Письма о кантовской философии. Том 1

Исторический контекст.

1. Ключевая роль «Писем»

Революция в философии, произведенная Иммануилом Кантом в конце 1780-х годов с публикацией «Критики чистого разума», столкнулась с проблемой: работа была чрезвычайно сложна для понимания. Ключевую роль в её преодолении сыграл Карл Леонгард Рейнгольд, профессор из Йены, ставший одним из самых влиятельных популяризаторов и интерпретаторов кантианства.

2. Почему сначала 8, а потом 12?

Первый этап (1790 г.): Рейнгольд опубликовал серию из восьми писем в ведущем литературно-философском журнале того времени «Der Teutsche Merkur» (с августа 1786 по сентябрь 1787 года, но известность они приобрели именно в 1790-м). Эти письма были сенсацией. Они представили идеи Канта не как сухую академическую систему, а как живое учение, имеющее огромное значение для решения фундаментальных проблем морали, религии и человеческой свободы. Именно эти 8 писем стали классическими и вошли в историю как первоначальный, самый влиятельный вариант работы.

Второй этап (1792 г.): Успех писем был так велик, что Рейнгольд решил издать их отдельной книгой. Однако он не просто перепечатал старые тексты. Он:

Переработал и расширил оригинальные 8 писем.

Добавил четыре новых письма, в которых развивал идеи дальше и отвечал на возникшие критические замечания.

Таким образом, когда мы говорим о книге Рейнгольда «Письма о кантовской философии» (издание 1792 года), она состоит из 12 писем.

3. Почему же чаще упоминают именно 8 писем?

Есть несколько причин:

Историческое первенство и влияние: Именно первоначальная публикация в «Teutsche Merkur» сыграла ключевую роль в популяризации кантианства. Это был момент прорыва. Историки философии, говоря о первоначальном воздействии идей Рейнгольда, ссылаются именно на эту, первую версию.

Фокус на популяризации: Первые 8 писем были в большей степени ориентированы на объяснение самого Канта. Последующие 4 письма уже содержат элементы собственного философского развития Рейнгольда, его попыток усовершенствовать и обосновать философию Канта (что в итоге привело его к созданию его собственной «Теории элементарного сознания» – Elementarphilosophie). Поэтому, когда хотят подчеркнуть роль Рейнгольда как интерпретатора Канта, акцент ставится на первых 8 письмах.

Цитирование по первоисточнику: Ученые часто предпочитают ссылаться на первоначальную журнальную публикацию как на ключевой исторический документ.

О новой редакции.

Работа над переводом «Писем о кантовской философии» Карла Рейнгольда была уникальным и сложным вызовом, поскольку это был первый опыт перевода этого фундаментального труда на русский язык. Следует отметить, что существующие переводы этого произведения на другие иностранные языки также крайне малочисленны, что лишь подчеркивало сложность и новизну задачи.

Объемный и сложный текст первого тома «Писем» (1790 года) требовал не просто механического перевода, но глубокой редакторской работы, сверки с немецким оригиналом и филигранной работы со смыслами. Цель состояла не в полном переписывании текста, а в том, чтобы, сохранив стиль и интеллектуальную строгость автора, сделать перевод точным и читаемым.

Были исправлены явные опечатки и грубые искажения (например, «в шатре» → «во времени», «маскирующийся субъект» → «мыслящий субъект»), а также улучшена общая связность и ясность изложения. Особое внимание уделялось терминологической точности: ключевые понятия, такие как «Vorstellungsvermögen» («способность представления»), «Ding an sich» («вещь в себе»), «Anschauung» («созерцание»), «moralischer Glaube» («моральная вера») и другие, были приведены в соответствие с устоявшейся традицией перевода философской литературы Канта и его школы.

Кроме того, многие длинные и сложные периоды оригинала, характерные для философской прозы XVIII века, были аккуратно адаптированы для современного русского читателя – без упрощения смысла, но с сохранением логики и риторической силы аргументации Рейнгольда.

В результате была проведена комплексная работа, нацеленная на то, чтобы новая редакция моего первого русскоязычного варианта этого важного текста не только точно передавал содержание, но и отвечал требованиям академической добросовестности, терминологической ясности и стилистической целостности.

Аннотация.

Карл Леонард Рейнгольд (26 октября 1757 – 10 апреля 1823) – австрийский философ, сыгравший ключевую роль в популяризации и развитии философии Иммануила Канта в конце XVIII века. Считаясь пионером восприятия критической трансцендентальной философии в немецкоязычном мире, Рейнгольд не просто объяснял идеи Канта, но и стремился систематизировать и реформировать их, положив начало движению к немецкому идеализму.

Его знаменитые «Письма о кантовской философии» (1786–1787) получили широкое признание за ясное и доступное изложение мыслей Канта, которые в оригинале были затруднены для понимания из-за сложного языка философа. Стремясь превратить критическую философию в строгую «науку» или «элементарную философию» (Elementarphilosophie), Рейнгольд в таких центральных работах, как «Опыт новой теории человеческой способности представления» (1789), «Вклад в исправление прежних заблуждений философов» (том 1, 1790) и «Об основании философского знания» (1791), пытался вывести разум и чувственность из единого основополагающего принципа – «способности представления».

Несмотря на его историческое влияние, многие сочинения Рейнгольда долгое время оставались недоступны для англоязычной и русскоязычной аудитории. Ситуация начала меняться лишь недавно. Помимо превосходного перевода первой серии (8) «Писем о кантианской философии» (под редакцией Карла Америкса в серии «Кембриджские тексты по истории философии», 2005), стали появляться и другие переводы:

Отрывки из «Основы философского знания» (Джордж ди Джованни).

Фрагменты работы «Über das Fundament des philosophischen Wissens» (Сабина Рор).

Выдержки из «Beyträge II» и «Vermischte Schriften 2», относящиеся к посткантовским дебатам о свободе воли (Йорг Ноллер и Джон Уолш).

В настоящее время ведется работа по переводу на английский язык второго тома «Писем».

Растущий международный интерес к наследию Рейнгольда подтверждается серией посвященных ему конференций: первая прошла в Бад-Хомбурге (Германия, 1998), последующие – в Люцерне (Швейцария, 2002), Риме (Италия, 2004), Монреале (Канада, 2007), Зигене (Германия, 2010) и Киле (Германия, 2017).

Данный перевод «Писем о кантианской философии» выполнен с немецкого оригинала на русский язык с изданий:

Briefe über die Kantische Philosophie [Erster Band] (1790)

Briefe über die Kantische Philosophie, Zweyter Band (1792)

Важное примечание: На момент создания данного перевода полный перевод второго тома «Писем» на какой-либо язык, кроме немецкого, отсутствует, что делает эту работу первой в своем роде.

Предисловие

Намерение писем, собранных в настоящем томе, состояло уже не в том, чтобы пригласить моего друга к изучению философии Канта, но в том, чтобы облегчить ему эту задачу – в отношении той её части, которая представляет для него самый непосредственный интерес, которую он считает наилучше понятой и которая, тем не менее, как мне показалось, требует наибольшего обсуждения именно для него.

«Критика практического разума» нашла в его сердце толкователя столь же безошибочного, сколь и готового, которого, однако, можно было бы понять превратно, если бы он остался наедине с простыми утверждениями там, где следовало искать их основания. То, как мой друг начал использовать некоторые выражения и формулы из этого важного труда, не оставляло у меня сомнений в том, что в его новых убеждениях нравственное чувство нередко опережало философский разум. Я видел, как он применял утверждения, которые, по замыслу кёнигсбергского философа, должны были служить лишь предварительными разъяснениями, в качестве объяснений и принципов, и тем самым ставил себя перед необходимостью находить ту самую систему, которая в целом удовлетворяла его сверх всяких ожиданий, противоречивой в некоторых отдельных частях.

Убедившись, что я не могу никаким иным способом рассеять возникающие из-за этого недоразумения, я решил попытаться показать ему всё здание новой моральной философии с такой точки зрения, которая полностью отличалась бы от точки зрения Канта, и с помощью которой он был бы вынужден внимательнее вглядеться в те её части, что до сих пор были слишком близки для его взора, и в те, что он, казалось, едва замечал в тёмной дали.

При этом я избрал следующий путь. Некоторые довольно распространённые и глубоко укоренённые предрассудки против философии Канта вообще, на которые обратил моё внимание мой друг, послужили мне поводом подготовить его к ходу и методу моих будущих размышлений в первом письме.

Предварительные знания, развивая которые я затем берусь осветить новое философское понятие о нравственности, распадаются на внешние и внутренние.

Первые предшествуют подробному изложению этой концепции и определяемых ею принципов морали и естественного права, что составляет содержание шестого письма; вторые – пятого. Здесь, обсуждая конфликт между различными философскими концепциями долга и права, а также разногласия между принципами морального и гражданского права, а также науками естественного и позитивного права, я стремлюсь сделать очевидной необходимость определённого понятия морального закона и показать, что недоразумения, которые особенно вызывали и поддерживали эти разногласия, устраняются концепцией, установленной Кантом.

Внутренние предпосылки этого понятия, которые, после всего, что было сделано в трудах Канта в его пользу, всё же ещё предстояло (или ещё предстоит) обнаружить, касаются особенностей воли, того, чем её свободное действие отличается как от действенности чистого разума, так и от непроизвольного желания. В силу аналитического хода, к которому привязан философствующий разум в прогрессивном развитии основных способностей души, эти характеристики могли быть найдены лишь после предварительно определённого понятия о своеобразных законах воли, которое впервые было выставлено Кантом. В «Критике практического разума», как и в «Основоположении к метафизике нравов», они не ошибочно предположены, но они совершенно не разработаны; и установление их определённых понятий стало возможным лишь благодаря этим работам, но столь же легко, сколь и безвозвратно. Отсутствие этой определённости заявило о себе во всех дошедших до меня сочинениях, в которых теория морали Канта либо осуждается, либо используется, и в которых действительная и безусловная свобода воли, которую Кант утверждает при каждом удобном случае, – даже друзьями его философии – либо отвергается как нечто немыслимое, либо прямо ограничивается лишь морально добрыми поступками, либо, по крайней мере, будучи перенесённой на самодеятельность разума, мыслится таким образом, что может быть распространена на морально злые действия лишь по непоследовательности.

Повторения, которые я счёл нужным позволить себе в подробном обсуждении этой концепции, содержащемся в восьмом письме, вызваны, а возможно, и оправданы многообразными недоразумениями, с которыми мне пришлось столкнуться из-за различных старых и новых общепринятых концепций.

После этой проработки я смог быть ещё более кратким в девятом и десятом письмах, где мне пришлось защищать эту концепцию от прежних метафизических представлений о душе и прежних оснований для веры в существование Бога.

Одиннадцатым письмом, в котором я использовал установленное понятие как ключ к истории моральной философии вплоть до настоящего времени, завершаются рассуждения, касающиеся внутренней возможности будущего согласия между самостоятельно мыслящими людьми относительно принципов этой науки.

Двенадцатое и последнее письмо призвано объяснить внешнюю возможность этого согласия.

Большая часть содержания этого второго тома была ранее опубликована в различных отдельных выпусках «Немецкого Меркурия» для предварительной оценки и была затем частично исправлена, частично дополнена, а частично полностью переработана – отчасти в соответствии с полученными таким образом отзывами, отчасти в соответствии с моими собственными более поздними прозрениями.

Йена, 1 октября 1792 года

Первое письмо.

Итак, дорогой друг, вы остаётесь при своём мнении, что относительная культура ума в нашей нации снижается в протестантской её части, тогда как в католической – возрастает? Я мог бы спросить вас, приняли ли вы во внимание, приходя к такому заключению, с одной стороны, ту подлинную быстроту, что утрачивается с первым пылом, а с другой – кажущуюся медлительность, основанную на оптической иллюзии, которая становится заметнее в прогрессе разума – подобно движению солнца – пропорционально тому, как он поднимается выше над своим горизонтом? Но вы, по вашим заверениям, сравнивали прогресс разума у протестантов лишь с ним самим и обнаружили, что он не просто замедлился, но поистине отступает.

Множество фактов, коими заявляет о себе сие явление, в той перспективе, как вы изложили их в своём письме, не открывают никаких утешительных видов на будущее; и признаюсь, я не нашёл ни одного, против коего мог бы поспорить или хотя бы усомниться. Я воздержусь, однако, от всех возражений, кои мог бы выдвинуть против достоверности некоторых из этих фактов, ибо вы желаете, чтобы истинность вашего мнения оценивалась по совокупности всех их, а не по силе отдельных доводов.

Дабы показать, что я вас вполне понял, я извлеку ваши существеннейшие замечания из цепи фактов и умозаключений, коими вы сопроводили их в своём письме, и повторю их здесь своими словами.

С тех пор как (по вашему мнению) свободное применение разума в делах религии стало утрачивать для его прежних защитников обаяние запретного плода, прежнее рвение в борьбе за права разума сменилось равнодушием, которое уже то и дело переходит в ненависть и презрение и грозит завершиться всеобщим недоверием. Те, кто ещё не убеждён, что разум в наше время зашёл слишком далеко, по крайней мере, опасаются, что он выйдет за положенные границы, и либо ищут для него прежние произвольные пределы, либо изобретают новые.

Исключительное право разума решать вопрос о значении Библии – право, от признания коего зависит судьба всего протестантизма, – оспаривается ныне даже протестантскими богословами с таким рвением, что оно, должно быть, немало способствовало возрождению былых надежд и начинаний римских унионистов.

Апелляции от разума к чувствам, к здравому смыслу, к интуиции, к чувству Бога и т.д. становятся всё громче и чаще, и каждый из этих побочных трибуналов выносит решения против самых авторитетных положений первого.

Наука, из коей все прочие, относящиеся к собственно философии, заимствуют свои принципы, сия главная наука, всегда бывшая наиособейшим и наибеспокойнейшим поприщем разума, обращением с коей Лейбниц, Вольф и Баумгартен столько послужили благороднейшим достижениям нашего века, – словом, метафизика, – ныне пренебрегается до такой степени, что являет собою причудливейший контраст с притязаниями нашего века на почётное имя века философского. Подобно незначительной и обветшалой крепости, она брошена на произвол врагам религии и нравственности, против которых ещё недавно служила важнейшею защитою. Ревностные энтузиасты и хладнокровные софисты ныне, как никогда, заняты тем, что возводят вновь среди развалин сей науки старые системы суеверия и неверия.

Партии приверженцев естественной религии и сверхъестественного продолжают расширяться; и по мере того как они научаются всё искуснее владеть оружием, с коим прежде лишь боролись и которое ныне, кажется, хотят предоставить им в исключительное владение, они не только не изнуряют друг друга, но, напротив, обретают в борьбе новые силы, истощая силы человеческого разума в бесплодных учёных спорах и увековечивая старинный разлад между разумом и сердцем в мире нравственном.

Надежды благомыслящих людей на разрешение сего пагубного спора через посредничество разума исчезают по мере того, как сам сей разум в столь многих иных отраслях человеческого знания являет неслыханные доказательства своей действенности и мощи. Он, к коему никогда не взывали как к арбитру в малейших пустяках, всё громче осуждается как нарушитель спокойствия в важнейшем деле человечества; и в то время как его мнимая победа над старыми предрассудками оглашается криками торжества со стороны безбородых юнцов, – мужи зрелые восстают и при всём народе обвиняют его в государственной измене человеческому роду, доказывают, что он являет противоположное тому, что открывает Бог, и, сами того не ведая и не желая, точат зазубренное оружие суеверия и неверия.

Сравните наши академии наук и искусств с обществами публичными и тайными, которые под всевозможными наименованиями и предлогами стараются увековечить нашу незрелость и коих разрозненные усилия имеют целью прижать разум сразу со всех сторон – и судите, какое из сих двух столь противоположных видов объединений ныне более процветает и деятельно? Какое из них имеет более многочисленных членов, более ревностные порывы в своих предприятиях, более многочисленную и более отзывчивую публику?

Наконец, признав, что клерикализм и деспотизм, быть может, никогда не имели столь много поводов жаловаться на разум, сколь ныне разум имеет причин опасаться дурного от них обоих. Пока протестантская Реформация лишь устраняла те предрассудки, что противостояли свободе одного и произволу другого в рамках иерархической системы, она не имела против себя ничего, кроме неправильно понятых интересов обеих сторон. Но едва лишь она пойдёт дальше и утвердит принципы, рядом с коими не может устоять ни клерикализм, ни деспотизм, – нет ничего очевиднее, чем то, что оба они употребят все силы, кои даёт им их прежняя власть, дабы подавить глас своего врага. Вскоре у них не останется для сего иного предлога, кроме всё учащающихся злоупотреблений свободой печати и гласности, кои чинит наша пишущая толпа и кои под конец могут заставить даже самых благоразумных служителей религии и государства взирать на известные противоядия, уничтожающие свободу вместе с разнузданностью, как на меньшее зло.

Вы просили меня изложить вам моё мнение о вероятном исходе всех сих явлений, взятых вместе. Если я ныне признаюсь вам, что мнение сие прямо противоположно вашему, – я знаю, что утверждаю нечто для вас весьма парадоксальное. Но я знаю также, что пока на моей стороне ваше сердце, я тем скорее могу надеяться прийти к согласию с вашим умом.

В вашем письме достаточно хорошо описано то смятение, в коем пребывают ныне у нас дела разума в отношении религии; и сколь бы ни утратили свою определённость отдельные черты вашей картины в том наброске, что я сделал, я верю, что всякий внимательный наблюдатель нашего века найдёт в сём наброске и позднейшие события, к ней относящиеся, вместе с их виновниками, и некоторые свои собственные о них замечания. Каждое из отдельных явлений, в ней происходящих, само по себе могло бы меня более или менее встревожить; каждое из них заслуживает внимания всех друзей человечества, и большая часть их уже привлекла сие внимание. Но когда я рассматриваю их в совокупности, во взаимной их связи друг с другом, с их причинами и побуждениями, – я вынужден почитать их верными предвестниками одной из обширнейших и благотворней их революций, когда-либо совершавшихся в мире учёном и нравственном одновременно.

Поскольку причины и основания сих явлений отнюдь не могут быть найдены в одной лишь области богословия, мне, конечно, придётся употребить немалое усилие, дабы обосновать своё убеждение в противовес вашему. Мне надлежит будет сравнить упомянутые вами так называемые знамения нашего времени, кои все принадлежат к одному роду, поскольку касаются они религии, с иными явлениями, кои с равным основанием могут быть названы знамениями нашего времени, но кои, конечно, принадлежат к иным родам; словом, мне надлежит будет ответить на ваше описание состояния нашего просвещения в вопросах религии – картиною, предмет коей не менее обширен, нежели дух нашего века. Прежде всего, условиться надобно о том, в каком смысле желал бы я понимать сие столь двусмысленное и столь часто употребляемое выражение.

В силу вполне естественного способа представления – о котором даже знаменитейшие наши философы ещё далеки от согласия, следует ли объявить его простым заблуждением чувственности или нет, – место, обыкновенно отводимое «я», есть не что иное, как центр вселенной. Посему максимы и предрассудки той профессии или сословия, к коему принадлежит почтенное «я» и которое описывает ближайший круг вокруг сего центра, весьма часто именуют духом нашего века. Учёный по профессии обычно нарекает сим же именем господствующие мнения в своей области, а гражданин большого и утончённого света – вкус и тон своего круга. Первому редко удаётся достичь того, чтобы его систему приняли его собратья по цеху (Genossen), большая или лучшая часть коих настроена против него; тогда как второго, уверенного, что он поддерживает тон в своих кругах, если даже не задаёт его, – вряд ли уличат в противоречии.

Из этого можно понять, почему последний обычно находит l’esprit de son temps (дух своего времени) столь же просвещённым и приятным, сколь первый находит genium saeculi (гений века) извращённым и отвратительным.

Я возвышаю дух нашего народа до уровня его души, которая, конечно, в известном смысле рассеяна по всему телу, но пребывает исключительно в том разряде умов, который мы предпочтительно называем мыслящим. Этот разум, следовательно, не привык ни притуплять силу мышления односторонней тренировкой памяти, ни погружать воображение в вечную дремоту грёзами, ни – что всего важнее – пробуждать его игрою остроумия.

Для вас, дорогой друг, привыкшего оценивать истинную ценность как наций, так и отдельных личностей, по характеру и степени их жизненных сил, не может быть безразлично знакомство с той точкой зрения. С неё открывается возможность с первого взгляда обозреть мыслительную силу нашей нации в её наивысшем напряжении, в её уникальных проявлениях и в самом разнообразии её устремлений.

Возможно, моя попытка отыскать такую точку зрения не будет для вас нежелательной, особенно как слово для своего времени.

Мы вступаем в последнее десятилетие века, который я не считаю выдающимся лишь потому, что он – наш. И всё же для Германии он является поистине особенным – но не в каком-либо ином отношении, а благодаря небывалому расцвету духа, значительному прогрессу, достигнутому нашей нацией во всех областях науки и искусства, и тому важному положению, на которое она вознеслась среди своих старших культурных сестёр.

Сохранит ли она сие положение и в какой мере; останется ли, подобно каждой из своих сестёр, на некоем определённом уровне или вознесётся выше, до достоинства школы для остальной Европы, – должно решиться главным образом в сем десятилетии.

Что решение сие действительно должно произойти в сей период и чем оно обернётся, можно (но и необходимо) выяснить лишь на основании общего обзора явлений, характеризующих современное состояние наших мыслительных способностей в целом.

Ярчайшей и уникальной характеристикой духа нашего века является ниспровержение всех существовавших систем, теорий и представлений – явление, чьи масштабы и глубина не имеют прецедентов в истории человеческого разума.

К этой основной черте можно отнести самые разнообразные и даже противоречивые признаки нашего времени. Все они, с одной стороны, свидетельствуют о небывалом стремлении к созиданию новых форм повсюду, а с другой – об упорном желании сохранить всё старое.

Вытеснит ли в конце концов старое новое, или последнее – первое; выиграет ли от сего человечество, и если да, то что? Беспристрастный мыслитель, как правило, не решается решать, ибо не находит ни старые формы столь бесполезными, ни новые столь удовлетворительными, как провозглашают то фанатики с обеих сторон, кои, смотря по безусловной приверженности своей к старому или новому и по восторженным надеждам своим или опасениям, пророчествуют человечеству счастье или несчастье, исходя из духа нашего времени.

Тем не менее, человек, мыслящий самостоятельно, менее всего может удержаться от вопроса: откуда возникла сия странная суматоха и что из неё должно произойти? Удовлетворительный ответ на сей вопрос предполагает исследование, кое возвышается над ограниченной сферой зрения отдельных субъектов, прослеживает силу мысли через благороднейшие области её деятельности, извлекает из каждой из них любопытнейшие случаи и помещает их все под точку зрения, в равной мере удалённую от точки зрения восхваляющих и порицающих наш век. Педант судит о прогрессе человеческого разума согласно своему представлению о конкретном состоянии отдельного предмета, коей он рассматривает и коей по сей самой причине в его очах есть важнейший из всех. Он желает человечеству счастья или сетует о нём; смотря по тому, что, по его мнению, теология, юриспруденция, наука государственного управления, военное дело, философия и т.д. – находятся либо в расцвете, либо в упадке. Откуда ему ведать, что даже истинное состояние его предмета может быть верно оценено лишь по отношению его к состоянию человеческого разума и его потребностям, как и вся ценность самого предмета может быть верно оценена лишь по отношению его к действительной судьбе человека (которая, однако, не должна быть ни предположительной, ни смутно предполагаемой, но признанной)? – Переворот, о коем здесь речь, проявляется не только в состоянии наук, но и во всём, на что влияет сила мысли, и везде прямо пропорционален величине сего влияния. Он простирается вплоть до европейской цивилизации, с тою лишь разницей, что здесь проявляется в едва заметных колебаниях, а там – в сильных потрясениях. Во всём сём объёме он составит некогда главную картину в истории человеческого духа, коую внуки наши будут рассматривать с восхищением. Но сия огромная сцена разнообразных, отчасти ослепительных, отчасти незавершённых событий находится слишком близко к оку современника, дабы мог он уловить отдельные части их в действительном их соотношении с великим целым. Истинная роль, которую сила мысли играет в причинах события, – роль, определяющая его важное место в общей картине истории, – может быть вычленена из постороннего влияния внешних обстоятельств лишь тогда, когда событие окончательно созреет и обретёт свой определённый характер для всемирной истории через собственные последствия. Тогда многие тихие, едва заметные перемены, носящие на себе печать самодеятельности духа нашего, являющиеся следствием лучших прозрений, распространяющие и пропагандирующие лучшие прозрения, – займут место гораздо выше блестящих и чудесных революций, в коих одна случайность опрокидывает обветшавшие государственные устои, а другая вновь собирает руины по своему собственному разумению. Тогда лишь можно будет с уверенностью сказать, было ли и в какой мере высшее знание о правах и обязанностях человека причиной или следствием тех событий, кои мы уже привыкли называть феноменами Просвещения, отчасти в хорошем, отчасти в дурном смысле. Тогда лишь можно будет показать, являются ли следствиями одного и того же Просвещения и в какой мере: подавление иезуитов, сокращение числа монахов и падение репутации монашества в ряде католических государств, ограничение престижа, власти и доходов римского епископа почти во всём католическом мире, веротерпимость, священство и публичность в австрийской монархии, отменяемая время от времени смертная казнь, отмена крепостного права, ограничение барщины, Североамериканская, Французская, Голландская революции и т.д. – или нет.

Уже можно сказать нечто более определённое о нынешнем перевороте форм мировоззрения в нашем немецком отечестве; не только потому, что его легче обозреть в целом благодаря более ограниченной сцены, но и потому, что выражается он здесь главным образом в области науки, где происхождение его из силы мысли, под коей в самом строгом смысле подразумевается феномен разума, может быть менее двусмысленным.

Из всех прочих европейских государств Германия наиболее склонна к революциям духа и наименее – к революциям политическим. Благодаря своему удачному устройству мы более, нежели какой-либо иной великий народ, ограждены от пагубнейшей из всех болезней политического тела, заключающейся в чрезмерном богатстве меньшинства и чрезмерной бедности большинства граждан. Ни избыток удачи не возбуждает властолюбия у вельмож; ни избыток бедствий не побуждает народ к мятежу; и разумная сила нации в целом остаётся неподвластной ни одному из сих противоположных зол. Никакой капитал не ускоряет и не ослабляет, словно в теплице, плоды духа нашего, кои, предоставленные самим себе на вольном воздухе, расцветают медленнее, но энергичнее. Конечно, мы никогда не переживём золотого века нашей литературы, как Италия при Льве X, Франция при Людовике XIV, Англия при королеве Анне, – но мы и не переживём его упадка. Прогресс наш тем значительнее, чем менее он привлекает к себе внимания. Не только соседи наши, привыкшие оценивать нас превратно, но и мы сами едва ли замечаем, что ни один народ не трудился над науками в целом в таком объёме, с таким рвением и с таким счастливым успехом, как ныне трудится наш. Это тем очевиднее, что все без изъятия области науки культивируются с примерно равным усердием, поскольку связь каждой науки с прочими становится всё заметнее, а следственно, возрастает и строгость требований, кои научился предъявлять человек к практикующему специалисту в каждой из них. Не успеет один достичь чего-либо весьма значительного, как является другой, дабы обратить внимание на вещи куда значительнейшие, коих достичь ещё предстоит. Ни в одном предмете мы не имеем господствующей системы, на кою всеобщие аплодисменты поставили бы клеймо действительного или мнимого совершенства.

Повсюду утверждаются и защищаются старые идеи, выдвигаются новые, против коих ведётся борьба. Здесь указывают на существенные недостатки учения, доселе излюбленного, тщетно желая заменить его совершенно новым, ибо кто-то иной уже осветил неверно оценённые достоинства старого, упущенные в новом. С новыми исправлениями и открытиями множатся новые противоположные теории, кои тщетно оспариваются как совершенно несостоятельные и тщетно защищаются как всеобще верные. Ни одна из них не может претендовать на разрешение всей проблемы науки, равно как и не может быть осуждена своими оппонентами за то, что не предоставила никаких полезных данных для сего разрешения.

При всей нерешительности современного состояния наук наших, влияние их на прочие человеческие дела, и особенно на принципы управления, пожалуй, никогда не было столь заметным. Влияние сие тем менее двусмысленно, чем очевиднее становится колебание между старым и новым, характеризующее состояние научной культуры нашей. Один князь, философским взором своим обнаруживший ошибки в позитивной теологии, на коей основана господствующая религия народа его, – непоследовательность и вредность коей признают даже знаменитейшие богословы страны его, – выставляет сию теологию на всеобщее обозрение. Другой же, взирающий на сие более очами государственного мужа и, сверх того, ведающий, что философы нации его спорят о необходимости позитивной и недостаточности естественной религии, – защищает старую доктрину народной религии от всех публичных нападок. Свет, пролитый в последнее время на такие области, как искусство управления, государственная экономика и проч., достигает трона и просвещает правителя касательно существенных недостатков формы правления и управления делами страны его. Он отменяет старую конституцию и заменяет её новою – без и даже вопреки воле народа, и при сём почитает, что не только не нарушил прав последнего, но что не сделал ничего, кроме долга своего; ибо высшею причиною долга своего как регента почитает он пользу государства, кою, по мнению его, понимает он лучше, нежели недовольные подданные его.

Стал бы он, – если предположить, что истинно желал добра народу своему, – поступать так или даже помышлять так, если бы ему противостояло общее убеждение или если бы даже знатоки права были согласны с неотъемлемыми правами человечества и с принципом, «что права сии ни в коем случае не могут определяться полезностью (ни общей, ни частной), и что соображения полезности могут применяться лишь тогда, когда вопрос о праве уже решён»? Если здесь один правитель отменяет крепостное право крестьян, а к подданным своим относится как к наследственной собственности; если там другой желает воздать должное человечеству, отменив пытки и смертную казнь, а сам низводит их до скота, назначая за преступления наказания совершенно произвольные, капризные и бесчеловечные; если третий признаёт неотъемлемое право подданных своих верить в то, во что могут они верить, в то время как объявляет сие право даром милости своей, а пользование им – простою терпимостью, кою дарует он мнениям неблагим во имя единственно блаженного мнения; если четвёртый, под именем свободы слова, предоставит каждому право сообщать другим убеждения свои по мере знания и совести его, а обнародование тех убеждений, что противоречат символическим книгам, будет жестоко карать как дерзость (и т.д.) – было бы столь же несправедливо по отношению ко всем сим правителям приписывать вторую половину противоречивого поведения их слепому следованию обычаю старому, как и первую – …простой жажде новизны, и не признать, что они могли бы привести мнения равно известных авторов в защиту как одной, так и другой точки зрения, и что действовали они всецело в духе своей эпохи, поскольку последний определяется даже состоянием наук.

Насколько характерное для сего духа сотрясение старых и новых способов мышления распространяется по полю человеческого знания, настолько же незаметно оно в отдельных областях сего поля. Закон, по коему оно увеличивается и уменьшается, можно определить по большей или меньшей доле, кою способность мыслительная, именуемая разумом, имеет в содержании и форме той или иной науки. Тот, кто не знает сей доли достаточно определённо, может ориентироваться лишь по нарастающему шуму и всё более густым облакам пыли, и вскоре убедится он, что центр возмущения лежит в области метафизики, а граница за пределами её определяется областями математики, естествознания и описания природы.

Та наука, коя, согласно определению её, как воплощение первых оснований человеческого знания, как система общих предикатов вещей вообще, как наука о принципах всего человеческого знания, должна бы занимать место выше всех прочих, – ныне до того поколеблена, что отказано ей не только в сем звании, но даже в названии науки. И сталкиваются с сим не только одни критики или так называемые кантианцы (последователи нового способа философствования, коей доселе находил поддержку у весьма немногих и опровергался знаменитейшими философами времени нашего), но даже две партии из четырёх, к коим можно отнести все прежние концепции философии. Догматик-скептик отрицает правомерность применения метафизических предикатов к реальным объектам вообще; сверхнатуралист же желает, чтобы ограничены они были лишь миром чувственным или, как предпочитает он выражаться, естественными объектами, а возможность применения их к объектам сверхъестественным выводилась из откровения; оба согласны в том, что метафизика есть самое беспочвенное умозрение разума, неверно оценивающего свои силы. То, что уступают ей две другие партии (материалисты и спиритуалисты), признавая её наукою истинною, – они вновь отнимают у неё, делая науку сию общим основанием доктринальных построений своих, находящихся в прямом противоречии, и, демонстрируя материализм и спиритуализм, деизм и атеизм, фатализм и детерминизм из одной и той же онтологии с равным мастерством, по крайней мере в очах зрителей беспристрастных, – выставляют научный характер сей онтологии в свете весьма двусмысленном.

Одна из сих партий состоит по большей части из публичных преподавателей философии; из тех, кто занимается наукой сей как гражданской профессией и кто, поскольку поклялись и обязаны читать лекции об основных истинах религии и морали, нередко полагают, что обязанность сия распространяется и на традиционную для гильдии их форму лекций. Они объявляют метафизику материалистических, фаталистических и атеистических оппонентов своих неглубокой, давно опровергнутой и недостойной имени науки, кое уступают они лишь той интерпретации метафизических формул, на основе коей, по мнению их, могут быть продемонстрированы фундаментальные истины религии и морали. Но сколь бы ни были многочисленны и в некоторых случаях искусны умы, кои в многочисленных университетах наших и вне оных занимались разработкой сей метафизической науки; сколь бы ни были они согласны меж собой касательно реального её существования; сколь бы ни был каждый из них твёрдо убеждён, что установил оную в компендиуме своём, – всё же ни один из сих людей до сей поры не представил метафизики, коя, не говорю – выдержала бы проверку иных партий, но удовлетворила бы даже требования партии собственной его. Ни одна из них не состоит, как можно было бы ожидать от науки о первых основаниях знания, из положений, с коими согласились бы даже сами профессора; каждая из них была опровергнута более нежели в одном из существеннейших утверждений своих даже в метафизических сборниках. Далеко не всегда обладатели и культиваторы науки сей мыслят одинаково даже о первом её принципе; посему во многих известных и популярных учебниках нет даже упоминания о сём важнейшем условии всякой науки. В иных, по обычаю старому, логика лишена первого принципа своего, а метафизика им снабжена. В иных, наконец, смешивают принцип с причиной и отсылают читателей, любопытствующих о последнем мыслимом основании метафизических предикатов, то к опыту, то к врождённой системе некоторых истин. В той же мере, в какой человек сей занят возведением ботаники, минералогии, химии в систему, он позволяет метафизике опуститься до совокупности бессвязных, двусмысленных формул, в коих то, что должно быть доказано, принимается за общепринятое, а то, что не требует доказательств, – доказывается. Один делает вид, что скрывает систему метафизики своей, кою сам знает лишь по смутной интуиции, под обличьем рапсодическим; другой же, с гением силы в поэзии, отвергает все правила, даже исходящие от разума его собственного, как сковывающие разум, и высмеивает все системы вообще.

Поскольку метафизическое предложение может иметь истину лишь через связь с универсально обоснованными основаниями знания и через сведение его к универсально обоснованному принципу, возможному для всех, – легко понять, что популярные метафизики наши в университетах, посредством так называемой либеральной формы, коей думают они сделать науку более общедоступной, готовят, насколько им ведомо, крах её несомненный. Успех сей ускоряется позднейшими и лучшими трудами тех мыслителей-самоучек, кои, рассматривая метафизические предметы умом, свободным от всех ограничений профессии академической, с великой проницательностью и красноречивым изложением, должны, кажется, навязать себя метафизике. Поскольку сии люди, сами того не сознавая и не желая, в той же мере, в какой отдаляются от одной из четырёх неизбежных доселе философских партий, тем теснее примыкают к другой, причём, как правило, к противоположной, или даже становятся во главе оной; поскольку тот, кто желает избегнуть спиритуализма, высказывается в пользу материализма (коей ныне наиболее приятен в последовательной концепции Спинозы); поскольку противник материализма и спиритуализма размышляет об очищенном сверхъестественном, а иной, не находя ответа удовлетворительного на все сии философские темы, разрубает узел скептицизмом догматическим: – каждый из сих писателей, в той мере, в какой ставит он великие вопросы о Боге, свободе и бессмертии, о правах и обязанностях человечества в свете более оригинальном, вносит тем большую путаницу в область онтологии. Чем более мыслит он самостоятельно, чем более принимает метафизические формулы, используемые всеми сектами, в значениях, тем резче отличающихся от всех известных доселе; чем более оспаривает формулы, общими не являющиеся и кои, например, принимаются лишь философами университетскими, – тем сильнее подрывает он принципы, искажает точку зрения и ослабляет престиж науки о первых основаниях знания.

Не следует ли из этих обстоятельств вполне удовлетворительно объяснить, почему даже среди подлинно философских умов всё более растет число тех, кто громко и открыто объявляет изучение метафизики бесполезным и даже пагубным занятием? И не оскорбим ли мы тем самым наш век, если станем объяснять это явление свойственной ему мелкостью ума, не задаваясь вопросом: не является ли эта самая мелкость, там, где она действительно встречается, отчасти следствием того состояния, в котором оказалась наука, призванная служить основой для всех прочих?

Дальнейшее рассмотрение нынешних конвульсий в других областях знания покажет, что потребность в главной науке, от которой все остальные могли бы ожидать твёрдых – отчасти руководящих, отчасти основополагающих – принципов, независимо от того, называется ли она метафизикой или нет, никогда не была столь всеобщей и столь настоятельной, как в настоящее время; и что, следовательно, презрение, с которым относятся к метафизике, проистекает из несбывшихся ожиданий, которые эта наука во все времена порождала своими грандиозными обещаниями и которые никогда не были столь очевидны, как в последнее время, когда мыслящие умы со всех сторон оказались вынуждены верить метафизике на слово больше, чем когда-либо прежде.

Прочие науки затронуты [этим кризисом] более или менее сильно, в зависимости от того, насколько их область удалена от собственно метафизики, и в этом отношении можно предположить, что они следуют друг за другом примерно в таком порядке: рациональная психология, космология и теология, философия религии (наука об основании наших ожиданий относительно будущей жизни); теория вкуса, мораль, естественное право, позитивная юриспруденция и теология [практическая?], и, наконец, история в самом узком смысле слова. Первые три, непосредственно связанные с метафизикой и обычно даже рассматриваемые как её части, разделяют с ней имя и судьбу; история же обязана своим более спокойным владением [предметом] и менее спорным расширением и совершенствованием своей обширной области – своей удалённости от эпицентра брожения. Успех недавних попыток реформировать позитивное богословие и юриспруденцию был тем значительнее, чем лучше реформаторы этих наук научились использовать их соседство с историей. Точно так же, с другой стороны, все попытки лучших умов прийти к согласию относительно первых принципов морали и естественного права потерпели полную неудачу, поскольку при разработке понятий, предполагаемых этими принципами, нельзя было обойтись без соседства с метафизикой. Наконец, поскольку в основании философии вкуса и религии постоянно колеблются между данными опыта и метафизическими понятиями, до сих пор не достигнуто согласия даже по вопросу о том, относится ли высшее правило вкуса и первый принцип фундаментальных истин религии вообще к числу познаваемых проблем.

При таких обстоятельствах репутация истории возрастает в той же пропорции, в какой падает репутация метафизики, причём они никогда не противопоставлялись друг другу так резко – не только в отношении их объектов, но и в отношении их достоверности, полезности и влияния. Профессиональные философы возводят историю на трон бывшей царицы наук и воздают ей дань уважения также от имени философии, как истинной науке о первых основаниях всего человеческого знания. «Природа, – говорят они, – которая всегда остаётся одной и той же и всегда согласна с собой, в то время как метафизика получает новую форму от каждого своенравного мыслителя и беспрестанно спорит со своими адептами, – природа есть истина, которая так же мало открывается чистому разуму метафизика, как и грубой чувственности неразумного дикаря. Она громко и внятно говорит голосом истории, через которую она призывает здравый смысл вернуться с пустых просторов спекуляции на арену реального мира, где она раскрывает свои законы – единственные, которые могут быть названы всеобщими принципами, – через свои творения и действия».

Но как бы единодушно наши философы-эмпирики ни ссылались на природу и историю, о чём бы они ни говорили, как о важной для человечества задаче, они едва ли могут прийти к согласию между собой, когда им приходится отвечать на вопрос: что они понимают под природой и в какой области истории следует искать данные для решения такой задачи? То есть когда они не могут ни уклониться от этого вопроса с помощью искусного оборота речи, ни, как это обычно бывает, отмахнуться от него как от метафизического умствования.

Лишь немногие из тех, у кого так часто на устах слова «природа» и «история», задумываются об их значении. Они находят это тем более излишним, чем привычнее для них стали эти слова, двусмысленность которых так удобна для тех, кто привык задействовать более память и воображение, нежели разум. Тот, кто разучился мыслить из-за неумеренного поиска и накопления материалов для мысли, хватается непосредственно за природу или, вернее, за своё смутное представление о ней, которое всегда достаточно обширно и неясно, чтобы вместить и скрыть любое противоречие, которое хочется втиснуть в его рамки, – касательно тех оснований видимости, которые он не может извлечь из собранных им материалов с помощью любого из своих пяти чувств.

Какая же разница между предметами и науками, которые эмпирик объединяет под именами природы и истории! Между сведениями, получаемыми так называемой естественной историей через описания минералов, растений и животных, которые время от времени значительно пополняются благодаря искусственным опытам анатомии и химии; между сведениями, получаемыми антропологией о человеке как природном явлении – рассматривает ли она его в рамках наблюдательной теории души как явление внутреннего чувства или в физиологии как явление внешнего чувства – и, наконец, между выводами, которые наука, обычно обозначаемая одним словом «история» (когда оно употребляется без дополнения), делает о человеке в отношении его гражданской и нравственной культуры!

Разница между успехами истории в последнем смысле и истории, понимаемой как естественная история и антропология, не меньше, чем разница между двумя значениями этого слова, которые наши эмпирики обычно смешивают, превознося достоверность истории как основы философии. В то время как минералогия, ботаника, зоология, анатомия, химия, физиология и эмпирическая психология постоянно получают новые результаты без споров и вносят их в сокровищницу человеческого знания как несомненные приобретения, – ни одно из решений великих вопросов о правах и обязанностях людей в этой жизни и об основаниях их ожиданий относительно жизни будущей, которые противники метафизики утверждают, что нашли в истории, ещё не стало общепризнанным даже среди них самих. Если же принять во внимание, как мало историческая критика сама с собой согласна в оценке как необработанных, так и уже обработанных материалов собственно истории, в вопросе о достоверности исторических документов и авторов; и как мало философия истории сама с собой согласна относительно формы и основных законов разработки этой науки, – то отсюда следует, что в области истории, то есть в той самой области, на незыблемом фундаменте которой позитивные теологи и юристы строят свои усовершенствованные доктрины, а эмпирические реформаторы морали и естественного права – свои принципы, также происходит потрясение, которое, хотя в целом и менее заметно, не менее значительно, чем потрясение в самой метафизике.

Но оно непременно станет более заметным в той же пропорции, в какой наша историческая критика перестанет быть просто совокупностью неопределенных и последовательно бессвязных замечаний и будет все больше приближаться к той систематической форме, от которой она в настоящее время так далека. Чем более стройными и определенными станут те, до сих пор мало разработанные, требования, которые эта наука предъявляет к историкам и историографам, тем больше будет накапливаться сомнений в надежности материалов истории, над которыми до сих пор работали, и тем реже и с большими ограничениями будет приниматься авторитет существовавших до сих пор историографов.

В наибольшей степени это относится к самому благородному, самому поучительному, самому важному для философии материалу, который может предложить история, а именно к тем событиям, которые имели свои мотивы в умах и сердцах людей и на изображение которых влияют иногда страсти, иногда принципы, но всегда – особое воображение рассказчика. Значительное число исторических рассказов о таких деяниях великих и выдающихся людей уже дискредитировано более поздними исследованиями, и вследствие этого становится все более очевидным, что человеческая природа была неверно оценена в той самой мере, в какой привыкли судить о ней по таким рассказам.

Какие важные перемены ожидают целые области истории в тот момент, когда прогресс исторической критики предъявит право на доселе неоспоримые документы и решит споры о доселе спорных! Не только историки, но даже богословы по профессии отнюдь не согласны с единым определением исторической ценности священных документов; и даже те, кто считает эту ценность установленной, делают противоположные выводы из этих памятников, столь важных для истории человечества, – в зависимости от того, рассматривают ли они их взглядом разума, предоставленного самому себе, либо сверхъестественно просвещенного.

Чем более умножаются материалы истории, а вместе с их обработкой множатся точки зрения, придающие внутреннюю форму каждому историческому сочинению, которое должно быть больше, чем компиляция, тем заметнее становится смущение наших мыслящих умов относительно высшей, общей точки зрения, которая должна объединить под собой все частные и отвести каждой свое особое и постоянное место. То, что потребность в такой точке зрения ощущается и что даже предпринимаются попытки удовлетворить ее, столь же очевидно из недавних опытов изучения истории человечества, как и из того факта, что такая точка зрения до сих пор не найдена.

Лишь история человечества как единого целого может и должна служить основой для любой попытки реформировать современное состояние всех частных историй.

Только она способна исправить узость и односторонность точек зрения, из-за которых, например:

один историк, руководствуясь церковными воззрениями, работает в пользу сверхнатурализма, а другой – натурализма;

один – в пользу католицизма, другой – протестантизма;

один в своей истории государств – в пользу деспотизма, другой – власти князей;

один освещает религиозные системы, а другой – государственные конституции исключительно в том свете, который исходит от «подсвечника» высокого духовного или светского сана его отечества.

Но как история человечества может исправить эти недостатки, пока ее собственные творцы не согласны даже относительно определенного понятия о ней, пока значения выражений «история человечества», «всемирная история», «история культуры», «история человеческого разума» и т. д. непрерывно перекрещиваются друг с другом; более того, пока нет даже согласия относительно отличительной черты человечества?

Напрасно наши эмпирики утверждают, что определенное понятие об этой важной характеристике [человечества] должно быть установлено путем самого изучения истории. Это исследование в такой мере невозможно без него, что оно, напротив, предполагает его как уже данное для возможности и всякого, хотя бы отчасти успешного, его успеха. Именно это понятие является основополагающим правилом, которым может и должен с уверенностью руководствоваться исследователь этой истории – не только при обработке, но даже при выборе предмета своего исследования. Ибо только с его помощью можно определить, какие именно факты из необозримого материала, рассеянного по полям всех частных историй народов, государств и т. д., должны составить содержание общей истории человеческого рода как такового.

О нехватке этого понятия достаточно красноречиво свидетельствуют как наши компиляции, так и рапсодии [Rhapsodien – здесь: бессистемные собрания], в которых фрагменты из естественной истории животного мира человека, соединенные с предположениями, основанными на недостоверных данных истории гражданской культуры, религии и философии, едва достигших своего завершения, называются «историей человечества» и превращают значение слова «человечество» в проблему, столь же трудноразрешимую для любого вдумчивого читателя.

Поскольку нить, на которую каждый из этих авторов истории человечества нанизывает свои события, определяется только самими этими событиями, точнее, их отбором и расположением, нет ничего более естественного, чем то, что у каждого из них появляется совершенно иная нить. Здесь – постепенный, в целом непрерывный прогресс к нравственному совершенству; там – ход развития человеческих сил, который движется по ряду кривых линий, то вперед, то назад, и направление которого зависит только от внешних обстоятельств; там, наконец, – вечный круг в отношении совершенства и счастья, в котором пренебрежение одной способностью всегда должно компенсироваться развитием другой, а уменьшение чувствительности – увеличением разума.

Каждое из этих мнений мыслители примерно одного ранга считают очевидным результатом истории человечества; и каждый защитник одного из них обвиняет приверженцев других мнений в том, что они привнесли в историю свои собственные, а факты лишь подобрали и расположили в соответствии со своими произвольными предвзятыми представлениями.

Причина этого спора, до решения которого мы ни в коем случае не можем похвастаться наличием действительной истории человечества, кроется в недоразумении, которое полностью скрыто от спорящих сторон, поскольку оно касается пункта, по которому они считают себя полностью согласными или который они вовсе не хотят рассматривать как метафизический вопрос; я имею в виду неопределенное, двусмысленное, колеблющееся понятие о разуме и его отношении к животной природе. Поскольку это понятие касается особого характера человечества, только через него может быть установлена высшая точка зрения, благодаря которой возможна внутренняя форма истории человечества в целом, а через нее – и каждой отдельной истории. Эта точка зрения не может быть результатом истории, которая ее presupposing ["Presupposing" и "presupposes" оставлены как калька для важного философского понятия, которое Рейнгольд заимствует у Канта.], которая должна ее объяснить и подтвердить, но не может сначала ее установить. Данные, на основании которых только и можно ее определить, могут быть даны нам только в нашем сознании и через него, и обнаружить их можно только путем анализа наших простейших способностей познания. Искать их в истории вне нас самих – значит давать очевидное доказательство того, что мы не знаем, что искать.

Общие законы интеллектуальных сил могут быть определены историей не в большей степени, чем общие законы физических, и как научное познание природы движения совершенно невозможно без математики, так и определенное знание особого образа действия разума presupposes науку, которая должна быть не менее отлична от истории, чем математика.

Поэтому указанные мною беспорядки в области истории должны либо продолжаться вечно, либо привести к открытию и признанию той науки, из которой должна исходить высшая точка зрения на всю историю в целом с общими доказательствами; и все попытки придать философии лучшую форму посредством истории должны быть совершенно напрасными, поскольку история может получить свою форму лишь посредством одной философии, но, конечно, только тогда, когда сама философия сначала будет иметь установленную форму.

Второе письмо.

Назрела необходимость в высшем правиле вкуса, руководящих принципах для позитивного богословия и юриспруденции, но прежде всего в первых принципах естественного права и морали.

Отсутствие неизменных и общезначимых фундаментальных принципов не так бросается в глаза в произведениях вкуса, как в произведениях исторического искусства.

У нас, да и, пожалуй, у всех наших культурных соседей, гораздо больше поэтов, чем историков классической ценности; и если бы и тех, и других судили одинаково строго в соответствии с целями их искусства, последние, возможно, все же оказались бы далеко позади первых.

Эстетическая критика также разрабатывалась у нас с несравненно большим рвением и с большим успехом, чем историческая. Благодаря изучению, а еще более – благодаря наслаждению старыми и новыми шедеврами изящных искусств в самом широком смысле этого слова, Германия наконец-то постепенно приобрела то, чего ей совершенно не хватало в начале нашего века и к чему, как считается, она и сегодня не слишком склонна, – художественный вкус; и, если быть точным, чувство вкуса, которое, несмотря на то, что искусство может обоснованно возражать против некоторых отдельных его проявлений, в целом является таким же подлинным, как и у лучших наших соседей, и которое не только не уменьшилось за последние десятилетия, но, бесспорно, возросло в утонченности так же, как и в широте распространения.

Немалое число немецких ученых уже не считает ниже своего достоинства серьезно заниматься даже изящным; наши филологи больше не прославляются вариациями, грамматическими догадками и домыслами; они сами нередко берут на себя обязанность обуздывать тех не в меру ретивых, кто все еще забывает среди мертвых букв старых классиков дух, живущий в вечно цветущих красотах этих самых книг.

Даже необразованные люди все больше и больше знакомятся с этим духом благодаря переводам, которые намного превосходят все, чем обладают другие народы, и которые, возможно, наиболее наглядно показывают, что стало с нашим родным языком, еще недавно таким грубым и неотёсанным, под пером наших великих поэтов и прозаиков.

Подлинные же произведения [искусства] устремлены к самому превосходному, что осталось нам от золотого века Рима и Греции, и, как представляется, постепенно исчерпывают все формы красоты. Насколько они востребованы нашей читающей публикой и как далеко простирается эта публика среди всех классов, уже можно судить по огромному и постоянно увеличивающемуся количеству переизданий, число которых в случае некоторых из этих произведений превзошло бы всякое ожидание.

Кто теперь измерит благотворное влияние хотя бы одного писателя, который, будучи поэтом, философским мыслителем и ученым высокого ранга, соперничая с самим собой, в своих многочисленных и широко читаемых произведениях соединял бы высокую ясность и силу мысли с тончайшей деликатностью чувства, а в своем чарующем языке – римскую изысканность с аттическим изяществом? Наши живописцы, скульпторы и художники все охотнее соревнуются с иностранцами за симпатии публики ровно в той же мере, в какой они могут все больше рассчитывать на участие зрителей и на компетентных судей их похвальной борьбы среди своих соотечественников.

Великие и богатые, возможно, более довольны своими собраниями [произведений искусства], чем любая другая нация, и делятся с публикой наслаждением от шедевров иностранного и местного искусства в своих открытых художественных галереях. Более существенные красоты произведений живописцев, скульпторов и искусства керамики воспроизводятся в гравюрах на меди, гипсовых слепках и литографических оттисках, попадая в руки среднего класса; и это сословие, которое в некотором отношении является высшим на ступенчатой лестнице человеческого достоинства, в настоящее время превосходит того, кто стоит выше него по ступеням гражданского звания, больше в пышности, чем в культуре.

Мы могли бы, наконец, даже обратиться к формам нашей одежды и нашего домашнего убранства, к внешней стороне наших нравов, привычек и тону нашего обращения, чтобы снять с себя обвинение в безвкусии, которого мы в высокой степени заслуживали еще недавно. Если те искусства, которые не могут обойтись без внешнего поощрения и поддержки капиталом, – как-то: живопись, скульптура и родственные им и подчиненные им искусства, – достигли в нашей стране менее значительных успехов, чем поэзия, и более слабых, чем в Италии, Франции и Англии, то эстетическая критика достигла в нашей стране тем более важных успехов; и если наша нация все еще далека от того, чтобы быть арбитром над всеми другими в вопросах вкуса, то причина этого, конечно, не в том, что мы недостаточно продвинулись в научной критике вкуса.

Германия является родиной и воспитательницей так называемой эстетики, или науки, которая определяет принципы, лежащие в основе всей критики вкуса, и выстраивает их в систематическом порядке. Даже если многочисленные попытки, которые мы до сих пор демонстрировали в этой науке, не добавили многого к первой идее её основателя [Баумгартена], то никакая мыслящая голова не сможет отрицать заслугу наилучших из них в том, что они подвели под общую точку зрения, упорядочили, объяснили и исправили множество самых важных мыслей, рассеянных в эстетических рапсодиях итальянцев, англичан и французов. Плодотворность принципов Баумгартена проявляется не только в общих теориях, прямо на них основанных, но – в гораздо большем количестве и в более ярком свете – во многих проницательных и практических замечаниях, которыми наши Лессинг, Энгель и другие обогатили материалы для будущих специальных теорий отдельных жанров поэзии и которые, конечно, всегда можно проследить в отдельных случаях, но, вероятно, по большей части могут быть выведены [из принципов] при условии наличия путеводной нити руководящих принципов. Одна из наиболее однозначных характеристик нашего прогресса в критике вкуса состоит в том, что мы все больше признаем: наша эстетика со всеми ее неоспоримыми преимуществами перед зарубежными тем не менее все еще далека от удовлетворения требованиям науки в самом строгом смысле этого слова. Она еще не предоставила общеприменимый принцип ни для одной из теорий искусства, которые у неё [есть]. Мы даже не согласны с основным понятием поэзии и различием между ней и искусством речи; и согласие становится все меньше и меньше с тех пор, как некоторые из наших лучших умов занялись установлением этих концепций, столь чрезвычайно важных для изящных наук.

Если один [из теоретиков] принимает живость мысли и красноречие за суть поэзии, то затем, дабы оградить поэтическую область от посягательств со стороны могущественных [в ораторском искусстве] риторов, он вынужден добавить, что эта живость должна быть эстетической; а дабы отделить высшее красноречие (которое так часто превосходит некоторые виды поэзии именно живостью мысли и выражения) от сей области, он должен заранее объявить, что оно должно быть поэтическим. Тем самым он дает понять, что его объяснение предполагает характерную особенность поэзии и, следовательно, никоим образом не содержит и не указывает на нее [в явном виде].

Если другой усматривает эту особенность в чувственно совершенном выражении, то он смешивает границы поэтического искусства и красноречия; и если он выдает эту путаницу за определение, объявляя поэму речью, посредством которой порождается высшая возможная степень удовольствия, то всем прежним и будущим шедеврам поэтического искусства он отказывает в праве именоваться поэмами.

Если третий находит характерную черту поэзии в вымысле, он может защитить свое определение от двусмысленности, лишь ограничив понятие поэзии понятием чувственно совершенной речи, конечной целью которой является удовольствие – или же определив ее столь же неясной характеристикой [как вымысел]. Ибо найдется ли согласие в том, что понимать под «чувственно совершенным» и «удовольствием»? «Удовольствие!» – восклицает, словно едиными устами, весьма уважаемая партия художников и ценителей искусства, – «Удовольствие есть цель и первый фундаментальный закон всех изящных искусств и наук!». А то обстоятельство, что это понятие так же мало способно что-либо объяснить, сколь и нуждается в объяснении, доказывает, по их мнению, саму его действенность как первого принципа.

Утверждение, что изображенная красота является целью и первым принципом изящных искусств и наук, объединяет вторую сторону, но лишь до тех пор, пока не возникает вопрос о значении слова «красота». Ибо в этом случае один отвечает: красоту можно лишь ощущать, но не мыслить, а, следовательно, и не объяснять; и поскольку ощущения ее возникают лишь при реальном наслаждении красотами природы и искусства, то идеал необъяснимой красоты вообще, разрушаемый любым анализом, можно абстрагировать лишь от впечатлений этих творений. Другой, напротив, заявляет: прекрасное отличается от просто приятного именно тем, что оно должно быть не только ощущаемо, но в то же время и мыслимо, а тем самым – поддаваться объяснению.

Если защитник этого последнего мнения не ограничивается голословным утверждением, он немедленно ввязывается в новые споры внутри собственного лагеря из-за двусмысленности их общей формулы. Один полагает, что вполне достаточно определить эту формулу, декларируя совершенство как единство в многообразии, не принимая в расчет, что таким образом он указал характеристику, которая должна принадлежать всякой реальной и возможной вещи – прекрасной ли, безобразной ли. Другой считает, что он адекватно отличает совершенство красоты, объявляя ее таким многообразием, которое служит основой [духовной] силы, в сочетании с таким единством, которое дает легкость [ее] восприятия умом; [и что] именно это сочетание возвышает удовольствие и делает предмет, в котором оно воспринимается, источником наслаждения. Он даже называет удовольствие вообще чувственным представлением о совершенстве и забывает, что речь шла не о совершенстве вообще, но об эстетическом удовольствии; не об отличительной черте приятного, но о прекрасном.

Третьи, правда, отличают прекрасное от чувственно совершенного вообще и утверждают, что черта, возводящая последнее в ранг первого, заключается в целесообразности. Но он либо возлагает на своих читателей всю ответственность за понимание этой целесообразности, либо предоставляет им возможность определять ее, либо через удовольствие вообще, либо через то удовольствие, понятие которого он, в свою очередь, определяет через целесообразность – и, следовательно, движется по порочному кругу.

Поскольку все эти стороны в своем споре об основном понятии эстетического удовольствия едины в том, что человек отнюдь не разделяет этот вид удовольствия со своими, так сказать, сводными братьями – разумными животными, как и другие его виды, и что, следовательно, разум так же несомненно, как и чувственность, принадлежит к так называемому чувству красоты, – то очевидно, что огонь спора не может быть погашен никаким иным способом, кроме как если стороны сначала придут к согласию о природе признанной ими функции чувственности в удовольствии вообще, а затем – о природе не менее признанной функции разума в эстетическом удовольствии. Однако к такому согласию никто не пришел из-за отсутствия последовательно определяемых понятий этих способностей, что, в свою очередь, объясняется отсутствием науки о вкусе, основанной на твердо установленном и общеприменимом принципе.

Поэтому спор в области теории вкуса, а вместе с ним и отсутствие общеприменимого первого основного правила вкуса, должен либо длиться вечно, а эстетика со всеми ее богатыми материалами останется лишь совокупностью во многом бессвязных, колеблющихся, полуправдивых замечаний; даже сама возможность научно-надежной теории вкуса должна быть, как и прежде, отвергнута значительной частью самих философов. И великие, неоспоримые недостатки наших теорий искусства всегда будут удерживать наших мыслящих художников от знакомства с ними и от признания их полезности, – либо этот спор должен ускорить открытие и признание науки, из которой высшее правило вкуса может быть выведено с общезначимой доказательностью.

Тот же самый спор, который возникает в области метафизики и истории относительно всех предполагаемых принципов истины, а в области эстетики – относительно всех предполагаемых принципов красоты, возникает и относительно всех предполагаемых принципов добра. И он стал еще более запутанным в сферах, определяющих наши обязанности и права в этой жизни, и в основании наших надежд на жизнь будущую, – причем в той самой пропорции, в какой эти области нашли себе более искусных защитников.

Поскольку наши права и обязанности в этой жизни, а также основа наших надежд на будущую жизнь коренятся в изначальных (а не впервые приобретенных) склонностях нашей природы, они являются объектом морали, естественного права и чистой философии религии. Но в той мере, в какой они видоизменяются фактами внешнего опыта, они становятся объектами позитивного законодательства, позитивной юриспруденции и позитивного богословия.

Утверждение натуралистов, что моральное законодательство природы старше позитивного законодательства правителей, что права человека старше прав гражданина и что естественная религия старше всех позитивных религий, – не более верно, чем утверждение сторонников сверхъестественного, которые рассматривают естественное как простое следствие позитивного и допускают его действительность только в той мере, в какой оно может быть подтверждено позитивным. Оба вида концепций основаны на весьма нефилософском смешении форм, определенных в простых изначальных склонностях человечества, с формами, признанными и принятыми в [социальном] мире.

О том, что позитивное действительно предшествовало естественному [в историческом плане], свидетельствует история; о том, что оно должно было предшествовать ему [в плане познания], свидетельствует ограниченность человеческого духа, который может постепенно достигать знания о себе лишь путем длительного использования своих сил, благоприятствуемого внешними обстоятельствами.

С самого начала формирования гражданского общества действует нравственная природа человека, действующая посредством разума; она действует прежде всякой гражданской и научной культуры, потому что и то, и другое возможно только благодаря ее собственной, самодействующей активности.

И однако же она долгое время должна была оставаться совершенно непризнанной и еще дольше – неузнанной, потому что познание ее на основе общезначимых принципов может быть лишь результатом позднейшей научной культуры, доросшей здесь до своей наивысшей вершины. До тех пор разум вынужден искать причины своей моральной действенности, неизвестные ему или не известные с достаточной определенностью, вне себя; принимать за причины – следствия своей собственной деятельности, искаженные в опыте и, по общему признанию, измененные внешними обстоятельствами; и объяснять себе смысл своих собственных требований при помощи фактов, которые отчасти обязаны своим существованием попыткам утвердить смутно подозреваемые веления нравственной природы.

Если философ, при всех заметных следах нравственного начала, которые он почитает в позитивном, все же не может скрыть от себя печать незрелости человеческого духа, то он не может не восхищаться в позитивных установлениях мудрым воспитательным учреждением, вполне соответствующим этой незрелости; и даже в том, что отклоняется от разума, там, где он находит его в позитивном, уловить направляющую извне благодетельную руку, которая была и будет необходима человечеству до тех пор, пока оно не в состоянии руководить собой по внутреннему закону своих самодействующих сил.

Преимущество, на которое позитивная юриспруденция и теология до сих пор претендовали перед естественным правом и естественной теологией и о котором отнюдь не свидетельствует один лишь ранг факультетов в академиях, имеет свои совершенно неопровержимые причины. Предметы первых [позитивных наук] признаны в реальном мире, поддерживаются силой государства и потребностями его членов, тогда как предметы вторых [естественных наук] не являются общепризнанными даже в учебных аудиториях и остаются проблематичными даже среди профессионально занимающихся ими философов.

Содержание естественного права и естественной теологии частично рассеяно в трудах нескольких оригинальных умов и смешано с парадоксальными идеями, частично изложено в сборниках, которые, даже самые превосходные из них, сами себе противоречат; в то время как содержание позитивной юриспруденции и теологии зафиксировано в сводах законов и священных хартиях народов. Первое распространяется через споры философов, второе – через воспитание, привычку, общественные институты, словом, всеми средствами политических механизмов.

В университетах философия всегда была крепостной служанкой положительных наук, и судьба ее всегда решалась в соответствии с характером услуг, которых от нее ожидали.

Неправильно понятые формулы Аристотеля, которые под руками схоластов постепенно приобрели тот смысл, какой требовался от знатоков веры и права, были энергично использованы последними против принципа картезианской философии (Cogito, ergo sum – «Я мыслю, следовательно, существую»). Этот принцип вынудил многих картезианцев покинуть свои кафедры или отказаться от своей системы, и буря бушевала до тех пор, пока картезианство не стало достаточно уступчивым и податливым, чтобы доказать полную разумность Афанасьевского символа веры, Тридентского собора, Символических книг [лютеранства], Кодекса Юстиниана, Саксонского зерцала и т.д. и т.п.

В свою очередь, впоследствии она с таким же рвением защищалась от лейбницевско-вольфовской философии, пока и ей постепенно не удалось оправдать свою ортодоксальность в глазах большинства. В период расцвета этой философии наступил, наконец, странный период, когда на первый план вышла позитивная юриспруденция, но еще более – позитивная теология протестантов.

Позитивная теология протестантов, благодаря более ревностному, более целесообразному и более успешному применению своих вспомогательных исторических наук, достигла той достойной степени совершенства, на которой она ныне пребывает, к чести нашего века. Философия стала свободной, но она была также отстранена от большей части своих прежде добровольно предлагаемых услуг, которые отныне, как полагали, могли быть лучше исполнены историей. Академические философы больше не были вынуждены с прежним трепетом цепляться за общие формулы, и философия постепенно отбросила вместе с ними свою систематическую форму, отказалась от ещё более плодотворной надежды и стремления к общезначимым принципам и приняла новый облик, который снискал ей среди её хранителей и почитателей название эклектической.

Некоторые из самых известных современных теологов и юристов не требуют от принятой ими философии ничего иного, кроме как признавать вместе с ними основополагающие истины религии и морали в качестве положений здравого смысла. Взамен более невежественные мирятся с тем, что каждый философ по своему усмотрению выбирает фрагменты из всех систем учения, даже из тех, что были осуждены старой и новой философией, и компонует их по-своему в новое целое, не позволяя себе руководствоваться никаким иным общезначимым принципом, кроме принципа совместимости с самыми необходимыми фундаментальными практическими истинами – принципом, принимаемым по вполне понятной причине; принципом, которому тем легче следовать, что полное отсутствие иных общепринятых принципов позволяет каждому беспрепятственно придавать смысл как основным истинам, так и тем фрагментам, которые сами по себе не имеют определённого значения, пока между ними возникает такая совместимость. Некоторые из наших наиболее заслуженных реформаторов позитивной теологии и юриспруденции столь же известны узостью своих философских изысканий, сколь и величием своей исторической образованности; а некоторые из них даже стяжали почётное имя философских умов, публично демонстрируя своё безразличие к философии или, как они предпочитают это называть, свою терпимость к мнениям философов.

Верные первому принципу протестантизма, который провозглашает разум верховным арбитром во всех вопросах религии и единственным законным толкователем библейских текстов, и умело руководствуясь более глубоким знанием языков оригинала, филологии и церковной истории, наши новейшие экзегеты постепенно извлекли из важнейших формул священных документов смысл, о котором авторы символических книг не могли и помыслить, учитывая состояние вспомогательных наук в их время. Время и влияние протестантских богословов, которые считают символические книги non plus ultra экзегетической проницательности или, более того, желают, чтобы они были приняты вместо непогрешимой Церкви в качестве хранителей разума, значительно ослабело, и даже названия «православный» и «ортодоксальный» употребляются всё реже и с всё меньшей язвительностью.

Но поскольку, с одной стороны, всё ещё время от времени появляются сторонники символической, как они выражаются, чистой доктрины, которым в равной степени недостаёт проницательности и знания вспомогательных исторических наук, а с другой – защитники свободного применения разума расходятся во мнениях относительно важнейших результатов своей экзегезы; поскольку они расходятся в толковании ключевых отрывков и, по-видимому, то намеренно оставляют неопределёнными важные значения слов: вера, откровение, вдохновение, сверхъестественное и т.д., то в иное время определяют их прямо противоположными характеристиками, – становится всё очевиднее, что великая цель позитивного богословия не может быть достигнута одними лишь вспомогательными историческими науками и что должны существовать некие ведущие идеи, которые не могут быть извлечены из священных документов с помощью всех грамматических, филологических и исторических изысканий, но которые могут быть согласованы с духом этих документов; идеи, о последовательном определении которых необходимо договориться заранее, если с помощью целесообразного применения научных знаний мы, наконец, желаем прийти к чему-то прочному и установленному.

Но разве наименее известные богословы согласны лишь в том, возможно ли вообще нечто прочное и установленное – и даже желательно ли оно – в области их науки? И разве те, кто в своих трудах прямо в этом сомневается, не забывают, что вся их работа не имеет и не может иметь иной цели, кроме как определить и установить нечто? Разве наши самые выдающиеся экзегеты до сих пор не спорят о предварительном вопросе: заимствуется ли чистая идея Божества из Библии, или же она должна предшествовать всякой экзегезе в качестве высшего критерия для оценки представлений о Божестве, встречающихся в Библии?

Разве наши теологи-моралисты до сих пор не спорят об идее и основании морального обязательства, а именно: должны ли они быть выведены из Евангелия, или же их следует положить в основание для понимания действительного смысла евангельского учения? И разве те, кто согласны между собой относительно естественного происхождения идеи Бога и морали и включают её в число фундаментальных доктрин своих систем, согласны между собой хотя бы относительно одной совершенно определённой черты этих главных идей?

И как же им согласиться, если даже философы по профессии, сделавшие исправление и обоснование этих идей своим главным делом, втянуты в самую запутанную полемику относительно каждой их черты?

Если позитивная юриспруденция в целом отстала от позитивной теологии, то причина тому не в том, что над ней трудилось меньше искусных мастеров, а в том, что её предмет в большей степени зависит от законодателя, нежели от знатока закона. В новейшее время она также значительно продвинулась благодаря своим вспомогательным историческим наукам, из которых может извлечь ещё больше преимуществ, нежели теология из своих, поскольку она в большей мере, нежели последняя, основана на фактах и имеет несравненно более богатые исторические источники.

Но разве многостороннее, длительное и одностороннее занятие ума огромным материалом для запоминания, неизбежное при использовании этих источников; разве привычка позволять разуму делать каждый свой шаг, опираясь на барьер истории; разве исключительное почитание исторических результатов в сочетании с пренебрежением к философским, которое это вызывает, – разве все эти обстоятельства, вместе взятые, не содержат естественного объяснения тому факту, что наши юристы, не исключая даже некоторых самых выдающихся и заслуженных среди них, при всём прогрессе их науки до сих пор продолжают строить позитивное право – не только в той мере, в какой оно позитивно, но и в той, в какой оно вообще является правом, – на одних лишь исторических данных?

Поскольку могут существовать и существуют позитивные законы, которые при всей их политической действительности морально невозможны, моральная возможность позитивного закона никоим образом не зависит от его политического существования; и поскольку все права, за исключением права сильнейшего, могут определяться лишь законами, морально возможными, эта моральная возможность должна быть первоосновой всех прав, следовательно, и позитивных. Это верховное правило, по которому должен определяться смысл позитивных законов; и как только возникает случай, что один из этих законов не допускает никакого смысла, который мог бы быть с ним согласован, священнейшим долгом юриста является доказать законодательной власти недействительность такого закона и добиться её признания.

Если же это верховное правило права не установлено в каком-либо общезначимом принципе, защищённом от всякой двусмысленности; если оно отброшено позитивными корифеями права как неразрешимая и бесполезная проблема метафизики; если же, более того, упускаются из виду даже исторические причины положительных законов, – то на их место тотчас заступает мёртвая буква тех законов, что увековечивают варварство прошлых веков, в которые они возникли, включая и те, в существовании которых корысть и властолюбие сильнейшего угнетателя имели по меньшей мере не меньшую долю, нежели стремление зарождающегося разума обеспечить соблюдение прав людей и которые поэтому находятся под веским подозрением. Не дай Бог, чтобы среди защитников этой буквы оказался хоть один из самых известных и заслуженных юристов!

Но позитивная юриспруденция в настоящее время, как и позитивная теология, имеет больше, чем когда-либо, своих ортодоксов и своих ненавистников, историческую партию и философскую партию, из которых одна старается опираться на традицию и корыстные интересы, а другая – на нравственный долг. Их борьба время от времени затрагивает несколько наиболее важных предметов и в настоящее время вращается не только вокруг княжеского права в целом, законности смертных приговоров, права собственности на тело, работорговли и т.д., и тем труднее для разрешения, что, ввиду ещё не установленного разграничения между позитивным и естественным правом, она ведётся то на территории одного, то на территории другого.

Учёный-правовед исторической партии будет менее виновен в том, что окончательно держится за факты, если принять во внимание, что его философские оппоненты, по сути, согласны лишь с утверждением о существовании верховной нормы права, но отнюдь не с тем, в чём она состоит. Спор об основополагающем понятии и первом принципе естественного права, который в последнее время становится всё острее и заметнее ровно в той пропорции, в какой усерднее разрабатывается эта философская часть юриспруденции, в немалой степени способствовал тому, что люди привыкли отличать естественное право от позитивного лишь путём простого противопоставления и оценивать первое как нечто само собой разумеющееся, а второе – как спорное.

Философы, конечно, предлагают несколько первых принципов естественного права, среди которых может быть верным лишь один или же вовсе ни одного; но философия ещё не установила ни одного, если не желают называть философией мнение одного человека или одной партии в ущерб всем остальным. То основание естественного права смешивают с его принципом; то основание познания отделяют от основания его существования и обязательности. Один писатель полагает, что естественное право совершенно независимо от морали; другой – что эти два понятия настолько переплетаются, что следует вовсе воздержаться от проведения между ними границы.

Основание естественного права одни ищут в состоянии природы, которое предшествовало всем гражданским установлениям, другие – в уже существующем обществе. Для одних естественное состояние есть просто состояние иррационального животного мира, в котором нет иного права, кроме права сильнейшего; для других же оно есть воплощение изначальных склонностей человеческой природы, представляемых в их полной чистоте и беспрепятственном действии. Первоначальная предрасположенность, в которой предположительно содержится основание естественного права, понимается то как корыстный, то как бескорыстный инстинкт, то как главная пружина самосохранения, то как врождённая социальная склонность, то как простая потребность чувственности, то как особый образ действия разума.

В результате каждого из этих различных способов выведения получается свой первый принцип естественного права, который достаточно явно заявляет о своей неопределённости и неадекватности различными формулами, в которые его облекают даже те, кто считает себя согласным с его сутью. Разумеется, лишь половина тех, кто работает над естественным правом, считает нужным спорить между собой об этих формулах, каждая из которых объявляется её защитником единственно возможным первым принципом. Остальные объявляют эту полемику простым спором о словах, поскольку, по их мнению, дело не столько в выражении, сколько в смысле принципа; поскольку разнообразие человеческих представлений об одном и том же объекте требует и разнообразия формул, а естественное право, очевидно, выиграет гораздо больше, если его будут поддерживать несколько принципов, нежели если бы его поддерживал лишь один.

Но само это безразличие к единству принципа должно ещё больше, нежели пылкие споры о нём, доказывать, как далеки мы ещё от общезначимого основоположения естественного права, которое, как только оно будет открыто и уяснено, сделает всё разнообразие концепций – и, поскольку философский язык не терпит синонимов, даже выражений – столь же безусловно невозможным, сколь оно само должно быть единственным в своём роде и основываться на характере человечности, общем для всех людей.

Но как возможно последовательное определение этого важного фундаментального понятия до тех пор, пока у нас нет ничего, кроме спорных мнений об отношении чувственного побуждения к самодеятельности разума? До тех пор, пока среди самостоятельно мыслящих людей существуют разногласия относительно существенного различия и существенной связи между чувственностью и разумом и, следовательно, остаются совершенно нерешёнными те пункты, на основании которых только и можно определить характер требований чувственности, основанных на нашей потребности, и ограничений этих требований, основанных на позитивной силе нашего духа? До тех пор, пока у нас нет науки, основанной на общепризнанном принципе, о первоначальном устройстве нашего воображения и способности познания, которую можно было бы продемонстрировать?

Поэтому хаос в области естественного права и всех связанных с ним областей позитивного права должен либо продолжаться вечно, либо ускорить открытие и признание этой новой науки, без которой невозможно будет объединить самостоятельно мыслящих людей ни на первом принципе естественного права, ни даже на каком-либо определённом понятии права вообще.

Нелегко было бы признать незаменимость упомянутой новой науки для обоснования морали, о которой нельзя повторять достаточно часто, что она стоит на непоколебимом фундаменте и уже доведена до доказательства, мало чем уступающего математическому. «Природа, – говорят, – поступила бы очень плохо в отношении благосостояния человечества и своих великих намерений по отношению к нему, если бы она оставила необходимое знание морального закона на произвол спекуляций и споров философов».

В самом деле, мораль заявляет о своём присутствии и отсутствии в человеческих поступках недвусмысленными, приятными и малоприятными ощущениями, против которых даже долгая привычка к пороку едва ли может достаточно закалить, в то время как та же самая мораль вызывает непонимание и споры, как только человек пытается постичь её разумом.

Люди самых низших классов и мальчики, едва вышедшие из детского возраста, не только умеют отличать нравственные поступки от безнравственных, но и точно указывать степени нравственности; стоит только ясно и определённо представить им внешние обстоятельства нравственного поступка. Во всех учебниках теоретической философии можно найти более или менее существенные ошибки и противоречия; но трудно было бы составить сборник морали, в котором безнравственный поступок выдавался бы за нравственный или понятие нравственности было бы ошибочным в одной из своих существенных черт. Из всего этого следует, что мораль настолько же надёжна и определённа, насколько она является самой важной и благотворной из всех наук. «В то же время эта надёжность морали отнюдь не настолько всеобъемлюща, чтобы её не оспаривали так же упорно, как и защищают; и справедливо, что мы должны выслушать и её противников. Если, как говорят, среди моралистов больше согласия, чем среди метафизиков, то это следствие позитивных законов и установленных форм в целом, которых требует гражданское общество для своего сохранения и которые связали честь и стыд, награду и наказание с идеями, необходимыми для этого сохранения.

Воспитание и привычка, сформированные этими типами представлений, содержат причину так называемых моральных чувств, которые делают то, что согласуется с преимуществами общества и его позитивными установлениями, источником незаметного удовольствия, а то, что противоречит им, – неудовольствия; чувства, которые, однако, имеют место только там, где внешние обстоятельства климата, организации и т.д. благоприятствуют этим искусственным установлениям. И которые у всех культурных народов, вышедших из состояния природы, должны быть тем более заметны у мальчиков и в низших классах, потому что этот возраст и эти классы наиболее восприимчивы к воспитанию и привычке, и новые впечатления, получаемые через них, менее всего способны быть изменены самостоятельным мышлением.

Формулы моралистов, в силу самой двусмысленности своего значения, всегда, даже в самых разнообразных системах, могли принять тот смысл, который соответствует внедрённому и политически необходимому способу представления; но который также немедленно начинает оспариваться, когда хотят проследить их до так называемых внутренних оснований морали.

В той самой пропорции, в какой смысл этих формул поднимается над общим и запутанным типом концепции, при каждом усилии мыслящих умов прояснить его полностью, при каждой попытке подчинить их всеобщему принципу, их несовместимость становится всё более заметной, а спор между их защитниками – всё более запутанным; спор, который, будучи сведён к своим простейшим пунктам, не оставляет ни одного наблюдательного зрителя в сомнении, что среди моралистов как раз меньше всего решено, существует ли моральный закон вообще или нет?»

Самое поразительное в этом споре между противниками и защитниками достоверности морали, на мой взгляд, заключается в том, что и те и другие, по общему недоразумению, путают науку с её объектом, мораль как учение с нравственностью как таковой, а побудительную причину (Triebfeder) последней с законодательным принципом (Princip) последней.

Один переносит существование, необходимость и святость морального закона на науку о нём, другой – неопределённое и колеблющееся в науке на сам моральный закон. Оба считают моральное учение неисправимым; один – потому что признаёт за ним принципы, уже полностью развитые и доведённые до чистоты; другой – потому что отказывает ему во всех возможных принципах. И те и другие тем самым препятствуют, как бы они ни старались, прогрессу науки.

Разум и солнце осветили и оплодотворили лик и сферу деятельности человечества со всех сторон. Светящая и согревающая сила солнца была известна по его благотворному воздействию задолго до того, как началось научное исследование действия этих сил.

Или же было бы столь же непоследовательно смешивать знание о независимых от нашей проницательности силах, которые всегда существовали и всегда действовали, с наукой об их действии, которая только путём постепенного прогресса может стать собственно наукой и отчасти зависит от соответствующего состояния других наших познавательных способностей, – столь же непоследовательно, говорю я, как и отрицать существование этих сил на том основании, что знание об их действии ещё не поднялось до уровня законченной науки.

Утверждать вместе с популярными философами, что мы должны наслаждаться и пользоваться благами солнца и разума, не задумываясь над тем, каким образом мы к этому пришли, было бы равносильно сокрытию не меньшей непоследовательности под покровом аллегории. Чем дальше разум продвинулся в своём действии в культурном народе, тем больше возрастает потребность действовать в соответствии с ясным представлением о его законах.

Та же самая идея, которая стала ясной в результате анализа её непосредственных черт, становится неясной в тот момент, когда речь заходит об особенностях этих черт, и её определение порождает спор. Есть болезни, от которых человеческое тело защищено нежным младенчеством и которые никогда бы не прижились без развитых органов, без пищи и занятий зрелого возраста; и есть ошибки, которые предполагают значительную степень культуры ума, невозможны в состоянии полной неясности понятия, которого они касаются, и только постепенно устанавливаются в ходе постепенного развития того же самого, которое совершается лишь после многих неудачных попыток; но также должны становиться всё более и более сомнительными благодаря питанию, которое они черпают из большего количества полу-истинных озарений, и благодаря более изощрённой проницательности их защитников. Возможно, это относится к любой другой идее в такой же степени, как к идее морали. Чем больше о ней думают в ту или иную эпоху, чем настоятельнее становится потребность в ней, тем больше опасность того, что эта идея будет помыслена неверно.

Она мыслится неверно, как только при размышлении о ней либо упускается одна из её существенных черт, либо в её состав включается черта, которой в ней не место; и от этой неверности её может уберечь лишь полностью завершённое развитие её черт, доведённое до пределов всякой постижимости. До тех пор, пока она не будет расчленена до своих последних делимых составляющих; пока найденные составляющие не будут полностью определены и признаны в качестве первых принципов; пока не будет уверенности в том, что в неразработанных составляющих не скрыт недостаток или избыток какого-либо существенного свойства, – идея не является ни чистой, ни полностью продуманной, а представляет собой более или менее игру случая.

Идея нравственности приобрела огромные преимущества благодаря тому, что наши профессиональные моралисты так широко приняли различие между нравственностью и законностью и отыскали существенную характеристику, по которой нравственный закон отличается от всех других, ограничивающих чувственное побуждение, в самом основании его обязательности.

Но по этой самой причине, чем больше весь смысл нравственного закона зависит от определения этого основания, тем вероятнее стало заблуждение относительно него. Во всех объяснениях этого основания, которые до сих пор давала философия, побуждение к удовольствию (Trieb der Lust) и закон разума более или менее явно фигурируют как существенные характеристики этого основания. Я не хочу утверждать здесь (что, как я надеюсь, смогу строго доказать в другой раз), что во всех этих объяснениях идея нравственности становится неверной из-за по существу излишней характеристики побуждения к удовольствию и по существу неполной характеристики закона разума; но это не может и не должно остаться здесь неупомянутым, что взаимное отношение этих двух характеристик совершенно не определено даже среди тех философов, которые прямо заявляют о своей поддержке обеих характеристик, и что наши мыслящие моралисты в настоящее время менее чем когда-либо согласны по вопросу: подчиняется ли в моральном законодательстве побуждение к удовольствию разуму или же разум – побуждению к удовольствию?

Некоторые видят необходимость, благодаря которой правило разума становится обязательным законом для воли, в побуждении к удовольствию. Они считают, что это побуждение является действительным законодателем, который использует разум лишь для формулирования законов, получающих свою санкцию только через него, и которые, как бы ни был благотворен успех их соблюдения, тем не менее могут представлять интерес для воли каждого человека только через удовольствие, которое их соблюдение доставляет или обещает, и через неудовольствие, которое оно предотвращает.

Другие, напротив, признают разум как действительного и законного законодателя, но отказывают ему, поскольку он существует в человеческом духе, в автономной способности действительно утверждать предписываемые им законы и действительно осуществлять их без санкции побуждения к удовольствию, без движущей силы (triebende Kraft), которая у конечных существ может корениться только в этом побуждении.

Первые, полагающие, что они открыли определяющее основание (Bestimmungsgrund) морального закона в побуждении к удовольствию, спорят о том, каким образом это основание существует в этом побуждении; является ли оно изначальным, врождённым и естественным в нём, или производным, приобретённым и искусственным? Некоторые думают, что побуждение к удовольствию, будучи творением природы, даёт своё согласие не иначе, как по закону склонности, и что оно может получить направление, благодаря которому оно соблюдает закон, противоречащий склонности, только извне, через воспитание, привычку и установления гражданского общества. Ибо государство, будучи вынужденным эгоистическими склонностями всех, кого оно объединяет, обуздывать эгоистические склонности индивида, получило бы возможность благодаря своему превосходству в благоразумии и власти утверждать эти ограничения, связывая искусственные частные выгоды и частный вред с поощрением или нарушением общего блага.

Защитники естественного происхождения моральных обязательств из побуждения к удовольствию тем успешнее могут выступать против своих оппонентов, которых они не без основания обвиняют в теоретическом ниспровержении всякой нравственности, что сами разделились в вопросе о том, каким образом эти обязательства основаны на естественном побуждении к удовольствию, на существенно различные мнения.

Одни усматривают природу инстинкта удовольствия в чувственности, вернее, в потребности чувственности, смешивают чувственность вообще с чувственностью, измененной организацией, относят все возможные виды удовольствия к физическим – равно как и рассматриваемые – объявляют нравственность благоразумно понятым и утонченным корыстным интересом, а добродетель – средством для необходимой цели инстинкта удовольствия, расширенного разумом (или средством для достижения счастья, которое должно заключаться в максимально возможной сумме приятных ощущений, их наивысшей степени и наибольшей продолжительности).

Другие, напротив, полагают, что в человеческой природе существуют два совершенно различных инстинкта удовольствия: один – эгоистический, объектом которого является собственное благо, а другой – бескорыстный, объектом которого выступает благо других. Они считают, что удовольствие от блага других и бескорыстный интерес к общему благу предполагают в разуме собственное чувство, которое следует отличать от чувственности под названием нравственного и признавать основанием моральных обязательств, не поддающимся, однако, дальнейшему объяснению.

Те, кто признает разум моральным законодателем, расходятся во мнениях относительно того, кому следует воздать эту честь – человеческому или божественному разуму. Согласно некоторым, нравственность есть естественный способ действия воли, определяемой человеческим разумом, а воля, определяемая разумом, не может желать ничего, кроме совершенных поступков, которые суть естественный объект разума. Они также почти единодушны в том, что совершенство нравственных действий заключается в их цели. Но что это за цель? Не есть ли это вновь совершенство, и что, в таком случае, должно быть обеспечено этим совершенством? Соответствие всех наклонностей и склонностей максимально возможной способности к наслаждению? Наибольшее развитие всех человеческих способностей? Максимально возможное благо человечества в целом? Или все это, вместе взятое? И в последнем случае, какой из этих различных мотивов в первую очередь определяет нравственную волю? По этому вопросу мнения защитников принципа совершенства настолько различны, что, строго говоря, они не имеют между собой ничего общего, кроме самого выражения «совершенство».

Сверхъестественники полагают, что разрешили это, как и все другие разногласия относительно основания нравственности, отыскивая это основание в божественной воле, определяемой бесконечным разумом, но по этой самой причине непостижимой для конечного разума и известной человеку лишь через откровение. Однако, кроме того, приверженцы этого мнения вынуждены допускать либо непосредственное божественное вдохновение, делающее эту непостижимую волю известной людям, либо непогрешимых толкователей смысла священных документов, и обеспечивать подлинность того и другого непрерывными чудесами, дабы оградить их от всякого подозрения в обмане и ошибке. Поэтому они столь же мало едины между собой, как и любая другая партия. Определяется ли человеческая воля разумом, или инстинктом удовольствия, или непосредственным влиянием божества, чтобы подчиниться ему; или, что не менее важно, где находится внутреннее основание морального обязательства?

Я умолчу здесь об идее свободы воли, которая тесно с этим связана! Я не стану упоминать здесь о том, что она более чем когда-либо отрицается фаталистами, подвергается сомнению догматическими скептиками, неверно оценивается детерминистами и ищется вне природы сторонниками сверхъестественного.

Недостаточность всех прежних исследований этой важной идеи настолько поразила некоторых из наших самых выдающихся философских писателей, что они без колебаний заявили: вопрос о том, в чем состоит свобода, а следовательно, и вопрос о том, может ли она быть вообще помыслена, не имеет ответа, а потому совершенно безразличен для морали.

Потрясение научного фундамента нравственности, столь заметное во всех этих явлениях, состоит, в сущности, в колебании всех прежних представлений о разуме, побуждении к удовольствию и их отношении друг к другу. И это со всей очевидностью демонстрирует всё еще далеко не завершенную всеобщую разработку понятий о разуме и чувственности, о самодеятельной силе первого и побуждении, основанном на потребности второй, – определяющем и определяемом в морали; разработку, которая возможна лишь через науку о человеческом познании и учение, возведенное к общему принципу. Поэтому это потрясение должно – к великому ущербу для нравственной культуры – либо длиться вечно, либо привести к открытию и признанию этой новой науки.

Этот очерк перемен, произошедших во всех областях науки, принципы которых предполагают самопознание человеческого разума, может показаться кому-то сатирой на дух нашего века; но в моих глазах он содержит материал, который более искусное перо, чем мое, могло бы превратить в сдержанный панегирик этому духу.

Философы, конечно, спорили всегда, и уже в золотой век греческой философии четыре противоположные основные системы – платоновская, аристотелевская, эпикурейская и стоическая – достигли своей зрелости. Но никогда еще спор философов не распространялся на столь многие области науки и не велся столькими выдающимися умами; никогда еще влияние предметов этого спора на благосостояние и достоинство человечества и воздействие самого спора на эти предметы – одним словом, его практический интерес – не проявлялось столь явно; никогда еще нерешенные вопросы, разрешение которых отчасти является его целью, отчасти его необходимым следствием, не излагались с такой определенностью и не сводились к столь простым положениям; никогда еще этот спор не предвещал столь всеобщего и столь живого напряжения благороднейших сил человеческого разума.

После стольких – как успешных, так и неудачных – учений, после стольких действительно решенных важных проблем, после стольких бесполезных, безвкусных и безответственных споров, теперь во всех науках, которые должны получать свои принципы из природы человеческого разума, единодушно ставится великий, решающий вопрос о единственно необходимом. Метафизика требует общезначимого принципа всякого философствования вообще, история – высшей точки зрения для своей формы, эстетика – высшего правила вкуса, религия – чистой идеи Божества, прослеженной до всех общих принципов, естественное право – первого основоположения, а мораль – последнего фундаментального закона.

Возвести доктринальные здания всех этих наук, которые в соответствии со своими объектами покоятся на незыблемом фундаменте, до их сводов, и притом так далеко, что необходимость недостающих краеугольных камней стала очевидной для всех, – вот заслуга нашего века, превзойти которую можно лишь одним: самим обнаружить, обтесать и установить эти краеугольные камни.

Когда они будут установлены, наступит время убрать все балки, подпорки и строительные леса, которые своим раскачиванием и показывают, что являются всего лишь лесами, – убрать не только без ущерба, но и с пользой для здания. При последнем и самом сильном встряхивании односторонние мнения философов по вопросам, о которых человечеству не всегда суждено лишь размышлять, отлетят прочь, чтобы уступить место незыблемым принципам.

Третье письмо.

А теперь, дорогой друг, давайте вернемся к вашей картине и посмотрим, не составляет ли она, взятая вместе с моей, единого целого. Если собранные вами явления действительно имеют общую причину, то ею является не что иное, как давнее непонимание границ способности разума в отношении религии, которое всё еще сохраняется, но стало теперь очевиднее, чем когда-либо. Следовательно, неясность и неполнота наших научных представлений о разуме и его отношении к остальным, столь же непонятым способностям человеческого духа, служат здесь – не в меньшей степени, чем в других освещенных мною областях науки – подлинной причиной неустойчивости всех принятых принципов. И в этом качестве она проявляется здесь гораздо явственнее, чем во всех других религиозных воззрениях, и притом самым непосредственным образом.

Здесь спорные моменты уже сведены к столь простым основаниям, что спорящие стороны отчасти прямо апеллируют к самому разуму, возвышая или принижая его в зависимости от того, насколько, по их мнению, они имеют основания быть довольными или недовольными реальными или мнимыми его решениями. Конечно, есть и разочарованные, которые врываются в область разума с некой страстной стремительностью, домогаются от него более удовлетворительных ответов и, поборовшись с ним некоторое время безрезультатно, либо переходят на его сторону, либо покидают поле битвы в качестве безучастных зрителей. Есть и такие удовлетворенные, которые именно в силу своего удовлетворения некритически принимают прежние ответы, повторяют старые доказательства разума с различными новыми оборотами речи и таким образом вовлекаются в подлинный спор между собой, в ходе которого они вообще забывают о возражениях недовольных против самой сути дела; если только они не полагают, что новыми словесными ухищрениями они вновь развенчали те же самые, давно опровергнутые ошибки.

Но подлинные самостоятельные мыслители с обеих сторон, от которых, в конечном счете, зависит судьба всего спора, отнюдь не считают его законченным; и их постоянное стремление – ныне более чем когда-либо деятельное – обосновать свое удовлетворение или неудовлетворенность прежними заключениями разума с помощью новых оснований не только поддерживает спор, но и придает ему тот счастливый оборот, который делает новое разрешение старой проблемы о способности разума всё более необходимым и приближает его, предварительно устанавливая его условия.

Ярчайшим доказательством того, сколь лишены доказательной силы – которая в случае столь важных предметов выражается прежде всего всеобщей достоверностью – ответы, данные разумом (или, вернее, кем-то от имени разума) на каждый вопрос так называемой естественной теологии, служит вечный спор по каждому из этих вопросов; и вопрос о существовании Божества является здесь самым ярким примером. Остановимся же на этом вопросе.

Исходим раз и навсегда из того, что именно разум с самых ранних времен своего развития постоянно поднимал этот вопрос. Я знаю, что и верующие, и неверующие противоречат этому утверждению. Первые утверждают, что разум никогда не может сам прийти к этому вопросу, а вторые – что он объявляет его излишним. Но я знаю, что вы, мой друг, не относитесь ни к тем, ни к другим и согласитесь со мной, что разум не только мог, но и должен был поставить этот вопрос. А раз так, то, должно быть, ему было невозможно до сих пор дать на этот великий вопрос окончательный ответ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.