Галина Чередий
Иволга и вольный Ветер

Глава 1

Валя

– Я не усматриваю возможностей для вашей дальнейшей работы в «Орионе», Валентина. И честно сказать, не желаю даже пытаться их изыскивать, – сухо и больше не глядя на меня, резюмировал Корнилов, резко поднялся и пошел на выход из кабинета. – Всего хорошего и удачи в будущем трудоустройстве!

– Но, Михаил Константинович… – вскинулась я, сглатывая мигом подкативший к горлу ком, и осеклась.

Спорить и упрашивать нет смысла. За эти семь месяцев я достаточно узнала характер Корнилова – если он уже вынес по какому‑либо вопросу решение, то любые препирательства бесполезны. Он не самодур с крутым нравом, что рубит с плеча, его решения всегда обдуманны, а значит основаны на суровой действительности ситуации, против которой не попрешь.

И по чести говоря, именно такой реакции на свою исповедь я и ожидала от начальства. А какой еще она могла бы быть? Я обманула их и неслабо так подставила, если подумать. Вплоть до попадания под уголовную статью.

– Да‑а‑а у‑ж‑ж‑ж, – резюмировал ситуацию Андрей Федорович, хмуро глядя на меня из‑под своих светлых бровей. – Вот знаешь, э‑э‑м… Иволгина, будь я поговнистее, то реально сейчас полкана бы на тебя спустил, выгнал взашей и проследил бы еще потом, чтобы нигде работы достойной в городе не нашла и валила в свою пырловку.

– Я это понимаю. И буду очень благодарна, если вы меня простите за обман и не станете мстить и устраивать никаких долгосрочных неприятностей.

– Я ба… женщинам сроду не мстил, даже когда на что‑то посущественней, чем мое самомнение, они мне наступали, Валентина. – фыркнул он, переставая хмуриться. – К тому же, я ведь не зверь какой и понимаю, что ты не по злобе или из жадности одной влипла и в первый раз и нас дурила. Сам родом из деревни в жопе мира, езжу туда иногда и прекрасно вижу, что там за безнадега беспросветная. Однако, это не оправдание тому, что ты из нас с Корниловым лохов слепила.

– Простите, я и не помышляла ни о чем таком, Андрей Федорович! Просто меня же в «Орион» ни за что не взяли бы с моими реальными доками! – выглядеть нытичкой, что пытается на жалость мужчинам придавить, не хотелось, но руки то и дело сами сжимались в кулаки и к груди подтягивались.

– Это да. Корнилов бы тебя сходу завернул со статьей. Кража со взломом, еще и в составе группы – это тебе не хулиганка или обругать мента при исполнении. А чего хоть украла‑то?

– Продукты и игрушки с конфетами, – опустила я глаза, вспыхивая от стыда.

Мои горе‑подельники – трое таких же балбесов семнадцати лет отроду, болтавшиеся по деревне зимой без дела, потому как ну нет никакой работы на селе, перли из взломанного сельпо водку, сигареты и по паре палок колбасы да сыр чисто на закусь. А я набила целый мешок консервами, макаронами, крупами, той же колбасой с сыром и апельсинами. Не в курсе до сих пор сколько весил мой мешок, но следователи офигевали потом и отказывались верить, что я, мелкая и тощая, смогла столько упереть и до дому донести. Но когда ты знаешь, что дома шаром покати, кило геркулеса и кусочек сала остались, а до выплаты пособия на нашу ораву еще неделя, то еще и не столько упрешь, и бежать галопом сможешь. Когда твои младшие братья и сестры, как нищие подбирают на снегу около того же сельпо корки от мандаринов и едят, а фантики нарядные от конфет импортных втихаря в карманы прячут и нюхают, а мама ночами ходит в хлев к козам пореветь в голос от безнадеги, чтобы утром опять улыбаться нам и готовить каши из топора, то чувствуешь себя такой бесполезной дармоединой. И силы и здоровье есть работать, а негде в нашем чертовом Малом Ширгалькуле. От слова совсем. Весной и летом еще как‑то можно, у коз окот и молоко с сыром, сад‑огород и лес кормит немного. Черемша, папоротник, травы, грибы с ягодами, а потом и орехи, но самим‑то в город и даже до ближайшей трассы довезти не на чем, а перекупщики берут за копейки. Но я сейчас не собираюсь все в подробностях живописать Боеву. Смысл? Уволена, и на этом все.

– Ну логично, че, – кивнул Боев понимающе и задумчиво, как будто свое что‑то вспомнив. – Но все же было бы куда как лучше, если бы ты нам все по чесноку выложила при устройстве в «Орион».

– Тогда бы я и на день тут не задержалась, – пожала я плечами, поднимаясь.

– Тоже верно. И, кстати, то, что тебе все же удалось водить за нос нас с Корниловым так долго…

– Андрей Федорович, да я не…

– Не нарочно и не хотела, ага, я понял, но по факту было, и я нахожу это своеобразным поводом для уважения, Иволгина.

– Чего? – опешила я.

– Того, что меня не так легко дурить, а уж Корнилова с его углубленным психоанализом – тем более, но тебе это удалось. Потому‑то он и злится в основном, а я хочу знать как ты это сделала. Откуда такой уровень достоверности при рассказе о твоей биографии?

– Да я же и не врала почти. Светка Миронова, чьими документами я воспользовалась, по соседству с нами у бабушки своей же жила. Мать ее и Яшку из города еще совсем мелкими привезла, когда с отцом их развелась и оставила, только навещала. Личную жизнь устраивала. Потом Яшку забрала в тринадцать, бабушка с ним не справлялась, а Светку ещё оставила. Мы дружили, а потом мы с Яшей… ну вместе жить стали… То есть не сразу, не подумайте чего! Он на лето приехал, мы встречаться начали, он мне предложение сделал, с собой позвал, как уезжать собрался – В районе сердца опять закололо, а в животе противно потянуло от осознания какой же дурой я наивной была, грех такую же на обмануть, так мне и надо. Ещё и потому, что я ведь так легко повелась в надежде на жизнь лучшую в городе‑то. То есть расчет был, не одна только любовь слепая, хотя все равно больно. – А в городе мы с ней, со Светой, в смысле, на пару работу искали. Только меня никуда особо не брали из‑за статьи, а ей не нравилось нигде. Типа стремно и платят мало совсем, да и вообще она свое ещё в деревне у бабки отрезала, а тут жить по‑людски охото. А перед тем, как я о вашем наборе узнала из газеты, она нашла себе мужчину состоятельного и сказала, что теперь работать и вовсе не собирается, вот и позволила взять свои доки и к вам.

– Короче, в общем и целом ты просто пересказала нам свою биографию, с поправкой на ФИО подруги и опустив факт судимости? – уточнил, видимо утомившись от моей словесной диареи Боёв.

– Так и есть.

– А пальцы тоже этой подруге твоей откатывали в ментовке? – прищурился Боев.

– Нет. Мои.

– Хм… Всегда знал, что у нас там полный бардак и похеризм, и вот вам новое подтверждение, – пробормотал Боев себе под нос. – Но это, однако, херово, Иволгина. Если тебя откатали для получения права на ношение оружия и не спалили сразу насчет факта судимости, то это не значит, что не вылезет сие паскудство позже. Так что, да, без вариантов – Светлана Миронова из «Ориона» уволена.

– Ясно, – опустила я голову, поднимаясь одновременно. – Пойду я тогда.

– Пойдешь? То есть, возможность работать у нас Валентину Иволгину не интересует?

– Что? – удивленно вскинулась я. – Но как же… Вы же… И Михаил Константинович…

– Да‑а‑а, Корнилов в гневе, конечно, но, сто пудов, больше на себя. Так что тебе, девочка, все же придется месяцок погулять вне «Ориона», к маме вон в село свое смотайся. Есть на что съездить и пожить или подкинуть? С последующей отработкой, само собой, не выдумывай себе чего!

– Есть! – чуть не замахала я на него руками. – Мне наши ребята насобирали, я даже и не ожидала.

– Приятно узнать, что в людях, с которыми работаем, мы все же ошибаемся нечасто и не фатально.

– Андрей Фе…

– Цыц! Значит так, месяц дома тусишь. Если за это время никакой ваш местный ушлый парень тебя замуж не заграбастает, то возвращаешься. А я пока по своим каналам попробую «потерять» всю информацию в системе о Мироновой. А тебя, как Иволгину будем брать уже официально и по реальным докам. Зря мы тебя учили что ли, чего кадрами путевыми разбрасываться, вдруг к конкурентам подашься.

– Но я ведь…

– Да помолчи, я не закончил! Первые полгода, само собой, права на ношение огнестрела не получишь, так поработаешь с подстраховкой и в парах с кем‑нибудь. Сколько там тебе осталось до погашения судимости по сроку давности? Год? – Я кивнула. – Ну вот, год так поработаешь, как раз профессионализма наберешься, а потом и судимость спишется, а мы всем руководящим составом в органах поручимся, и все норм будет. Не кисни, Иволгина. Кстати, фамилия красивая у тебя, как и ты сама, так что вообще поводов для грусти не усматриваю.

Андрей Федорович подмигнул мне, не в каком‑то там похабном смысле, как чаще всего мужики вокруг, а я еле сдержалась, чтобы не кинуться к нему на шею с бурной благодарностью и слезами.

– Спасибо‑спасибо‑спасибо огромное! – частила я, прижав нервно стиснутые руки к груди. Господь Боженька, спасибо тебе, что такие люди вокруг есть, оказывается!

И Мишка Сойкин и Женя Воронова, и ребята все Орионовские, что помогли и поддержали как морально, так и финансово, не осудили, защитили, и Боев наш, золото‑человек. Вот почему мне такие люди сразу в жизни не попались, такого бы дерьма может избежала бы. Но тут уж как говорится, еще заслужить нужно, а сначала хлебнуть по‑полной. А я уж хлебнула. Потому что дура была доверчивая и терпеть приучена все, что ни попадя.

Нет, Яша не сразу паршиво вести себя стал, конечно. Летом, когда к бабке погостить приехал, после того, как три года у нас в Малом Ширгалькуле носа не показывал, я в него прям реально влюбилась. Одет модно, пахнет одеколоном и дорогими сигаретами, а не соляркой с «Беломором». В разговоре – ни слова матерного, историй кучу и анекдотов знал, на гитаре играл и на все вокруг с такой загадочной пренебрежительной усмешкой поглядывал и шутки едкие, но реально смешные отпускал. На что я повелась, дура такая? Да на то, что за грудь хватать сходу не лез, слова красивые нашептывал и сразу в город с собой позвал, другую жизнь, не эту вот беспросветность пообещал. Только уже после переезда поняла, что он меня, что называется по дешевке отхватил. Я, может, и лапотница деревенская, но что мама с папой красотой не обделили – в курсе. Это по нашим сельским нищеганским меркам он красиво ухаживал, шампанское и конфеты покупал, а городские красавицы уже шубки‑колечки с ресторанами хотят и со своим маникюром дорогим обстирывать и разносолы готовить парням с его уровнем достатка не рвутся. И ладно бы дело было в том, что он работал, но много не зарабатывал, так ведь оказалось, что Яшка просто лентяй с огромным самомнением. Где пахать надо и платят достойно – ему тяжело, у него видишь ли жизнь и здоровье одни. А где полегче, но платят поменьше – он себя не на помойке нашел, на такое время тратить. Зато во всякие аферы встревать, мечтая о несметных барышах – вот это как раз то самое. Светка такая же стала, стоило месяц только нам в городе пожить, так что нашла себе этого Сурена в тюремных татушках и на том успокоилась, типа в жизни устроилась. А Вероника Сергеевна, их мать, меня тоже сходу в штыки встретила. Типа я к ее сыну только ради городской прописки в постель полезла, но могу даже не рассчитывать, что она меня или моего ребенка пропишет у себя, и кормить‑поить меня тут не собираются.

Яша вступался за меня только поначалу, а потом просто самоустранялся. А отношение ко мне день ото дня и у него, и у его матери становилось все поганей, и это невзирая на то, что я ни дня без дела не сидела. Брала любые подработки, пока искала постоянную работу, квартиру драила, у плиты торчала, пока у них вечные гости с посиделками до утра гремели. Парень то мой в мать оказался. Вероника Сергеевна тоже себя трудом не уродовала, женщина привлекательная и высокого мнения о себе, именовала себя творческой личностью и богемой, раньше обеда вставать не привыкшая. Ухаживала тщательно за собой и порхала от поклонника к поклоннику, обязательно состоятельным, естественно. И на меня смотрела с презрением и насмешкой, постоянно выедала мозг, тыча в то, до чего же я деревенщина непроходимая и не пара ее сыну, так что молчать должна в тряпочку и прислуживать радостно. Терпела. Прислуживала. Да только лучше не становилось. Наоборот, и чем дальше, тем хуже.

Но с момента моего устройства в «Орион» все совсем вразнос пошло. Я почти все время на занятиях и тренировках проводить стала, Яша с компанией мерзкой связался, а виноват в итоге кто? Правильно – я! Хотя я, как бы ни уставала, но все равно старалась угодить и уговорить вечно сильно выпившего последние дни своего парня перестать общаться с этими урками натуральными. В ответ получала только грубость и приказы не лезть не в свое дело. Закончилось все тем, чем закончилось. Яша проиграл меня в карты и попытался собственными руками, в собственной квартире подложить под одного из тех мерзавцев. А его мать просто отвернулась, когда я попыталась обратиться к ней за помощью.

Стало больно‑больно, но вдруг осознала, что я не прежняя беспомощная Валя, да никогда‑то ею и не была, а после обучения и стажировки в «Орионе» – тем более. Отбилась от урода с золотыми зубами, врезала под дых Яшке, схватила куртку, сапоги и рванула из квартиры в чем была.

Потом, правда, накрыло отчаянием беспросветным. Идти некуда, деньги как раз маме все почти перевела, документы чужие, и теперь, когда я отказалась долг карточный Яшкин отдать собой, это наверняка вылезет, так что, прощай и работа. А другую я фиг найду, тем более, чтобы на съем жилья хватало. И что остается? На панель? В петлю только или в прорубь уж лучше!

Добрела до офиса Орионовского, спряталась в спортзале, да проревелась. Вот тут‑то меня и нашел Мишка Сойкин, и жизнь начала налаживаться. Надо свечку за них всех в храме поставить!

Глава 2

Егор

Снегопад и не думал прекращаться. Мелкие сухие снежинки, сыпавшие в момент моего выезда из города, превратились спустя полтора часа пути в здоровенные разлапистые хлопья, так и норовящие залепить все лобовое. Даже резвые дворники моего «Мерса» при поддержке подогрева стекла не справлялись, вязли. То и дело приходилось тормозить и чистить вручную, морщась от снежных снарядов, ляпающихся на лицо и метящих за шиворот. Все же я до мозга костей южанин, и зима во всех ее проявлениях не вызывает у меня ни малейшего восторга, никакого «мороз и солнце, день чудесный», не‑а. Так, чисто на картинку снежной красоты полюбоваться можно, но не более того.

Но ведь это не причина повернуть назад и отсрочить желанную и так долго предвкушаемую встречу. Не‑е‑е‑т, я не привык себе отказывать в подобном и в удовольствиях в принципе, для того и живу. По‑другому‑то зачем?

Я хищно оскалился сам себе, глянув в зеркало заднего вида и припоминая тот самый, столь любимый мною момент. Момент, когда впервые вижу женщину, которую хочу. Возникновение этой самой лёгкой щекотки или скорее уж мощного зуда в данном конкретном случае. Нечто тягуче‑сладкое, вспыхивающее в мозгу, стекающее на язык желанием испробовать ещё неизведанный вкус, потом стремительным жаром‑импульсом вниз, к паху, где сразу тяжелеет и наливается, поднимается, почтительно приветствуя новый источник будущего удовольствия. Обожаю это состояние вновь вспыхивающего томления, легкого опьянения предвкушением удовольствия, оно оживляет, делает все вокруг ярче, вкуснее, радостнее. А ведь ничего не предвещало в тот день, но как же замечательно, что случилось. Я даже на секунду глаза прикрыл, вспоминая…

Двадцать дней назад

– Марго, не части пожалуйста, – попросил я блондинку, привычно окидывая взглядом ее ладную фигуру и ловя в сознании легкую рябь предвкушения. У меня нет жесткого правила не спать с подчиненными или с теми женщинами, с кем сталкиваюсь по бизнесу, главное, чтобы дама придерживаюсь моих общих жизненных критериев насчёт секса и отношений, и понимала – дела сначала, веселье – потом. И это две вообще никак не соприкасающиеся плоскости. – Объясни мне все ещё раз внятно и без лишних эмоций.

Марго до сих пор полностью соответствовала моим представлениям о идеальной партнерше – красива, любит секс, ценит мою щедрость, без стеснения озвучивая свои хотелки, но не откровенно наглея (именно в таком порядке и никак иначе), не пытается даже интересоваться моей личной жизнью вне наших свиданий или подтолкнуть к чему‑либо большему, исполнительная и предприимчива в бизнес‑вопросах.

Но прямо сейчас она буквально висла у меня на рукаве, закатив какую‑то детскую истерику с обвинениями не пойми кого, стоило мне только спросить, как обстоят дела с выкупом старых купеческих домов для моего нового проекта реставрации и создания района элитных восстановленных особняков.

Я этим прямо загорелся несколько месяцев назад, заехав в город по делам и по своей привычке прокатившись по старым районам. Это мое увлечение – где бы ни бывал, всегда старался найти старые районы или отдельные здания и изучить их, представляя как же выглядели эти объекты архитектуры в свои лучшие моменты, и прикидывая возможности по реставрации, ее стоимость и размышляя стоило бы в это вложиться. Обычно на этом все и заканчивалось, но вот здешние купеческие особняки просто очаровали меня и своей самобытностью, и сохранностью изначальных деталей, и будущим потенциалом продаж после восстановления. Но заниматься всякой формальщиной самостоятельно, пока завершаю строительство жилищного комплекса на юге страны, не мог себе позволить. На этой почве и познакомились мы с адвокатессой Маргаритой Бариновой, и в первый же день наши деловые переговоры закончились в номере отеля.

В принципе, другой схемы построения взаимоотношений с женщинами я и не рассматривал. Сексуальный взаимный интерес или есть или его нет, а всякие глупые предварительные танцы – это не ко мне. То есть, я не прямолинейный болван с одной извилиной и примитивным «дай!». Следованием ритуалам в виде приятного общения, походов в ресторан, цветов, милых ювелирных безделушек, совместных выездов на отдых и прочего совсем не пренебрегаю. В конце концов, вкусная еда, хорошая выпивка, новые красивые места и качественный отдых на их фоне это же тоже удовольствия, ради которых и живу. Но я совсем не тот, кому просто дают в результате долгих подкатов или усмотрев во мне финансовую выгоду для себя. Женщин соблазняю, да, но не уламываю и не покупаю. Секс – действо приятное и даже необходимое обоим полам, и единственное что в нем обязательно для меня – удовольствие партнерши, чего желаю и в ответ. А к удовольствию нужно честно и без закидонов стремиться, а не благосклонно позволять себе его доставить или даже ждать стимуляции согласия его получить деньгами.

– Егорушка, ну я же говорю…

– Маргарита! – поморщился я, высвобождая руку из захвата ее ладоней и напоминая, что мы не наедине и обсуждаем вопросы рабочие, так что, всякие там «Егорушки» и «малыши» сейчас не приветствуются, в отличии от моментов интима.

– Прости… – осеклась она. – Но я просто вся на нервах, понимаешь?

– Понимаю, но все же соберись.

– Конечно. У меня все шло прекрасно с выкупом квартир вплоть до того момента, как я не нарвалась на эту ненормальную собственницу Воронову. Эта чокнутая стремная бабища…

– Маргарита, не нужно этого, – снова поморщился я, констатируя безнадежное падение степени ее привлекательности для меня.

Вот просто не выношу, когда женщины начинают себя вести как базарные торговки или ядовитые змеи, отпуская в адрес друг друга мерзкие высказывания, сплетничая или оскорбляя за глаза. Не упоминаю уж об откровенных скандалах.

– Егор, ты просто не видел ее. Она вся жуткая какая‑то и неадекватная. Я к ней, как нормальному человеку подошла с предложением о выкупе жилплощади, а она мне сходу нахамила. Ну, думаю, может, день у неё плохой, у самой такое бывает. Пришла снова, так она меня чуть с лестницы не спустила, клянусь! Я уже как‑то опасаться за себя стала и взяла охрану. Так она на них в драку кинулась, представляешь!

– Одинокая девушка на охранников? – усомнился я.

Видел я тех ее охранников. Откровенно уголовщиной от них разит, тоже такого на дух не выношу, хотя в бизнесе приходится сталкиваться все чаще, к сожалению.

– Может, она и одинокая девушка, но совсем не робкая, да еще и какая‑то спецназовка! Юрию плечо повредила. Их этому оказывается в «Орионе» и учат.

– Любопытно.

– Да еще как. В общем, не мучая тебя подробностями скажу – эта Воронова отказалась продавать свои комнаты меньше, чем за сумму в три раза больше предложенной.

– Погоди, но ведь в договоре предложена цена на пятнадцать процентов превышающая текущую рыночную стоимость данной жилплощади?

– Ну конечно, Егор. Вот и представь степень их наглости!

– Их? Воронова не одна?

– Ну я же тебе это и пытаюсь объяснить! Я, уже в присутствии милиции, к ней подошла, потому что бог знает, чего ждать от подобной личности, так она ещё и заявление им попыталась на меня накатать, вроде как принуждаю её к продаже. Я, представляешь! А потом ко мне ее дружок подошёл, пошлить и домогаться стал, а потом заявил нагло так, что мы все равно или им заплатим, сколько они просят, или же они будут препятствия реставрации чинить всякие и мне неприятности устроят ещё. Я сначала подумала – глупость какая, вымогательство, а на меня внезапно куча проверок посыпались, и в прокуратуру таскать стали на допросы.

– Погоди, Марго, ты же юрист, почему на этого хама сама заявление не накатала за домогательства и попытку вымогательства с шантажом?

– Егор, ну ты как ребенок! Это с твоими зарубежными партнерами все можно в правовом поле, а это Россия. У «Ориона» этого, оказывается, масса старых связей в органах, и на взятки они не скупятся. По факту все они – и менты, и это охранное агентство – одна мафия, местные в курсе, это просто я с ними до сих пор не пересекалась. А теперь вот пересеклась и проблем сразу отхватила – лопатой не разгребешь.

– Марго, не драматизируй, я разберусь. Поехали.

– Куда?

– На Володарского беседовать с этой Вороновой. Не поможет – поеду к ним в этот их гадюшник и поговорю с руководством по‑мужски.

Приехали, хоть всю дорогу Марго и продолжала убеждать меня, что идти в «бандитское гнездо» без охраны – чистое безумие. Поднялись, долго звонили и стучали, нам не открывали, хоть и слышны были голоса. А потом тяжелая дверь резко распахнулась и…

– Вам кого? Мужчина! Я к вам обращаюсь! Вы к кому?

Слова и их смысл достигли разума с явным опозданием, а все потому, что первые секунды я бестолково таращился в требовательно взирающие на меня поразительные глаза. В прямом смысле поразительные, такими мужиков можно на лету сшибать и ронять на колени. Прозрачно‑зеленые радужки с золотисто‑ореховыми искрами в щедром обрамлении густых ресниц. Не черных и искусственно длинных, а серебристо‑графитовых.

– М… мне нужна Евгения Воронова и все те мерзавцы, которые помогли ей устроить натуральную травлю и даже напали на моего адвоката – Маргариту Баринову. – Мозг все же перезагрузился, вспомнив о цели визита, однако, не без труда, чего за мной как‑то не водилось. Почему‑то потребовались немалые усилия над собой для элементарного разграничивания восприятия между обычными для меня плоскостями. Работа отдельно, удовольствия потом. Первым иррациональным и реально животным импульсом было шагнуть вперёд, схватить незнакомку, поцеловать и прижать к ближайшей твердой поверхности, а перевести дыхание только тогда, когда кончим. Черт, я её ещё и не рассмотрел‑то толком, а уже ширинку расперло. Даже головой чуть тряхнул, чтобы продолжить вменяемый диалог. – Я хочу потребовать у них ответа, по какому праву они третируют женщину, которая просто выполняет свои рабочие обязанности, и вымогают какие‑то безумные деньги за свою недвижимость.

– Жене плохо сейчас и не до посетителей, ясно! – девушка уперлась руками в дверную раму, как если бы собиралась стоять насмерть, невзирая на нашу разницу в росте и живой массе.

Серая мешковатая футболка, явно с чужого плеча, коварно обрисовала приподнявшуюся в таком положении роскошную полную грудь, и результат был закономерным в принципе – намертво встал у меня. Закономерным это, конечно, было, но ни черта не типично для меня. Я не мальчишка и давно уже от каждого чиха не завожусь, а пока деловые вопросы решаю, нижний мозг вообще дееспособности лишается путем жесткого контроля. Обычно.

– И знаете что? – незнакомка явно начала все больше раздухаряться, натягивая этим мои нервы, причем совсем не так, как следовало бы. Я ведь на дух не переношу скандальных женщин, да и терпеть, что на меня пытаются орать, не привык, а тут абсолютно странная реакция. – Вы ведь тот самый, да? Ну тот богатей, что Женьку из дома выжить пытается, так ведь? Так вот вы знайте, мужчина, что ее в обиду никто не даст, ясно?!

Восхитительная нахалка даже на цыпочки привстала и беспардонно ткнула пальцем мне в грудь, а я даже зубы стиснул, подавляя мощный импульс схватить ее за запястье, рвануть к себе и, подхватив под ягодицы, притереть прямо тут к стене. Содрать эту идиотскую футболку с чужого плеча и висящие мешком подвернутые спортивные штаны и насадить на себя. Чтобы эти сверкающие праведным гневом глазищи сначала распахнулись от шока, потом их затянуло поволокой наслаждения, утаскивая в него и меня и, наконец, полыхнули эйфорией. О да‑а‑а, я хочу знать, как это будет и узнаю. А еще как будут подпрыгивать ее груди, когда стану засаживать ей в полную силу.

– Мне кажется, возникла некая путаница, – ответил, изгнав похотливое наваждение. О деле думай, Ветров, о деле, мать его, а потом уже… – В мои намерения ни в коем разе не входило никого выживать, боже упаси! Я готов заплатить и очень щедро, оформив все на совершенно законных основаниях, и Маргарита это неоднократно вежливо доносила до вашей… подруги, да? Но в ответ мы получили только агрессию и непомерные требования.

То, что моя незнакомка не Воронова, у которой существовал какой‑то там парень, способный осложнить и удлинить путь от встречи до постели, я уже понял, и это радовало.

– То есть, по‑вашему, сначала завалить входную дверь хламом и поджечь его, а потом и вовсе вломиться на ночь глядя, раздолбав в щепки дверь и кинув дымовую шашку – это вежливо донести до кого‑то свое законное предложение о покупке? – это еще что за беспредел? Марго совсем берега попутала или мне откровенно лапшу на уши вешают? – А?! Или амбалами уголовными стращать девушку, ментов на нее травить, грозя статей на пустом месте навешать? Это законно? Это по‑людски, скажите? Вы так дела вести привыкли? Запугивая одиноких женщин, не желающих вам продавать свое жилье? Каждый имеет право на отказ, ясно вам! Если у вас денег вагон, то это не значит, что все поголовно готовы продаться и по щелчку пальцев сделать что вам угодно.

Ох, как же она меня искушала, то вставая на цыпочки, то опускаясь, стремясь донести до меня в чем не прав! Мало того, что ее грудь от этого подпрыгивала, прямо умоляя накрыть эту мягкую тяжесть ладонями, так ещё и губы оказывались ближе. Это сбивало, настолько, что я откровенно тупил, улавливая смысл с опозданием. Да что же это такое‑то!

– Послушайте, девушка… как вас зовут?

– Вам оно не надо!

Надо, красавица, ой как надо, я же тебе твоё имя так на ушко покрасневшее нашепчу, что ты потечешь мигом. На пальцы, на язык мне потечешь, вкусно‑вкусно, а потом захнычешь, выпрашивая уже мой член.

– Надо, чтобы мы могли вести нормальный диалог и все прояснить, – вместо этого произнес я вслух. – Давайте мы войдем и пого…

Да, давай я войду, зеленоглазая моя, и тогда послушаю, как ты уже не заговоришь – запоешь мне сладко.

– А нечего нам с вами прояснять. Прекратите выживать нашу Женьку из дому, поджигать, двери по ночам ломать и ментами запугивать, и будет всем ясность.

– Егор, кого ты слушаешь?! – внезапно раздался визгливо‑неприятный голос Бариновой, о присутствии которой я практически забыл. – Ты еще кто такая? Еще одна аферистка и вымогательница из этой шайки‑лейки?

– Марго, вернись в машину, я же велел тебе не вмешиваться. Разберусь сам, – раздраженно велел ей, не отрывая взгляда от моей незнакомки.

– Да как же ты разберешься, если они тут на меня сейчас такой клеветы наведут, что потом не поймешь где правда. Эту курицу облезлую я вообще впервые вижу! Что она знать может! – упёрлась Марго, раздражая все сильнее, особенно потому, что вцепилась в мой рукав, чуть ли не как в свою собственность.

– Все, что сказала Светлана – чистая правда, – хрипловато произнесла из глубины коридора жгучая, очень стройная, но слишком уж бледная брюнетка, которую я до сих пор совершенно не замечал.

Светлана, вот, значит какое у тебя имя. Свет мой, Ланочка, светлая горячая девочка, чую это.

– Клевета! Я на тебя в суд подам! Егор, ну сам посуди, ты представляешь меня, поджигающей кому‑то дверь? И где следы, а? Где доказательства? Кого ты слушаешь, Егор?! – заорала дурным голосом Марго, повышая градус и так внушающего стойкое отвращение скандала и тем самым, четко выдавая мне степень своей вины. – Они там все натуральная банда в этом «Орионе»! Еще и повсюду связи с ментами продажными, а на меня, работающую исключительно законными методами, поклепы наводят и проверками всякими задушить пыта…

Грубо отпихнув нас обоих со своего пути в квартиру влетел белобрысый плечистый парень. Подбежал к брюнетке, она попятилась, они заспорили, явно о чем‑то весьма интимном, таком, чему свидетели не нужны. Баринова же продолжила грязный скандал, повислая на мне, дёргая за руки и требуя слушать и верить исключительно ей. Пара исчезла в комнате, появился ещё какой‑то парень, весьма надеюсь, не претендующий на мою зеленоглазую, встал с ней рядом, глядя мрачно и угрожающе. Ясно стало, что в такой ситуации ни черта я не разберусь.

– Баринова! – рявкнул я, заставив замолкнуть Марго хоть на секунду. – В машину! Сейчас же!

Она хотела возразить, но я решительно указал ей на лестницу. Гневно стуча каблуками по камню ступеней Баринова таки ушла.

– Прошу прощения, что диалог перетек в столь неприятную форму. – извинился перед моей Светланой. – Не могли бы вы мне четко, внятно и без повышения голоса озвучить свои претензии, раз уж ваша подруга сейчас занята, чтобы я мог начать искать решение в возникшей конфликтной ситуации.

Светлана кивнула и озвучила. А я очень‑очень старался сосредоточиться исключительно на деловой стороне. Но, к сожалению, то и дело ловил себя на том, что просто слушаю ее голос и наблюдаю за движением бледных губ.

Ну что же, когда чего‑то так сильно хочется, то нужно искать путь получить желаемое, а не убеждать себя, что вполне способен без этого прожить. Жизнь у нас одна, и свою я намерен до конца прожить, получая каждое из доступных удовольствий. На этот момент и в данной сложившейся ситуации получить удовольствие по имени Светлана не представляется возможным. Будем менять ситуацию.

Глава 3

Валя

– Валюха, да ты че, обалдела что ли? Как ты собралась это все от электрички до дому переть? – возмущенно уставился Сойкин на мои два огромных хабаря и коробку с «Феей» – миниатюрной стиральной машинкой, которую я отхватила по объявлению в газете, чем была страшно горда. – Давай мы тебя с Женькой сразу домой и отвезем. Че там ехать‑то? Два часа туда и два обратно, мигом обернемся.

– Нет, Миш, не надо! – замотала я головой. – Я же сюда все доперла и там допру, первый раз что ли. Да и тащить там всего‑ничего, и знакомых будет полно вокруг, помогут. Вот на кой вы станете общий выходной на меня тратить?

Ага, они с Женькой и так меня за бесплатно жить в пустующую комнату пустили, деньгами скинулись, как и остальные Орионовцы, чтобы я перекантовалась до возвращения на работу через месяц, так еще и катать меня станут за свой бензин. Ведь знаю – Мишка денег не возьмет, а стану настаивать – еще и пошлет. По доброму, конечно. До сих пор как подумаю о том, что вокруг столько людей хороших оказалось, так и реветь белугой охото от избытка чувств.

Но все же самой главной причиной моего сопротивления был стыд. Стыд за ту нищету беспросветную, которую они бы увидели, если бы довезли меня до дому. Мне и так до сих пор душно от этого стыда перед всеми. Перед Мишкой с Женькой, перед другими парнями, что оказались в курсе и позорища с проигрышем меня в карты, и того, что в «Орион» устроилась по чужим докам, потому что судимая. Стыдно перед Корниловым за обман, перед Боевым с Камневым. Стыдно перед всеми, кто вынужден был мне помогать, потому что такая дура и нищебродка.

– Ой, да у нас с Женькой этих общих выходных еще впереди – вся жизнь, – Сойкин подмигнул Вороновой и посмотрел на нее так, что даже меня волной исходящего от него тепла зацепило, и в груди опять защемило. Повезло же Женьке! То есть, я не завистливая гадина, боже упаси, она тоже вон какая: красивая, строгая, немногословная, и что‑то такое еще чудится в ней… как будто боли много видела, так что Сойку лучезарного она еще как заслужила. Вот только я бы тоже такого хотела. Чтобы на меня мужчина смотрел вот так, как будто коконом тепла и восхищения чистого, открытого укутывает. Любимый мужчина.

– Чего ты в эти сумари‑то напихала? – отвлек меня от унылых мыслей Миша, подхватив и взвесив в руке одну из сумок. – Все свое что ли увозишь? На кой, вернешься же через месяц, чего таскать туда‑сюда. Или ты передумала возвращаться?

– Нет, что ты! – выхватила я у него хабарь. – Чего мне там ловить в этом болоте? Я просто мелким и маме накупила всяких гостинцев и всякого там по мелочи.

По большей части нагребла я продуктов и вещей на городском оптовом рынке. Ведь пока все это до нашей пырловки доезжает, то ещё две цены на все накручивают.

– Че, поедешь на родину как олигархиня? – хохотнул Сойкин. – Хоть что‑то себе на прожить до возвращения осталось?

Ну… кое что осталось, особенно неприкосновенная сумма на обратную дорогу.

– Осталось, – поспешила я его заверить, а то с Сойкина станется опять начать мне деньги в карманы совать, а они у них с Женькой не лишние, так‑то.

В «Орионе» платят честно и по сельским‑то меркам ого‑го‑го как, но у них молодая семья же, им на себя тратиться надо.

– Ну что, вы решили: какие планы у нас? – спросила Воронова, потянувшись к куртке на вешалке.

Мишка тут же перехватил ее руку, снял аляску сам и развернул за ее спиной, помогая одеться. И, конечно же, не пропустил возможность поцеловать Женьку в шею. Ее бледные губы чуть дрогнули намеком на улыбку, а у меня в сердце опять кольнуло, и я поспешила отвернуться.

– Вы меня только до электрички довезите, а дальше я сама, – твердо ответила, опережая новый виток спора с Сойкой.

Большую часть дороги, как только перестала хлюпать носом после прощания с друзьями, я продремала под равномерный стук колес, открывая глаза только на остановках. Задолго до своей станции отперла коробку и сумари в тамбур. Перрон оказался почищен от снега чисто условно, так что, ноги проваливались почти до колена. Само собой, я соврала Мишке насчет расстояния от железнодорожной станции до родного села. Туда еще на автобусе рейсовом час тащиться, и это только когда дорога нормальная, благо он приходил как раз к прибытию электричек трижды в день.

В этот раз мне не слишком повезло, автобус ехал еле‑еле, часто пробуксовывая в снегу, так что на остановке я оказалась уже в быстро наступающих зимних сумерках. Коробку с машинкой я предусмотрительно обмотала веревкой перед выездом, так что просто положила ее на бок, сверху обе сумки и потащила по снегу, как санки. Шла и смотрела по сторонам, отмечая изменения. Вон Шаврыгины новый забор поставили, видать, хорошо расторговались свининой под Новый год, которой они плотно занимались. А вот у Лосевых что‑то темно в доме, ставни закрыты, и дверь досками крест‑накрест заколочена. Уехали? Случилось что?

– Валька! Иволгина! Ты чтоль? – окликнул меня знакомый мужской голос, как только поравнялась с нашим сельпо, которое к моему удивлению успело сменить вывеску на «Кураж» и стать, судя по цифрам на двери, круглосуточным. Надо же, прогресс и до Малого Ширгалькуля дотянулся.

На крыльце новоявленного кругляка стоял мой бывший одноклассник и по совместительству подельник – Серега Мохов. К губе сигарета будто приклеена, правый глаз прищурен от ее дыма, в руке – початая полторашка с темным крепким пивом. Да уж, кое‑что не меняется.

– Привет, – без особой радости кивнула я персонажу из своего отнюдь не славного прошлого. – Как жизнь?

Спросила чисто автоматически, а то и так не вижу как она.

– Охрененно. Я вот подняться решил, в бизнес подался, – гордо заявил Серега, отхлебнул пива, рыгнул и оскалился. – Дед Никифоровский помер, так я у его родни городской добазарился буханку его в рассрочку взять. Она им все равно на хрен не сдалась, как и хата его. Мертвый груз.

Это точно, недвижимость в нашем медвежьем углу не является востребованным товаром, мягко говоря. Половина села стоит пустой. Старики умирают, молодежь в город бежит, а у тех, кто и остаётся, на покупку опустевших домов денег не водится. Да и город слишком далеко, чтобы избы хотя бы как дачи брали.

– Жаль деда Петю, – вздохнула я.

– Ага, жаль, – по сути отмахнулся безразлично Серега. – А ты домой насовсем или как?

– Или как.

– А чё так? – я прикинулась глухой, не собираясь делиться с ним личными подробностями, и через минуту Серега не выдержал, сменил тему. – Слышь, Валька, я по весне в лес начну ездить, цветы, черемшу возить стану сам в город, а не перекупам сдавать, и знаешь, как поднимусь. Айда со мной!

– Нет, спасибо, – фыркнула я и пошла дальше.

Плавали, знаем мы это его «со мной». Ты в лесу этом спину гнешь, дары его собирая, а наш Серега ходит рядом, пивко хлещет, да знай себе трындит о своих великих планах, не затыкаясь.

Мохов потопал со мной рядом, естественно даже не подумав предложить помощь. Странное дело, раньше меня такое не коробило, а после общения в «Орионе» и с Сойкиным злило чуток.

– А че так? Неужто у Яшки хорошо так пристроилась? Прикинулась, смотрю, прям по‑богатому. Я‑то думал Яшка чисто п*здобол, пыль тебе в глаза пускал, чтобы завалить. Он же по‑пьяни хвалился, что завалит по‑любому. А он че, правда из богатых? Чего тогда бабка их с дырявой крышей‑то живет?

– Серега, отвали! – разозлилась мигом я. – Пошел и ты со своим бизнесом, и Яшка этот!

Я ускорила шаг, волоча свою ношу и ожидаемо получила порцию матерной ругани вслед.

– Да иди ты сама! Ишь ты, харю она воротит, городская бл*дина! Че, видать попользовал тебя Яшка и пнул на хер, вот и приползла домой! Ничего, я как бабок подниму весной еще сама стелиться станешь. А то смотри, гордая она какая вечно была, носилась со своей п*здой, как с драгоценной! А теперь‑то все, распечатанная да пользованная. Сама просить станешь.

Ой да мечтай! Дотопав до родного двора в раздражении, я поморщилась, заметив, что снег не расчищен ни перед забором, ни в самом дворе. Проторена только узкая тропинка от завалившейся калитки до крыльца и оттуда к поленнице и туалету. Ну что за бардак? Почему мама Севку с Ленькой не пнула, чтобы почистили.

Пыхтя и отдуваясь, я протащила по узкому проходу коробку с сумками, но на полпути плюнула, бросила и пошла к дому, звать подмогу.

Однако, еще не дойдя до крыльца уловила густую вонь сигаретного дыма и расслышала отзвук мужских голосов, мигом напрягшись. Слишком уж ненавистно знакомы мне эти приметы. Чуть не врезавшись в низкую притолоку сеней лбом, влетела, уже откровенно кипя, в дом и увидела именно то, что ожидала. В комнате дым коромыслом, на столе бутылки с мутной самогонкой, нехитрая закуска, от тяжёлой табачно‑перегарной вони дышать едва можно. Мать топчется у печки, продолжая что‑то готовить. С граненым стаканом в руке у стола восседает на табурете отец в растянутой майке‑алкоголичке, напротив него собутыльник с незнакомой, но такой же небритой и опухшей от явно долгого пьянства рожей. Но будто и этого мало. Прямо на меня уставился остекленевшими от алкоголя глазами мой младший брат – Севка.

– Ты же обещала! – буквально взорвалась я вместо приветствия, и мать резко испуганно обернулась, доводя мое бешенство просто до запредельного уровня.

У нее темный синяк на скуле, опухла явно разбитая верхняя губа, но самое меня бесящее – отчетливо просматривается чуть округлившийся живот.

– О‑о‑о! Смотри какие люди и без охраны! – пьяно ухмыльнулся отец и поднялся мне навстречу. – Валюха, дочь! Приехала мамку с папкой навестить, кормилица?

– Доча! – тоже радостно улыбнулась мама, но глаза отвела. – Ты так неожиданно… Хоть бы телеграмму или тете Лене звякнула…

– Зачем? Чтобы ты его выпроводить до моего приезда куда‑нибудь успела? – гневно потребовала я ответа, демонстративно игнорируя приближающегося отца. – Ты же обещала, мама! Обещала больше никогда его назад не принимать! И опять! Сколько можно? Еще и Севку он теперь спаивает. А потом и втянет в свои дела криминальные. Мало того, что Захар по его вине сидит, так ещё и Севка! Ты этого хочешь?

– О! Сеструха! – наконец с трудом сфокусировался на мне вдрызг пьяный Севка. А ему ведь всего шестнадцать! – Ты чё хипишуешь?

Я тебе покажу чего, мелкий ты засранец.

– Какого хрена ты за стакан схватился, придурок! – напустилась я теперь на него, хоть и прекрасно знаю – орать и совестить пьяного нет никакого толку. – Ты мне что обещал? Мать беречь и помогать во всем. Это так ты ей помогаешь? Урода старого в дом пустил, еще и с дружками урками как всегда небось.

– Э‑э‑эй, Валька, ты берега‑то не путай! Отец перед тобой родной! Ты на меня варежку‑то не раззевай, а то живо зубы пересчитаю! Уважение должно быть, а ты меня перед корешем позоришь! Живо захлопнулась и пошла вон мамке помогать, а то у нас закусь кончилась! Или за водкой сгоняй, мало тут у нас. Деньги‑то привезла? Нам тут дармоедов не надо, если что.

– Ах дармоедов? Уважение тебе? – окончательно взбеленилась я и рванулась вперед.

При всей, годами копившейся, ненависти ударить отца первой я не смогла. Схватила за шиворот его собутыльника, ткнула рожей в тарелку с объедками, пуская кровь из носа и заломив руку за спину, сдернула с табурета и вынудила топать шустро на выход, под звук его матерных воплей.

– Пошел на хрен отсюда! – рявкнула, швыряя его лицом в снег. – Вернешься еще хоть когда‑то – убью к херам!

Удар бутылкой по плечу был страшно болезненным, прям в глазах потемнело, но все же спьяну отец промахнулся. Явно же метил по голове. Развернувшись, едва увернулась от его кулака, летевшего мне в лицо. Перехватила, дернула на себя, уходя в сторону, и, используя энергию инерции и подсечку, уронила и отца физиономией в снег. Спасибо, Михаил Константинович, за науку, ой спасибо. Напрыгнула сверху и врезала по затылку раз и еще, замахнулась добить, но тут в мою руку вцепилась с визгом мать.

– Не смей! Не тронь отца! – орала она, стягивая меня с него. – Валя, отец ведь он тебе, отец! Ополоумела ты в своем городе! На отца руку поднимать – грех какой!

– Грех? – чуть не задохнулась от возмущения я. – А ему тебя избивать не грех? А детей собственных объедать, вместо того, чтобы кормить, ему не грех? А сыновей родных под статью подвести и воровать заставлять не грех, мама?!

– Да тебе ли вякать, Валька, – прохрипел отец, перевернувшись и сев на снегу. – Свое глаза не колет? Я и братья воры, а сама‑то кто? Или ты типа не такая?

– Я – не такая! Ты воровал чтобы пропить‑прогулять все и из дома последнее выносил, плевать хотел, что нам ни одеться не во что, ни жрать нечего. А я украла, потому что братья‑сестры, которых ты, безмозглое животное, матери заделываешь, голодные сидели. Понятно? Не смей нас ровнять!

– А ты батьке ещё поуказывай! Дом этот мой! Захотел вернуться – и вернулся! И дети мои, что скажу, то и делать будут.

– Да что ты сказать им можешь? Чему научить? Как бухать, курить и воровать?

– А хоть бы и так! Не твое собачье дело! Ишь ты, мокрощелка борзая, явилась и с порога давай командовать и руками махать. Я тут хозяин.

– Мама, гони его, – повернулась я к родительнице. – Гони сейчас же, ты мне обещала.

– Валюша, ну куда же я погоню его? Он же муж мой, и дом, и правда, его.

– Да какой он тебе муж? Вор, пьянь и дармоед! Только и делал, что сидел у тебя на шее между отсидками и детей клепал. Гони его, сказала!

– Сама пошла отсюда! Мужик в доме я! – каркнул отец, тяжело поднимаясь из сугроба.

– Мама, прошу, не бойся. Я его запросто выкину, клянусь. Ты только прими решение.

– Валюша, да как же так… – опустила глаза мать. – Какой‑никакой, а мужик в доме нужен…

– Мать, очнись! Он Севку спаивает! Захар из‑за него срок мотает! Мелкие у тебя в избе этой дрянью дышат и пьяные базары слушают! А если он насильника какого или маньяка в дом притащил?

– Эй, ты поклёп на моих корешей не наводи! А то мы тебя…

– Заткнись! – рявкнула я отцу и снова повернулась к матери с обреченностью осознавая, каким будет ее решение. Всегда так. – Мама, да осознай же ты, что нужно принимать решение и гнать его из нашей жизни.

– А ты свою жизнь с нашей не путай, Валя! – неожиданно огрызнулась мать. – Старшим приказывать не доросла ещё, жизни не повидала. Уехала, все – отрезанный ломоть.

– Отрезанный? – опешила я. – Я же тебе почти все деньги до копейки слала, чтобы жить могли… А ты этого на них кормила‑поила? Когда он вышел? Почему мне не написала ни слова? Потому что знала, что тогда денег слать не стану?

Судя по животу, срок у нее уже месяцев шесть. Я дома уже около девяти не была. Значит, она минимум полгода молчала. Я думала, что шлю им копейки свои на еду и одежду, а сто процентов отец все прогуливал, как это всегда раньше и было.

– А ты меня не попрекай. Я тебя растила, не грех и тебе теперь помочь.

– Да какие попереки, мама! Я хоть костьми лягу, чтобы помочь. Но тебе, мелким, а не этому на пропой!

– Он твой оте…

– Да в жопу отца такого! Что я от него видела кроме ругани, побоев, живота пустого на ночь, пока он за занавеской с дружками гулянки устраивает, и вечного стыда, потому что люди в глаза тыкают, что отец твой – вор. Да ты хоть знаешь, что меня в шестнадцать чуть один из его пьяных корешей в сеннике не изнасиловал?

– Ой, да помял чуток мужик голодный, не убыло небось, – огрызнулся отец. – Не дитё уже была, кобыла здоровая и сиськи выросли, понятие должно быть, что лучше с уважаемым взрослым человеком, чем сопляком каким зажиматься. Он все со мной порешал, не чисто попользовать, жил бы с тобой. И в обиде не оставил бы, с пониманием. Одета‑обута и сыта, а то и в золоте была бы, и на шее у матери не висела бы уже.

Порешал? Да охренеть! То есть этот вонючий уркаган ко мне ещё и с отцовского одобрения полез? Типа в хорошие руки меня пристроить хотел?

– В золоте? В ворованном, пока менты не придут изымать? Да пошел ты! Ты один у нее на шее камнем!

– Валя! – внезапно одернула меня мать. – Пошумела и будет. Хоть что ты скажи, а он – отец тебе родной. Приехала, значит, извинись и терпи. Нет, так ступай себе в бабкину хату.

Я онемела на минуту и уставилась в шоке на мать. А она просто развернулась, да и ушла в дом.

– Слыхала чё мать сказала? – самодовольно ухмыльнулся отец. – Потому что жизнь понимает, а ты ещё дура совсем. Ну ладно, Валюха, давай замнем. Пойдем выпьем за встречу и мировую, ты ж взрослая у меня совсем.

– Да пошли вы! – развернувшись, я зашагала по узкой тропинке между сугробами прочь.

Наткнулась впотьмах на коробку с машинкой и сумками. Сначала с психу пнула и бросить к херам хотела, но потом подумала, что с отца станется сожрать все продукты и гостинцы, а машинку с вещами пропить, и поволокла все снова за собой.

Бабушкин, уже шесть лет пустующий дом был на соседней улице, так что, в горячах еще, я туда мигом дотопала даже с прицепом. Пробралась в снегу по пояс по двору до веранды с просевшей без ухода крышей. Отыскала над притолокой ключ от навесного замка, который открылся с трудом и дико скрежеща. Вошла, нащупала кнопку на счётчике, включила свет, оглядела пыльное и стылое помещение.

– Ну как же так? – спросила тоскливо в пустоту. – Как же так‑то! Что же за дерьмо?!

Слезы полились сами собой, и я плюхнулась на старый скрипучий стул, рыдая и размазывая мгновенно стынущую солёную влагу по щекам.

Глава 4

Егор

– Да твою же мать! – прошипел, тормознув у очередного дорожного указателя залепленного снегом до полной нечитаемости.

Вот как такое могло произойти‑то? Так налипнуть на щит все могло только пока снег был мокрым, а морозы уже явно больше месяца стоят. Неужто никому информация на этом гадском щите не понадобилась, и ни один дорожник не проехал? Или всем на это глубоко похер? Свои и так знают где сворачивать в этот богом забытый Малый Ширгалькуль, а чужих сюда не заносит. Дорогу‑то хоть как‑то чистят, иначе бы как и по обочинам по пояс уже было, а сраный указатель почистить – да нафиг надо! Если ты не знаешь дороги, то тебе туда и не надо. А мне надо, пипец как еще. Азартом и предвкушением уже в натуре припекает и совсем не задницу.

Ширгалькуль этот даже на карте отыскать было той ещё задачкой, а в реале до него добраться – прямо подвиг. По расстоянию от города всего около трехсот кэмэ, но по факту выехал около десяти утра, а сейчас пять вечера, и сумерки близко, а я ещё не на месте.

Дорога все хуже и хуже была, но главный сюрприз ждал меня в финале. Впереди вдали что‑то засветилось – фонари уличные или окошки в домах, но тут дорога просто закончилась. В смысле она, конечно, была где‑то там под снегом, но грейдер, что, видимо, чистил ее до последнего снегопада на данном месте просто развернулся и поехал назад, оставляя дальше нетронутую белую целину. Местные настолько суровы, что им дорога ни к чему? Или же это я сам дурак слепой и прозевал какой‑то отвилок, что ведёт к селу, а это просто тупик какой‑то?

– Охереть сюрприз! Ну где еще в мире такое, бл*дь, сучье чудо возможно?!

Выругавшись от души, я стал разворачиваться и тут же сел на брюхо. Наглухо завяз в сугробе.

– Ну ожидаемо, ведь если случается п*здец, то он обязан быть полным, – прорычал сквозь зубы и шарахнул кулаком по рулю.

Вылез, достал лопату, стал откапываться, но быстро понял – бесполезно. Надо трактор искать, без вариантов. «Мерс» – прекрасная машина, комфортабельная и надежная, но не для русских бескрайних, мать их, сельских просторов, еще и зимой.

Ладно, первый раз что ли меня собственный характер заносит в какую‑нибудь жопу. Хреново только, что шапку не ношу, терпеть не могу, да и пальто легковато. Я все же пеший поход не планировал, везде же на машине. И цветы жалко.

Пошел я прямо на огни и с первого же шага ухнул в снег почти по пояс. И сверху сыпать как‑будто ещё сильнее начало, обрадовавшись возможности все же набить мне за шиворот. Да охрененно просто!

То ли шел я медленно, то ли огни были дальше, чем мне казалось, и мороз к ночи поприжал, но к моменту, как я вылез на расчищенную улицу, в конце которой и сиял единственный тут фонарь, зуб на зуб у меня давно уже не попадал, ноги едва гнулись в коленях, а уши буквально остекленели, как и руки, которыми их тер. В ботинки не набилось, шнуровка крепкая, зато в районе голеней под джинсы – дофига, и в целом облепило по пояс и сверху для баланса припорошило. Мышцы на ногах прям окаменели, пропотел что тот боевой жеребец, давно я так не упражнялся, куда там до этого марш‑броска регулярным тренировкам в спортзале.

Ломиться в первый попавшийся дом не стал – услышал голоса и пошел на них, как раз на свет. Оказалось под фонарем располагался местный магазинчик, гордо имеющийся круглосуточным маркетом. На крыльце его стояли два покачивающихся нетрезвых аборигена, что прервали свой наверняка наполненный глубоким философским смыслом диалог о взаимном уважении и уставились на меня.

– П… п…ривет, м… м…ужики! У в… вас тут можно приобрести чего‑нибудь быстро с… согреться? – пролязгал я зубами.

Один молча указал мне на дверь магазина. Я потопал и похлопал по бокам, отряхивая насколько возможно снег с обуви и одежды, и вошёл внутрь. Мигом нашарил взглядом полку с коньяком. Судя по количеству позолоты и широко известных названий на перекошенных этикетках, разливали это чудо в каком‑нибудь ангаре в промзоне. Надеюсь, он хоть не откровенная паль, хотя я сейчас так окоченел, что почти пофиг, лишь бы начать опять уши и кожу на лице чувствовать и прекратило так колошматить.

– Ой, божечки, это же как вас угораздило? – сочувственно всплеснула руками полная дама средних лет в синем переднике, очевидно, местный продавец. – Вы что ли прям по снегу так и брели? Небось, машина заглохла?

– Нет, дорога закончилась, – попытался я ей улыбнуться, негнущимися пальцами выуживая из внутреннего кармана портмоне.

– Да как так‑то! Батюшки мои! Куда ж вы заехали, если кончилась? На бригаду четвертую что ли свернули? И пешком оттуда по полю? Это ж больше трех кэмэ! Пальто у вас совсем худое, ещё без шапки и перчаток! Так же до смерти замёрзнуть то можно. Давайте я вам чаю горячего, у меня тут чайник есть.

– Нет, благодарю. Чай помог бы полчаса назад, сейчас уже только коньяк, – протянул ей трясущейся рукой купюру.

Милая женщина расторопно подала мне не только бутылку, на которую указал, но мигом извлекла из‑под прилавка пластиковый стаканчик, а пока сворачивал пробку и наливал, ещё и ливерной колбаски шустро нарезала на доске. Блин, я эту ливерную колбасу последний раз ел у друзей в общаге ещё в студенческие времена, и тогда она мне дикой гадостью показалась. А сейчас стакан одним махом хлопнул, занюхал, зажевал и прямо ка‑а‑айф! Живём!

– А вы к нам в Ширгалькуль к кому‑то ехали или заплутали просто в дороге?

Ага, значит, добрался я все же куда надо. Жидкий жар ухнул в желудок и стремительно начал разбегаться по венам, но до рук‑ног‑ушей ему еще было далеко, так что я сразу налил снова и послал вторую порцию вдогонку первой. Чуть не закашлялся, потому уже смог разобрать что за дикую бормотуху пью.

– К вам. Я девушку одну ищу, – прохрипел отдышавшись. – Валентину Иволгину.

Моя Светлана оказалась Валентиной, о чем сообщил мне Михаил – парень той самой Вороновой, а вот почему так вышло – объяснять отказался.

– Вальку Иволгу? – спросил мужской голос сзади, и, обернувшись, я увидел тех самых аборигенов, что с изумлением рассматривали меня, жадно косясь на початую бутылку. – Вот это номер! Стало быть из дому с одним городским уматывала, а теперь другой по ее душу приехал. Новый хахаль, небось? Это ж скольких она после Яшки переменяла? А тут корчит из себя…

Иволга… хммм… ничем не хуже «Света» звучит. Да и вообще, не пофиг ли как звучит имя женщины, главное, как звучит она сама в моменты страсти.

– А ну кончай девчонку языком поганым полоскать, Серега! – прикрикнула строго женщина на персонажа в фуфайке, чья пьяная рожа мигом мне показалась выпрашивающей кулака. – Не твое собачье это дело! Не слушайте его, дурака такого, Валюша у нас девушка хорошая, работящая, матери с младшими всегда помогала, чего попросишь – никогда не откажет…

– Ага, безотказная у нас Иволга… – мерзко хохотнул тот же Серега, и собутыльник ему поддакнул.

Я резко развернулся к нему, ощутив себя уже достаточно согревшимся для парочки активных движений, но, поймав мой прямой взгляд, языкатый болтун тут же сник.

– Да я че… – пробормотал он и мигом сменил тему. – Я это… мы с Андрюхой поинтересоваться чисто. Это… не подкинете нам на полторашку «Охоты», а мы за то проводим вас к Вальке.

– Да иди ты лесом, Серега! Ишь ты удумал вымогать! Чего там провожать? Как выйдете из магазина – сразу направо и до конца улицы. Десять домов отсюда. Валька как приехала в избе бабки покойной живет.

– Ага, отец‑то ее в дом не пустил. Небось в подоле из города принесла, и турнул он ее, шаболду, мало у них своих ртов голодных.

– Да че ты несешь, помело твое поганое! Какое тебе в подоле! Валька не такая! Отец ее – пьянь и сиделец конченный, вот она сама с ним под одной крышей и не хочет жить. Противно ей.

– Ага, раньше жила и ничо, а тут вернулась, и нате вам – противно. Зазналась су… – распалившийся говнюк, явно за что‑то обиженный на предмет моего интереса, покосился на меня и осекся. – Раньше друзьями были, а тут сходу посылать всех начала.

– Да и правильно начала! С вами свяжись только. Одно пиво хлестать, да присматривать, где что не так лежит, умеете! И вообще, хватит тебе на сегодня, Серега. Иди ты отсюда по добру по здорову, покуда ветер без камней. А то я сейчас метлу по возьму…

– Секундочку! – встрял я в их экспрессивный диалог. – Прежде чем вы перейдете к радикальным мерам, хотелось бы узнать есть ли возможность все же отыскать среди местных жителей кого‑либо с тяжелой техникой вроде трактора, вытащить мою машину и отбуксировать сюда? Я готов щедро заплатить, не сомневайтесь.

– Не‑е‑е, это до утра никак. Дядька Толя уже свою чекушку принял в одно лицо, и до пяти утра его не разбудишь – хоть пляши на нем. Вот утром глаза продерет, и тогда пожалуйста.

– А других вариантов нет? Может, еще у кого есть техника подходящая? Может, грузовое что‑то?

– А Вас, простите, как звать? – уточнила продавец.

– Егор.

– Так вот, Егор, у нас как совхоз развалился, так технику всю поразворовали, у дядьки Толи вот только и остался старенький списанный МТЗ. А грузовики есть, конечно, у лесозаготовителей, но они у меня сегодня как раз продуктами закупились и уехали на дальнюю делянку лес валить, вернуться через пару дней собирались. Так что, никак до утра с машиной.

– Ну что же… – пробормотал я себе под нос, наливая еще для храбрости и согрева. – Если меня ваша Валентина не пустит на ночлег, то вернусь к вам утра ждать.

– А чего ж ей не пустить знакомого‑то человека? – Ага, знакомства они разные бывают и наше вышло весьма своеобразным. – Поругались что ли? Потому она и приехала, небось? А вы за ней?

Глаза продавщицы заблестели любопытством, явно генерируя местную новость завтрашнего дня, и я решил не снабжать добрую, но скучающую по сплетням, женщину новыми подробностями. Указал на коробку конфет, самое прилично выглядящее вино, расплатился и, обреченно выдохнув, вышел обратно на мороз, оставив недопитую бутылку на радость двум аборигенам.

Мигом пробрало, не смотря на выпитое, и я перешел с шага на бег. До нужного дома добежал минуты за три, нашарил задвижку изнутри на невысокой калитке, шагнул во двор. Вот где тропинка до крыльца тщательно расчищена, только чуток все еще идущим снегом припорошена.

Ну, где наша не пропадала! Старое крыльцо жалобно заскрипело подо мной, удары по обитой рубероидом двери вышли глухими, так что никто мне по началу не открыл. Подождал сколько вытерпел, чувствуя как холод стремительно пробирается под отсыревшую от подтаевшего снега и остывшегося пота одежду, и затарабанил уже посильнее. Результат – хлипкая дверь вдруг открылась, перекосилась со страшным скрипом и повисла на одной петле и как раз в этот момент и распахнулась другая дверь, ведущая из сеней в дом. В ореоле яркого света появилась девушка, к которой я так долго и с приключениями добирался.

– Добрый вечер, Валентина! – с искренней радостью оскалился я в улыбке и шагнул ей навстречу, подгоняемый холодом и бесшабашной уверенностью, что дарит алкоголь. – Пустите погреться, а то больно уж холодно тут у вас.

– Вы?! – прищурившись в темноту, наконец, узнала меня девушка. – Вы зачем здесь? И это что, ваша обычная манера – двери обязательно ломать людям?

Я мог видеть только очертания ее фигуры, выражения лица не разобрать после потемок, но вот в голосе что‑то радости от моего появления слышно не было. Зато пахло от самой Валентины и из дома просто восхитительно – немного дымным теплом, свежим хлебом, и ещё чем‑то тонко цветочным и горьковато травяным. И мне охренеть как хотелось и нужно было окунуться во все эти ароматы, тепло, в саму стоящую передо мной красавицу.

– Честное слово, это случайно вышло, обещаю починить. Только позвольте отогреться, реально замерз почти насмерть.

– Я вас знать не знаю почти и должна впустить на ночь глядя? Вы в своем ли уме? И чем это пахнет? Вы пьяный что ли?!

Не дожидаясь моего ответа, она резко захлопнула дверь перед моим носом и залязгал запор.

– Убирайтесь!

– Да охренеть, как здорово.

Глава 5

Валя

Слезами в этом мире ничему не поможешь, уж это я узнать успела. И, как бы горько не было, а приходится признать, что ничего в жизни взрослых людей не поменяешь, как ни старайся, если они сами ничего менять не хотят. Когда отца последний раз закрыли, мать прямо‑таки божилась мне, что назад его не примет больше никогда. Но она это же каждый раз обещала, сколько себя помню, так с чего я решила, что на этот раз у нее хватит характера? И даже не ее слабоволие бесит больше всего, а умолчание, которое в этом случае практически равно вранью.

Она нас, своих детей, в принципе любит? Как может любовь сочетаться с подобным отношением? Нет, мать, конечно, себя рвала всегда, чтобы хоть как‑то нас поднять. Работала до упаду, дома чистота, одежда постирана, пусть и сто раз перештопана. Хоть и из топора, но по ложке каши каждому даже в самое лютое безденежье добывала. Но, блин! Насколько бы все было лучше в ее и нашей жизни, если бы каждый раз она не пускала отца обратно. Только что‑то начинало налаживаться у нас, и хренакс! Он явился, и все пошло прахом. Прожрет все со своими дружками, вынесет из дому все, что можно продать на пропой. Даже картошку и овощи из погреба, выращивая которые, мы дружно горбатились все лето, и домашнюю консервацию, грибы, орехи, что собирали, кормя комаров. А потом ещё и проворуется, и его опять отправляют жить на казенных харчах, а мы без всего остаёмся. Мать ревёт по ночам и божится, что больше никогда, но этот гад выходит – и все по‑новой.

Вот почему? В чем причина, как мне понять? Я ведь по ее примеру тоже терпела с Яшкой и его семейкой до последнего, так? Пока до полной жести не дошло. А если бы не дошло, то что, и дальше бы терпела? И выбрала же я не просто так его, лентяя и понтореза бесполезного, что тоже, как и мой папаша желал исключительно веселой жизни и лёгких денег, а не какого‑нибудь работягу. Да, развернулась и ушла, точнее сбежала, но будь у нас уже ребенок, смогла бы так запросто? И что бы я делала, если бы не «Орион» и солнечный Мишка Сойкин? Ведь была же малодушная мыслишка в петлю полезть.

Нафиг все, сидеть и страдать, изводя себя размышлениями посреди пыли и холода, не выход.

Давно не топленная печь в бабушкином доме сначала никак разгораться не хотела и адски дымила, пришлось двери‑окна настежь открыть, пока тяга наладилась. Слезы лились уже от дыма, а не с горя, одежда вся провоняла знатно.

На удивление, никто из местных с липкими ручонками в дом бабушкин не влез за все это время, так что вся утварь и мебель с бельем на месте были. Пыли, правда, повсюду на полпальца легло, но это поправимо. Натаскала из колодца воды и поставила греться на печь. Несколько часов собирала паутину, драила все, распечатала подарочную стиралку и переболтала в ней и провонявшие вещи и постельное белье. Вывесила на мороз, а сама вымылась от пыли и копоти в здоровенном тазу, переоделась. Слопала консерву с хлебом и легла спать поверх покрывала. От него, как и от ватного одеяла, которым укрылась, несло, конечно, затхлостью долго стоявшего без жильцов дома, но терпимо. А утром я вывешу все на улицу и морозом с ветром все это дело исправится.

Младшие мои прибежали ко мне с утра перед школой, а вот Севка на глаза не показался.

– Только мы на минутку, Валь, – пряча глаза, сказала мне двенадцатилетняя Лидуся, когда мы все наобнимались и нацеловались и даже чуть прослезились.

– Папка сказал, что пока ты перед ним не извинишься, нам к тебе нельзя. Мол, ты нас плохому научишь, – почти шепотом поддержала ее самая младшая – семилетняя Настюша.

– Я вас плохому научу? – внутри опять закипело, но я сдержалась.

– Ага, словами плохими папку обзывать и не слушаться их с мамкой, – поддакнул десятилетний Никита. – Мы вчера слышали, как вы шумели, но боялись показаться.

– Севка давно с отцом пьет? – спросила я, стараясь не скрипеть зубами.

– Не, дня три, как этот дядька Валера к папке приехал. А до этого он все отказывался и тоже часто с папкой ругался, особенно если он маму стукнет или орет на нее сильно.

– Вы голодные? – решила я не развивать тяжёлую тему. Я сама жила в этом всем, помню как было гадко и стыдно, особенно когда кто‑то расспрашивал, и не важно – с сочувствием или ради праздного любопытства. Но другого же тогда не знала, вот и была одна реакция – ощетиниться на всех, кто в твою семью лезет.

Мелкие закивали и мигом умяли две банки тушёнки на троих, запили все чаем с конфетами и кексами.

– Так, все, бегом теперь в школу, а на обратном пути забегайте, я пирожков нажарю вам, – торопливо стала выпроваживать мелких я. И так уже опаздывают, а им в достатке в этой жизни дерьма хватает, чтобы ещё и от учителей выхватывать.

Вот и как быть‑то? Ну не ехать же в райцентр в опеку и не просить родных братьев и сестер забрать в приют? Себя же помню, такого бы не простила, возненавидела бы навек. Ведь как там ни иди, а дом и родные всяко лучше какого‑то казенного дома и чужих безразличных людей, для которых ты – работа. И что же значит? Пусть и дальше живут с этим… Господи прости, хоть бы его опять поскорее посадили, только лишь бы Севку за собой не потянул.

Следующие несколько дней мне было себя чем занять. Само собой, пробежка и тренировка, ведь я планирую в «Орион» вернуться, так что, форму терять нельзя. Снег во дворе раскидала, расчистив путь к туалету, сараю и дровнику. Купила извести, в доме и на печке побелку освежила. На окнах стареньких рассохшуюся замазку счистила, отмыла их и по‑новой замазала, чтобы меньше сквозило. Буду сюда по возможности в выходные мотаться, возить младшим все необходимое самостоятельно, раз матери больше веры нет.

Перестирала все в бабушкином доме, каждый день готовила и сытные завтраки, и обеды мелким, что по‑прежнему забегали ко мне тайком. Маму все ждала‑ждала, но она так и не пришла. Ну что же, это ее выбор, она‑то не ребенок. Хоть и горько мне, ой как горько. Севку все же перехватила на улице и отчитала как следует. Он побожился, что пить больше не будет и в отцовские дела не станет встревать ни за что. Но зная цену обещаний в нашей семье… Эх…

Дверь входная совсем хлипкая стала, но новую я, конечно, не сделаю, зато на пятый день, устроив ревизию в сарае, нашла старый рубероид и обшила ее и часть стены, все меньше сквозняка в сенях.

Только закончила возню, натаскала на ночь дров и взялась на завтра пироги с капустой готовить, как в дверь кто‑то принялся ломиться. Сразу подумала – отец. Узнал, что мелкие ко мне бегают и пришел скандалить. Мигом завелась и дверь открыла готовая уже прям драться. Но снаружи стоял огромный мужик, вместо субтильного родителя и так широко улыбался, что я его не сразу и опознала. В прошлую‑то нашу встречу он, в основном, мрачно таращился и строго хмурился.

Я в первый момент опешила, но потом он стал просить его впустить и дохнул на меня так, что шарахнулась и захлопнула дверь моментально, на инстинкте – от алкашей нужно держаться подальше. Однако, незваный гость уходить не собирался и нагло настаивал на том, что мне нужно его впустить, возмущая меня этим ужасно.

– Не собираюсь я вас впускать! Как приехали, так и уезжайте! – категорично заявила сквозь дверь, прекрасно при этом осознавая, что для такого бугая она – слабое препятствие. Блин! Там же в сенях ещё и топор в углу! – Я же не чокнутая. Ночь на улице, и вы пьяный! Вы так и за рулём ехали, что ли? Если денег куча, то все можно? А ничего, что пьяный за рулём – потенциальный убийца?!

– Слушайте, госпожа Иволгина, ну вы прямо сама непоследовательность, – судя по голосу нисколько не смутился визитер. – Сами велите уезжать и тут же пьяный за рулём – преступник.

– Не вижу никакой непоследовательности. Я вас не звала и не наливала, чтобы потом выгнать. И вообще, зачем вы здесь и как нашли меня?

– А можно я это все же внутри расскажу? Очень уж замёрз, – прозвучало крайне правдоподобно, я даже слегка устыдилась своего жестокосердия. Но только слегка.

– Ещё чего! Нашли дуру. Говорите так.

– Ладно, но тогда уж не обижайтесь на мою краткость и прямоту. Холод, знаете ли, не располагает к долгим тактичным разговорам, а я от него уже некоторых частей тела просто не чувствую. Вы мне понравились. Я узнал ваш адрес. По пути заблудился, потому что это ваш чертов Малый Ширгалькуль практически бермудский треугольник. Машина засела в снегу в нескольких километрах отсюда, пришлось идти пешком. Замёрз, коньяк был употреблен исключительно в целях устранения крайнего обледенения организма. Но он меня совсем не спасет, если вы так и не впустите. Тогда к утру вам светит проблема в виде моего немаленького замёрзшего тела, потому как я почти уверен, что у вас тут гостиницу для ночлега не найду. – Мне стало стыдно уже не на шутку. – И кстати, откреститься, что вы ни при чем не выйдет, меня видели в вашем магазине и в курсе, что я направлялся к вам. Клянусь, что я не алкаш и не неадекват, чтобы вам пришлось пожалеть, что пустите. Вам не нужно меня бояться, Валентина.

Голос незваного гостя дрожал вполне убедительно, как если бы его действительно колотило от холода. Да и выглядел на мой краткий первый взгляд он словно реально чуть ли не плыл в снегу или его по нему волокли. Открывать дверь кому попало – глупость несусветная, но так‑то мы, и правда, живём в том ещё медвежьем углу и с лесом под боком, тут не принято отказывать в посильной помощи попавшим в трудные обстоятельства или беду, людям. Не по‑человечески это. Природа суровая, ты не поможешь – и сгинет человек, а карма она такая. Потом тебе не помогут.

Поколебавшись, я все же прихватила со стола нож, которым как раз капусту нарезала, отодвинула кованый засов, и опять распахнула дверь.

– Я сама решаю, что мне нужно делать, а что нет, понятно? И знаете ли… для меня звучит не слишком адекватно «вы мне понравились, я взял и поехал к черту на куличики без всякого приглашения, да ещё в такую погоду». Не надейтесь даже, что я сочту подобное чем‑то романтичным. Меня совсем не умиляет странное поведение здоровенных незнакомцев, но не оставлять же вас, и правда, замерзать насмерть. Входите, но и не думайте ничего попытаться устроить. Предупреждаю, я вам не беззащитная доверчивая дуреха, нас таким вещам в Орионе учили, что мигом у меня на полу связанным окажетесь, ясно?

– Вот спасибо вам, Валентина и дай бог здоровья! – Ветров с улыбкой ввалился в дом, словно и не заметив ни ножа у меня в руке, ни угрозы, и мигом сократил своим присутствием комнату в размерах чуть ли не на половину.

Высоченный он все же и широкий, раньше бы реально пугал, но после шести месяцев среди парней и руководства «Ориона» такого уж впечатления не производил. Он бы там затерялся, в середнячках ходил.

Выглядел мужчина неважно, кто же в такой одежде в наших краях по зиме‑то шастает? Пальто пижонское и явно очень дорогое, хоть сейчас и в снегу, но однозначно больше на осенний прикид тянет. Без шапки, без перчаток, зато в одной руке коробка конфет, а в другой – бутылка белого вина. Губы уже не просто бледные – посинели, а по‑летнему загорелая кожа побелела, и черты обострились, все признаки того, что он реально замёрз уже до критической степени.

– Поставьте все на стол, снимайте пальто и обувь и садитесь вон туда, к печи. Я хорошо натопила, мигом согреетесь.

Ветров послушался, вот только пальцы у него разжимались с явным трудом, и все движения были, как у робота.

Я указала ему на ведро с холодной водой, которую не так давно принесла из колодца, что стояло на лавке в углу.

– Опустите руки в воду. Ну же! – велела ему.

Он послушался и тут же зашипел сквозь зубы и запрокинул голову, крепко зажмуриваясь. Прекрасно его понимаю. Ведь когда суешь сильно замёрзшие руки даже в холодную воду, то в первый момент ощущения, как в кипяток. Но зато так они намного быстрее отходят.

Шумно отдышавшись, Ветров вынул через минуту руки из воды, вытер их полотенцем, что подала, и тогда уже смог расстегнуть пуговицы. Снял пальто, ботинки, даже свитер, и оказалось, что его рубашка под ним насквозь мокрая от пота. Ну что за ужас, ведь таким макаром пневмонию схватить – раз плюнуть. Взрослый вроде мужчина, очень даже взрослый, чего же такой неумный.

– О‑о‑ох, какой же ка‑а‑айф! – простонал мой гость, привалившись спиной к боку русской печи с таким искренним облегчением и удовольствием, что я ощутила… ну не знаю… какое‑то тревожное волнение. Уж очень это прозвучало… эротично что ли. А еще он пах… Не в смысле вонял потом, хотя именно испариной и повеяло. Это было как в спорт зале «Ориона» во время тренировок. Запах сильного интенсивно работавшего мужского тела. Не розы с фиалками, конечно, но нечто такое цепляющее за живое во мне. Тревожное, потому что не понимала, что же это бередит, но абсолютно не поддающееся игнору.

Почему‑то в голову пришло сразу, что он не привык сдерживать себя в выражении эмоций. Даже не знаю и почему так подумалось. Хотя, может из‑за этого его «вы мне понравились, и я приехал»? Вот ведь странная штука, мечтала же тыщу раз, чего от себя таиться, что нечто такое однажды случится. Нет, не то, что на ночь глядя ко мне ввалится едва знакомый мужик с выхлопом, как у завзятого алкаша. А типа где‑то меня увидит какой‑нибудь немного принц, разыщет, заявит, что полюбил с первого взгляда и предложит встречаться, а потом и руку с сердцем просить станет. Но особ даже сильно разбавленных голубых кровей к нам в Малый Ширгалькуль никакими ветрами не заносило, одного вон Яшку прибило, а я на него и повелась. От безысходности, видать, и полного отсутствия выбора. До нашего берега же плывет не славное бревно, а одна щепа, да говно.

– Не припоминаю, чтобы мне хоть когда‑то в жизни приходилось так замерзать. А насчёт романтики, Валентина, то планировалось все совсем не так. Я к вам выехал ещё утром, с цветами и угощением, собирался появиться вполне себе эффектно и в пристойное время, но что‑то пошло не так, – счёл нужным пояснить мой внезапный гость, продолжая блаженно жмуриться.

– Вам мой адрес Сойкин дал, небось?

– Он, но исключительно потому, что поверил в мою полную для вас безопасность и чистоту намерений.

– И в чем же они заключаются, намерения эти ваши?

– Эммм… знаете, Валентина, я уже чуток отогрелся и снова на холод не хочу. А если проявлю прежнюю прямолинейность, то, боюсь, вы меня захотите выпроводить.

– Что‑то это не слишком смахивает на «чистые намерения», в таком случае.

Ясное дело, что я вполне себе понимаю, что скрыто под мужским «ты мне нравишься». И вообще, в деревне дети ближе к природе, так сказать и изначально в курсе, что телята‑жеребята‑поросята, как и дитенки, не в капусте обнаруживаются. И как они попадают туда, откуда потом появляются, частенько видят, так что какие уж тут иллюзии. Вот только по большей части мужчинам, как любым самцам, хочется самого процесса ради процесса, а с последствиями иметь дел они не хотят.

– Ничего подобного! – возразил Ветров. – Я просто уверен, что нам светит получить от нашего общения массу чистого удовольствия. При этом возможность весомой выгоды и новых замечательных перспектив для вас является весьма вероятной.

Минуточку! Насчёт удовольствия ещё понятно, мало что ли ко мне по жизни приставали, его обещая. Хотя, даже распробовав с Яшкой, что же такое мужики сулили, я не присвоила бы действу оценку выше «нечто приятное», а отнюдь не громкое «удовольствие» или пафосное «наслаждение». Но «весомая выгода»… Он меня кем считает?!

– Что? Это вы мне что тут в словеса изящно завернули? Предлагаете спать с вами за деньги?! Совсем что ли?! Я за такое вас сейчас реально выго…

– Нет, Валентина, ни в коем разе! – выставил Ветров перед собой обе ладони, кожа на которых сильно покраснела, как и его щеки с ушами.

– А что тогда?

– Я никогда не покупаю близость с женщиной. Для меня первоочередным и обязательным является взаимное удовольствие, причем, во всех аспектах. Однако, я и не прижимистый скряга и люблю делать жизнь своей партнёрши легче, приятнее, комфортабельнее, территориально в том числе. Вот я о чем, понимаете?

Понимаю, что хрен редьки не слаще, и предлагается мне если уж не прямая оплата за секс, но все равно она же в виде каких‑нибудь подарков или спонсорской помощи. И если от друзей и коллег принять ее не позорно, потому что отдам все обязательно, когда смогу опять работать, то тут отрабатывать в постели подразумевается. А это сразу – нет. И мифическими прилагающимися удовольствиями меня не подмажешь для такого непотребства.

– Значит так, господин Ветров, меня эти ваши предложения со взаимными удовольствиями неприличного свойства с любой выгодой не интересуют в принципе. И если не хотите вылететь отсюда, то тему эту закрываем, ясно?

– Ясно, – покорно кивнул визитер с прибабахом. – А могу я тогда снять джинсы?

– Чего?!!! – вытаращилась я на нахала.

Глава 6

Егор

– Снег растаял, и они влажные у меня, – пояснил, указав на потемневшие оттаявшие штанины, свои мокрые носки и даже капли воды на досках пола. – Просушить бы, если вы не против.

– А‑а‑а… ну снимайте, я отвернусь. И вот туда вешайте, на веревку, – и она мигом развернулась на месте.

А зря. Мне нравилось как она на меня поглядывала изучающе, щекотило от этого по нервам приятно. Потому как во взгляде все больше интереса светилось, пусть тон и оставался все таким же строго‑настороженным.

Сука, все по‑прежнему шло совсем не так, как планировалось и мечталось. Я не ожидал, конечно, что Валентина с визгом мне на шею кинется, как только поймет суть моего интереса и цель визита. Хотя, как по мне, дико бы обрадовался любой возможности свалить из этого богом забытого Ширгалькуля, а я же это практически впрямую предложил. Но может слишком впрямую? Стоило проявить побольше такта и поиграть в эти ритуальные межполовые игры подольше, хоть это ни разу и не мое? Но как тут, бля, играть, если вот она вживую, так близко – руку только протяни и в сто раз охереннее, даже чем я запомнил, плюс долбаный холод, полбутылки коньяка на пустой желудок, вот и лезет на язык все, что в голове. Вообще ещё чудо, что я могу изъясняться сколько‑нибудь культурно, а не брякнул нечто вроде «Хочу тебя п*здец как, пошли в постель, я тебя до потери сознания от кайфа затрахаю».

Как только очутился в тепле и хапнул аромата разгоряченного девичьего тела, в мозг все выпитое вдарило как кувалдой, аж звон в башке пошел и тут же стек к паху, напоминая, что причиндалы у меня совсем не отмерзли и в бой готовы прямо сейчас. Только отмашку бы дали.

Однако, пока я получил четкое «нет». Причина? Я не нравлюсь категорически? Хрен там, уж реакции женские невербальные, вещающие о наличии сексуального интереса, я считывать умею легко. И у моей роскошной жительницы глубинки они присутствовали в полном комплекте. Одни щеки‑ушки, заполыхавшие сейчас, когда она точно знает, что я раздеваясь за ее спиной, чего стоят. Да и до этого помимо настороженности в глазах поблескивали предвестники возбуждения, я же такое нутром чую.

Есть вероятность, что причина заключена в возрасте Вали. С женщинами постарше, уже утратившими глупые иллюзии и бесполезные принципы, мешающие сразу получать удовольствие от жизни и точно знающими чего они хотят от взаимодействия с конкретным мужчиной, все обстоит гораздо проще. Их не нужно убеждать взять от тебя по максимуму из доступного, они и сами такой возможности не упустят. Хотя, в городе и совсем ссыкухи, бывало, таким откровенным предложением всего и сразу фонили, что мне было впору краснеть иногда. Но там был вариант в первую очередь корыстный, чувственности настоящей – ноль. Я платить готов не за сам секс, а за общий с партнёршей кайф. Разные вещи, пусть и не всем понятно.

Очевидно, с моей юной сельской красавицей нужно действовать тоньше. Тоньше‑тоньше‑тоньше… Кра‑а‑са‑а‑ави‑и‑ца‑а‑а, какая же она… Мягкая‑а‑а, вкусная‑а‑а, горячая‑а‑а…

– Эй, господин Ветров, вы засыпаете что ли?

– Что? – встрепенулся я и осознавая, что походу реально слегка поплыл, пригревшись, и в этой дреме уже вовсю тискал и пробовал на вкус во всех местах девушку, что пристально смотрит на меня от стола. – Нет конечно!

– Вы голодный с дороги? Чаю, может, хотите?

Я очень‑очень голодный, не в общем и целом, а в твоём присутствии в частности.

– Если быть полностью честным, то закусывал в вашем магазине коньяк колбасой, – ответил вслух. – Ливерной.

– И все? – я кивнул, поймав взглядом одинокую капельку пота, что пробиралась от тонкой девичьей шеи к ложбинке в вырезе ее синего халатика. Везучая капля, я повторю твой путь языком обязательно, а при определенном везении и полюбуюсь однажды, как вот так же будет стекать моя сперма. А ещё она будет блестеть на этих полных губах, что сейчас движутся, говоря что‑то… – А?

– К столу присаживайтесь, говорю, накормлю вас, а то и взгляд уже прям голодный.

Надо же какое точное замечание, вот только в моем случае взгляд можно будет насытить если только ты, птица зеленоглазая, сядешь на стол передо мной и бедра разведешь, приглашая угощаться.

Я послушно пересел на табурет, хотя терять пышущую жаром стенку из‑под спины было жутко жаль. Но зато так я стал ещё ближе к Валентине.

– У меня жареная картошка с тушёнкой. Не знаю, вы, может, к такому не привыкли, но кроме этого из готового только ещё рыбные консервы есть.

– Картошка с тушёнкой – супер! Сто лет не ел, ещё со студенческих времён.

Валя выскочила в сени, пахнуло оттуда холодом, и меня тут же передёрнуло, даже зубы опять лязгнули. Девушка принесла тяжёлую глубокую сковороду с крышкой и поставила на печь.

– Давайте я вас укрою покрывалом, а то вон вся кожа в мурашках, – предложила она, и я поймал ее на рассматривании моего голого бедра.

Ага, попалась ты, птица сказочная, смотришь! Смотришь и что‑то там себе думаешь. Со штангой я приседал достаточно, чтобы не переживать насчет мышечной архитектуры моих ног.

– Не откажусь. Не люблю холод. Лучше уж жара, яркое солнце и теплое ласковое море. Вы любите море, Валентина?

Покрывало она мне, к сожалению, просто протянула, а я бы не отказался ощутить ее руки на своих плечах хоть мимолетно. Оно ведь как – сначала руки мимолётно, а потом и ноги там окажутся и уже на подольше. Ведь ноги‑то роскошные, лодыжки вон тоненькие, как резные. Уверен, бедра окажутся остальному под стать.

– На море я не бывала, но не круглый же год оно теплое, – качнула Валентина головой, помешав зашипевшее содержимое сковороды.

Шея у нее – просто искушение. Длинная, аристократичная прямо, и кожа кажется такой нежной, что аж язык к небу прилипает, от желания попробовать ее на вкус. Носом провести сначала, дразня движением воздуха, чтобы мурашечки крошечные появились, и дыхание у Валентины начало частить. Потом губами провести слегка‑слегка и тогда уже…

– А это смотря где это море в данное конкретное время, – ответил, прочистив запершившее горло.

– Если так любите тепло и моря, то зачем же к нам в холода приехали?

– Работа. Чтобы иметь возможность отдыхать у теплого моря в любое время года и позволять себе и близким прочие желанные удовольствия, работать нужно без оглядки на климат и широты.

– Близким? У вас есть семья?

– Я имел в виду немного другое, – невольно покривился я. Ну как же это раздражающе‑ожидаемо, когда женщины в первую очередь начинают тебя прощупывать насчет наличия законной супруги с детьми, а автоматом и планов и перспектив на этот счёт. Не разочаровывай меня этой банальщиной, птица зеленоглазая, прошу! – Близкие – люди, готовые разделять со мной те самые удовольствия. А из фактической семьи у меня только отец.

И мы давно не семья и никогда особенно ею и не были. Кровные родственники, и все на этом.

Валентина внимательно смотрела на меня, и я прямо‑таки ждал, что она задаст вопрос типа «И как же много этих близких?» или «Вы мне предлагаете как раз такой близкой и стать?», но вместо этого прозвучало:

– А кто разделяет с вами суровые будни и моменты, никак с удовольствиями не связанные?

– Никто, – огрызнулся практически я. Почему‑то неприятно царапнуло. – Я в этом не нуждаюсь и стараюсь свести подобные моменты в своей жизни к минимуму.

– И получается? – Валентина поставила передо мной тарелку, положила вилку и села напротив.

Она ведь не язвит ни капли, смотрит так, будто ей действительно это интересно.

– В основном, – проворчал я. – Когда ты реально любишь свою работу и не ограничен в средствах для всего желаемого, то суровые будни и моменты без удовольствия от самой жизни случаются нечасто.

– Здорово, – она улыбнулась чуть‑чуть и как‑то грустно, но все равно это была первая ее улыбка, которую я видел, и от нее где‑то за грудиной кувыркнулось, и в башке чуть поплыло. – То есть, ваш рецепт счастья – любимая работа и деньги?

– И еще люди, с которыми я готов щедро делиться и разделяющие мои взгляды на жизнь, – скорректировал я ее вывод и напомнил о том, зачем перся в это снежное Кукуево. – Я хочу, чтобы вы стали таким человеком для меня, Валентина.

Но похоже, она уже ушла в свои мысли, потому что никак не среагировала на последнюю мою фразу. Подперла кулаком подбородок и смотрела вроде и на меня, но при этом в никуда.

Я же приступил к еде и замычал, зажмуриваясь. Вкусно‑то как. Такая простая и давно забытая еда, но сейчас она почудилась божественным нектаром и амброзией. Тарелку я мигом подмел до блеска. Внутри стало так уютно‑сытно‑лениво сразу, что показался себе обмякающим мешком с костями, а веки вдруг обернулись свинцовыми тяжеленными шторами, что упорно стали сползать на глаза.

– Ой, я чайник поставить забыла! – подхватилась Валентина, и я проследил за ней слегка осоловевшим взглядом. – Погодите, сейчас я к колодцу за свежей водой сбегаю!

– Вы головокружительно красивая женщина, Валентина, – пробурчал я себе почти под нос, вяло ворочая языком.

Валентина сверкнула на меня глазами, накидывая на плечи шаль, и это было последнее, что я увидел перед тем, как мои собственные все же закрылись. Старею, что ли, сонный, блин, соблазнитель и герой‑любовник. Минуточку посижу и потом…

Глава 7

Валя

Ветров спал. Устроил голову на собственном локте, согнулся перед столом, расслабил свои мощные плечи и равномерно сопел к моменту моего возвращения от колодца. Напоила чайком называется. Ну и что мне с ним теперь делать‑то?

– Эй! Ветров! – неуверенно окликнула я, но он не шелохнулся. – Ну здорово!

Поставила ведро аккуратно, чтобы не лязгало, на лавку, накрыла крышкой, скинула бабушкину шаль и подошла к своему незваному гостю. Протянула руку, потрясти за плечо, но почему‑то не решилась. Зато сделала очень странную вещь, которой от себя не ожидала – наклонилась и понюхала у его затылка. Пахло потом, не резким, кислым, застарелым, а смесью свежей испарины и недавнего мороза и ещё чем‑то хвойно‑цитрусовым, не отчётливым, его собственного аромата не перебивающим. В общем‑то, ничего отталкивающего.

Всмотрелась в его расслабленное сейчас лицо, изучая черты уже смело, а не украдкой. Все же я не выдерживала его слишком прямой взгляд, на который весь вечер натыкалась. Слишком уж он был откровенным. К мужскому интересу‑то я привыкла, даже к наглому похотливому раздеванию глазами, но Ветров смотрел… ну как‑то иначе. Не так, как вежливо подкатывавшие парни, но и не так, как пялились по‑хамски пристающие. Он не прятал огонька вожделения в своих глазах, однако, оно не оскорбляло, не пачкало липко кожу, потому что было щедро приправлено восхищением. Поэтому смущало и будоражило. Покажите мне ту, кого не взволнует искреннее восхищение в мужских глазах. Даже если мужчина этот какой‑то левый тип и вообще не в твоём вкусе.

Всмотрелась в черты мужчины внимательнее, снова поражаясь, как и в первый раз, прямо‑таки летнему бронзовому оттенку загара на его коже, на фоне которого белесая полоска шрама над верхней губой и слегка на ней казалась особенно контрастной. На переносице лёгкая горбинка, явно не естественного происхождения, ломаная. Вот и где себе такие «украшения» нажил респектабельный бизнесмен?

Сразу бросила взгляд на его руки. Пальцы длинные, никаких бледных следов колец, так запросто сдающих с потрохами женатиков. Ногти аккуратные, однозначно ухоженные, прямо за свои, зачуханные после последних дней стирок, ремонта и уборок стыдно стало. Неужто на маникюр ходит? Хотя, а почему нет? Он же со всякими уважаемыми и крутыми дядьками небось общается, руки жмёт, документы там подписывает, стрёмно было бы это делать с грязью под ногтями и заусенцами во все стороны. А вот костяшки, в противоположность пальцам, как у бойца, набитые однозначно, я же теперь в таком разбираюсь. Да и на внутренней стороне ладони видны намозоленные места. Не знаю уж, что он делает руками, но явно не сложа их посиживает.

Пригляделась к лучистым морщинкам вокруг глаз, к темным недлинным, но густым прямым ресницам. Вот вроде городской пижон, такой же, как Яшка был, а не такой. Проучившись и поработав в «Орионе», я настоящую мужскую энергетику стала легко улавливать, не путая ее больше с незрелым позерством и показухой, что прячут часто под трусливой агрессией. И это, как оказалось, к возрасту имеет весьма опосредованное отношение. Кто‑то просто взрослеет и матереет, а кто‑то никогда, так и оставаясь инфантильным козлом или павлином с куриной жопой, припрятанной под роскошным хвостом.

Интересно, сколько лет Ветрову? За тридцать уж точно навскидку. И если быть честной, мужик он довольно привлекательный, пусть и не красавчик яркий, как тот же Яшка или Мишка Сойкин.

Волосы у него не совсем черные, скорее уж темный шатен, но стрижется так коротко, как почти все у нас в «Орионе», что не особо и поймешь. А глаза у Ветрова золотисто‑карие, в первый раз в Женькиной квартире злилась и не заметила. На щеках и подбородке, под носом отчётливо проступила щетина, обрамляя его рот, с, на удивление, мягкими очертаниям сейчас, когда уснул. И губы яркие, будто припухшие… хм… и на скулах ярко‑розовые пятна проступили, на лбу крошечные капельки пота.

На этот раз я уже решительно протянула руку и положила ее на лоб Ветрова. Черт, да он горячий, как печка! Ну прекрасно, дошастался по снегу, южанин приблудный! Что с ним делать‑то теперь?

Ветров вздрогнул, приоткрыл глаза, расплылся в абсолютно расслабленной улыбке, поймал мою кисть и прижал к своим слишком горячим губам внутреннюю сторону запястья, прямо там, где обычно пульс меряют. У меня внезапно аж дыхание перехватило, в груди странно защемило, а через мгновенье отпустило и шелково потекло в низ живота. Как если бы вместо сердца у меня был кусок масла, а от вроде бы невинного, но обжигающего касания мужских губ к коже оно вдруг стремительно растаяло, смягчив все внутри.

– Ты пахнешь так… – пробормотал сонно Ветров в мое запястье и поцеловал снова, заставив вздрогнуть, и закрыл опять глаза. – Мне хочется завернуться в твой запах…

Я сглотнула, поняв вдруг, что горло пересохло, осторожно вытащила руку из горячего захвата. Помотала головой, возвращая себе равновесие духа, и нахмурились. Надеюсь, Ветров реально пневмонию не словит. В любом случае, до завтра я от его присутствия не избавлюсь, уже понятно. Надо устраивать этот здоровенный сюрприз на ночёвку.

В избе было условно две комнаты. Та, большая, в которой мы сейчас и находились, где и стол, и телек пузатый в углу, и диван древний нераскладной. Типа гостиная, кухня и столовая в одном, она же и постирочная, когда надо. И вторая, маленькая, по сути закуток за плотной шторой из верблюжьих клетчатых одеял – спальня с единственной железной кроватью, что стояла впритык к стене, внутри которой шли печные колодцы. Так что там до утра было очень тепло, даже жарко, если придвинуться поближе.

Я взбила перину и подушки, застелила скрипучую кровать свежим бельем и вернулась за по‑прежнему мирно спящим Ветровым. Посмотрела на него ещё с полминуты, прикидывая как же перетащить эдакого здоровяка, если идти не захочет. Но и тут‑то оставлять не вариант. Вот ведь, взрослый же мужик, а надо было ему в наши снега переться, по морозу походы устраивать. И все ради чего, спрашивается? Чтобы сделать мне якобы заманчивое непристойное предложение? То есть, говоря прямо – ради хотелок своего члена. Угу, стояк – мой компас земной, прости Господи. Никогда я, наверное, не пойму этого. Неужели секс для мужчины настолько важнее и приятнее, чем для женщины, ну конкретно для меня, чтобы черте куда ехать и здоровьем рисковать? И, в конце концов, Ветров что, не мог найти для этих целей кого‑то поближе и без экстрима? Мне показалось, что та мерзкая адвокатша висла на нем совершенно недвусмысленно. Или как раз в экстриме и удаленности все и дело? Типа кому‑то во всем, даже в шоколаде, перца не хватает. А Ветрову приключений и достижений, а собственно секс – это приз за усилия, иначе пресно.

– Ладно, я в твоих заморочках все равно разбираться не собираюсь, – пробормотала себе под нос и взяла мужчину за руку. Протянула, закидывая ее себе на плечо, собралась, сгибая колени, а не спину, как учили, чтобы не сорвать ее в случае эвакуации потерявшего мобильность объекта охраны, и велела. – Ветров, подъем! Пойдем, спать вас уложу!

Он вскинул голову, сморщился и застонал, поднявшись при этом легко, не навалившись на меня, но крепко обняв за плечи.

– Черт, голова то как трещит, – прошипел он сквозь зубы. – Ядерное топливо, а не коньяк.

Я не стала ему говорить, что дело, похоже, серьезнее, молча провела до кровати и усадила, собираясь отступить и укрыть, но Ветров снова схватил меня за руку, слегка напугав.

– Не дурите, отпустите, – велела ему.

– Валентина, я извиняюсь за свое такое появление и доставляемые неудобства. На самом деле, все обычно наоборот. Я не тот, кто озадачивает чем‑то женщин.

– Вы не слишком меня озадачили, а вот себе проблем нажили. – ответила мигом успокоившись, когда он сразу отпустил мою захваченную конечность. – Не понимаю, если честно, зачем.

– Я сейчас ощущаю себя бесхребетным дерьмом, но завтра соберусь. Обещайте, что согласитесь разрешить мне ответить на ваш вопрос и попытаться объяснить зачем.

– Попробуйте. Для чего‑то же вы сюда добирались с таким трудом. Но не воспринимайте это, как мое согласие на ваше дурацкое предложение. – предупредила на всякий случай. Я ему авансов раздавать не намерена.

– Сложно соображать, – ответил мой гость, падая щекой на подушку. – Но что самое дурацкое в моем предложении?

Он всерьез не понимает или прикидывается, чтобы просто заболтать меня? Не похоже на второе, еле же языком сонно ворочает, но и поверить в первое… Ладно, мне объяснить не трудно.

– Я не считаю нормальным спать с кем‑то за деньги. Никого не осуждаю, но…

– Я и не предлагал вам деньги за секс, Валентина. – тут же перебил Ветров меня, поднимая голову с подушки. – Я предложил секс ради взаимного удовольствия, а помощь, при необходимости, чтобы от него мало что отвлекало, либо добавляло больше красок и остроты.

– Я не могу представить для себя… удовольствие с едва знакомым человеком, к которому не испытываю… ну для начала, стойкой симпатии. – Хоть и с запинкой, но категорично ответила ему.

– А может, вы просто никогда не испытывали истинного удовольствия, ради которого заняться сексом стоит даже с совершенно незнакомым партнёром?

Незнакомым? Он что, совсем поплыл от коньяка и температуры? Или это чисто мужская фишка, типа, секс – не повод для знакомства. Не стану я таким себе голову забивать!

– А может, вы уже будете спать, господин Ветров. Ночь на дворе, и у меня ещё дела есть.

Укрыв его, я торопливо ушла, не дожидаясь пока его полусонный одурманенный мозг сморозит ещё какую‑нибудь смущающую и раздражающую чушь, за которую захочу его вытолкать вон из дому.

Вернулась к пирожкам, стараясь выкинуть из головы все его слова и саму мысль, насколько же это глупо было – пустить на ночь в дом чужого мужика, у которого одни непотребства на уме, чего он и не думает скрывать. Вот что это у него за подход такой, с подвывертом? Или это я такая деревенщина дремучая? Мужики хотят залезть к нам в трусы, так? Так. Это, блин, константа, не требующая доказательств. Одни с романтики заходят, другие деньги сразу предлагают. Ясное дело, что тем, кто платит, на то, как тебе будет – глубоко пофиг. Но по факту‑то, я бы не сказала, что и вся романтика с Яшкой чем‑то «ах!» таким запомнилась.

А этот Ветров мне как красной тряпкой машет посулом прям удо‑о‑ово‑о‑ольствия‑а‑а. Вот с чего он взял, что получится? Прожженный ходок? Его хобби женщин ублажать или призвание, блин, по жизни? А может, нечто ближе к спорту? Или это всего лишь такой мужской прием, с которым прежде не сталкивалась? То самое ядовитое в спину «сама не знаешь, что упускаешь», только другими словами и с щедрыми финансовыми посулами в стиле «я решу твои проблемы». А поведешься и по факту будешь снова себя дурой чувствовать, которую вокруг пальца обвели. Проехались с ветерком и в свое удовольствие, тебя им только поманив, как осла морковкой на верёвочке.

Короче, в моем восприятии все одно выходит – микс между «люблю, звезду с неба дарю» и «скорей давай, куплю трамвай». И вообще, на кой черт мне сейчас любой вариант, тут бы сердце заштопать после прошлой дурости, семейные проблемы решить и в «Орион» суметь вернуться, чтобы на свои ноги крепко встать. А мужики с их закидонами и приемами укладки под себя – да ну их в жопу! Нечего полагаться на них или мечтать о бесхозном миллионере, что в тебя влюбится, и всем проблемам конец, ты в шоколаде. А то опять запросто можно очутиться в чем‑то липком и коричневом, вот только вообще не сладком. Учиться на своей дурости надо, а не стремиться повторить.

С пирожками я провозилась до поздней ночи, устала очень, глаза уже слипались. Зашла перед сном к Ветрову и мне не понравилось, как он дышит. Часто и с лёгким присвистом. И лоб – кипяток и мокрый от пота. Надо будет завтра к нашему фельдшеру, Татьяне Сергеевне сбегать, позвать, пусть глянет гостя городского и южного, а то не дай Бог что.

Устроилась на неудобном диване, укрылась и почти сразу стала проваливаться в дрёму. Совершенно бездумно прижалась своими губами к тому месту на запястье, где целовал Ветров. Что‑то всколыхнулось неосознанное, и я провалилась в сон. И был он странным, смутным, полным жары и томительных ощущений, как желанное очень‑очень близкое прикосновение, которое так и не состоялось, как томительная жажда под прохладное журчание совсем близкой воды, как вкус, который почти растекся по языку, но так и остался предвкушением.

Из этого вязкого парения меня выдернул громкий стук в дверь. Резко села и захлопала в темноту глазами. За окнами едва ли посерело, утро ранее, кого это принесло?

Глава 8

Егор

Голова болела адски. Мне это снилось и с этим же ощущением проснулся. Не открывая глаз сглотнул, сипло замычал ещё и от режущей боли в горле, и тут же по больным мозгам хлестануло пронзительным визгом и последовавшим за ним дробным топотом. Резко сел, пытаясь сообразить какого черта происходит и где я. Сразу же лютой ломотой отозвались все мышцы в теле, особенно в нижней его части и остро прострелило поясницу, а в башке поплыло от стремительной смены положения и стало так холодно, что снова затрясло.

– Твою же, сука, мать! – прошипел сквозь зубы, промаргиваясь.

Так, с тем где я, определенность есть – смутно вспомнил, что Валентина меня, отрубившегося прямо за столом, перевела сюда. Почему черепушка трещит, и ноги от самой поясницы до ступней ломит – тоже понятно. Но вот чего же в горло как камней набито и холодно‑то так? И кто визжал?

– Ругаться плохо, – раздался между тем писклявый, явно детский голосок и я резко повернулся на него, но успел увидеть только покачивание занавеси из колючих клетчатых одеял.

– Настька же! – зашипели за этой странной шторой, и кто‑то там завозился.

Я, чудом сумев не застонать, поднялся, шагнул, резко отдернул шерстяное полотно и снова чуть не оглох, потому что сразу три мелкие человеческие особи разных возрастов с визгом ломанулись прочь в сторону сеней. Одна из них, самая мелкая, в панике налетела на табурет, опрокинула его, упала сама и мигом развернувшись ко мне, уставилась огромными зелёными глазищами и заревела.

– Твою же… – повторил я хватаясь за чуть не взорвавшуюся башку и рявкнул: – А ну цыц!

Эффект был совершенно обратный желаемому. Мало того, что упавшая мелочь только прибавила децибел, так ещё и обратно из сеней ввалились двое остальных, заорав:

– А ну не тронь сестру!

Этими двумя оказалась ещё одна тощая нескладная зеленоглазая девчонка лет… да черт его знает скольки, я в детях не разбираюсь, с толстой светлой косой и рыжий пацан, на голову ее пониже, но с топором в тонких ручонках. Хм… девица тоже оказалась не безоружной, держала наперевес какую‑то странную рогатую железяку на длинной деревянной ручке.

– Тпррру! Тормозите коней, ребята! – в полном офигее выставил я перед собой ладони. – Не собираюсь я ее трогать, только сделайте так, чтобы она замолчала и закройте уже дверь, холодно же как на полюсе!

– На‑а‑астк! – протяжно позвала девочка постарше, в которой я уже успел рассмотреть четкие фамильные черты, как впрочем и в зареванной младшей. – Ты чего ревешь?

– Коленку расшибла. Сильно, – выключив наконец сирену, со всхлипом ответил мелкий детеныш и тут же сменила тему. – А ты Валькин хахаль?

Старшие опять зашикали на нее, мальчишка даже шагнул боком по‑крабьи, не опуская явно тяжёлый для него топор и схватил мелкую за шиворот свободной рукой, совсем не любезно поднимая с пола.

– Ну а что, с Валькой в одной избе ночевал и без штанов вон с утра шастает, значит хахаль же! – возмутилась девчонка, отмахнувшись от помощи брата.

– Очень на это надеюсь, – пробурчал я, припоминая, что хахаль – это любовник вроде как. – Дверь‑то закройте, дует.

Огляделся, находя взглядом свои штаны, носки и свитер, развешанные на веревке у печки.

– Ага, мы закроем, а ты как кинешься, – недоверчиво насупился мальчишка. – Чего не говоришь, кто ты такой и чего тут делаешь.

– Чего это я первый должен вам представляться? – нахмурились, я пошел к своим вещам, не собираясь вступать в долгие беседы с этой мелочью. Не то, чтобы я не любил детей, просто мне по хрен на их существование в этом мире и чем меньше с этими шумными существами пересекаюсь, тем лучше. – Это я тут мирно спал, а вы ввалились и давай орать и бегать.

– Мы испугались! – заявила мелкая таким тоном, будто это была моя вина. – Ты храпел страшно, как будто чудище какое‑то.

– Ну теперь вы увидели, что я не чудище. Так почему бы не закрыть тогда дверь с обратной стороны? – я снял с веревки джинсы, но прежде чем надел их, в комнату вошла Валентина.

– Чего двери‑то настежь? – первым делом спросила она, а потом охватила взглядом всю мизансцену и повысила голос, заставив меня поморщиться. – Это что такое тут творится?!

Мелкие изверги дружно, перебивая друг друга и, главное, очень громко затараторили, жалуясь на такого страшного меня, и я скрипнув зубами, схватился ладонью за лоб, удерживая череп от разрушения.

– А ну тихо! – оборвала галдеж Валентина, спасая меня от взрыва мозга. – Так, взяли быстро пирожки и живо в школу. Потом поговорим!

Мелкие генераторы шума ещё с минуту погалдели, но слава Богу, наконец, изошли. Меня аж шатнуло от благословенной наступившей тишины.

– Вы зачем встали, Ветров? – разрушила ее, сразу же вернувшаяся Валентина. – У вас и так жар после вашего вчерашнего похода через поле, решили добавить, шастая босиком по избе, в которой двери настежь?

– Доброе утро, Валентина. Встал я по естественному зову организма, но никак не ожидал, что нарвусь на компанию визжащего орочьего молодняка, который начнет ещё и хвататься за всевозможные примитивные инструменты в целях моего устрашения.

То, что фраза вышла слишком длинной понял, когда на последних словах в больном горле страшно запершило, и я закашлялся.

– Я так и знала! – возмущенно прокомментировала это Валентина. – Точно бронхит заработали вы, Ветров!

Она плеснула из стоящего на краю печной плиты чайника воды в кружку и протянула мне. Вода была теплой и поэтому противной, а первые глотки прошлись по горлу как колючий кипяток, я аж скривился.

– И горло тоже болит? – спросила она, так что осталось только кивнуть. – И морозит небось? – кивнул. – Вам в туалет нужно? – скривился и кивнул. – Давайте я вам ведро принесу, чтобы по холоду ходить не пришлось. – Я подавился следующим глотком, вытаращив глаза и замотал башкой.

– Ещё чего! Не настолько уж я плох, чтобы… – просипел, продолжая морщиться от рези в горле. – Вы мне лучше подскажите как найти вашего тракториста, дядю Толю, вроде, чтобы мою машину сюда отбуксировать.

– Да мы, собственно, уже, – ответила Валентина и насторожилась, видимо, увидев выражение моего лица. – Что?

– Я не давал вам на это разрешения! – меня мало что способно вывести из себя, но бесцеремонность и самоуправство с чем‑либо, принадлежащим мне – одна из этих вещей.

– Я пыталась вас разбудить, когда в полпятого дядя Толя пришел, но у вас жар был и просыпаться вы не захотели. А ему потом на ферму на работу и тогда уже дотемна пришлось бы отложить. Поэтому мы справились сами. Все в порядке с вашей машиной, – она протянула мне брелок с ключом.

– Не нужно было этого делать! – рыкнул я, не в силах справиться с раздражением.

Полпятого! Что за чушь, люди не встают в такую рань!

– Я всего лишь хотела помочь, – нахмурились Валентина, не осознавая, что этими словами подкидывает дровишек в топку моего раздражения. – Тем более, ключи выпали, когда я развешивала просушиться ваше пальто.

– Не надо мне помогать! Это – лишнее. Я не нуждаюсь в помощи и со всем в состоянии справиться самостоятельно, так или иначе!

– Очень странно слышать это от человека, который сам вчера мне сулил помощь и избавление от всяких жизненных тягот. То есть, от вас помощь принимать – это нормально, а вам ее оказать – нельзя.

– Я абсолютно на данный момент не нуждаюсь в средствах, чтобы обращаться за помощью.

Отчеканил, надеясь, что она достаточно сообразительна, чтобы понять, что имею в виду.

– По‑вашему выходит – деньги единственное, чем можно кому‑то помочь? – сдвинула Валентина брови цвета графита.

– По‑моему, так называемая бескорыстная помощь – всего лишь завуалированная попытка начать оказывать влияние на чужую жизнь, поэтому принимать помощь нужно лишь в том эквиваленте, в котором ты в состоянии потом вернуть. Я же не имею ни времени, ни желания вникать в чью‑либо жизнь настолько, чтобы испытать порыв оказать помощь просто так, так что, предпочитаю либо платить, либо делать все самостоятельно.

Валентина ещё несколько секунд смотрела на меня так, что я стал себя ощущать каким‑то придурком, хотя не был тут тем, кто элементарного не понимает. Потом она качнула головой, как бы говоря «ой, да и черт с тобой» и ответила совершенно спокойно.

– Ну и прекрасно, компенсируете мне тогда стоимость чекушки, которую я трактористу купила, и закроем тему. И кстати, раз для вам так принципиально не принимать бескорыстной помощи, то не забудьте оплатить мне спальное место, еду и тепло, когда будете уезжать в свой чертов город. А пока топайте в туалет, и бегом обратно в кровать! Через полчаса наша фельдшер придет, которую я вам вызвала для осмотра. И за эту услугу тоже накинуть, думаю, стоит! Как выходите – сразу направо.

Она пошла к печи, наклонилась, чтобы закинуть дров из стопки на полу, мне же только и оставалось делать, что сказано. Набросил пальто, сунул ноги в свои ботинки, не затягивая шнуровку. Морозило и так, а на улице пробрало совсем, и внезапно это прочистило мозги, моментально осадив вспыхнувшее раздражение и заставив ощутить себя уже реальным придурком, к тому же ни хрена не последовательным.

Я Валентине сам вчера на ночь глядя свалился куском слегка промороженного мяса, озадачил местом для ночлега, сам наводил справки насчёт этого тракториста, потом в нужный момент тупо не проснулся, а с утра ещё и залупился, что она что‑то решила сделать за меня и без моего разрешения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.