# Мануфактура

Арис Квант

Михаил потерял всё – работу, семью, будущее. Последний день на разорённом заводе… и вдруг старый станок XVIII века откликается на отчаяние инженера.

1698 год. Москва.

Михаил Воронов очнулся в эпохе молодого Петра I. Царь жаждет модернизации, но не знает как. А Михаил знает – принцип взаимозаменяемых деталей, поточное производство, секреты стали.

Одна идея может изменить историю. Но какой ценой?

Пока он создаёт станки с миллиметровой точностью, против него восстают цеховые мастера и бояре. Пока обучает первых учеников, патриарх клеймит "дьявольские машины".

Промышленная революция на столетие раньше срока. Железные дороги при Елизавете. Но каждый прорыв оборачивается кровью.

Стоит ли ускорять прогресс, зная цену?

Историческая фантастика о том, как один инженер мог изменить судьбу России.

## Глава 1. Последний день завода

Электричество отключили ровно в полдень. Сначала притих компрессор, потом лениво крутанулся вхолостую конвейер, а потом затих и он. Цех выдохнул и замер. Последний день завода.

Я помню, как шел по пустому пролёту, где еще вчера шумели станки, а сегодня – только шаги да гулкая тишина. Желтые таблички на полу, линии безопасности. На них теперь можно было играть в классики – никто не заметит. На стене висел плакат про «бережливое производство». Смешно.

– Воронов, сдайте пропуск, – бухгалтерша у проходной даже не подняла глаз. Голос сухой, как песок в подшипнике.

– Он магнитный, – сказал я и сам не понял, зачем это произнес. – Может, пригодится куда-нибудь.

– В архив, – отрезала она.

Архив. Хорошее слово. Там же и мы, выходит.

Я не пошел сразу к воротам. Свернул в музей – маленький зал, втиснутый между ТБшка и складом масла. Наше прошлое в трех витринах: каска с вмятиной, агитационный плакат, чугунная плитка с логотипом завода, у которого был будущий век и оказался вчерашний день. И в углу – то, за что у меня всегда чесались руки: старинный токарный.

Деревянная станина, ножная педаль, кожаный ремень. Бабка с латунным конусом. Центры входили в гнезда с тихим шорохом, если покачать. На табличке кривыми буквами: «Станок токарный. Конец XVII – начало XVIII века. Неизвестный мастер. Дар завода „Красный Яр“, 1954 г.».

Конец XVII. Я усмехнулся. Ну да. Привет, Петр. Привет, терпеливые руки. На таких делали мир – от пуговицы до мушкета. Плюс-минус палец.

Я обошел станок, провел ладонью по дереву. Сухой, но не трухлявый. Ремень потрескался, но держался. Я снял пиджак, повесил на вешалку в виде гаечного ключа (чей-то юмор) и, не думая, встал к педали. Нога вспомнила привычный ритм – как на велике: раз-два-три. Карусель пошла.

Станок ожил. Не сразу. Сначала скрипнул, потом свистнул ремнем, потом поймал темп и заурчал ровно. Я держал рукой за шпиндель, слушал. Сто, сто двадцать оборотов? Сорок пять герц тут и не ночевало, зато ощущение правильной повторяемости – было. Резонанс. Не физика – характер. У любой машины он есть.

– Ну, старик, – сказал я ему, – покажем им, что такое взаимозаменяемость?

Я посадил на конус березовую заготовку из экспозиции, прижал, опустил подручник. Резца не было – экспонат. Нашел на стенде обломанный напильник, подточенный кем-то под отвертку. Приложил. Снял первую стружку. Белая, ровная. Никакой магии – просто угол и рука.

Я качал педаль, думал о допусках. О десятых долях миллиметра, которые для нашего завода – норма, для соседей – «потом подгоним», а для прошлого – фантастика. Проиграли мы не из-за технологий – из-за «потом». Взаимозаменяемость – не про станки. Про дисциплину.

Сзади хлопнула дверь. Кто-то вошел – шаги тяжелые, два человека. Я сделал вид, что не слышу. Режим тишины. Частота – моя.

Потом воздух изменился. Пахло маслом – и вдруг пахнуло углем, дегтем, кислой капустой. Станок запел другую ноту. Не громче – ближе. Пыль стала крупнее, как манка. В висках зазвенело. Я хотел отступить – нога уже шла по кругу.

Меня дернуло. Не сильно – как если лифт под тобой на миллиметр поехал. Потом снова. Я взялся за станину – теплую. Раз… два… три…

И провалился.

Темнота – вязкая, как отработка. Холод – такой, что легкие закашлялись сами. Вместо ламп – небо,

серое. Под щекой – щепа, грязь. Сбоку – лошадиное фырканье, близко, слишком близко.

– Гляди-ко, немчин лежит, – сказал кто-то сверху.

Я рывком сел. Мир уехал в сторону и вернулся. Двое в кафтанах, бердыши. Не реконструкторы. Швы кривые, обмотки на ногах, потемневшие руки. Запах дымной печи и сырости бил в нос. На секунду я решил, что это съемки. Где-то рядом должны стоять свет, палатка для кофе, крик «Мотор!». Я огляделся. Никаких камер. Зато – деревянная церковь с луковкой не «под старину», а настоящая, тяжелая от смолы. Люди – не приглаженные артисты, а ремесленники: плечи узкие от вечной работы, спины дугой.

– Живой, – констатировал второй, осторожно пихнув меня бердышем. – Али пьян?

– Ребята… – я сам услышал, как у меня съехал голос. – Мне бы… э-э… травмпункт? Воды…

Они переглянулись. Мои слова для их ушей – как винт с сорванной резьбой.

– Немеччина говор, – сказал первый. – Вставай, орляк. Не в кабаке лежишь. Нынче строгость. Пошагай-ка в караул.

Я попытался встать. Ноги ватные, как после суток без сна. Горло дернуло, и я еле сдержал рвоту. Паника подступила – настоящая, слепая. Мозг предложил три версии: сон, сотрясение, дурной розыгрыш. Я щелкнул ногтем по зубу. Больно. Сон отпал. Я незаметно сжал в кармане телефон – экран холодный, как лед. Включил, прикрыв ладонью. Нет сети. Вообще. Часы показывали 12:26, как и в цехе. Ну хоть это стабильно. Я погасил.

Инвентаризация. У меня было: пропуск на пластике со скрепкой; складной ножик с тупым лезвием; зажигалка с половиной газа; блокнот в клетку; огрызок карандаша; телефон-кирпич без сети; голова. Не было: знакомых; электричества; привычного языка и правил. И – плана.

Меня повели. Улица узкая, дома бревенчатые, крыши – деревянная чешуя. Между домами канавы с зеленой водой. На возу – железо: не листы, а полосы, буро-рыжие. Где-то вдали – гул, мужские

голоса, колокольный звон. Я споткнулся о булыжник, зацепился за древко бердыша, и меня дернуло желанием заорать: «Стоп! Хватит! Где камера?»

– Где камера? – спросил я вслух и понял, как это звучит.

– Камора, – повторил стрелец, – будет тебе, коли лжешь. Поспокойней.

Караулка – сруб, дверь окованная. Внутри тепло от печи, пар от мокрых шуб. Меня посадили на лавку. На стене висела бумага – потемневшая, с вязью букв. Я машинально потянулся глазами.

«По указу великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича все люди бунтовные… имать накрепко… Лета 7207. Сентября в 19 день.»

Меня будто водой облили. «Лета 7207». Я на автомате вычел в уме 5508. Получилось 1699. Сердце дернулось. 1699? Нет. Петр возвращался в Москве в 1698, я помню. И тут же мозг, чертыхаясь, догнал: у них новый год – с сентября. Значит, сейчас сентябрь 1698-го по нашему, а у них – 7207. Всё, Миша, выдохни.

– Какое ныне лето? – спросил я сидевшего у печи, указав на бумагу.

Он удивился, но ответил охотно, как гордость пересказал урок: – Семь тысяч двести седьмое. Сентября ныне девятнадцатый. Государь из Немеччины прибыл, бунт стрельцов подавляет, сказывали. По всем церквам молебны были.

1698. Сентябрь. Немецкая слобода. Я моргнул. Паника отступила на шаг. И снова подступила: «1698». Я – в тысяча шестисот… Я сглотнул. В голове всплыла картинка: жена на кухне, кружка чая, «мы что дальше будем делать?» Я рванул было телефон – написать, «я скоро». И опустил руку. Нет сети. Нет «скоро». Есть печка и стрельцы.

– Пьян али болен? – вернулся ко мне старший.

– Болен, – честно сказал я. – Голова. Воды.

Он кивнул в угол. Мне протянули деревянную кружку с квасом. Резкий, кислый, как удар по нёбу. Я отпил, почувствовал, как желудок благодарно перестал кувыркаться.

– Откуда будешь? – спросил младший. – Имя каково?

Я завис. «Михаил Сергеевич Воронов» – звучит как заговор. «Сергеевич» тут – лишнее. Я сглотнул.

– Михайло, – сказал я. – Михайло… мастер. Из… – я посмотрел на бумагу. – Немецкой слободы.

– Угу, – они переглянулись. – Мастер, говоришь. А грамоты у тебя есть? Кого знаешь? Указ ныне: всякого иноземца на счет.

Я выдохнул. По плану. Ресурсы, задача, допуски. Пока – не наврать лишнего.

– Грамоты нет, – сказал я. – Голова… ударился. В караул привели. Где тут… господин… кто решает?

– Губной приедет, решит, – буркнул старший. – Сиди тихо. Не шалить. Нынче таковые, что и лишнего слова не скажи – плетью угостят.

Тихо – так тихо. Я сел, уперся спиной в стену. Дерево теплое от печи. Сквозь щель полз тонкий осенний воздух, пах смолой. Кошка вышла из-под лавки, оглядела меня и легла, как хозяйка. Вечные вещи: кошки, тупые правила и резонанс.

Я ступил на проверенный рельс: писать. Вынул блокнот, открыл на первой странице. «Москва. Немецкая слобода. Сентябрь? 1698? Лета 7207 по местному.» Ниже – «Что делать?» Под этим – «Ждать. Смотреть. Не светить вещами». Добавил: «Найти язык. Найти инструмент. Найти покровителя».

Дверь скрипнула. Вошел третий – в коротком кафтане, с медной пуговицей на шапке. Вид, будто спал пятнадцать минут за ночь. Он бросил взгляд на меня, на бумагу на стене, на стрельцов.

– Сказывали, – сказал он, – указ новый привезли из Разрядного. Чтоб в Немецкой слободе мастеров иноземных не обижать. Государю надобны. Бороды – то другое. А мастера – в счет. Писарь где?

Старший дернулся. – Слышим, ваше благородье.

– Ты кто? – третий ткнул подбородком в мою сторону.

– Михайло, – сказал я. Язык заплёлся. – Мастер.

– Какого дела?

Я посмотрел на свои руки. На мозоли по краю ладони – от шлифмашинки, еще свежие. На грязь под ногтями. На скрепку, что торчала из кармана пропуска – блеснула, как рыба.

– По железу, – сказал я. – По станкам.

Он прищурился. Слово «станок» здесь звучало странно, как «ракета» в избе. Но он кивнул. Видимо, для него все «немецкое» – одно слово.

– Глянем, – сказал он. – Пока сиди. Губной приедет.

Он ушел. Я снова остался в тепле и шуме печи. Голова ныла – ровной, терпимой болью. Страх начал менять форму. Был – липкий, как смола. Становился – понятным, как задача. Живой. Здесь. Сентябрь 1698-го, лета 7207. Значит, есть окно. Петр уже вернулся. Искать мастеров. Бунт стрельцов. Немецкая слобода – под прицелом, но и под прикрытием.

Я подтянул к себе кружку, снова отпил. На лавке подо мной обнаружилась выщерблина в форме полумесяца. Почему-то это успокоило. Мир состоит из маленьких повторяющихся вещей. Если их упорядочить – он становится ровнее. Как вал валит стружку.

С улицы донесся гул. Крики, лязг железа, звон колокола по-военному равномерный – раз в минуту. Стрелец, сидевший у двери, поднялся, посмотрел наружу, снова сел.

– Что там? – спросил я.

– Молебен. Государь приказал. За мир. И за страх, – устало ответил он.

Я кивнул. Мир – миром. Страх – страхом. А у меня – база, потом рез.

Документальная вставка

> Приказ № 217/лк о ликвидации ОАО «Машиностроительный завод "Красный Яр"», датирован: 12.09.2024. Из п. 5: «…Музей истории предприятия закрыть. Экспонаты передать на хранение в городской краеведческий музей. Ликвидационной комиссии обеспечить опечатывание помещений, в т. ч. комнаты № 14 (музей)…». Из караульной записки стрелецкого приказа Немецкой слободы. Лета 7207, сентября в 19 день (1698): «Приняли в караул человек неродимый, говором немеччин, одежой странен, путей своих не объявил. Не буйствовал, воды просил, на вопросы отвечал смирно. Положили до допросу губному и спросу писарского».


## Глава 2. Чужой среди своих

Дверь караулки не открывали. Говорили одно и то же: «До губного посиди, не буйствуй». Я не буйствовал. Попытался говорить – язык буксовал. Их «лета» и «приказы» у меня в голове ложились не в папки, а в кучи. Печь пыхтела, из щели тянуло сыростью. Снаружи – лай, мужики ругаются, звон колокола, раз-два-три… Вдох-выдох. Делай вид, что ты в цеху и это просто неполадка с подшипником. Сломается – заменим. Только бы кувалду на голову не выдали.

– Губной будет к вечерне, – зло обрадовал стрелец у двери. – И не гуди. Голова у всех болит.

– Угу, – сказал я и кивнул, будто мы старые друзья по страданиям.

Инвентаризация

У меня было:

– блокнот, огрызок карандаша;

– складной нож с тупым носом;

– зажигалка с половиной газа;

– пластиковая карта с железной скрепкой;

– голова и терпение.

Не было:

– языка на их лад;

– покровителя;

– инструмента и мастерской.

Был шанс: «указ о мастерах» – я его краешком глаза успел прочитать на двери: не «обижать иноземцев мастеровых». Надо превратить чужие слова в мою броню.

Снаружи придавило криком. Сначала один голос – гортанный, орущий, потом второй – злой, наш, короткий. Прикрикнуло железом. Дверь приоткрылась, и в щель ворвался воздух улицы и чужое

«Nein! Lassen!». Немецкий? Живой, резаный, не книжный.

Я встал. Дальше по плану – не лезть. Что сделал я – лез. Стрелец поднялся, чтобы закрыть, но я шагнул в просвет:

– Эй! – сказал я и сам удивился своей наглости. – Указ… государев… о мастерах! Не обижать!

Стрелец, страж у двери, дернулся, как от иглы. На улице двое рослых в бердышах тянули за рукав сухощавого мужчину в потертом сукне, с седыми висками и морщинами-скобками у глаз. Лицо усталое, умное. Он пытался что-то объяснить, смешивая «Russen» и «Befehl», руками показывал – то ли «счёт», то ли «чертёж». На руке – кожаный ремешок с железным обломанным колечком. Мастер, подумал я. Свой.

– Его – в приказ, – сказал один из стражников. – Грамоты не показывает, немец счита что ли. А ныне строгость.

– Указ, – повторил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Не обижать иноземных мастеровых. Слышали? Разрядный приказ прислал. Лета семь тысяч двести седьмого, девятнадцатый день сентября. Писано черным по белому, на двери вашей висит.

Он прищурился, замедлил. Второй глянул на караульщика у моей двери. Тот нехотя кивнул:

– Был привезен указ. Верно. Про мастеров сказано.

– Я его веду, – сказал я и почувствовал, как сам себе ро́ю яму. – Под моё слово. Мастер он. Часы чинит. Государевы. Зло будет, обидите – ответ держать.

Слова звучали уверенно, а ногам хотелось бежать в лес. Старший перевел взгляд на меня. От макушки до пят. Одежда чужая, речи ломанные, глаза… глаза у меня сейчас были, как у человека, пересекающего дорожку перед фурой. Он скривился, но бердыш опустил на пол-пальца.

– А кто ты будешь? – спросил он.

– Михайло, – сказал я. – Мастер. Из слободы. У губного в списке буду. Писарь подтвердит.

Слово «список» ему понравилось меньше, чем «губной». Но кивнул, словно дал себе отступить красиво.

– А коли врёшь, – предупредил, – плетью угостят. И его, и тебя.

– Понимаю, – сказал я. – Дай слово.

Я подхватил сухощавого под локоть. Тот коротко кивнул – «Danke», кажется, прошептал, и мы сделали шаг в сторону караулки. Старший дернулся было – и осёкся: из-за угла показался третий – в шапке с медной пуговицей. Тот самый, что про указ говорил.

– Чего там? – спросил он и увидел нас. – А-а. Немчин. И ещё немчин. Или этот – наш?

– Наш, – сказал я быстро. – Мастер. Оба – к делу.

Усмешка, как у токаря, который видел новичка у станка. Он махнул рукой:

– Веди в теплушку. Губной спросит. Но не трогать. Указ.

Мы ввалились внутрь. Мужчину посадили на лавку. Он отдышался, посмотрел на меня внимательно. Глаза у него были серые, уставшие. Он сказал по-русски, с акцентом:

– Благодар… Благодарствую.

– На здоровье, – ответил я и вдруг понял, что у меня руки дрожат. Поздно пришёл страх. Хорошо, что не раньше.

– Франц, – представился он, тыкая пальцем себе в грудь. – Франц Тиммерман. Мастер.

Я глупо кивнул. Имя выстрелило, как поршень. Вот ты где. Учитель Петра. Живой.

– Михайло, – представился я. – Тоже мастер. Немножко. Железо. Станки.

– Хорошо, – сказал он. Потом добавил тихо, по-немецки, как проверку: – Uhr? Mechanik?

– Uhr – да, – сказал я, радуясь, что школьный немецкий не совсем умер. – Mechanik – да. Bisschen.

Он улыбнулся глазами, не ртом. На столе рядом лежало то, что решило нашу судьбу: настольные голландские часы. Квадратный корпус из черного дерева, латунный циферблат с гравировками, стрелки тонкие. Сбоку крышка снята, кишки наружу: коронное колесо, вертикальная ось с палетками, грузики на фолиоте. Верговый спуск, старый, верный. И – одна мелкая беда: трещина на пружинке собачки храпового колеса. То есть натянуть пружину можно, а удержать – уже нет. Ход срывается обратно.

– Не держит… клика… – сказал Франц, подбирая слова. – Prugina… schlecht.

– Пружина плохая, – подтвердил я. – Понимаю.

Стрелец у двери хмыкнул: два «немчина» обсуждают что-то, что не похоже на заговор. Хорошо. Тем временем Франц вытащил из кармана пузырек с густым маслом и тряпицу. Масло пахло льном и временем. Я прислонился. Руки перестали дрожать. Это было мое поле. Грязь, шестерни, упругая сталь. Тут языки не нужны – тут пальцы и уши.

– Можно? – спросил я и взялся за корпус.

Франц кивнул. Я медленно прокрутил завод, послушал, как храпун то дает зуб, то срывается назад. Пружинка собачки лопнула не до конца – держалась на тонком волоске. Ремонт мысленно нарисовался: снять, вычистить старое масло, подогнуть, но – трещина. Значит, нужна новая. Где ее взять? Из чего? Из стальной полосы. У меня – ничего настолько тонкого. Кроме…

Скрепка.

Я достал пропуск, снял скрепку. Она блеснула на полутемной лавке – чужим металлом. Франц поднял бровь.

– Что это? – спросил он по-немецки.

– Draht, – сказал я. – Стальная проволока. Малая пружина – можно.

Он понимающе кивнул, как бы «ну, давай». Я выдохнул. Дальше – ремесло.

Я раскрыл нож, зажал проволоку и откусил кусок. Зажигалкой аккуратно нагрел его в синем язычке – до темно-соломенного оттенка. Термист из меня так себе, но для маленькой пружинки – годится. Расправил, выгнул, сделал плоскую «лапку», которая будет давить на собачку. Тонкий штифт собачки я вынул, поддел ногтем. Масло старое смахнул тряпицей, шестерни собрал, как пазл. Пружинку вставил. Она села – как родная. Я толкнул заводную шестерню – и собачка щелкнула, сдержав обратный ход.

– Gut, – выдохнул Франц. – Sehr gut.

Я улыбнулся. Тик. Ток. Тик. Ток. Часы пошли. Сначала быстро, чуть спеша – фолиот грузиками стоял ближе к оси. Я сказал «секундочку» на своем русском, переставил грузики дальше от оси – ход замедлился. Еще чуть. Фолиот запел ровнее. Дерево корпуса слепо впитывало звук. В ухо лег привычный ритм – ровный, как полоса шлифовки.

– Коли это колдовство, – мрачно заметил стрелец у двери, – то мирное. Тикает – значит час.

– Не колдовство, – поправил я. – Математика.

– Да одно другому не мешает, – не удержался от философии он. Век и место меняются – шутки в караулке одинаковые.

– Сколь держать будет? – спросил второй стрелец, уже мягче. – А то как заведем, так к ночи молчит.

– Масло старое, – сказал я, показывая пузырёк. – Надо жидкое и чистое. И пыль выбить. Тогда лучше. Но сутки – обязано.

Франц кивнул. Глаза у него стали живее.

– Ты откуда… учился? – спросил он по-русски.

– Завод, – сказал я. – Машины. И деды… – я запнулся. – Немного немецкого учил. А остальное – руками.

Он понял половину, остальную дочитал в пальцах. Повернулся к стражнику:

– Господин хороший, писарь… – слово давалось тяжело. – Скажи… где приказ о мастерах? Я… я к господину Брюсу должен. Меня знают. Бумаги… у друга.

– Брюса? – оживился тот с медной пуговицей, оказавшийся рядом. – То Якова? Того, что науками занимается. Слыхали. Ему нынче – от государя милость. Коли к нему, так другой разговор.

– Я знаю дорогу, – сказал Франц. – Только… меня не пустили.

– Пустим, – решил он. – Ишь указ. Ещё раз на дворике крик поднимете – обоим плети. Но сейчас – ступайте.

Он сунул стрельцу бумажку – видать, записка для ворот. Потом посмотрел на меня отдельно:

– Ты, наш-немчин, – с ним. Сам за него слово взял – сам и веди. К губному – поутру придёте, отметитесь. Писарь запишет. Не пропадите.

– Благодарю, – сказал я. Страх, который до этого стоял комом, разошёлся. Вместо него появилась давно забытая на заводе смесь: адреналин от запущенной машины и тихий кайф от того, что она поехала.

Мы вышли. Улица была та же – мокрая, узкая, шапки людей, запахи. Только теперь они не били в нос, а складывались в карту. Ветер принес звон. Дальше, за домами, тянулись красные перины рябин.

– Danke, – повторил Франц, идя рядом. – Как… правильно? Спасибо?

– Так, – сказал я. – Не за что. Лучше – на «ты». И без «немчин».

Он усмехнулся:

– Хорошо. На «ты». Ты странный. Не немец. Не русский. Инженер?

Слово попало. Я кивнул.

– Инженер, – сказал я. – Организация. Станкостроение.

– Станк… – он попытался повторить, получилось «штан…». – Потом объяснишь. Пойдём к дому. Там

часовая работа и… брёвна. Там – спокойно.

Мы свернули в сторону двора, где стоял дом с широким крыльцом и мастерской с низкой дверью. Внутри пахло маслом, железом, древесной пылью и чего-то новым для меня – лакированной смолой. На столах – напильники, коловороты, кривые пинцеты, тиски с деревянными губками. Всё – не из каталога, а из рук.

Я положил восстановленные часы на стол, точно в центр, как икону. Франц подошёл к полке, нашёл маленький пузырёк с более светлым маслом и капнул на ось. Тик стал мягче.

– Ты сказал… «базы, потом рез»? – он повторил мою фразу из караулки, пытаясь поймать смысл.

– Сначала точность базы, – сказал я, уже по-деловому. – Потом – рез. Иначе выброс. Гул. Брак.

Он улыбнулся, как улыбаются люди, которым дали слово для того, что они и так делали.

– Яков Брюс любит такие слова, – сказал он. – И царь любит. Он пока буря. Но буре нужен корабль. Мы – доски. Ты – как доски собираешь?

– Взаимозаменяемость, – сказал я и тут же понял, что сказал для него без смысла. – Делать детали одинаковыми. Так, чтобы «эта» подошла сюда, а «та» – туда, не подгоняя. Тогда многие люди могут собирать быстро. И чинить – быстро.

– А как ты сделаешь одинаково? – мягко спросил он. – У меня две пилы, три напильника и четыре руки учеников. Одинаково не любят.

– Станки, – сказал я. – Приспособления. Шаблоны. И – дисциплина. Мысль – как чертёж. Не помню всё. Но помню, что можно.

Он кивнул серьёзно. В углу скрипнула дверь, показалась худенькая девчонка с платком на голове, с ведром. Она поставила ведро на лавку, уставилась на часы, потом на меня. Взгляд – интересный, как

у кошки на новое. Но это – потом.

Сейчас – бумага.

Франц достал из ящика узелок, развернул. Там – несколько листов. Один он протянул мне. Чернила, вязь, печать.

– Читай, – сказал он. – Указ. Хороший указ. На стенах теперь везде. Ты – иностранный мастер – будешь. Пока.

Документальная врезка

Указ великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича всея Руси.

Лета 7207, сентября в 15 день.

О мастерах иноземных.

> «А понеже для великих дел наших потребны бывают мастера разных дел: корабельных, пушечных, ружейных, часовников и иных хитростей, того ради велено по всем городам повелеть, дабы иноземных людей мастеровых беречь и обид не чинить, и на дворы их не вламываться, и пошлины с них лишние не имать. А кто мастер той будет желать жить в Москве и в слободах немецких, тем давать дворы и жалованье, и корм, и платье, и свободу от мыта. И всякому приказному и стрелецкому велено таковых мастеров берегти, а неберегущих – казнить. И кто мастера привезет или приведет, тому от казны дать награждение. И указы о том в Москве и по городам накрепко вывесить.»


Печать Посольского приказу.

Я провёл пальцем по словам. «Беречь». «Жалованье». «Награждение». Бумага потрескалась на сгибах, но пахла властью. Я впервые за этот день выдохнул нормально.

– Значит так, – сказал Франц, уже по-хозяйски. – Сейчас мы с тобой идем к Якову Брюсу. Ты говоришь: «Мастер по железу и машинам». Станки – потом. Скажешь – «делаю вещи одинаковые». Он поймет. А я – свидетель. И часы – лучше подарим кому надо. Чтоб всем стало ясно: мы – польза.

– Часы потом вернёшь? – спросил я по привычке.

– Часы – найдутся, – усмехнулся он. – Людей найти трудно. Тут всё легко ломается. Особливо – головы. Ты себя береги.

Я кивнул. Ноги до сих пор были ватные, но ощупь вернулась. В моей голове вставал план. Небольшой, как чертёж на бересте.

– Франц, – сказал я уже на ходу, – а как правильно сказать про… взаимозаменяемость… по-русски? Чтобы поняли.

Он задумался, говоря слова на пальцах:

– «Одинаковое дело». «Один ключ ко многим замкам». «Части – сестры». Скажи – «без подгонки». Местные не любят «секреты», но любят «без подгонки». Это – музыка для ушей приказных.

– Без подгонки, – повторил я. – Подходит.

Мы вышли на улицу. Ветер толкал в спину. Солнце резало под острым углом. Где-то выстрелило – хлопнуло колесо телеги о камень, а сердце дернулось, как от выстрела. Я улыбнулся сам себе. Дурак. Нет, не дурак. Живой.

– Пойдём, инженер, – сказал Франц. – Ты теперь – свой. Чужой среди своих – это ненадолго. Если руки ровные.

Я вскинул плечо. Ровные – сделаем.

Мы пошли к Брюсу.

– — —

Панорамная заметка от писца Посольского приказа, лета 7207, сентября в 19 день:

> «В Немецкой слободе ныне смятение. Однако мастеров иноземных народ бережёт по указу государеву; видел, как стрельцы отпустили часовника голландского по слову другого, говором странного, имя – Михайло, что именует себя мастером железным. Часы те, что стояли у вдовы Марьи-Ганны, поправлены были тут же и пошли – диво. Писать велено: быть завтра у Якова Брюса и мастеров записать, кто к делу годен»


## Глава 3. Аудиенция

Ворота Посольского приказа держали холодно. Доски – серые, обитые железом. Двое стрельцов, бердыши – поперек. На табличке у двери – вязь. Я сделал вид, что умею её читать. Рядом со мной – Франц, в руках – аккуратно завернутые в тряпицу часы. Ветер таскал по двору клочья дыма.

– Кому? – спросил у нас караульный.

– К господину Якову Брюсу, – сказал Франц. – По делу мастерскому. Указ есть.

Он показал бумажку, что нам выписал приказной со вчерашнего караула. Стрелец скривился, но пустил. Внутри пахло влажной бумагой, чернилами и сапогами.

Яков Брюс оказался не «боярин с усами», а сухой человек в простом темном кафтане, с острым взглядом. На столе у него лежали циркули и какие-то «звездные» круги – то ли астролябия, то ли просто любящееся ему железо. Он не стал изображать важность: кинул быстрый взгляд – на нас, на часы, на бумагу – и кивнул на лавку.

– Садитесь. Кто вы и что вам надо?

Голос – деловой. Хорошо. Я посмотрел на Франца – он заговорил первым.

– Государь велел мастеров записывать. Это – Михайло. Мастер. Железо и… – он поискал слово, – машины.

– Михайло? – Брюс повёл бровью. – Откуда? Кто поручится?

– Я, – сказал Франц. – Он вчера часы починил, – положил на стол тряпицу, развязал. – Смотри.

Брюс не стал ахать. Взял, поднес к уху, тронул пальцем фолиот. Послушал. Кивнул сам себе. Потом поднял взгляд на меня.

– Как чинил?

– Пружина собачки треснула, – сказал я, медленно подбирая слова. – Сделал новую. Из проволоки. Закалил слабо. Смазал чистым маслом.

– Где взял проволоку?

Я подумал, стоит ли показывать скрепку. Решил, что пока – нет.

– Было, – сказал я. – Немного.

– Хм, – он помолчал. – Франц – поручник добрый. Но мало. Что ты умеешь по делу, кроме часов? У нас нынче не до мелочей. Государю нужны пушки, ружья, суда. И – порядок. Ты про «машины» говорил. Какие?

Я вдохнул. В голове мелькнула вся моя жизнь: цеха, показатели, пролеты, норма-час. И – один короткий тезис, который надо продать.

– Я могу делать так, чтобы «эта деталь» и «та деталь» были одинаковы, – сказал я. – Чтобы их можно было менять местами – без подгонки. Тогда можно делать много. Быстро. Разными людьми. И чинить – быстро.

Слово «быстро» всегда находит уши властей. Но Брюс не торопился. Он приспустил взгляд на свои циркули, потом на меня.

– Слова – слова. Как ты это докажешь – здесь и сейчас?

– Дайте мне колеса, – сказал я. – У телеги. Я сделаю два – одинаковых. И спицы перемешаю. А они сойдут. Без подгонки.

Брюс усмехнулся краем губ: видно, понравилась наглость.

– Колеса? – он позвонил в колокольчик. – Позови колесника из двора. И двоих мальцов.

Колесник пришел широкий, пахнущий смолой. Пальцы – лопаты. Имя – Гаврила. Сразу глянул на меня так, будто у меня отнялось детство.

– Это он говорит, что за день два колеса соберёт и чтоб спицы перемешать, – сказал Брюс, даже не поднимая глаз. – Сможешь помочь?

– За день – грех сказать, – фыркнул Гаврила. – Доска сохнет да ложится. А тут – не мастерская, а показуха.

– Не «за день», – сказал я. – За полдня – начнём. Главное – разметка. Сделаем шаблоны.

Вырежем – утром поставим, к вечеру соберём.

– Шаблоны, – переспросил он. – Ещё чего? У меня на глаз шаблон.

– Вот потому у тебя колесо «на глаз», – улыбнулся я. – А мне надо «без подгонки».

Он хотел обидеться. Но в глазах загорелся азарт. Любой мастер любит вызов, даже если притворяется, что не любит.

– Что тебе надо? – спросил Брюс сухо.

Инвентаризация

У меня было:

– Франц – переводчик и авторитет;

– Брюс – мозг и ресурс;

– двор с инструментом колесника;

– две пары рук мальцов;

– блокнот, карандаш, кусок проволоки.

Не было:

– станка (это – потом);

– ровной рулетки;

– нормального штангенциркуля;

– времени.

Я сказал:

– Надо: рейка, два гвоздя – будет «чертилка»; косинец – если нет, сделаем; верёвка; острый нож; уголь. И ровная доска.

Гаврила ухмыльнулся:

– Рейка, гвозди – есть. Косинец – покажи, что это.

Я взял рейку, забил два тонких гвоздя на нужном расстоянии – получил примитивный штангенциркуль: «кронциркуль бедняка». Показал, как измерять ступицу и переносить размер на обод. Косинец сделал из обрезка – выбрал прямой угол по натянутой бечеве и отбитой углём линии.

– Спиц будет десять, – сказал я. – Значит, угол между гнёздами в ступице – тридцать шесть градусов. Делаем шаблон-угол. По нему – прорезаем пазы. Глубину – по рейке. Спицы – по одной длине, с одинаковым шипом. Обода – из сегментов. Сегменты – одинаковой длины – по нитке. И – главное, – я поднял рейку с гвоздями. – Не на глаз. На одно и то же.

– Тридцать шесть… – Гаврила почесал бороду. – Градусы – что за зверь?

– Половина прямого – сорок пять, – сказал я. – Нам – чуть меньше. Вот этот шаблон – «на всегда». С его помощью любой мальчишка сделает правильно.

– Мальчишка, – повторил он с сомнением, но шаблон в руки взял.

Началась работа. Мальцы держали доски, натягивали бечеву, я отмерял, Гаврила резал. Мы вырезали «гребенку» – деревянный шаблон, на котором с обеих сторон под 36 градусов отметили пазы. Я пояснил: приставляешь к ступице, отмечаешь, переносишь – и так по кругу. Второй такой – для второго колеса. И – одна рейка с гвоздями для обоих. Одна «истина» на два «изделия».

– А если уйдёт? – ворчал Гаврила.

– Не уйдёт, – сказал я. – Если не уйдёшь ты.

Он хмыкнул. Ближе к делу перемололось сопротивление, осталась чистая работа. Франц держал циферблат на стене и улыбался в усы, которых у него не было. Брюс стоял в стороне, делал вид, что занят своими «звёздами», но смотрел.

Проблема вышла там, где ожидал: ступицы. Их надо просверлить – в центре, одинаково. Сверла – коловорот, руки – «на глаз». Я сделал «калибр-пробку». Взял круглый обрубок, ножом вывел цилиндр «по рейке с гвоздями», до «плотно, но входит». Внутри смазал углем. Если калибр после сверления берёт «везде» с одинаковой плотностью – отверстие равномерно. Если где-то мажет – снимаем в этом месте. Тупо? Да. Работает? Тоже да.

– Колдовство или хитрость? – спросил Гаврила.

– Хитрость, – сказал я. – И повторяемость.

К обеду у нас лежали две ступицы, две горсти спиц, восемь сегментов обода. Мы перемешали спицы. Я специально в разметке сделал маленькую риску – чтобы потом проверить: «куда какая» – неважно. Картина вышла правильная: и туда, и сюда – садится. Не без подстукивания, но без подгонки ножом.

Я выдохнул. Это был лишь черновик «взаимозаменяемости», но он уже пах металлом завтрашнего дня.

– А ось? – тихо спросил Брюс.

– Ось – потом, – сказал я. – Сейчас – на одну ось, одну ширину «под подшипник». Мы сделаем «шаблон-ось» из твёрдого дерева. По нему – обе ступицы. Завтра – покажу на железе.

– Завтра – у нас может не быть, – сказал он так же тихо, но уголок губ дрогнул. – Хорошо. Позвать – кого?

Он не успел договорить. Во двор зашумело. Чужие голоса. Быстрые шаги. Не строевые – охотничьи. И – смех. Странный смех: как порыв ветра – и сразу резкий.

– Государь, – прошептал кто-то у двери.

Я обернулся, как человек, который видит надпись «220 В – не трогать» и все равно тянет пальцем. Вошел высокий парень в простом зеленом кафтане, в сапогах, в руках – трость с латунным набалдашником. Волосы – челкой, усы – еще не «властные», но спорить с ним уже не хотелось. С ним – двое, один из них с веснушками и улыбкой, которую позже будут выводить на пряники и монеты.

Петр. И, судя по виду, Меншиков рядом. Дыхание сбилось само.

– Что вы тут? – спросил он. Не «кто вы», не «зачем» – «что вы» – как к механизму.

– Государь, – поклонился Брюс, но без раболепия. – Мастеровой опыт показывают. Делают два колеса одинаковых. Спицы – перемешаны. Но садятся. Без подгонки.

– Без подгонки? – Петр шагнул ближе. Глаза у него детские и жестокие одновременно. – Это как? Покажи.

Мы показали. Я сдержанно изложил. Рейка с гвоздями. Шаблоны. «Калибр-пробка». Один шаблон – две ступицы.

– Аха, – сказал он, глядя, как мальцы под моим присмотром забивают спицы. – И эти… палки… можно в то колесо и в это?

– Да, – сказал я. – Их много – и все одинаковые по размеру. Делать – проще. Учить – проще. Быстро.

– И чинить, – подал голос Меншиков. – Коли сломится – взял из запаса – да вставил.

Петр ухмыльнулся. Посмотрел на Брюса:

– Мне такие люди надобны. Будет из них дело. Как зовут?

– Михайло, государь, – сказал Брюс. – Мастер. Из Немецкой слободы. По железу и машинам.

– Немец? – спросил он меня напрямую.

– Русский, – сказал я. – Но учился у немцев.

– Ага, – сказал он еще раз. – И что ты хочешь?

Я сглотнул. Просить надо то, что важно. Не «денег». Мастерскую. Людей. Металл. И покровителя.

– Мастерскую, – сказал я. – И право на опыт. Я сделаю станок, – язык опередил мысли, но слова не были ложью. – И буду делать детали одинаковые. Без подгонки. На ружья – потом. На телеги – сейчас.

– Станок? – он ловит слово быстро, как щуку. – Это что?

– Машина, – вмешался Франц. – Что делает ровно. И много.

– Хм, – Петр поглядел на мои «шаблоны», как на игрушки, которые превратятся в пушки. – Сколько дней тебе надо, чтоб сделать… первый?

Я не мог сказать «месяц». Это утопит. Сказал правду, но с компромиссом.

– Неделя, – сказал я. – На «крутилку» – ручную. Для дерева. Потом – железо. Но… руки нужны.

– Руки будут, – отмахнулся он. – Я дам людей. У тебя будет неделя. А потом – покажешь мне, что это «без подгонки» – не басня. И ещё… – он поднял палец. – Бороды сбреешь. Люблю, когда без мусора.

– У меня и нет, – сказал я, забудившись. Смех за спиной подавился. Петр улыбнулся, но на миг.

– Брюс, – коротко бросил он. – Оформи. Дай ему двор в Немецкой слободе. Две комнаты, печь. Из казны – денег на инструмент. И к нему – пятерых учеников. И – писаря. Чтоб писать, что делает. Коли обманет – сам его сошлешь на Плёс. Коли сделает – прибавим. И покажете мне в Преображенском. А сейчас – я еду. Дел много.

Он развернулся – и как вошёл, так и ушёл. Ветер влетел за ним в комнату и встряхнул пепел в печи. Меншиков, проходя, подмигнул Францу – тот ответил кивком.

Я стоял, как если бы станина только что остановилась. Внутри звенело – не от страха, от напряжения.

– Ты жив? – шепнул Франц.

– Пока, – ответил я.

– Неделя, – сказал Брюс. – Это не «много». Но – достаточно, если голова на месте. Писарь! – окликнул он. – Пиши.

Документальная врезка

Жалованная грамота мастерству «железных дел» Михайле, лета 7207, сентября в 19 день

«Мы, Петр Первый, всея Руси самодержец, ведаем сим: для дел наших корабельных и прочих надлежит иметь мастеров разумных. И явился к нам в Немецкой слободе мастер Михайло, о котором поручился мастер Франц Тиммерман и наш верный слуга Яков Брюс, что он по железному делу и по машинам искусен.

И за то велели мы дать тому Михайле двор в Немецкой слободе, где избушки две и печь, и отпустить из казны нашей денег десять рублей на первое дело и на куплю инструмента; и дать к нему пятеро учеников из слободы; и от мыта и иных пошлин его свободить на год. И велели мы тому Михайле в недельный срок сделать станок ручной для дела деревянного и показати нам, как без подгонки детали делает.

А Якову Брюсу велели смотреть за сим делом и писати в Приказ наш о успехе. А кто мешать ему будет и обиды чинить, тех велели казнить по указу.

Дано в Москве, в Немецкой слободе, (печать)»

Подпись писаря Посольского приказа.

– Десять рублей, – изумлённо пробормотал Гаврила-колесник. – За неделю? Да ты золотой, мастер.

– Пока я – свинцовый, – сказал я. – Но стану стальным. Если доживу.

Мы с Францем переглянулись. В глазах у него было то, чего я давно не видел у начальства XXI века: интерес без зависти.

– Что тебе надо сначала? – спросил Брюс, уже в деловом тоне. – Из наземного.

– Ровный верстак, – перечислил я. – Две стойки, вал – деревянный, шкив, ремень – кожаный; стойки под конус – для центров. Резцы – нет, – поправился сам себя. – Ножи, напильники, зубила.

И – хороший плотник. И – железо. Полоса. И – уголь.

– Уголь найдём, плотника – тоже, – кивнул он. – Железо – Строгановы дают. Сговоримся. А деньги – вот. – Он положил на стол мешочек. – Не растрать на глупость. И напиши, что делаешь, простыми словами. Не для меня – для тех, кто после.

Я кивнул. В голове уже звенели не рубли – узлы. Шайбы. Клинья. «Ложементы» на подручник. Первый шаг – простой токарный по дереву с ножной педалью. Не «станок» – «крутилка» – но работает. Потом – шипы и втулки на одинаковую глубину. Потом – железо. Потом – мушкеты. Но это потом.

Мы с Францем вышли во двор. Солнце уже кренилось. Воздух холодал. В воротах кто-то ругался про бороды и новые указы. Над городом гудел невидимый маховик.

– Это был он, – сказал Франц вполголоса. – И ты ему понравился.

– Он всем нравится, – сказал я. – Пока ты ему нужен.

– Так и пользуйся, – пожал плечами Франц. – Пока нужен – делай нужное. Потом – посмотрим.

Я улыбнулся. Мысли мои были проще. Семь дней. Верстак. Вал. Шаблоны. Люди. База, потом рез.

Панорамная ремарка (писец Посольского приказа)

> «Сего дня по велению государеву дано место и жалование мастеру Михайле, что из Немецкой слободы, по делу «железных машин». Мастер показал колесо без подгонки, чем государь был доволен, и велено ему через неделю станок выставить. Сие писано, дабы память была и другие мастера равнялись».


– — —

Ночью я долго ворочался в новом для меня доме. Печь дышала, стены потрескивали, кошка пришла сама собой, как будто знала, где будет теплое место. Я лежал и считал не овец – рейки. Сколько гвоздей? Сколько времени на шкив? Сколько на конусные центры? Что взять у колесника, что – у плотника? И всё время возвращался к одному: «без подгонки». Не сломать. Сделать. Повторить. А потом – учить.

Я не знал формул. Знал – принцип. И слышал в темноте ровный ритм: тик-ток. Часы у Франца шли. И значит – будет утро. И будет неделя. И будет станок.

## Глава 4. Первый станок

Кожаного ремня не нашлось. Нашлось всё остальное: двор с кривым сараем, верстак размером «почти как надо», четыре мальца с глазами по аршину и мешочек с деньгами, который звенел как совесть. Но ремня – нет. А без ремня станок – это просто две стойки, которые делают вид, что они «бабки».

– Ремень – к кожевнику, – сказал Франц. – Но он любит деньги и бумагу.

– Бумага есть, – показал я грамоту с печатью. – Деньги – тоже. Терпения – меньше всего.

Инвентаризация

У меня было:

– Двор в Немецкой слободе: избушка и сарай.

– Жалованная грамота на недельный срок и десять рублей на инструмент.

– Пятеро учеников: Федька, Митька, Гришка, Савва и – позднее – Марфа заглядывает из-за ворот, но пока «не ученик».

– Колесник Гаврила (вчерашний) и плотник Фаддей – по звонку Брюса.

– Куски сухой берёзы, две сосновые балки, гвозди, бечева, уголь.

– Набор железа «от Строганова» – полосы и прутки за деньги казны.

– Плоский камень из печной кладки – на беду сгодился как точильный.

– Пара кирпичей – для притирки, если вмазать их угольной пылью в жир.

– Скрепка (ещё одна в записной книжке).

Не было:

– Стали под резцы.

– Кожаного ремня.

– Ровной земли (пол в сарае гулял).

– Времени.

Чтобы понять, на что я подписался, пришлось обойти полслободы. Местное железо, что принесли «от Строганова», было на вид добротным – бурые полосы, прожилки, тяжёлое. Я провёл пальцем по слитку – шершавый, с раковинами, словно сыр с дырками, только без вкуса. Под молотом оно крошилось, а под резцом «плыло». Попытки выточить что-либо «в размер» на таком – заранее битва проигранная. Мы нашли ещё два прутка из старого запаса – там переливался металл иначе, плотнее. Гаврила, почесав затылок, выкатил из сарая ось от заброшенной телеги: живая, рабочая сталь, наклёпанная дорогой – прямо просилась в шпиндель. Я её пригорнул обеими руками, как котёнка: вот что нам нужно.

Мы начали с того, что могли. На стене мелом я выписал план – как на заводе, только вместо доски – копчёная стенка сарая:

– станина – две сосновые балки на камнях, перевязанные поперечинами;

– передняя бабка – с гнездом под шпиндель;

– шпиндель – из той самой тележной оси, подшипники – деревянные втулки;

– задняя бабка – подвижная, на клине;

– резцедержатель – пока клин и хомут;

– суппорт – пока отсутствует, вместо него – подручник из берёзового бруса.

Плотник Фаддей сдался быстро: две балки положили на камни, стянули поперечинами. Получился стол – низкий, но тяжёлый. На него – стойки. Втулки под шпиндель выточили из берёзы, подожгли внутри, обуглили тонкую корочку и натёрли смесью жира и угольной пыли – примитивный подшипник скольжения. Втулка запела шепотом, когда я примерял ось: значит, трения хватит, но не закусит. Подручник – брусок на стойке, чтобы резец не летал наобум. Вода для охлаждения – в глиняной чашке. Визуальный «ватерпас» – бутылочное горлышко с водой и пузырьком, связанное бечёвкой к рейке: пока вместо уровня.

– Конусы кто сделает? – спросил я.

– Кузнец Семён, – ответил Гаврила. – Он ровный. Если ему железо хорошее дашь.

Железо нашлось «от Строганова»: полосы бурые, с прожилками. Я провёл пальцем: шершаво. Изнутри заворочалась привычная злость технолога.

Мы дошли до кузни. Семён оказался высокий, с руками-лопатами и глазами человека, которому уже двадцать лет говорят: «Да так пойдёт».

– Конуса надо, – сказал я. – Два. Твёрдые. Острые. Без кривизны. И… – я помял в пальцах полосу. – Железо вот это.

Семён взвесил полосу на ладони, пожал плечами:

– Какое дано, то и в дело пойдёт. От века так ведётся. Что нам баловать? Лишнего нам не надобно, а что есть – то и честно.

Я достал из кармана последнее, что осталось из XXI века – вторую канцелярскую скрепку. Развернул её в проволоку. Показал.

– Видишь? Ровная. Одинаковой толщины.

– Так это ж не железо, – Семён покрутил проволочку. – Серебро?

– Железо, – сказал я. – Просто правильно сделанное.

Я выхватил из кармана кусочек свинца – от рыбачьего грузика, что валялся у Франца под лавкой, – с усилием расплющил его на наковальне и процарапал гвоздём линию. Потом выдавил на краю две буквы: «ГМ».

– Вот, Семён, это наша мерка. «Мерка ГМ» – Государственная Мерка Михаила, – усмехнулся я. – Все детали – по ней. А допустимое отклонение – не более волоска от моей головы.

Я выдернул волос и положил на свинец. Он прилип к жирной поверхности и обозначил толщину допусков лучше всяких слов.

Кузнец покрутил головой:

– На волосок? Да отродясь не слыхивали такого!

– Слыхивать начнёте, – ответил я. – Тут хитрость не в колдовстве, а в том, чтобы раз и навсегда договориться, «что есть ровно». А дальше – повторять.

– Повторить, – он попробовал слово на зуб, как гвоздь. – Ладно. Гляди.

На это ушла неделя. Если бы у меня была неделя. А у меня – шесть дней.

Первый день ушёл на спор с железом. Конус вышел «с яйцом», второй – с трещинкой у кончика. На третий мы догадались: нагрев – «меньше и дольше», молоток – легче, но чаще. Семён ругался тихо, но делал. Я бегал между горном и наковальней с мокрой тряпицей, тащил мехи, сверял конус с моей свинцовой «Меркой ГМ»: прикладывал, смотрел, как «садится», где просвет даёт. На четвёртый день ось тележная легла в переднюю бабку, как в люльку. Я прокатал её в деревянной втулке, пролил жиром, посыпал угольной пылью – пошло мягко. На пятый мы сделали резьбовой прижим на задней бабке – не резьбой, конечно: клин с зубчиком и стопорной шайбой, вырезанной ножом из старой подковы. На шестой – к обеду – у нас были два конуса – почти близнецы. Я улыбнулся. Почти.

К тому времени у меня в животе пустота уже спорила с головой за власть над организмом. Мальцы шептались: «наш-то небось не ест?» – и косились на меня, как на деревянного истукана. Пришлось поставить точку.

– Перерыв, – сказал я. – Станок ждать умеет, а желудок – нет.

Федька мигом сбегал во двор и вернулся с чугунком похлёбки, доставшейся «от Франца». Пахло капустой, горохом и костью с мясом – редкой находкой. Мы расселись прямо на бревне у сарая, я отломил краюху чёрного хлеба, мальцам выдал по ломтю, сам зачерпнул ложкой из общего горшка. Дым щекотал нос, похлёбка была гуще, чем воздух в кузне, и теплей, чем вся наша мастерская.

– Так всё ж лучше, – довольно протянул Савва, вытирая усы хлебом. – А то думали мы: мастер и вовсе на воздухе живёт.

– На воздухе только птицы летают, – заметил я. – Мы – люди рабочие. Значит, хлеб нужен. И равные куски всем. Как детали у станка.

Я специально отмерил ломти хлеба одинаковыми: чтобы все увидели мою «манию» повторяемости и поняли, что в утопии «без подгонки» место есть даже обеду. Мальцы засмеялись, но усвоили.

Мы ели не быстро. Времени терять, казалось бы, нельзя – но я знал: проглоченный в спешке обед потом отзовётся дурной головой и дрожащими руками. А руки мне нужны были точные.

Мальцы зачерпывали похлёбку из чугунка по очереди, серьёзно, с тем видом, будто за каждую ложку отвечает особый приказ. Впрочем, недалеко от истины: кто пролил хоть ложку – тут же получает не нагоняй, но ехидное «ухмылочка-под рёбра» от остальных. Я заметил: даже над едой они уже упражняются в одинаковости. Ложки глиняные, разные по объёму, но ребята ухитрялись есть почти в ритм – раз, два, три… Я поймал себя на том, что тоже подхожу к похлёбке, как к детали: проверяю равномерность, глубину зачерпа, даже скорость.

– Глянь-ка, мастер, – Федька ткнул ложкой в собственный кусок хлеба. – С краю подгорел. Это значит, печь у Франца кособокая?

– Не печь, – отозвался я, – руки. Дрова надо ровнее раскладывать, тогда жар не гуляет. То же самое, что с нашими заготовками: одну сторону перегреешь – и готова трещина. Технология одна: равномерность.

Он кивнул так серьёзно, что Митька прыснул и тут же обжёг язык – но кивнуть тоже не забыл.

Запах похлёбки смешивался с кислым дымом из кузни и с запахом бечевы, которой обмотали педаль. Этот «коктейль эпохи» въедался в одежду и в волосы, и я понял – пахнуть мы теперь будем не человеком, а заводским двором. Мне было даже приятно: значит, начало положено.

Поели – и вышло вовсе не потеря часа, а выгода. У мальцов лица порозовели, глаза загорались живее. Я вспомнил правило старого мастера на заводе: «Жрать должны вовремя. Голодный рабочий – брак да авария». Вот и здесь всё то же самое, только без ОТК и нормированного обеда.

Мы ещё немного посидели, слушая, как вдалеке кричат торговки: «Раки живые! Сыры голландские!» И как тянет из-за стены запах свежевыделанной кожи. Гришка поморщился:

– Фу.

– Запах ремня, – сказал я. – Привыкай. Без него – ни станка, ни дела.

И только тогда я поднялся. Ложки сложили обратно в чугунок, Савва аккуратно прикрыл всё тряпицей. Даже это было похоже на учебный процесс: снабженец не хуже точильщика.

– Ладно, – хлопнул я по колену. – Перерыв кончился, переходим к следующей операции. Рабочая сила заменяется ременной. Пошли.

Вернулись к станку – упёрлись в ремень. Без ремня – никак. Пошли к кожевнику.

Кожевник, как и предупреждал Франц, любил деньги, бумагу и власть. Последнее – больше всего.

– Ремень ременной? – переспросил он. – На что?

– На станок, – сказал я. – Длина – три аршина, ширина – два пальца, толщина – чуть меньше пальца. Ровный.

– Ни разу не слыхал, чтобы ремнями станки делали, – недоверчиво сказал он. – Ремни – на луки, на сбрую, на опойки. На станки – нет. Бумагу покажи.

Я показал грамоту. Он покрутил, повздыхал.

– Ладно. Но бери самое обычное. На улучшения и штуки разные – у меня времени нет. И мастерам нашим сверху велено… аккурат. Чтоб не перегибали. Сам понимаешь.

Я понимал. Не я один тут «мастер». И не всем нравится, что «немчин» (пусть и без акцента) получил двор и деньги из казны.

– Сколько? – спросил я.

– Полтора рубля, – сказал он, явно наугад.

– Рубль, – сказал я. – И от меня – шаблон по коже. Чтобы полосы резать ровно. Будешь больше за день делать.

Он прищурился. Деньги любят счёт. Мы сторговались на рубль и пол-ведра жира.

Вернулись в сарай. Присобачили ремень на шкив. Шкив – из колеса, которое жалобно скрипело, но крутилось. Педаль – из доски, рычаг – из палки, тяга – бечева. Всё – как в музее, только не витрина. Ось-шпиндель села в берёзовые втулки мягко, без свиста. Я бросил на станину взгляд, как на живого: теперь – можно.

– Осторожно, – сказал я мальцам. – Держим заготовку. Между конусов. Руки – подальше. Лица – ещё дальше. Резец держу я.

– А резец где? – спросил Гришка.

Я посмотрел на набор «инструмента». Ножи тупые, зубило короткое, напильник скривился от времени. Резца нет. Придётся «сделать вид». Я заточил старый напильник до клина на печном камне, потом на кирпиче с жиром и угольной пылью, расширил подручник и связал его с стойкой клином – чтобы не дрожал.

– Это не резец, – проворчал Гаврила.

– Пока – да, – согласился я. – Завтра – пойдём к кузнецу.

Я накачал педаль. Сначала скрип, потом – кашель дерева, потом – ровное «фу-у-у». Ремень сползал. Я плюнул на ладонь, потер ремень – липкости прибавил. Посыпал смолой. Пошло ровнее. Я подвёл «резец», снял первую стружку. Стружка – белая, лохматая – летит. Дерево поёт. В груди отозвался знакомый ритм. Раз… два… три…

Подручник дрожал. Я подпер его клином. Трус ушёл.

– Смотри, – сказал я мальцам. – Видишь – вот шаг. И вот – одинаковая толщина. Замеряем – одной рейкой. Не на глаз.

Я вырезал «скобу» – проходной/непроходной калибр. Простой: щель одна – «проходит», щель другая – «не проходит». На торце процарапал «ГМ-1». Вывел «валик» так, чтобы в «проходит» входил легко, в «не проходит» – не лез.

– Это и есть «допуск», – сказал я. – Плюс-минус «щепа». Для дерева – довольно.

– Допуск, – повторил Федька шепотом, как страшное слово.

Я ещё снял, ещё померил. Первую заготовку довёл до нужного. Отрезал. Сделал вторую – и, главное – теми же движениями. Она вошла в «проходит» так же и уперлась в «не проходит» там же. Первая и вторая – одинаковые. Я постучал их краями – звук почти в унисон.

Тут за спиной кашлянули двое. Одеты не как стрельцы – посадские, но важные. Один – худой, с глазами-иголками. Второй – квадратный. На худом – цепочка с ключом. На квадратном – печать на шапке.

– Кто тут «без подгонки» мастерит? – насмешливо спросил худой. – Который Михайло?

– Я, – сказал я, не перекрикивая станок. – Вам чем помочь?

– Нам – ничем, – сказал квадратный, – а вот ты – нам мешаешь. От Оружейной палаты мы. Старший мастер Кузьма велел спросить: по чьему указу ты мастерскую открыл и что тут делаешь, коли по ружьям дела наши?

Ага. Прилетело. Быстрее, чем думал.

– По указу государеву, – сказал я и показал грамоту. – И по Брюсу.

Худой не взял грамоту. Склонился к станку и скривился:

– Ишь чего выдумал. Колесо крутит, шкив делает… А как балуйство кончится – к нам опять придёт: «Да дайте железа, да дайте мастера». Мы тебе тут не немецкие колодки.

– Я железо сам куплю, – сказал я, хотя понимал, что «сам» тут – условное. – И мастеров – учу. Вон – мальцы. И не по ружьям у меня – по станку. По двум одинаковым деталям – без подгонки. Потом – где скажут.

Он хотел ещё что-то сказать, но я нажал на педаль. Маховик загулял быстрее, ремень запел. Я подставил «резец» и снял долгую, ровную стружку. Она упала ему к ногам – белая лента. Он отступил.

– Не колдовство, – сказал я, глядя прямо. – Хитрость и повторение. Придёте через три дня – покажу железо. Сегодня – дерево. Дальше – ваше начальство решит.

Квадратный хмыкнул:

– Сегодня у тебя «грамота», а завтра – как пить дать – «бумажки не той печати». Я скажу Кузьме – вижу, что не пьёшь даром. Но смотри – не сверх меры.

Они ушли. В воздухе повис их запах – кислый от власти. Мальцы загудели. Я поднял руку – затихли.

– Слышали? – спросил я. – Враги у нас есть. Это хорошо. Значит, мы идём куда надо.

Вечером мы снова пошли к Семёну. За резцами.

– Сделай мне «клюв», – попросил я, показав форму мела на доске. – И «треуголку». Ими по дереву – пойдёт. Потом – черенок стальной найдём.

– На чём точить? – спросил Семён.

– На камне. Вода – есть.

– Железо у тебя – не годится для резца, – предупредил он.

– Знаю. Пока – что есть.

Он сделал. Я вернулся, посадил «клюв» в резцедержатель-хомут и всю ночь с Федькой точил, пока кошка не пришла лечь на чертёж и не сказала по-кошачьи: «Хватит».

Утро началось с того, что ремень слетел и ударил меня по пальцам. Пальцы отозвались всем набором русских слов, которые в XVIII веке тоже понимали. Я надрезал ремень, «ласточкой» склеил, заклепал кожаными кружками – стало лучше. Потом – новая беда: пол под станком просел, и весь станок заплясал. Гаврила без слов притащил два булыжника и мешок песка. Мы выровняли. Вибрации стало меньше. Я сказал «спасибо» без слов – он понял.

К обеду в дверях снова показалась она – Марфа. Вчера с ведром воды у Франца. Сегодня – с узелком в руках и с таким видом, будто ей очень надо увидеть, как это «без подгонки».

– Воды принесла, – сказала она, не глядя мне в глаза. – И… хлеба. Отец велел. Он говорит, «мастер новый – голодный будет».

– Спасибо, – сказал я. – Хлеб – к делу. Воду – к станку не близко. И… – я держал слово, – не подходи близко. Пока.

– Я не подойду, – сказала она так, что я понял: она подойдёт, но не сейчас.

День прожевал нас и выплюнул в сумерки. У меня на столе лежали четыре одинаковых «валика» – деревянных, одинаковых по калибру. В «проходит» – входят, в «не проходит» – нет. Я складывал их, как солдатик складывает по уставу. И вдруг понял, что улыбаюсь.

Семён пришёл к ночи – посмотреть. Привёз кусок «лучшего железа» – выменял у прохожего за табак.

– Глянь, – сказал он. – Может, на железо перейдёшь?

– Завтра, – сказал я. – Сегодня – последняя древесина.

Мы с ним проверили конуса. Они держали. Я махнул на подручник, повёл «резцом». Стружка пошла тоньше. «Шероховатость» – меньше. Я икнул в голове старым словарём начальника ОТК: «Ra – глазом не видно».

Семён перекрестился и выдохнул:

– Воистину чародейство! Как сие возможно, чтобы без подгонки, без кузнечной смекалки, две детали, сделанные разными руками, подошли одна к одной?!

– Математика, – поправил я. – И «Мерка ГМ».

– Одно другому не мешает, – философски заметил он.

Документальная врезка

Из «Памяти от Навигацкой и Мануфактурной Канцелярии, от лета 7207 (1698) декабря в 15 день»:

> «Повелевается мастерам Московской Оружейной Палаты давать всяческую помощь иноземному мастеру Михайле Воронцу в поиске железа и прочих припасов для дела его нового, что государю Петру Алексеевичу вельми по нраву пришлось. А ежели кто противится будет, тех наказывать по всей строгости указу.»


Из расходной книги Посольского приказа, лета 7207, сентября в 20–22 дни:

> «Выдано мастеру Михайле на станок ручной: досок сосновых 6 штук, брусьев березовых 2, гвоздей кузнечных 3 фунта, бечевы пеньковой 4 мотка, кожи ременной 3 аршина, смолы сосновой пуда пол, железа полосового 15 фунтов, угля древесного возок 1. Денег – рубль на кожу, пол-рубля на работу плотницкую, пол-рубля на услужение. По ведомости Якова Брюса. Писарь Онуфрий.»


И запись у дьяка Оружейной палаты:

> «Сказывают, в Немецкой слободе мастер, именем Михайло, делает станок и наделывает детали «без подгонки», чем и многих к себе приводит. Быть вежду, дабы не баловался сверх меры и указов не преступал.»


Ночью я не спал. Слушал, как печь дышит. Руки зудели. В голове крутился маховик. Завтра – железо. От напильника к резцу. От «проходит» к «не проходит» – в стали. И, главное, – от «как придётся» к «как положено». Каждый день я бился не столько с железом, сколько с вековой философией «авось» и «по месту подгоним». Моя «Мерка ГМ» была не просто куском свинца – манифестом нового мира, где точность важнее привычек.

Утром я затянул ремень, положил на конусы первый железный пруток – мягкий, как обещание. Резец – дрожал. Я прижал подручник, положил ладонь – успокоил. Палец лёг на рукоять – нашёл ритм. Раз… два… три…

Стружка пошла – синяя, тонкая, спиральная. Не такая, как на заводе – но своя. Я сделал «валик». Он вошёл в «проходит». Не вошёл в «не проходит». Второй – тоже. Третий – почти. Четвёртый – пришлось подправить кирпичом с угольной пастой и лёгким касанием «клюва». «Плюс-минус щепа» в дереве превратилось в «плюс-минус волос» в железе. Я поднял голову.

– Видели? – спросил я у тех, кто стоял в дверях. Гаврила, Семён, мальцы. И – незваные: худой и квадратный снова. На лицах – скука, упрямство, интерес. В глазах – огонь.

– Видим, – сказал квадратный. – Ещё три – и поверю.

– Будет пять, – сказал я. – И на их глазах – без подгонки.

– А потом? – спросил худой. – Потом ты пойдёшь к ружьям?

Я оглянулся на ребят. Они смотрели на меня, как на того, кто знает дорогу. Я вдохнул.

– Потом – туда, где скажет государь, – сказал я. – А пока – учить и повторять. Нам нужно, чтобы это мог делать любой. Тогда мы – не мастера с секретом, а мастерская с порядком.

– Смотри, чтобы порядок твой не превратился в «по-немецки», – сказал он. – Люди у нас злы на это слово.

– У меня это слово – «без подгонки», – ответил я. – По-русски.

Они ушли. Семён улыбался. Гаврила теперь стоял ближе, чем утром. Мальцы – смеялись уже открыто, не пряча зубы.

Я положил руку на станину. Тёплая. Живая. Как та, в музее. Только эта – моя. И у меня есть неделя. И первый рез уже сделан. На дереве. На железе. В людях.

А впереди – десятки одинаковых деталей. И одна жизнь – очень неровная. Но я знал, что делаю. База есть. Теперь – рез.