползало все выше.

Несмотря на это, воздух внутри был тяжелый, спертый из-за тесноты соседства многих девушек. Некоторые из них сидели, прижавшись друг к другу для тепла и утешения. На их щеках застыли следы от запекшихся слез, а пустые взгляды были устремлены в никуда, словно они сдались и больше не ждали спасения.

– Откуда вы? Как вас зовут? – не выдержала я тягостного молчания.

Мой страх оказаться среди мужчин единственной девушкой не оправдался, однако утешения это не принесло. Никто не пытался со мной познакомиться, все выглядели слишком затравленно.

– Я сестра Касиния, – после некоторого промедления откликнулась одна из девушек. Ее голос дрожал, а тревожные серые глаза напоминали затянутое облаками небо. – Из женской обители близ Весок. А ты?

– Сестра Мирия из монастыря Святых Яслей, – тихо ответила я. – Мы еще не успели от него далеко отъехать. Из деревень тут Хатки и Колодези. Тебя… выбрали для обряда?..

Она склонила голову в подобии кивка и больше не подняла глаз.

– Вероятно. Я об этом не знала, поскольку день таинства еще не настал. Просто эти люди вдруг ворвались в обитель, без спроса открыв ворота. Сестрам пришлось отдать меня, иначе мужчины грозились спалить все дотла.

У меня перехватило дыхание.

– Они способны на подобные бесчинства?!

– Спроси у других, на что они способны, – сестра Касиния угрюмо кивнула в сторону. – Разве тебя забрали не силой?

– Они были сдержанны… – Я задумалась. – Наверное, потому что в это время поблизости оказалось очень много деревенских. Но кто так ужасно поступает со святыми местами?..

– Для Князя нет ничего святого, так говорят, – прошептала еще одна девушка, очень маленькая. – О нем ходит много слухов. Я знаю об этом, потому что моя обитель находится близко к столице. Потому меня и забрали первую. Я Акилина.

– Что за слухи ходят о Князе? – навострилась я.

– Нет, только не снова, – всхлипнула одна из сестер. – Не начинайте, я и без того со страху умираю.

– Но я из дальнего угла и совсем ничего не знаю… Неизвестность тоже пугает.

Сестра Акилина придвинулась ко мне поближе и зашептала на ухо:

– Судачат, что он помешан на войне. Очень жестокий. Пытает и казнит своих врагов самыми зверскими способами.

Я вздрогнула. Эти слова подтверждали мои худшие опасения. Князь не просто так велел доставить ему монахинь, сам равнодушный к вере, не просто так забрал нас хитростью и силой.

– У нас утверждали, что он теряет рассудок, – тихо продолжила Касиния. – С каждым годом все безумнее… И что его замок хранит множество тайн. Никто не осмеливается прямо говорить о вещах, которые там творятся.

– Я слышала, что его зубы заточены, как у зверя, а на руках длинные черные когти… И что лицом он – чудовище.

Тень ужаса пробежала по лицам девушек при словах о зубах и когтях. Меня же эти замечания испугали меньше всего. Какая разница, как выглядит человек, если он творит бесчинства? И наоборот.

Чтобы унять тревогу, я вытащила из-под одежды крестик и поцеловала его. Затем принялась усердно молиться в надежде, что Великая Мать поможет этим девушкам. И мне тоже.


## 3


Я очнулась от дремоты, когда повозка вдруг замедлилась. Впереди раздался протяжный звук открываемых ворот. Вскоре створки сомкнулись позади, и этот звук, казалось, запечатал дорогу назад.

Даже без окон было понятно, что мы приехали.

Теперь путь оставался только один – в сердце владений Князя.

Нам наконец позволили выйти наружу, и я с трудом заставила работать закоченевшие ноги. А спустившись, вдруг почувствовала, как все вокруг качнулось, будто я все еще ехала внутри. Я схватилась за колесо, чтобы удержать равновесие.

Затем подняла глаза и впервые увидела замок во всей его мрачной красе.

Здание было огромным и чем-то смутно напоминало гибнущего зверя: такое же дикое, страшное и застывшее в неестественной позе, чтобы не потревожить ран. Трещины и выщерблины были шрамами на его шкуре, а балки и выступы – ребрами. В его башенках на крыше мне почудился изломанный хребет. Главный же вход вполне мог служить замку пастью.

Ветер поднялся и завихрился в закрытом пространстве двора, сорвав мой платок. Я поймала его, однако вырвавшуюся на свободу косу уже было не убрать… Нас повели дальше.

Едва ли внутри замка было теплее, чем снаружи. Зато уж точно темнее, да намного. Тут и там горели свечи, но их слабые огоньки не приносили ни света, ни тепла, а только сильнее подчеркивали сочащиеся из каждого угла холод и тьму.

Окруженные стражей, мы с другими девушками шли по пустынным коридорам. Чем дальше заходили, тем сильнее дрожали, и вскоре сестра, которая в повозке просила не говорить о Князе, совсем обезумела от страха.

Она упала на колени, отказываясь двигаться дальше, и начала причитать:

– Нет… Я не хочу… Зачем Князь забрал нас? Именно монахинь… Мы для этого не годимся! Почему он не мог потребовать обычных женщин?..

– Женщин? – переспросил воевода удивленно, затем усмехнулся. – Князю плевать на женщин.

Он жестом приказал поставить ее на ноги, и движение продолжилось.

В глубине души я надеялась, что сперва нас отведут куда-то, где можно будет передохнуть с дороги, согреться и подкрепиться. Но зал, в который завели нас люди Князя, оказался парадным.

Воздух внутри был густой и влажный, он сразу заставил что-то в моей груди потяжелеть и неприятно слипнуться. Пахло сыростью и… травами.

В высоком резном кресле неподвижно восседал, по-видимому, сам Князь, и его окружала целая толпа приближенных. Они прямо-таки вились вокруг, пока он смотрел в пустоту, погруженный в собственные мысли и недоступный.

Я сглотнула, оглядев его наряд. Приталенный короткий кафтан, а сверху еще один, длинный, с высоким воротником. Черная ткань без отделки выглядела просто, но неимоверно внушительно. Его голову венчал серебряный обруч с редкими острыми зубцами.

Князь был молод, но его возраст я бы не решилась угадать. В этом мраморном лице не было ни времени, ни жизни.

Вспомнив разговор в повозке, я попыталась отыскать в его внешности намек на черты чудовища. Его лицо, от природы явно не лишенное мягкости, в полумраке зала выглядело угловатым, даже костистым… с высокими скулами и провалами на щеках.

Сама страшась своей дерзости, я изучила и широкий в переносице, чуть птичий нос с выраженными ноздрями. И выпуклый, темный, блестящий рот. И хмурую тень прямых черных бровей.

Волосы Князя тоже казались черными. Он давно их не стриг, и они небрежными волнами закрывали его уши, доходили до самых плеч. Но длинных когтей у него, конечно же, не было. А зубов мне было не увидеть.

Я уже всерьез задалась вопросом, какой сама нахожу внешность Князя – скорее приятной или все же отталкивающей? – как он вдруг поймал мой взгляд. Быстро, будто ощущал его все это время, только виду не показывал. Слишком долго я ему досаждала.

Не выдержала я встречи с полуприкрытыми, темными до полного отсутствия зрачков глазами. Его собственный взгляд оказался тяжелым, подавляющим, говорящим, сколь ничтожна я была. Он явно хотел мне напомнить, что являлся существом гораздо более высокого порядка.

Ругая себя за глупость, я отвернулась. Но разве меня нельзя понять? Не каждый день видишь настоящего Князя.

Мужчины, которых я запомнила всадниками, подтолкнули меня и сестер ближе к креслу.

– Вот они, как вы и приказывали, – сообщил воевода, не утруждаясь тем, чтобы представлять нас по именам.

Князь лениво обвел нас взглядом и произнес только одно слово:

– Мало.

Воевода Грай ощутимо напрягся. Похоже, его ждали неприятности. Князь же откинул голову на спинку кресла.

– Постарайтесь не умереть слишком быстро, – небрежно сказал он нам. – Это… – Князь не договорил. Его руки, покоившиеся на подлокотниках, вдруг сжались. Он резко выдохнул через зубы, и голос его прозвучал до странного натянуто: —…раздражает.

Я застыла, пытаясь осмыслить его слова. Злые. Безразличные. Непонятные. Но манера, с которой Князь закончил говорить, была уже совсем не скучающей.

Он провел по губам пальцами, усыпанными перстнями, и опустил взгляд. Лицо его вдруг едва заметно переменилось. Мне показалось, я увидела на нем… тень упрямства. Какой-то отказ.

Прислужники Князя вдруг начали метаться вокруг него еще суетливее, прилагая отчаянные усилия. Один из них склонился ближе, чтобы подать платок, но Князь резко поднял руку и оттолкнул его, точно этот жест оскорбил его.

– Убирайтесь, – произнес он жестко, будто с ненавистью.

Человек, который еще мгновение назад выглядел как неподвижная статуя, теперь был охвачен непонятным, диким помешательством. Глубокие черные глаза искрились отчаянием и яростью. Задетой гордостью.

Мы все испуганно отступили назад.

– Я говорю вам: прочь, – на этот раз он почти зарычал, и его слова прозвучали не просто как приказ, а как угроза. – Сейчас же.

Наконец, все очнулись. Мы с сестрами бросились к выходу из зала, опасаясь, как бы слухи не оказались правдой и он не превратился вдруг в зверя с острыми зубами и когтями. Даже самые верные слуги, которые еще секунду назад стояли рядом, спешно покидали своего господина, бросая на него испуганные взгляды.

Затем двери заперли. И сквозь стены и древесину дверей я услышала этот ужасный звук. Не то рык, не то карканье.

Кашель.

Надрывный, жуткий, мучительный кашель, который звучал как агония, как пытка для ушей, и от которого внутри меня самой тут же что-то болезненно сжалось.

Приступ все не заканчивался, перейдя во что-то влажное… захлебывающееся… Это вовсе не походило на обычную простуду.

Такой жестокий припадок не предвещал ничего, ничего хорошего.

Воевода Грай жестом приказал мне отодвинуться от дверей. Лицо его было суровым.

– За мной, – сказал он, обращаясь ко всем сестрам. – Вас ждет матушка Василисса.

Мы робко последовали за ним по сырым и заплесневелым коридорам замка.

В моей голове то и дело всплывали образы Князя: заостренные черты лица, тени вокруг глаз. Но больше всего – его кашель, этот душераздирающий звук. Я так и не смогла решить, что было бы страшнее: окажись он все-таки зверем или останься человеком.

Внезапно перед нами появилась женщина в полном монашеском одеянии.

– Новые послушницы, матушка Василисса, – сказал Грай. – Передаю их вам.

– Спаси тебя Великая Мать.

Голос матушки Василиссы был мягче, чем у прежней настоятельницы, но ее ласковые слова звучали как приговор:

– Добро пожаловать в дом Князя Вирланда. И ваш новый дом. Ваша жизнь здесь будет полна испытаний. Примите их с достоинством. Следуйте за мной. Я расскажу о ваших обязанностях и здешних правилах.

Мы шли дальше, пока матушка наставляла нас:

– Запомните главное: Князь Вирланд – человек огромной важности. Он работает день и ночь. Никогда не беспокойте его, если он сам не позовет. Ваш долг – молиться и ждать. А когда придет время – помочь ему. Наше княжество держится только на нем.

– Только на нем?.. – вырвалось у меня. – Он ведь сам едва держится на ногах…

Матушка Василисса остановилась и обернулась ко мне:

– Верно, дитя. Но Великая Мать даровала вам всем чудо исцеления. Ваш долг – стать его опорой, встать рядом с ним, когда это потребуется. Сегодня вечером вы впервые поможете облегчить его боль.

Она задумалась и добавила с искренней грустью в голосе:

– Хотела бы я дать вам время для отдыха, но мне не нравится его нынешнее состояние. Несмотря на все усилия, болезнь становится сильнее. Увы, Князь болен глубоко и смертельно. Он обречен.

– Так вот… – Я осеклась.

Так вот что ему было нужно от нас.

Пока в монастырях монахини избавляли от недугов всех страждущих, этот человек захотел себе своих ручных монахинь! Сразу десяток! Чтобы при необходимости использовать их как лекарство!.. Не раз в год, а когда он сам того пожелает.

Это было совсем неправильно… Во мне разлилось разочарование.

Как можно принести себя в жертву такому презренному человеку? Он открыто пренебрегал Великой Матерью и верой, но возжелал получить свою выгоду от них обеих. Я была уверена, что, заяви он о своей потребности, все церкви княжества немедленно отрядили бы ему помощниц. Но вместо этого он предпочел забрать свое так неожиданно и так подло.

Мне вспомнилось его лицо, когда он сказал, что нас ему будет мало.

Матушка Василисса заметила мое беспокойство:

– У тебя есть что сказать, дитя?

Я открыла рот, но слова застряли в горле. Мои сомнения, обида, страх – все смешалось в одно невыразимое чувство. Я покачала головой.

– Хорошо. Вы должны понимать, что выбора у вас нет, – предупредила матушка. – Ваши жизни принадлежат княжеству и его государю.

Мне стало горько от ее слов, от чувства бессмысленности такой растраты. Каждая из нас могла помочь многим людям, целым деревням, а теперь всем предстояло лечить одного мужчину. По крайней мере, это звучало несложно…

Однако я ошибалась.

Матушка Василисса остановилась перед узким окном и жестом предложила всем нам выглянуть в него. За окном открывался вид на кладбище, раскинувшееся позади замка.

Белеющая пелена снега нежно укрывала свежие могилы, и от этого вида у меня защемило в груди.

– Здесь покоятся те, кто служил Князю до вас. Да, вы верно поняли. Это могилы предыдущих монахинь. Все они погибли в попытках излечить его, и он сам велел хоронить их всех тут, под своими окнами.

Кто-то из сестер охнул, кто-то заплакал. Я лишь смотрела вниз со скорбью и жалостью. Десятки простых деревянных крестов… Даже не надгробий с надписями…

И ни единого следа на снегу, а значит, могилы никто не посещал. Их хозяин предпочитал любоваться из окна. Хороший вид, чтобы напомнить себе, что ты властен над жизнью и смертью.

Я отвернулась с горячей влагой на глазах. Все эти девушки могли, как старшие сестры моего монастыря, прожить до глубокой старости. Стать уважаемыми монахинями. Но вместо этого все безвестно сгинули в объятьях этого мертвого замка, и их мечты тоже ушли в небытие.

Мы с сестрами обменялись испуганными, обреченными взглядами и до конца пути старались держаться рядом.

Закончив рассказ, матушка Василисса отвела всех сестер в крыло для монахинь и распределила по кельям. После того, что я успела увидеть в этом месте, я ожидала, что нас отправят в подземелье, но комнатки монахинь оказались вполне приятными.

Моя собственная мне даже понравилась. Она была настолько тесной, что едва хватало места для узкой кровати, деревянного стула и маленького стола. Но это, вкупе с низким потолком, делало ее похожей на безопасное убежище среди пустынных коридоров замка.

Было видно, что я не стала первой, кого сюда поселили. На столике лежала стопка рукописных молитвословов, под подушкой я нашла чьи-то крошечные четки и решила оставить все на своих местах.

Собственных вещей у меня не было, и только теперь я осознала, почему воевода велел ничего с собой не брать. Дело не в том, что Князь собирался чем-то кого-то снабжать – просто никто не верил, что мы задержимся здесь надолго.

Я вытащила из кармана подрясника тот самый белый цветок и устроила его на столике. Завядший и сухой, он давно должен был превратиться в крошки, но чудом уцелел, а из-за сырости замка странным образом расправился… Возможно, и во мне скрывалось больше жизненной силы, чем от меня ожидали?


Снаружи замка сгущалась ночь, а вместе с ней сгущались и мои страхи. Меня вдруг охватила дрожь от мысли, что я вообще не подойду для обряда. Ведь я не стала избранной послушницей, я даже почти не бывала в храме. Вечно занятая грязной работой, я мало знала о том, как проводятся таинства, и в любой момент могла сделать что-нибудь не так.

А вдруг здесь сразу поймут, что игуменья монастыря Святых Яслей подсунула им самозванку?..

Мне показалось, будто келья стала еще теснее. Будто стены замка наклонялись ко мне, чтобы подслушать каждый мой слабый вдох и посмеяться. Будто они знали что-то такое, чего я сама еще не успела понять.

Я чувствовала невидимую нить, что связывала меня с чем-то… или кем-то, кто уже давно ждал этого обряда. Эта мысль застряла во мне, как заноза под кожей.

В дверь вдруг постучали.

На пороге появилась матушка Василисса, которая держала в руках чистую рясу и темное, тяжелое покрывало монахини. Настало время готовиться к обряду. Час навсегда попрощаться с чертами своего лица.

Матушка заметно торопилась, и в ее движениях сквозила нервозность. Похоже, ей предстояло подготовить всех нас в одиночку… А судя по состоянию Князя, обряд ему требовался срочно.

Одновременно нежно и холодно она помогла мне переодеться и заплести заново косу. Мне тяжело давалась ее помощь, поскольку я не привыкла к заботе. В конце матушка накинула сверху и приколола к апостольнику длинную непрозрачную ткань. После нескольких вдохов та прилипла к лицу и мешала дышать.

Так я стала никем, лишь силуэтом среди других подобных. Так, должно быть, ощущала себя и Симеона, когда уходила в иную, почти невидимую реальность существования под покрывалом.

Ткань казалась почти живой. При малейшем движении она скользила по коже, и касания были медленными, похожими на нежеланную ласку. Мне вдруг вспомнилось, в чем заключалась суть обряда. Как и другим сестрам, мне предстояло дотронуться до Князя. Чего делать мне, конечно же, не хотелось.

Я почувствовала странное предвкушение сердечной гибели. В этот миг моя жизнь казалась до ужаса предопределенной, словно я уже была помолвлена с тьмой. Я везде ощущала его незримое присутствие, словно он был неотъемлемой частью замка. Каждый камень казался пропитанным его волей.

– Спаси тебя Святая Мать, – сказала матушка Василисса. – Пойдем. Нам пора в покои Князя.

Необходимость идти в его личные комнаты напугала меня. Я почему-то надеялась, что мы снова отправимся в тот парадный зал…


## 4


Когда я вышла из кельи, то увидела других сестер, которые уже ждали в коридорах. Они были готовы. Все вместе мы отправились за матушкой.

Дорогу до покоев я не запомнила, хоть она и оказалась слишком короткой. Все это время что-то незнакомое, глубокое и тревожное, но и манящее, расцветало у меня внутри.

Матушка провела нас мимо стражи и завела в помещение, похожее на рабочий кабинет. Князь уже был там. Он сидел за столом, полностью поглощенный бумагами. Лишь когда матушка подошла, чтобы зажечь свечу в одном из высоких подсвечников, он словно проснулся и обернулся к нам.

Затем с неожиданной резкостью отбросил бумаги в сторону, словно они вдруг перестали иметь для него хоть какую-то ценность. Губы его тронула опасная, довольная улыбка:

– Наконец-то.

Князь встал и медленно шагнул к нам, прихрамывая. Теперь он не стремился скрыть шаткость походки и слабость. Он был слишком взволнован предвкушением обряда.

Матушка велела нам обступить его полукругом, и мы повиновались. Князь откинул волосы назад и нагнулся, как будто снисходя до нас. С игривой жестокостью он приказал:

– Приступайте, сударыни.

Василисса принялась читать тихую молитву:

– …от скорбей, от хворостей, от грехов и страстей, от всякой напасти, маяты, суеты. От всяких болей, от черной доли. С ясных очей, с белых костей, с красных кровей да со всего остова…

Но сестры не двигались. Ни одна не осмелилась пошевелиться, хотя приказ был ясен. Князь смотрел на нас, и его ухмылка становилась все шире. Взор, казалось, проникал под покрывала, видя страх внутри каждой из нас. Он явно наслаждался этим страхом.

– Смелее, – в его голосе зазвучало нетерпение. Даже… одержимость. – Сколько еще мне ждать?

Одна из сестер, сейчас я не видела кто, первой набралась смелости. Она приподняла свое покрывало, обнажая губы, и шагнула вперед, наклонилась к его руке, коснулась пальцев. Через минуту послышалось шелестение ряс: другие сестры уже целовали его в щеки и запястья.